sci_politics sci_history Филипп Б. Дэвидсон Война во Вьетнаме (1946-1975 гг.)

Аннотация издательства: Книга отставного генерал-лейтенанта армии США Филиппа Б. Дэвидсона посвящена войнам в Индокитае 2-й половины XX века – кровопролитным и затяжным конфликтам, в которых потерпели поражение две "великих державы" – Франция и США. Автор, служивший во Вьетнаме в качестве начальника разведотдела штаба американского командования, великолепно знает тему и дает всесторонний военно-политический анализ событий 1946-1954 и 1964-1975 гг. Первая переведенная на русский язык работа, описывающая войны во Вьетнаме с позиции американского специалиста.

ru
hoaxer Fiction Book Designer 15.09.2008 militera.lib.ru/h/davidson/index.html FBD-16C7EE-9168-B749-0987-6B2D-BD6B-B60A75 1.1

1.1 - исправлены ошибки fb2


Филипп Б. Дэвидсон

Война во Вьетнаме (1946-1975 гг.)

Проект "Военная литература": militera.lib.ru

Издание: Дэвидсон Ф.Б. Война во Вьетнаме. – М.:Изографус, Эксмо, 2002.

Оригинал: Davidson Ph.B.Vietnam At War. The History 1946-1975. – Oxford University Press, 1991.

Книга на сайте: militera.lib.ru/h/davidson/index.html

Иллюстрации: militera.lib.ru/h/davidson/ill.html

hoaxer@mail.ru

{1} Так обозначены ссылки на примечания. Примечания после текста книги.

‹1› Так обозначены ссылки на источники. Источники после каждой главы.

Lt. Gen. Phillip B. Davidson, USA (Ret.) Vietnam At War. The History 1946-1975. Oxford University Press; ISBN: 0195067924; (April 1991)

Часть первая

Глава 1.

Вулкан под снегом

7 мая 1975 года в вечернем выпуске новостей компании ABC был показан репортаж о том, как северные вьетнамцы праздновали победу над Южным Вьетнамом. С трибуны, установленной перед президентским дворцом в Сайгоне, северовьетнамский премьер Фам Ван Донг произнес, указывая на министра обороны и главнокомандующего вооруженными силами Северного Вьетнама старшего генерала Во Нгуен Зиапа: “Перед вами архитектор нашей победы”. И сказанное Донгом вовсе не являлось обычным праздничным славословием. Зиап вполне заслуживал оценки, данной ему премьером, поскольку возглавлял вооруженные силы Северного Вьетнама с 1944-го, когда они состояли из одного взвода, насчитывавшего в своем составе тридцать четыре человека, и вплоть до 1972 или 1973 года, когда армия Вьетнама стала третьей по численности в мире. Зиап сражался с врагами своей страны в течение тридцати лет и сумел разбить французов, южных вьетнамцев и, судя по тому, чем закончилось вмешательство США, также и американцев. Самое удивительное в данном случае заключается в том, что при всем этом Зиап не получил никакого специального образования или военной подготовки, благодаря которым мог бы сделаться столь выдающимся полководцем.

Во Зиап родился в 1912 году в деревне Ан-Кса в провинции Куанг-Бинь, расположенной немного к северу от демилитаризованной зоны (ДМЗ). Куанг-Бинь и еще две соседствующие с ней на севере провинции, Ха-Тинь и Нгье-Ан, образовывали северовьетнамскую “загогулину” и являлись самыми нищими территориями Вьетнама. Исторически сложилось так, что жители этих трех провинций выказывали мало почтения в отношении своих правителей, кем бы те ни были, китайцами, французами или вьетнамцами. Население не раз восставало против китайского господства. В восьмидесятые годы девятнадцатого столетия жители трех свободолюбивых провинций подняли мятеж против французов, а спустя полвека, в 1930-м, взбунтовались вновь. Не менее бурно отреагировали они и на попытку северовьетнамского правительства провести в 1956-м земельную реформу. Нет ничего удивительного в том, что именно этот регион дал миру, помимо Зиапа, также Фам Ван Донга и самого Хо Ши Мина.

О родителях Зиапа известно немногое. Согласно одним источникам, отец будущего “архитектора победы” Северного Вьетнама был человеком ученым, по другим данным – простым бедным крестьянином. Одно можно сказать с уверенностью – старший Зиап являлся революционером и принимал активное участие в восстаниях против французского владычества в 1885 и 1888 гг. Таким образом, атмосфера, в которой рос Зиап, была пропитана революционным духом и проникнута ненавистью к захватчикам‹1›.

В 1924-м Зиап поступил в Государственный лицей в Хюэ. По иронии судьбы, это необычное для своего времени учебное заведение основал Нго Динь Ха, отец Нго Динь Дьема, человека, которого судьба сделала руководителем Южного Вьетнама, а значит, одним из главных врагов Нгуен Зиапа. Цель, которую ставил себе старший Нго, чиновник высокого ранга, состояла в том, чтобы дать части лучших молодых людей Вьетнама получить образование, западное по уровню и качеству, но вместе с тем свободное от французского влияния. Нго Динь Ха имел бы все основания гордиться Государственным лицеем, поскольку из дверей этого учебного заведения вышли не только Нго Динь Дьем и его братья, но также Зиап, Хо Ши Мин и Фам Ван Донг.

На путь революции Зиап вступил в довольно раннем возрасте, примерно в четырнадцать лет. В мрачный и полный опасностей мир подпольщиков юношу привел Фан Бой Чау. Последний потратил немало времени и сил, агитируя народ Вьетнама против французского владычества, так что французская Сюрте{1} вынудила Чау покинуть родину и искать убежища на территории Китая. Там-то неутомимый Чау и познакомился с Хо Ши Мином, скрывавшимся тогда под именем Ли Туи – одним из множества своих конспиративных прозвищ. Каждый из них возглавлял собственную группу сторонников, и потому они соперничали между собой. Как уверяют французские источники, в июне 1925 года в Шанхае Хо “сдал” Чау Сюрте за 100 000 пиастров. Позднее, по прошествии многих лет, Хо в свое оправдание привел два веских аргумента. Во-первых, арест Чау и суд над ним были необходимы, чтобы всколыхнуть застоявшееся болото вьетнамского общества, без чего оказалось бы сложно подвигнуть народ на революционную борьбу. Во-вторых, в тот момент сам Хо остро нуждался в средствах для финансирования своей коммунистической организации в Кантоне‹2›.

Фан Бой Чау был отправлен в Ханой, где суд приговорил его к каторжным работам пожизненно, однако спустя несколько недель французские власти изменили решение. Теперь остаток жизни Чау предстояло провести под домашним арестом в Хюэ. Мало того что французы, образно выражаясь, позволили головешке вывалиться из печки, они даже резрешили Чау принимать гостей, преимущественно школьников. Вот как описывал эти визиты Зиап в своей книге “Искусство ведения народной войны”: “Часто он (Чау) рассказывал нам о событиях, происходивших в мире. На стенах его дома были развешаны портреты Сунь Ятсена, Ленина и Шакьямуни. Мы же были теми молодыми людьми, в ком жило острое желание познать истину”‹3›. Конечно, Чау не просто просвещал молодежь относительно того, что делалось в различных уголках земного шара, он учил молодых людей тому, о чем писал в одной из своих книг, – тому, что “…однажды угнетенные поднимутся с колен и станут сражаться за свою свободу и независимость. И когда такой день настанет, французам придется пролить немало слез!”‹4›. Позднее Зиап сделал следующий шаг на долгом пути великого революционера. Юноша прочитал памфлет, написанный другим сторонником самоопределения Вьетнама в изгнании, Нгуеном Аи Куоком, или Нгуеном Патриотом. Это прозвище являлось одним из имен вездесущего Хо Ши Мина (Хо Ши Мин – тоже кличка). Как пишет сам Зиап, памфлетом “Суд над колониализмом” зачитывались молодые вольнодумцы, он переходил из рук в руки и “…заставлял нас дрожать от негодования и наполнял сердца наши благородным гневом”‹5›.

В 1927 году Зиап в знак протеста против несправедливостей, чинимых (или якобы чинимых) властями, вместе с остальными учащимися лицея принял участие в акции неповиновения “долой школу”. Затея школьников представляла собой “детский крестовый поход” и, как и то давнее мероприятие более чем семисотлетней давности, быстро сошла на нет. Зиапа выгнали из лицея, и молодому человеку пришлось отправиться домой, в родную деревню. Как-то навестить Зиапа в Ан-Кса заехал один его товарищ из Хюэ. Они долго беседовали о политике и о революции. Прежде чем друзья простились, Зиап стал членом партии Таи-Вьет, созданной для того, чтобы “…осуществить сначала революцию в своей стране, а затем понести ее за пределы Вьетнама всему миру”‹6›. Хотя Тан-Вьет не являлась коммунистической организацией, члены ее в значительной степени сочувствовали идеям марксизма.

Вскоре после того разговора Зиап, которому на тот момент исполнилось уже шестнадцать, вернулся в Хюэ, активно включился в подпольную работу и оставался в рядах Тан-Вьет до 1930 года. Весной Тан-Вьет вместе с другой группой сторонников самоопределения, называвшейся Вьет-Нам-Куок-Дан-Данг, приняла участие в закончившемся поражением восстании против французского владычества. Зиап был арестован, предан суду и приговорен к трем годам лишения свободы. Сколько времени он провел за решеткой в действительности, неизвестно. Как уверяет сам Зиап, он находился в заключении в течение двух лет. Согласно же другим сведениям, он вышел из тюрьмы уже через несколько месяцев. В любом случае Зиап всегда избегал публичного обсуждения своей жизни и деятельности в период с 1930 по 1932 год. Так или иначе, время это не было потрачено Зиапом впустую, ибо в тюрьме его ждало приятное романтическое приключение. В заключении он познакомился с молодой революционеркой по имени Минь Тай, ставшей впоследствии его первой женой.

Так или иначе, к 1932 году французы по тем или иным причинам сочли Зиапа исправившимся. Ему было позволено закончить образование в Хюэ, после чего он перебрался в Ханой, где находился лучший из университетов страны, куда Зиап и поступил в 1933-м. В 1937-м он закончил университет и стал дипломированным юристом. Однако в следующем году ему не удалось получить разрешение на занятие административным правом, равно как, согласно многим источникам, он также не смог стать доктором юридических наук. В имеющейся в распоряжении американских военных биографии Зиапа говорится, будто бы он добился аналогичной степени в области обществоведения, между тем другими источниками данный факт не подтверждается.

В наличии у Зиапа способностей к различным наукам сомневаться не приходится – учился он прекрасно. Один из профессоров отзывается о нем как о “самом способном студенте университета”, однако добавляет, что “он был жадным до знаний молодым человеком, но вместе с тем излишне замкнутым”. В годы, проведенные на студенческой скамье, Зиап прочитал все имевшиеся в наличии книги по истории и все, что смог достать о коммунизме. В то время он познакомился с Фам Ван Донгом, теперешним{2} премьер-министром Вьетнама, и Труонг Чинем, главным теоретиком партии. Чинь наставил Зиапа на путь коммунизма, и в 1937-м тот вступил в компартию.

В 1938 году Зиап все еще продолжал посещать лекции в университете, где изучал политэкономию, однако уже без прежнего усердия и прилежания. Теперь ему приходилось тратить больше времени на “земные” дела – на добывание хлеба насущного и сочинение статей для четырех подпольных газет, две из которых издавались на вьетнамском, а две другие – на французском языке. В период 1937 – 1938 гг. вместе с Труонг Чинем Зиап работал над созданием двухтомника под названием “Крестьянская проблема”. Уилфред Берчет, коммунистический проповедник в Азии, отзывается о вышеназванном опусе с обычным для него, когда речь идет коммунистах, чрезмерным пиететом: “Зиап вместе с Труонг Чинем превосходным образом проанализировали положение дел во вьетнамской деревне… “Крестьянская проблема”, глубокое исследование Зиапа и Труонг Чиня, посвященное жизни вьетнамского общества, послужило основой для выработки политики Вьетминя по отношению к крестьянству”‹7›.

Чтобы добыть средства к существованию, Зиап (примерно в 1938 году) преподавал историю в частной ханойской школе, лицее Танг-Лонг. Жил он у одного из профессоров, Данг Тай Мая, дочь которого стала второй женой Зиапа. Его репутация как преподавателя в лицее была очень высока, так, бывший ученик Зиапа, в 1954-м сбежавший из Ханоя в Южный Вьетнам, с благоговением описывал, как Зиап “…подойдя к доске, мог в мельчайших деталях набросать на ней план любой кампании Наполеона”. Ученики дразнили Зиапа, называя его между собой “генералом”, и их детские шутки оказались пророческими.

Где-то в 1937 или в 1938 году он женился на Минь Тай (настоящее имя Ти Куан Тан), той самой девушке, с которой познакомился, когда сидел в тюрьме в начале тридцатых. Минь Тай, как и ее сестра Минь Кай, были ярыми коммунистками. Последняя училась в Советском Союзе и являлась членом Центрального комитета Коммунистической партии Вьетнама. И в книгах, и в интервью Зиап всегда обходил молчанием свою жизнь с Минь Тай. Единственное, что известно о их браке, это то, что то ли в 1938-м, то ли в начале 1939-го Минь Тай родила мужу дочь.

26 сентября 1939 года французское правительство объявило коммунистическую деятельность незаконной как в самой Франции, так и в колониях. Только в одном Вьетнаме сотрудники Сюрте арестовали более тысячи членов партии, чем вынудили коммунистов принять ответные меры. По приказу Центрального комитета, Нгуен Зиапу и Фам Ван Донгу предстояло перебраться в Китай и начать проходить там подготовку к ведению партизанской войны. Супруге Зиапа, Минь Тай, и ее сестре, Минь Кай, было приказано остаться на территории Вьетнама и выступать в роли связных и курьеров. Спустя годы Зиап с болью вспоминает о том, как судьба разлучила его с молодой женой. Вот что он пишет: “3 мая 1940 года в 5.00 пополудни, после занятий в школе я пошел прямо к Великому озеру. Я вел себя так, словно отправился на прогулку. Товарищ Тай с маленькой Хонг Ань (дочь Зиапа) на руках уже ждала меня на дороге Ко-Нгу… оба мы даже и не подозревали, что эта наша встреча станет последней”‹8›.

Преследуемые французской полицией, жена Зиапа и ее сестра бежали из Ханоя в Минь. В мае 1941 года обе женщины вместе с дочерью Зиапа очутились в руках колониальных властей. Минь Кай отправили на гильотину, а Минь Тай, жену Зиапа, приговорили к пятнадцати годам тюремного заключения. Согласно донесениям американской разведки, в 1943-м французы подвесили ее за большие пальцы рук и забили до смерти. Примерно в то же время дочь Зиапа умерла в неволе, возможно, из-за отсутствия ухода. По другим сведениям, пострадали не только жена и дочь Зиапа. Вся его семья – отец, две сестры и зять – были убиты французами в период с 1941 по 1943 год, однако факты их казни не находят подтверждения.

Так или иначе, в мае 1940 года Зиап, направлявшийся в Китай, не мог знать о скорой гибели близких. Они с Фам Ван Донгом на поезде отправились из Ханоя в Лао-Кай, город в северо-западной части Вьетнама на самой границе с Китаем. В ходе этой поездки французские службы безопасности дважды обыскивали состав, и Зиапу с Донгом едва удалось ускользнуть, спрыгнув с поезда подобно “зайцам”. В конечном итоге оба революционера добрались до Лао-Кая, переправились через Красную реку и оказались в соседней стране, где вошли в контакт с членами китайской компартии, с помощью которых смогли укрыться от агентов Чан Кайши. Другие вьетнамские коммунисты, нашедшие убежище в Китае еще до приезда Зиапа и Фам Ван Донга, просветили новичков, сказав им, что они должны ждать приезда некоего вьетнамского товарища по имени Вуонг, который и объяснит им, чем им предстоит заниматься. Однажды июньским днем 1940 года состоялась встреча Зиапа и Донга с Вуонгом. Надо ли говорить, что им был Хо Ши Мин. Хо сообщил молодым людям, что они должны будут отправиться в штаб-квартиру китайских коммунистов в Юньнане для прохождения боевой и политической подготовки. Им не было суждено добраться до цели, потому что в том самом июне части вермахта сломили сопротивление французских войск, завершив победоносный блицкриг в Париже. Хо тут же осознал, что поражение французов коренным образом меняет расстановку сил в Индокитае. Он немедленно распорядился, чтобы Зиап и Донг (вместе с прочими вьетнамскими коммунистами, обосновавшимися в Китае) вернулись на родину.

Вскоре все профессиональные вьетнамские революционеры, количеством примерно в тридцать человек, возвратились во Вьетнам и создали импровизированную базу в горах поблизости от вьетнамско-китайской границы. В лагере они занимались тем, что обучали, готовили к боевым действиям представителей обитавших в округе полудиких племен и вели с ними пропагандистскую работу. Так, Зиап создал свое первое подразделение “сил самообороны”, состоявшее всего из нескольких человек, вооруженных чем попало. В 1942-м, когда таких частей было уже несколько, Вьетминь (так Хо назвал движение вьетнамских коммунистов) начал продвигаться на юг. Революционеры нападали на французские дозоры, убивали “реакционных” вьетнамских чиновников и вели пропаганду среди местного населения. В период 1943 и 1944 гг. численность партизанских подразделений Зиапа постоянно росла, однако занимались они практически исключительно террористической деятельностью и откровенным бандитизмом. Если рассматривать то, что происходило во Вьетнаме в 1943 – 1944 гг., через призму общемировых событий, таких, как сражение за остров Мидуэй, Сталинградская битва и высадка союзников в Нормандии, нельзя не отметить смехотворности масштабов деятельности Вьетминя. Даже в самом Вьетнаме как французы, так и японцы считали Вьетминь меньшим из зол, хотя французские власти и предприняли некоторые попытки искоренить явление. Попытки эти, однако, были вялыми, и в обстановке попустительства Вьетминь продолжал наращивать свое влияние и увеличивать численность вооруженных банд.

В июле 1944 года, когда Хо находился в Китае, Зиап созвал специальную конференцию коммунистических вождей и убедил их начать широкомасштабную партизанскую войну в северовьетнамских провинциях Као-Банг, Ланг-Сон и Бак-Тай. Это было первое стратегическое решение, принятое Зиапом самостоятельно, – “первый блин”, получившийся комом. Немедленно возвратившийся из Китая Хо осудил намерение Зиапа, указав на то, что плохо подготовленное восстание может обернуться плачевными последствиями для дела революции.

19 декабря 1944 года Хо приказал Зиапу создать первые подразделения пропаганды и освобождения Вьетнама, ставшие предтечей Народной Армии Вьетнама (НАВ), регулярных вооруженных сил Северного Вьетнама. Важно обратить внимание на тот факт, что даже в названии создаваемых коммунистами частей недвусмысленно соединены война и политика – это сочетание стало впоследствии “фирменным знаком” северовьетнамской армии. От создания вышеназванных подразделений начинается отсчет полководческой карьеры Зиапа. Военные кампании, которые пришлось вести Вьетминю во время Второй мировой войны, не отличались особой жестокостью. Так, в августе 1945 года предводительствуемым Зиапом вооруженным силам почти без крови удалось захватить власть на территории Северного Вьетнама. Так называемая Августовская революция оказала сильнейшее влияние на Зиапа и его стратегию ведения войны.

В те годы молодому Зиапу не приходилось сидеть сложа руки. В 1945-м он сделался министром внутренних дел во временном правительстве Хо Ши Мина. В марте 1946 года Зиап получил назначение на пост председателя Верховного совета государственной обороны, что помогло ему крепче взять в свои руки бразды управления НАВ. В 1946 или 1947 году Зиап женился вторично. Его супругой стала Данг Тай Хай, дочь профессора из школы Танг-Лонг.

В 1946-м во Вьетнам вернулись колониальные власти Французской империи и армия. Хо приказал Зиапу, как командующему НАВ, отправиться в аэропорт и приветствовать знаменитого генерала Жака Леклерка{3}. Зиап категорически отказался и заявил, что никогда не пожмет руки французу. Хо, в котором за внешностью добродушного старичка скрывался жесткий и жестокий лидер, ответил с усмешкой: “Можешь выплакать свои глаза, Зиап, но через два часа ты будешь в аэропорту”. Встречая Леклерка на летном поле, Зиап пожал ему руку и разразился высокопарной тирадой: “Первый боец сопротивления Вьетнама приветствует первого бойца сопротивления Франции”. Как отреагировал Леклерк в ответ на наглую попытку Зиапа встать с ним “на одну доску”, неизвестно.

В 1946-м Зиап выступал в роли вице-председателя северовьетнамской делегации во время переговоров с французами. Последние отзывались о нем как о человеке крайне эмоциональном, но вместе с тем и как о выдающемся члене делегации ДРВ. Зиап не доверял французам и надеялся сорвать переговоры. Случилось то, чего он добивался, и 19 декабря 1946 года со стычек между вьетнамскими и французскими силами в Ханое для Вьетнама началась Первая Индокитайская война.

В период между Первой Индокитайской войной против французов и Второй Индокитайской войной против американцев и южных вьетнамцев Зиап постоянно ссорился с кем-нибудь из партийного руководства Северного Вьетнама. Часто предметом спора становились основополагающие вопросы идеологии и политики. Так, например, в течение многих лет он принимал участие в спорах между сторонниками развития экономики Северного Вьетнама и теми, кто считал главной задачей революции установление коммунистической власти на юге страны. Вместе с тем за спорами о приоритетах политики скрывались подчас попытки высокопоставленных руководителей захватить ключевые посты в Политбюро и подмять под себя те или иные институты власти. Поскольку те, кто проигрывал, в значительной мере теряли влияние и престиж, а иногда просто выбывали из игры, победители же, напротив, усиливали позиции, борьба велась не на жизнь, а на смерть. Вместе с тем до крайностей все же не доходило, поскольку проигравший терял работу и доступ к кормушке (иногда лишь временно), но все же в отличие от практики, принятой другими коммунистическими режимами, не сильно рисковал угодить в тюрьму или оказаться перед дулами винтовок расстрельной команды.

В 1954-м, еще не рассеялся дым над полем сражения в Дьен-Бьен-Фу, как Зиап “скрестил мечи” с человеком, ставшим его коммунистическим “крестным отцом”, Труонг Чинем. Война между ними шла несколько лет. Обоих отличали амбициозность, энергия и взрывной характер, обоим хотелось занять место почившего в бозе “дядюшки” Хо{4}. Пока вьетнамцы воевали с французами, Зиапа постоянно выводили из себя назойливые попытки Чиня вмешиваться в вопросы военной стратегии, особенно когда в 1949-м тому вздумалось привлечь на помощь китайских добровольцев. Конфликт между двумя бонзами лишь усилился, когда в 1950-м Чинь развернул “подковерную игру”, с тем чтобы добиться назначения своего протеже, генерала Нгуен Ши Таня, на должность главы политотдела армии Северного Вьетнама. Зиап рассматривал данный шаг как стремление ограничить его собственное влияние в армии и открыто выступил против затеи Чиня.

В 1956-м Чинь представил программу земельной реформы. Целью этого сложного плана, в котором теснейшим образом переплелись экономика и идеология, было наделение крестьян землей и установление непререкаемого главенства партии Лаодонг, то есть партии коммунистов. Проведение в жизнь своих намерений Чинь начал с неукротимым энтузиазмом. Необоснованные обвинения, пытки и массовые казни – неприкрытый террор, вот чем на деле обернулось реформирование страны, стоившее жизней 100 000 крестьян. Все это не могло самым плачевным образом не сказаться на производстве сельхозпродукции. Разумеется, Хо Ши Мин и его коммунистический режим не могли взять на себя ответственность за провал программы, вследствие чего Хо превратил Чиня в козла отпущения, а Зиапу отвел роль “палача”, поручив ему произвести “публичную порку” соперника. На десятом партийном конгрессе, состоявшемся в октябре 1956 года, Зиап подверг резкой критике Чиня и его программу. В результате Чинь лишился ключевого поста секретаря партии. Потом, правда, Чиня реабилитировали, однако 1956-й стал триумфальным годом для Зиапа. В сентябре 1957-го Зиап вступил со своим старинным товарищем по прыжкам с поезда, Фам Ван Донгом, в прения относительно объединения Вьетнама. Зиап занимал жесткую позицию – никаких уступок правительству Южного Вьетнама, в то время как Донг отстаивал применение более гибкого подхода. На сей раз победа досталась Донгу, а Зиап на несколько месяцев исчез из публичной политики. По всей видимости, он страдал от тяжелых мигреней.

В 1959 году начался новый раунд внутрипартийной борьбы. На сей раз споры разгорелись вокруг роли армии Северного Вьетнама. Чинь уже вернулся “ко двору”, в то время как Ле Зуан, самый могущественный южанин в Политбюро, рассматривал солдат как промышленных рабочих, способных увеличить объем выпуска продукции. Зиап попробовал отстоять армию, но снова проиграл. Нгуен Ши Тань, примкнувший к Чиню и Зуану, получил звание старшего генерала, что уравняло его с Зиапом и тем самым превратило в серьезного соперника последнего в армии. В 1960-м, как это уже случалось в прошлом, Зиап на некоторое время исчез из виду по причине ухудшения состояния здоровья. Вскоре Зиап вернул себе расположение Хо, а генералу Таню пришлось “слезть с коня” и отправиться поднимать сельское хозяйство – проводить в жизнь программу коллективизации. Перемещение “музыкантов в оркестре”, которым умело дирижировал “дядюшка” Хо, продолжалось.

В 1964-м Зиап и снова обретший милость генерал Тань опять “изломали копья на ристалище”. На сей раз суть спора состояла в том, какую стратегию избрать в отношении военного вмешательства США в дела Южного Вьетнама. Поскольку политические трудности и военные поражения сделали положение правительства этого государства весьма шатким, Тань и Ле Зуан настаивали на усилении активности армии Северного Вьетнама на юге. Зиап и Труонг Чинь возражали, считая, что первостепенной задачей для них является укрепление экономики своей страны. Верх взяли Тань и Ле Зуан, и на сей раз поражение во внутриполитической борьбе едва не стоило Зиапу его карьеры.

К концу 1965-го Зиап, непотопляемый как резиновый мячик, вновь заручился поддержкой Хо и включился в борьбу с Танем за проведение в жизнь своей стратегии ведения боевых действий на территории Южного Вьетнама. Суть ее состояла в том, чтобы вести “затяжную” партизанскую войну. Тань же отстаивал идею “большого удара” – то есть фактически предлагал начать широкомасштабные военные действия, нанести мощный удар по американским силам для уничтожения живой силы и техники противника как на передовой, так и в тылу. Споры продолжались весь 1966-й и первую половину 1967-го до тех пор, пока в июле этого года генерал Тань не умер в своей южновьетнамской штаб-квартире, по официальной версии, от инфаркта{5}.

Оставшийся период карьеры Зиапа теснейшим образом связан с войной против Южного Вьетнама и США и с событиями, приведшими в итоге к завершению Третьей Индокитайской войны в 1975 году. После 1975-го (а возможно, и чуть раньше) Зиап постепенно стал принимать все меньше участия в военной и политической жизни Северного Вьетнама. В феврале 1980 года он покинул последний из занимаемых им высоких постов – пост министра обороны. В 1982-м Зиап был выведен из состава Политбюро и в настоящее время{6} находится в отставке.

На фотографии Зиапа, сделанной в начале семидесятых, бросается в глаза жабье лицо с толстыми губами, приплюснутым носом, большим выпуклым лбом и глубокими залысинами. Шеи словно бы нет вовсе. Внешностью своей выдающийся вьетнамский полководец напоминает американского актера Эдварда Дж. Робинсона в старости. Черно-белый снимок не позволяет рассмотреть пурпурных сеток сосудов, покрывающих нос и щеки Зиапа, не видно и того, насколько холоден пронизывающий взгляд начинающего заметно полнеть военачальника. Фото не дает представления о его малом росте – в Зиапе не больше, а может, и меньше полутора метров. В общем, он – коротышка, даже по скромным вьетнамским меркам, и, возможно, в недостатке роста нужно искать объяснение малоприятным чертам характера Во Нгуен Зиапа, которого никак не назовешь “симпатягой”.

Согласно мнению журналистов, которым доводилось встречаться с ним, а также по материалам отчетов работников американских спецслужб можно сделать вывод, что в Зиапе сосредоточились все самые худшие свойства, присущие таким одиозным личностям, как Адольф Гитлер и Бенито Муссолини. Во-первых, Зиап заносчив и высокомерен. Так, во времена наивысшего процветания он получал удовольствие от того, что разрешал своей молодой жене присутствовать на собраниях, где не имели права находиться супруги других официальных лиц. Глупая выходка в аэропорту, которую позволил себе Зиап при встрече генерала Леклерка в 1945-м, есть не что иное, как свидетельство вопиющей наглости, граничащей с глупостью. Общения с интервьюерами и подчиненными обычно превращались в непрерывные монологи, при этом Зиап брал на себя роль профессора, вынужденного втолковывать прописные истины неразумным ученикам. Когда же журналисты пытались вставить слово, задать вопрос, он не терпящим возражений тоном приказывал им не прерывать его или вовсе “заткнуться”. Один американский репортер отозвался о Зиапе как о “тупом и неотесанном крестьянине”.

Подобно германскому фюреру, этот видный вьетнамский военачальник был импульсивен и порой иррационален в своих поступках. Так, дважды во время официальных обедов, даваемых в Ханое китайскими коммунистами, Зиап, который считал, что ему отведено место, не соответствующее его высокому положению, покидал собрания. Возглавляя делегацию Вьетминя на переговорах с французами в 1946 году, он часто позволял себе кричать на представителей противоположной стороны и подрывал процесс достижения согласия. Вообще же Зиапу было свойственно почти каменное спокойствие, нарушаемое короткими вспышками безудержной ярости, из-за чего современники и соплеменники – северовьетнамцы – прозвали генерала Нуе Лау, или “Вулкан под снегом”. Подобно Муссолини, коммунистический полководец отличался склонностью к показухе и не чуждался роскоши. Трудно поверить в это, но, согласно сведениям из отчета сотрудников разведки, в конце сороковых годов Зиап являлся единственным человеком в Северном Вьетнаме, носившим штиблеты. Позднее он не раз щеголял в сшитых на заказ западных костюмах и обожал ярко украшенную форму. Во времена расцвета своего влияния Зиап проповедовал самопожертвование во имя родины, призывал народ терпеть лишения, но при этом жил на роскошной французской вилле и ездил по Ханою на лимузине.

Зиапу были в полной мере свойственны хитрость и даже лживость. Так, давая интервью известной итальянской журналистке и биографу Ориане Фаллачи, он отрицал свою роль в Новогоднем наступлении и уверял, что ответственность за операцию лежала на руководстве Национального фронта освобождения Южного Вьетнама (Вьетконга)‹9›. В той же беседе он заявлял, что не имел понятия о целях наступления. В обоих случаях Зиап лгал. После интервью, в ходе которого он позволил себе немало наносивших ущерб его репутации откровений, Зиап, однако, попытался дезавуировать собственные заявления и направил Фаллачи старательно отредактированный текст, в котором отсутствовали сделанные в разговоре противоречивые признания. Зиап предупредил журналистку о том, что дает разрешение на публикацию лишь этого, нового текста интервью. Госпожа Фаллачи отказалась следовать указаниям Зиапа и предала гласности подлинное содержание их беседы.

Зиапа также отличали задиристость, мстительность и жестокость. Среди “шишек” у него не было друзей, своих высокопоставленных коллег он рассматривал как потенциальных противников в борьбе за власть. В течение многих лет он вел борьбу с Труонг Чинем. Фам Ван Донгом, Нгуен Ши Танем, Ле Зуаном и Ле Дук Тхо. Зиап был совершенно безжалостным командиром. Он неоднократно заявлял о том, что “во всем мире каждую минуту умирают сотни тысяч человек, а потому гибель десятков тысяч в бою, даже если речь идет о жизни или смерти твоих товарищей по борьбе, не значит почти ничего”. Несмотря на нежелание Зиапа признавать тот факт, что он произносил такие слова, сути дела это не меняет. Важно то, что во время кампаний, которые он вел, Зиап практически не считался с размерами потерь, которые несли его войска.

Психологи, занимавшиеся изучением личности выдающегося вьетнамского полководца, уверяют, что все негативные свойства его характера есть следствие тяжелого голодного детства и юности, во время которой он перенес глубокую утрату – потерю близких. К тому же важным фактором оказался маленький рост, из-за чего Зиап постоянно испытывал гипертрофированный и почти панический страх подвергнуться унижению. В общем, виноват был “комплекс коротышки”. Таким образом, согласно выводам психологов, Зиап ощущал острую потребность главенствовать в отношениях со всеми, с кем его сталкивала судьба. В результате он неуютно чувствовал себя с равными и потому позволял себе “расслабляться” с подчиненными.

Когда Зиап “получал тумаков” на политическом Олимпе, он мгновенно ретировался со сцены. Его исчезновения неизменно объяснялись “ухудшением здоровья”, что, возможно, не являлось лишь отговоркой. С 1954 года он страдал от повышенного кровяного давления, а с 1957-го его мучили головные боли; лимфоретикулома преследовала Зиапа в течение многих лет. Хотя его исчезновения могли быть стремлением “сохранить лицо”, психологи усматривают в них сильную психосоматическую составляющую. Специалисты предполагают, что поражения на поле политической битвы отзывались унижением, вызывавшим у Зиапа ярость. Вместе с тем ярость эту ему приходилось всячески сдерживать. В результате она как бы изливалась внутрь, что сказывалось на ухудшении состояния его здоровья.

Так что же, получается, о Зиапе нельзя сказать ничего хорошего? Конечно, можно. Он обладал выдающимся умом и талантом военного, был предан своей стране и верен коммунистической идеологии, демонстрировал последовательность в проведении в жизнь планов военных кампаний. Сверх того, он обладал самым важным для полководца качеством – умением побеждать. Последнее заслуживает особо пристального внимания и неминуемо порождает вопрос: “Что же сделало из школьного учителя истории победоносного военачальника?”

Как и большинство сведений о молодых годах Зиапа, данные, касающиеся получения им военного образования, отрывочны и противоречивы. Согласно донесениям агентов ЦРУ, Зиап проходил обучение в военном училище на территории СССР, а также, возможно, посещал военную академию в Китае. В соответствии сданными Разведывательного управления обороны, Зиап получил соответствующую подготовку у китайских коммунистов. Обе вышеназванные солидные организации ошибаются. Точку зрения военных разведчиков опровергает сам Зиап в своей книге “Искусство ведения народной войны”‹10›. Хоанг Ван Чи, северный вьетнамец, уверяющий, что близко знал Хо Ши Мина, Труонг Чиня, Фам Ван Донга и Нгуен Зиапа, на страницах своего труда утверждает: “У Зиапа не было никакого военного образования, если не считать короткого периода подготовки, которую он получил во время Второй мировой войны, находясь в американском лагере в Цзинь-Цзи”‹11›. Сам Зиап ни о чем таком в своих опубликованных трудах не упоминает. Он не говорит о том, что он или кто-то из первых профессиональных революционеров Вьетминя побывал в конце сороковых годов в Цзинь-Цзи. Согласно Зиапу, там проходили подготовку вьетнамцы из племенной группы Нунг‹12›. Возможно, это правда, но лишь отчасти. Так или иначе, нигде у него не говорится о том, что обучение в Цзинь-Цзи вели американцы.

Овладеть мастерством полководца можно не только в Вест-Пойнте, Сен-Сире или Сэндхерсте{7}. Не кто иной, как Наполеон, говорил: “Читайте и перечитывайте написанное о кампаниях Александра, Ганнибала, Цезаря, Густава, Евгения и Фридриха{8}; учитесь у них – вот единственный способ стать великим воителем и познать все премудрости войны”‹13›. В отношении вышеприведенного совета Наполеона современный “великий воитель”, виконт Бернард Монтгомери Аламейнский, написал следующее: “Никто и никогда не давал будущему военачальнику лучшего совета”‹14›. Именно так и действовал Зиап, школьный учитель истории, способный в мельчайших подробностях описать любую кампанию Наполеона.

Вместе с тем Зиап учился не только у великого корсиканца. Среди примеров, которым он следовал, были и легендарные герои Вьетнама, малоизвестные на Западе, но, несомненно, заслуживающие права быть причисленными к “великим воителям” прошлого. Одним из наставников стал для будущего “архитектора вьетнамской победы” народный вождь Хо Ши Мин, которого Зиап считает не только искусным политиком, но и замечательным военным стратегом. В своих трудах Зиап воздает хвалу двум другим “гигантам” коммунизма, Ленину и Мао Цзэдуну, а как бы через них – любимому Лениным Клаузевицу и китайскому теоретику войны Сунь-Цзы (400 – 320 до н.э.).

Несмотря ни на что, Зиап в своих воспоминаниях никогда не говорит о том, что учился у Наполеона. Как обходит он молчанием и другого своего учителя, Томаса Лоуренса, прославленного Лоуренса Аравийского. Тем не менее в 1946-м Зиап признался французскому генералу Раулю Салану: “"Семь столпов мудрости" Т. Э. Лоуренса – мое священное писание военачальника. Книга эта всегда при мне”. Вот они, бессмертные гении войны и политики, выучившие Во Нгуен Зиапа: Наполеон Бонапарт, Т. Э. Лоуренс, Карл фон Клаузевиц, Владимир Ленин, Мао Цзэдун, Сунь-Цзы, Хо Ши Мин и бесчисленные герои Вьетнама, сражавшиеся с китайскими и монгольскими захватчиками.

Какая пестрая палитра! С идеологической точки зрения спектр очень широк – от крайне правого Наполеона до “леваков”, Ленина, Хо и Мао. Однако всех их связывает одно общее качество – все они были в той или иной степени теоретиками войны. Некоторые, такие, как Хо и Ленин, никогда не водили полков. Клаузевиц обладал весьма ограниченным боевым опытом. С другой стороны, Наполеон, Лоуренс, Мао и легендарные герои вьетнамской старины не раз предводительствовали людьми, бросаясь вместе с ними в жаркие схватки. Вместе с тем и они являлись теоретиками и многому научили Зиапа.

Конечно, особое место отводит он учителям из числа соплеменников – патриотов и героев седой старины Вьетнама. В книге “Знамя народной войны” он пишет: “Партия лишь взяла на вооружение, развила и применила на практике искусство войны, которым славились наши предки”. Далее в той же работе Зиап превозносит “военную линию” партии и марксистскую теорию, не забывая, однако, отдать должное “…уму и талантам стратегов, которыми обладали древние вьетнамцы”‹15›.

Если рассматривать данную историческую линию в хронологическом порядке, первыми учителями Зиапа из числа соплеменников являются сестры Трунг. В 39 году новой эры китайцы, тогда владевшие Вьетнамом, казнили одного строптивого феодала в назидание другим местным вождям. Китайские власти были поражены реакцией жены казненного, Трунг Трак, и ее сестры Трунг Ньи, которые собрали войско и, возглавив его, нанесли ряд поражений не чуявшим беды китайским гарнизонам. Неожиданный успех ошеломил не только оккупантов, но и самих вьетнамцев, которые после 150 лет иноземного ига вдруг оказались свободными. В благодарность народ избрал сестер Трунг своими правительницами.

Ответный удар империя нанесла в 43 году. Решающая битва состоялась на берегу реки Дай, где вьетнамское войско понесло тягчайшее поражение. С остатками своих бойцов сестры Трунг заняли позицию перед скалой, где более опытные в военном деле китайцы довершили разгром противника. Сестры Трунг покончили с собой, бросившись в воду. Зиап указывает на то, что постоянные наступательные действия, которые вели сестры Трунг против иноземных захватчиков, принесли им успех. В то же время пример сестер трудно назвать ободряющим. Так или иначе, дальнейшие события должны были научить Зиапа тому, сколь неразумно выбирать негибкую тактику пассивной обороны в сражении с превосходящими силами неприятеля.

Величайшим из легендарных героев Вьетнама был Ле Лой и его советник, великий ученый Нгуен Чай. В 1418 году Ле Лой и Нгуен Чай подняли восстание против китайцев в провинции Тань-Хоа. Очистив Тань-Хоа от неприятеля, они превратили ее территорию в свою базу, благодаря чему освободили также и соседнюю Нгхе-Ан. В 1426-м Ле Лой атаковал китайцев в дельте Красной реки. Население встало под его знамена, и ему удалось отрезать противника в Ханое. В 1427-м в засаду на перевале Чи-Лан попало китайское войско, посланное на помощь осажденному в Ханое гарнизону. Подобную тактику с успехом применяли вьетнамцы и в войне с французами в современных условиях. Когда осажденные китайцы начали переговоры о мире, Ле Лой по совету Нгуен Чая предложил врагу провизию и коней, если они покинут территорию Вьетнама. Зиап высоко отзывается о Ле Лое, считая последнего практиком так называемой “затяжной” войны, суть которой в том, чтобы, используя время, изматывать неприятеля. Зиап пишет: “Революционно-освободительная война, которую вели Ле Лой и Нгуен Чай, завершилась победой после десяти лет изнурительной борьбы. Таким образом, в традициях нашего народа оказывать врагу упорное сопротивление и побеждать неприятеля в затяжных войнах”‹16›.

Что должно быть особенно интересно для американцев, так это то, что в истории Вьетнама имелся прямой прецедент Новогоднего наступления 1968 года. Один из трех сыновей Тай Сона, Нгуен Хюэ, известный также как Куанг Трунг, зимой 1789 года разбил китайскую армию в окрестностях Ханоя благодаря неожиданной атаке. предпринятой в самый разгар празднования Тета{9}.

Изучая подвиги предков, Зиап прочно усвоил одно: для того чтобы разбить захватчика, необходимо мобилизовать на войну с ним весь народ. Так поступали вьетнамцы на протяжении многих веков. Зиап постоянно говорит об этом, описывая кампании, которые приходилось вести Вьетнаму в прежние времена, как “народные войны”‹17›. Он упирает на то, что “идеология стратегии наступления”, свойственная вьетнамцам в современной войне, во многом базируется на опыте героев прошлого. Он пишет: “Сегодняшняя наступательная концепция нашей партии, вооруженных сил и народа неотделима от традиционной национальной концепции военных действий. В нашей истории вооруженные восстания, которыми руководили сестры Трунг, Ли Бон, Триеу Куанг, Ле Лой и Нгуен Трай, оказались успешными потому, что строились на идее использования стратегии постоянного наступления, направленного на свержение ига иностранных феодалов”‹18›.

Предки преподали Зиапу по крайней мере два фундаментальных закона народной войны и помогли ему развить собственную концепцию ее ведения. Первое, для победы в вооруженной освободительной борьбе необходимо не просто собрать людей и раздать им оружие, надо очертить перед ними ясную политическую цель. Второе, боевой дух и стойкость вьетнамского народа должны стать залогом успешного претворения в жизнь идеи “затяжной войны”. Оба урока прилежный ученик превосходно усвоил.

Второе место среди своих наставников Зиап отводит Хо Ши Мину. Вот что пишет “архитектор победы вьетнамского народа”: “С полным на то правом можно сказать, что наша армия – плоть от плоти народа – была воспитана в духе идей партии и дядюшки Хо”‹19›. Вместе с тем Хо как бы держится особняком в группе учителей Зиапа. Главная сила “дядюшки” заключалась все же не в теории, а в практике – именно практика помогла ему завоевать место в истории. Хо являлся коммунистом-прагматиком, наделенным широчайшим опытом революционера. Именно этому прагматизму он и научил Зиапа.

Хо Ши Мин демонстрировал практичность и дальновидность в политике и на войне. Так, в 1944-м Хо отменил намеченное Зиапом вооруженное выступление, которое считал преждевременным. В 1945-м он быстро разрешил споры между тремя типами сил Вьетминя – регулярными, региональными и партизанскими, – создав властный орган, поставленный над всеми тремя. Хо лучше, чем Зиап, понимал, что, прежде чем поднимать народ на вооруженную борьбу, необходимо создать прочную политическую платформу для революции. Прагматик Хо указывал, что базы революционеров по всей стране должны быть рассчитаны на то, чтобы служить не только в качестве трамплинов для наступательных операций, но и как “опорные пункты на случай отлива”‹20›.

Зиап усвоил несколько ценных уроков, преподанных ему Хо. Например, то, как важна идеологическая обработка народных масс, а также то, насколько жизненно необходимо создание надежных опорных пунктов. И наконец, благодаря Хо Зиап усвоил, что главное для полководца – решительность в достижении поставленной цели. Зиап пишет (и это абсолютная правда): “Основное напутствие, данное нам им (Хо) перед битвой, главная заповедь, которую он не уставал повторять для нас: "Решительность, решительность и еще раз решительность. Обладающий этим качеством непременно добьется успеха"”‹21›.

Среди столпов коммунистической идеологии на первом месте для Зиапа находились даже не отцы-основатели, Маркс и Энгельс, а двое других теоретиков борьбы, Ленин и Мао. Личность вождя революции в России, вне сомнения, привлекала Зиапа потому, что он видел сходство между собой и Лениным, которого в юные годы также изгоняли из учебного заведения за антиправительственную деятельность. Зиап, как и Ленин, был отличным студентом и получил диплом правоведа. Как и Ленин, Зиап никогда не практиковал{10}‹22›. Ленинские уроки вполне вписывались в курс, “уже прослушанный” Зиапом, – в то, чему его научили местные вьетнамские борцы за свободу. Во-первых, Ленин подчеркивал важность достижения результата, который оправдывает средства. Главным для Ленина являлось дело революции, и ради нее он был готов идти на все. Зиап четко усвоил урок: какими бы чудовищными ни оказались жертвы их собственного народа (русского или вьетнамского), вожди не должны считаться с этим на пути к достижению цели. Так, Ленин жестоко подавлял гражданские свободы, организовывал массовый террор и редко вмешивался для того, чтобы спасти старых товарищей от пуль расстрельной команды ЧК. Прилежный ученик Зиап, в свою очередь, как-то проронил (хотя позднее и отрекся от собственных слов), что “гибель десятков тысяч” ничего не значила для него. Вооруженный такой теорией, он посылал на смерть сотни тысяч вьетнамцев с одной лишь целью – изгнать с родной земли французов, а потом и американцев.

Благодаря Ленину Зиап открыл для себя теоретика войны, Клаузевица. Ленин внимательно изучил труды прусского философа и не уставал повторять, что война есть продолжение политики другими средствами. Клаузевиц сделал очевидной для Зиапа тесную взаимосвязь между политикой и военными действиями. Многие, если не все, кампании (по крайней мере, последние) Зиап вел, руководствуясь основополагающим тезисом Клаузевица. Заключался он в том, что политическая цель, являющаяся побудительным мотивом для начала войны, должна служить критерием для определения задач военных и способа применения вооруженных сил.

Зиап изучал труды не только Ленина, но и Мао Цзэдуна, который в те времена, когда Зиап был студентом, являлся самым выдающимся теоретиком “революционной войны”. Так же как Зиап усматривал связь между Лениным и собой, видел он и параллели между собой и Мао. Первая жена Мао, так же как и первая жена Зиапа, пала жертвой политических противников мужа. Подобно Мао, Зиап сам овладевал приемами стратегии и тактики народной борьбы и подобно лидеру китайской революции восхвалял своего главного учителя – историю. Мао было чему научить последователей, и работы Зиапа свидетельствуют о том, что он не пренебрегал уроками великого кормчего.

Концепция стратегии Мао основывалась на базовом коммунистическом постулате непреложности законов, которым подчиняется вся общественная, политическая и военная деятельность. Как-то Мао разоткровенничался: “В войне нет ничего непознаваемого, она есть процесс, протекающий в соответствии с определенными законами”‹23›. В других высказываниях Мао касается темы “научного” и “ненаучного” подхода к ведению войны. И Зиап принял сентенцию Мао, согласно которой война, по крайней мере война революционно-освободительная, ведется “в соответствии с определенными законами”. Зиап цитирует Мао на страницах своего труда: “Вооруженная борьба в любой стране подчиняется фундаментальным законам. Но вооруженная борьба в каждой отдельной стране имеет также присущие ей отличия и свои собственные законы”‹24›.

Еще одна максима, которую Зиап вынес из работ Мао, состояла в необходимости уделять внимание “человеческому материалу”. И тот и другой осознавали важность постоянной психологической и политической обработки как отдельного солдата, так и масс в целом. В 1938-м, в серии лекций на общую тему “О затяжной войне”, Мао говорил: “Существует теория, согласно которой оружие решает все. Такой взгляд на войну является однобоким. Мы в отличие от сторонников подобных подходов видим важность как оружия, так и человека. Оружие является безусловно значимым, но не решающим фактором в войне, исход которой зависит не от техники, а от солдат. Определяющими обстоятельствами в вооруженном конфликте служат не только военная и экономическая мощь государств, но также моральное состояние и боевой дух народов”‹25›. Зиап очень прочно усвоил психологические и политические уроки Мао и придавал огромное значение идеологической обработке армии и народа Вьетнама. Были, однако, и другие уроки, которые Зиапу преподал Мао. Самые важные из тех, что взял на вооружение ученик, следующие. Полководец должен заботиться о создании баз и тыловых (районов, должен обладать умением перехватывать инициативу и лести наступательные операции. Ему надлежит использовать личный боевой опыт и помнить о необходимости концентрировать превосходящие силы на поле сражения, а кроме того, не забывать об экономии войск и важности сохранения резервов.

Между тем кое-какие постулаты ученик отверг. Так обстояло дело с теорией великого кормчего относительно того, что для победы революционная война должна пройти через три обязательные фазы, а именно: партизанская война, позиционная война и война маневра. Зиап же считал, что стратегию стоит строить в соответствии с насущными требованиями того или иного момента. Зиап также “подкорректировал” для себя выводы Мао о “соотношении значения человека и оружия”. Если для кормчего основополагающей являлась воля человека, то Зиап считал, что хорошее оружие не менее важно, чем моральный дух солдата. Существовали и иные концептуальные различия в теориях обоих видных революционеров, обусловленные размерами стран, характером борьбы, которую их народам приходилось вести с врагом, и многими другими факторами. Вообще же Зиап в своих трудах, похоже, не отводит Мао роль своего наставника и стремится по возможности принизить влияние, которое оказал на него китайский лидер. Внутренняя политика Северного Вьетнама была в основном просоветской и антикитайской, что не могло не отразиться на отношении Зиапа к великому кормчему. Вместе с тем влияние, которое Мао Цзэдун оказал на Зиапа, вне сомнения, огромно.

В числе наставников “архитектора вьетнамской победы” занимает место и Лоуренс Аравийский. В 1946 году Зиап, тогда еще являвшийся только “генералом в коротких штанишках”, отзывался о “Семи столпах мудрости” Т. Э. Лоуренса как о своем “священном писании полководца”. Для Зиапа Лоуренс открыл некоторые основополагающие истины войны. Именно Лоуренс, одаренный богатым воображением и проницательным умом, сделал многие концепции ведения революционно-освободительной войны такими, какими они известны нам сегодня. Главная ценность Лоуренса для Зиапа заключалась в том, что британец превосходно изучил стратегию и тактику боевых действий нерегулярных воинских формирований. Лоуренс упирал на то, что целью арабов не являлось уничтожение турецкой армии на поле битвы, их задача заключалась в том, чтобы заставить колонизаторов уйти с арабских земель. Согласно Лоуренсу, для того чтобы достигнуть желаемого, надлежало заставить противника разделить войска и постепенно измотать его. Необходимо было постоянно создавать угрозу для турок в разных местах, что вынудило бы их рассредоточить части по гарнизонам, которым приходилось постоянно обороняться. Кроме того, у арабов существовал естественный союзник – время. Чем дольше продлился бы период нестабильности, тем явственнее выявилась бы неспособность турок держать арабов в узде. Такое положение непременно начало бы оказывать разрушающее действие на моральное состояние солдат, командиров и в конечном итоге самого правительства.

Лоуренс очень глубоко заглянул в суть проблем ведения революционно-освободительных войн. Он, наверное, первым из современных теоретиков войны указал на то, что во время такого рода конфликтов обе участвующие в них стороны борются за “сердца и умы народа”. Несмотря на негативную реакцию, которую вызывало и вызывает это высказывание Лоуренса, она не умаляет правдивости его слов. Вот что он пишет: “Когда нам удастся убедить жителей той или иной провинции в необходимости отдать свои жизни за наши идеалы свободы, мы станем хозяевами этой территории”‹26›.

И последним, что Зиап почерпнул у Лоуренса. стало понимание важности психологической составляющей в войне, особенно в смысле укрепления и поддержания морального духа войск. Вот как описывает Лоуренс свое понимание “прикладной” психологии: “Существовала необходимость в приведении в надлежащую форму психологической составляющей. Обратимся к Ксенофонту и украдем у него слово diathetics{11}. Это есть то, без чего победы арабов оказались бы невозможными. Нас редко волновало то, что делают наши люди, но всегда заботило то, о чем они думают”‹27›. К diathetics Лоуренса Зиап добавил современные методы воздействия на умы – технику “промывания мозгов”, которой прекрасно владели коммунисты. Используя ее, “архитектор вьетнамской победы” смог добиться от своих солдат редкого в двадцатом столетии фанатизма. Данное достижение являлось главным ключом к успеху Зиапа.

Можно оставить в стороне всех прочих “великих воителей” и обратиться к Наполеону, поскольку он и в одиночку способен сделать из талантливого “кадета” превосходного генерала. Именно Наполеон, кроме всего прочего, предоставляет наглядный и печальный пример того, к чему приводит полководца и политика нежелание считаться с обстоятельствами и склонность к самообману. Можно сказать о Зиа-пе: если что ему и следовало позаимствовать у Наполеона, так это умение смотреть фактам в лиио. Великий французский воитель говорил о себе, что “был вынужден подчиняться бездушным господам – диктату суммы складывающихся условий и природы вещей”‹28›. Карлайл говорил о Наполеоне: “Человек этот обладал неискоренимым даром чувствовать реальность и поступал в соответствии с фактически складывавшимися обстоятельствами”‹29›. В конечном итоге Наполеон, однако, начал позволять себе не считаться с фактами, и тогда действительность стала для него не тем, чем являлась на самом деле, а тем, что ему было угодно в ней видеть. Все это закономерным образом привело его к катастрофе – провалу кампании в России, поражению под Лейпцигом и в конечном итоге под Ватерлоо.

Верховенство факта признавали практически все бессмертные наставники Зиапа. Изучение кампаний Зиапа позволяет сделать вывод, что из всех уроков, которые преподали ему его учителя, в меньшей степени он усвоил необходимость считаться с фактами на войне. Он вводил себя в заблуждение в 1951-м, в 1968-м и еще раз в 1972-м. Его солдатам приходилось дорогой ценой оплачивать нежелание командира осознавать реальность.

И все же большинство уроков пошли ему на пользу. Так, он прекрасно осознавал связь между достижением политических целей и использованием военной силы, понимал необходимость указывать восставшему народу ясные политические цели. Он весьма ценил важность идеологической обработки народа и солдат. А кроме всего прочего, делал ставку на применение стратегии “затяжной войны” как средства подавить волю врага и в долгосрочной перспективе разгромить более сильного противника.

Помимо того что будущий полководец может получить знания в военном училище или занимаясь изучением трудов великих воителей прошлого, существуют и другие пути стать воином и предводителем воинов. Мао как-то заметил, что два самых лучших военачальника в китайской истории были неграмотными, и заключил: “Тот, кто не имел возможности посещать школу, тоже может научиться воевать. Для этого нужно только одно – воевать”‹30›. Говоря о важности личного боевого опыта, Мао был абсолютно прав. Ведь в конечном итоге именно так в стародавние времена и учились древние стратеги. По этой доктрине, лучший учитель – опыт, а потом, вне зависимости о того, какое образование получил командир вначале, настоящего военного из него делает практика. Зиап признавал важность боевого опыта. В 1945-м он сказал генералу Леклерку: “Я посещал особое военное училище. Моей академией стала школа партизанской войны против японцев”‹31›. Хотя в данном случае заявление Зиапа есть не что иное, как грубая попытка возвысить себя в глазах Леклерка, все же оно показывает, насколько понимал будущий “архитектор вьетнамской победы” образовательную ценность личного боевого опыта.

Нужно между тем заметить, что в 1946-м, к моменту начала войны между французами и членами Вьетминя, этот самый опыт у Зиапа был минимальным. В 1941 году, когда Хо Ши Мин приказал Зиапу, Фам Ван Донгу и другим профессиональным вьетнамским революционерам, скрывавшимся на территории Китая, вернуться в северные пограничные районы своей страны, Зиап и начал, по выражению Мао, “учиться воевать воюя”. Быт будущего “архитектора вьетнамской победы” и его товарищей по борьбе был спартанским – им приходилось жить в пещерах, голодать, терпеть лишения. Рисковавшие в любой момент угодить под пули французских дозоров, они страдали от холода и вызванных им болезней. И все же, несмотря ни на что, Зиап создавал и готовил к войне маленькие группы “сил местной самообороны”. Оружия не хватало, точнее, оно практически отсутствовало, как не было у “бойцов самообороны” и настоящей военной выучки. Все, что они могли, – устраивать засады и строить примитивные западни. Когда французские власти решили навести порядок, они отправили в джунгли карательные отряды, которые быстро загнали голоштанных партизан Зиапа в горы. В 1942-м и 1943-м, по мере того как численность банд Вьетминя постепенно возрастала, французы расширяли свою антипартизанскую деятельность, которая, как это почти всегда бывает, оказалась контрпродуктивной. Французам удавалось поймать и наказать лишь незначительное число партизан, в то время как обстановка террора способствовала тому, что оппозиционные европейцам силы консолидировались. Таким образом, время с 1941 года по середину 1944-го являлось периодом медленного, но неуклонного роста мощи нерегулярного ополчения Зиапа.

22 декабря 1944 года стало днем возникновения подразделений пропаганды и освобождения Вьетнама. В Сочельник, то есть уже через два дня после создания вышеназванных частей, Зиап со своими людьми напал на два маленьких французских аванпоста, Фай-Кат и На-Нган, и полностью уничтожил их. Согласно одному источнику, Зиап применил хитрость. Он выдал свой отряд, состоявший из тридцати четырех человек, за сторонников французов, что позволило им войти в форты через главные ворота.

Эта успешная операция дала Зиапу возможность увеличить свой отряд до размеров роты. С ней он намеревался атаковать важный аванпост, Донг-Му. Согласно одному источнику, увидев, что французы готовы к нападению, Зиап отступил без боя‹32›. Между тем “архитектор вьетнамской победы” пишет, что рота атаковала Донг-Му, асам он при этом “получил повреждение ноги”‹33›. Несколько витиеватый оборот дает пищу для предположений относительно того, что повреждение или же ранение Зиапа не относилось к числу тех, которыми обычно гордятся герои. Так или иначе, вскоре Зиап вновь оказался в строю. К началу весны 1945 года в его распоряжении находилась уже не одна рота, а целых пять. Количество новобранцев увеличивалось с каждым днем, и вскоре с этими силами Зиап начал инфильтрацию на юг.

Час Вьетминя пробил 9 марта 1945 года, когда японцы, находившиеся во Вьетнаме на правах “гостей” французов, внезапно лишили власти хозяев. Произошло то, что частенько происходит, когда двое противников заключают мир, который не собираются соблюдать. В таких случаях каждый ждет возможности нарушить перемирие и опасается, как бы соперник не выхватил оружие первым. Первыми стали японцы. Сделав этот шаг, они предоставили Хо и Зиапу возможность, которой те так ждали. Японцы ликвидировали французскую администрацию, а с ней и налаженную систему безопасности. В то же время сами новые хозяева контролировали только главные города, бросив всю остальную часть страны на произвол судьбы. Данный факт позволил Вьетминю развернуть широкомасштабную деятельность на оставленных “бесхозными” территориях и привлечь в свои ряды новых сторонников. Зиап не терял времени, и к середине 1945-го под рукой у него находилась целая дивизия численностью в 10 000 человек, которая контролировала территорию к северу от города Тай-Нгуен до Красной реки. Единственное столкновение между силами Вьетминя и японцами во время Второй мировой войны состоялось в Тиан-Дао, на маленьком аванпосте, расположенном километрах в шестидесяти пяти к северу от Ханоя. В начале августа 1945 года пять сотен партизан Вьетминя атаковали тридцать японцев, восьми из которых данная акция стоила жизни‹34›.

Как раз в августе 1945-го Соединенные Штаты сбросили атомные бомбы на города Хиросиму и Нагасаки, что и привело к завершению Второй мировой войны. Хо поспешил воспользоваться моментом для укрепления собственных позиций накануне возвращения в Индокитай французов. 16 августа “дядюшка” призвал народ Вьетнама к “Всеобщему восстанию”, и Зиап повел свою Армию Освобождения к Тай-Нгуену, ключевому городу на севере Вьетнама. Однако, пока он развивал наступление на Тай-Нгуен, возникла возможность “выиграть лучший приз”. В ночь на 18 августа Зиап узнал, что столица, Ханой, уже находится в руках повстанцев Вьетминя. Часть своих войск Зиап оставил в Тай-Нгуене, сам же с остальными ускоренным маршем двинулся на Ханой. 19 августа Зиап взял город под свой контроль. Это был триумф Вьетминя, которому принадлежал теперь не только Ханой, но также и фактическая власть на большинстве территорий Центрального и Южного Вьетнама.

Надо заметить, что кампании, которые вел Зиап, начиная с атаки на два форта в Сочельник 1944 года и заканчивая вступлением в Ханой 19 августа 1945 года, были практически бескровными. В большинстве случаев бойцы Вьетминя просто входили в город и принимали власть, которую отдавали им растерянные французы и полные замешательства и даже готовые к сотрудничеству японцы. При этом Зиап и его люди приобрели минимальный боевой опыт и фактически не вкусили настоящей науки воевать.

Так называемая Августовская революция, в ходе которой Вьетминь взял Ханой, произвела глубокое и буквально неизгладимое впечатление на Зиапа и его товарищей. Осмыслив успех, они сделали соответствующие выводы, заложив основу для будущий своих стратегических концепций. Зиап рассматривал достижения Августовской революции 1945 года как исключительно вьетнамскую победу, состоявшуюся благодаря действию двух важных факторов‹35›. Таким образом, как заключал для себя Зиап, города и сельские районы одинаково важны для успешного развития освободительной борьбы во Вьетнаме. Базируясь в сельской местности, повстанцы должны освобождать города как бы двойным ударом: одни – атакуя город, а другие – поднимая в нем восстание. Именно это и произошло в Ханое в 1945-м.

Другой вывод, не менее, а даже более важный, который Зиап сделал из Августовской революции, состоял в необходимости постоянной координации военных и политических действий. По представлениям Зиапа, политические действия должны перерастать во “Всеобщее восстание”. Военные же действия – во “Всеобщее наступление”. Эти две составляющие должны привести к уничтожению противника и кардинальной смене политического режима. В 1968-м, во время Новогоднего наступления, Зиап попытался проверить работу этих двух факторов в практических условиях. Соответственно, северные вьетнамцы и вьетконговцы называли данную акцию – фактически попытку проведения в жизнь второй Августовской революции – “Великим наступлением и Великим восстанием”.

Благодаря тому, что почерпнул будущий “архитектор вьетнамской победы” из книг и на основе его пока весьма скудного боевого опыта, Зиап, Хо и Чинь создали стратегию ведения революционно-освободительной войны. Осознание опыта, полученного Северным Вьетнамом, начиная с 1940 года и по сегодняшний день, помогает понять, что же наделило руководителей этой страны стратегией, которой, по выражению Дугласа Пайка, самого авторитетного специалиста в области вьетнамского коммунизма, “невозможно противопоставить никакую встречную стратегию”‹36›.

Чтобы понять суть стратегии ведения революционно-освободительной (или народной) войны по Зиапу, нужно сначала определиться с тем, что же это такое. Революционно-освободительная война есть политическая война, с помощью которой некая группа лиц стремится захватить власть в рамках национального государства‹37›. Это – тотальная война, для ведения которой необходимо мобилизовать весь народ. Такая война предполагает использование всего спектра различных средств – военных, политических, дипломатических, экономических и психологических. Все они применяются вместе для достижения одной-единственной цели – свержения существующего режима.

Есть еще способ определить, что же такое революционно-освободительная война, – сказать то, чем она не является. Революционно-освободительная война не есть обычная, или правильная, война, хотя на заключительных стадиях она иногда мало чем отличается от войны, которая ведется традиционными средствами. Подобное явление не является даже правильной войной с “примесью” психологической войны – то есть тем, во что страны – участницы конфликта пытались превратить (преимущественно неудачно) Первую и Вторую мировые войны. Но опять-таки на определенном этапе народная война может принять вышеназванную форму. Революционно-освободительная война не есть в чистом виде повстанческая или партизанская война, хотя и они могут стать средствами ведения революционно-освободительной войны. Это также и не война террористов с государством, хотя политические убийства, похищения и прочие акции устрашения входят в арсенал революционно-освободительной войны.

В стратегию ведения революционно-освободительной войны, по Зиапу, полностью вписывались две важнейшие составляющие – применение военной и политической силы, которые у вьетнамцев назывались, соответственно, вооруженной дay транъ (борьбой) и политической дay трань. Война велась одновременно на нескольких фронтах, но не в географическом, а в программном смысле. При этом направлялись действия из одного центра, а составляющие тесно переплетались между собой. Все акции – политического, военного, экономического и дипломатического характера – оценивались с точки зрения воздействия на прочие составляющие дay трань и роли в деле продвижения к главной цели – захвату государственной власти.

В понятие вооруженной дay трань входили все формы силовых акций, начиная от убийства политического деятеля террористом-одиночкой, кончая применением сухопутных войск, авиации и флота в массированных боевых операциях. Однако природа революционно-освободительной войны переменчива. В теории вооруженная дay трань проходит через три различные стадии. На первой из них, когда противники тех, кто ведет такую борьбу, сильны, революционные организации, как правило, избегают решающих схваток и принимают тактику партизанской войны (стремительные рейды и мелкомасштабные наступления). Когда силы противоборствующих сторон примерно уравниваются, революция переходит в стадию “войны маневров”, сочетающей в себе признаки обычной и партизанской войны. И наконец, третья ступень, на которой силы революционеров превосходят правительственные. Здесь война входит в “наступательную” фазу, одним словом, вчерашние партизаны выходят из лесов, спускаются с гор и дают противнику серию открытых сражений. Кульминацией вооруженной дay трань по Зиапу является “Всеобщее контрнаступление, во время которого революционеры наносят решительное поражение правительственным войскам и свергают правящий режим”. Революционно-освободительная война по природе своей война затяжная. Революционерам требуется время на создание собственных вооруженных сил. В то же время затяжная война подрывает мораль противника и ослабляет его решимость к продолжению борьбы.

Хотя в теории революционно-освободительная война должна проходить одну за другой последовательно все три фазы, на практике этого может и не происходить. В случае необходимости революционные силы могут поступить вразрез с “правилами” и отказаться от ведения традиционной войны, например вернуться к партизанской тактике действий после крупного поражения. Операции, проводимые Зиапом, также демонстрируют как поступательное движение процесса революционно-освободительной войны по всем фазам, так и отступления от “правил”. В 1944 году он начал вести партизанскую войну в удаленных районах страны на китайско-вьетнамской границе. К 1945-му ему удалось собрать в кулак довольно крупные нерегулярные части. Затем партизанские части стали обычными регулярными армейскими подразделениями, с которыми “архитектор вьетнамской победы” в 1954-м выиграл сражение за Дьен-Бьен-Фу, в то время как в других регионах страны продолжалась партизанская война и война маневров. Во время кампаний против американцев и южных вьетнамцев (Вторая Индокитайская война) северные вьетнамцы и вьетконговцы изначально (1957 – 1960гг.) вели против неприятеля ограниченную партизанскую войну, в начале шестидесятых стали постепенно переходить к обычным боевым операциям, а в 1964-1968 гг. развернули широкомасштабные военные действия против войск США и Республики Вьетнам. Поступательный процесс “надломился”, когда в 1968-м “Всеобщее наступление” северных вьетнамцев потерпело сокрушительное поражение. В результате Зиапу пришлось вернуться к методам ведения партизанской войны, осуществлявшейся, однако, регулярными подразделениями десантно-диверсионного типа. К1972 году Зиапу удалось вернуть себе прежние позиции и начать новую военную кампанию, вновь закончившуюся для него поражением. После очередной передышки, в конце 1974 года, Зиап приступил к развертыванию заключительного “Всеобщего наступления”, бросив в бой против врага одну за другой двадцать две дивизии, которым удалось свергнуть правительство Тхиеу и принести Северному Вьетнаму долгожданную победу.

Политическая дay трань включает в себя гораздо более широкий набор невоенных способов борьбы, чем может представлять себе европеец или американец. Под политической дay трань подразумеваются не только чисто политические и дипломатические средства, но также средства психологические, идеологические, социологические и экономические. Политическая дay трань включает в себя три отдельные программы. Первая подразумевает деятельность среди населения и военнослужащих на контролируемых коммунистами территориях. Суть второй заключается в проведении разъяснительной работы среди солдат противника – так называемое распропагандирование военнослужащих, или бинь ван. Третья подразумевает перетягивание на свою строну гражданских лиц в стане противника. Все три способа борьбы включают в себя методы террора, шантажа, пропаганды, дезинформации, дипломатии, разжигания недовольства и даже организацию мятежей, нацеленных на ослабление морального духа противника и укрепление воли к победе у революционных сил.

Первая линия дay трань, работа с людьми на территориях, контролируемых коммунистами, называется дaн ван. Главная задача этой программы – организовать массы и создать иерархическую организацию, призванную контролировать население и манипулировать его настроениями. Дуглас Пайк считает, что секрет успеха дaн ван заключается в умении коммунистов мобилизовать людей и использовать их как орудие политической борьбы‹38›. Все рычаги пропаганды, включая агитацию, просвещение, обучение и даже запугивание, служат тому, чтобы делать людей послушными коммунистам, воспитывать их в духе преданности идеалам революции. Дaн ван подразумевает особо углубленную работу в вооруженных силах, в армии Северного Вьетнама (АСВ), где она дает наилучшие результаты.

Второе направление политической борьбы – бинь ван (распропагандирование вражеских военнослужащих). Те, кто работает в рамках этой программы, призваны убеждать солдат противника дезертировать и даже переходить на сторону коммунистов. Таким образом, последние должны добиваться снижения боеспособности неприятельских войск. Во время Второй Индокитайской войны коммунисты задействовали 12 000 специально подготовленных агентов, задачей которых было разлагать южновьетнамские войска‹39›. Эти агенты использовали в своих целях панические слухи, родственные и дружеские связи и даже обещали награды тем, кто покинет армию противника, и особенно тем, кто перейдет на сторону Северного Вьетнама.

Последнее из направлений политической дay трань носит название дич ван (работа с гражданскими лицами на стороне противника). Задача здесь состоит в том, чтобы сеять недовольство, вызывать пораженческие настроения и подбивать живущее на вражеской территории население к неповиновению властям. Для этого используются пропагандистские листовки, плакаты, карикатуры, радиопередачи, слухи, даже театральные постановки. Были широко распространены зарекомендовавшие себя как весьма эффектные средства в арсенале дay трань “митинги борьбы”, на которых специальные лекторы на тайных собраниях проводили разъяснительную работу с крестьянами на контролируемых противником территориях. С тем чтобы показать крестьянам силу и действенность массовых акций, агенты Северного Вьетнама устраивали демонстрации, иногда используя подворачивавшиеся ситуации, иногда создавая их самостоятельно. Таким образом, деятельность в рамках дич ван следовала политике разжигания недовольства. Предполагалось, что посеянное на начальном этапе недовольство затем выльется в невооруженное выступление, а невооруженное выступление перерастет в восстание населения на вражеской территории. Восстание же, в свою очередь, должно было завершиться “Всеобщим восстанием”, в ходе которого народные массы свергнут реакционное правительство.

Северовьетнамская программа дич ван (работа с населением на территории врага) по мере того, как развивались события, претерпевала изменения. До весны 1968 года усилия агентов, работавших в дич ван, концентрировались исключительно на населении Южного Вьетнама. После поражения во время Новогоднего наступления Политбюро ПТВ (Партии трудящихся Вьетнама) в Ханое решило перенести психологическую войну на территорию Соединенных Штатов, где дич ван нашла благодатную почву. Таких результатов в Ханое даже и не ожидали. Между тем скоро стало ясно, что Вторая Индокитайская война может быть выиграна в США путем использования новостных программ, образовательных институтов, Диссидентов-пацифистов и даже конгресса. В середине 1968 года Ханой начал проводить в жизнь строго выверенную интенсивную программу, призванную лишить правительство Соединенных Штатов поддержки общества в том, что касалось войны во Вьетнаме.

После подписания Парижского соглашения 1973 года северные вьетнамцы и их союзники в Америке с еще большим успехом продолжали действовать все в том же направлении. Им удалось добиться снижения поддержки американцами правительства Тхиеу и воспрепятствовать новому вводу сил США в регион, несмотря на то что Соединенные Штаты выступали в роли гаранта послевоенного устройства Вьетнама.

Дич ван прекрасно работает во время “затяжной войны”. Слова превращаются в оружие, а двусмысленность сбивает с толку даже целеустремленных людей. Они перестают надеяться на то, что война когда-нибудь закончится, а убийства прекратятся. Сражения выигрываются, но кровопролитие не стихает, и население не видит улучшения ситуации. Они начинают задумываться над причинами, которые привели к войне, ставить под сомнение правдивость и компетентность военных и политиков своей страны. Затем они спрашивают: “А нравственна ли такая война?” С этого момента война становится не простой войной, которой нет конца, но и войной, наносящей удар по морали. Для прекращения такой войны хороши все средства – можно даже во имя неких высших целей сложить оружие и капитулировать перед врагом.

На раннем этапе народной войны особый упор революционеры делают на политической дay трань не только потому, что их вооруженные силы еще слабы, но и по той причине, что первое необходимое условие для революции – создание твердой политической платформы в сознании народа. По мере того как события развиваются, приоритеты меняются и вместо дay трань политической на первый план выходит вооруженная дay трань. И снова события могут заставить революционеров сосредоточить основные усилия на политических методах борьбы. Определение необходимой степени концентрации усилий на военной и политической дay трань породило немало яростных споров в Политбюро ПТВ и стало неизбывной проблемой стратегического подхода Зиапа к революционно-освободительной войне.

Реализация единой стратегии, выработанной Зиапом, Хо и Чинем, требовала огромного напряжения сил и лидера особого типа, сочетавшего в себе качества солдата, государственного мужа, политика и психолога. Такой лидер, а вернее, лидеры в Северном Вьетнаме нашлись. Одним из них был Хо, другим Ле Зуан. Ле Зуан, человек, “державший шлейф королевской мантии” Хо, в течение двух десятилетий принимал как военные, так и политические решения. Труонг Чинь, никогда не отличавшийся полководческими способностями, сочетал в себе качества теоретика войны и политического руководителя. В 1986 году он появился на трибуне в Ханое в форме северовьетнамского генерала. Генерал Нгуен Ши Тань во время Первой Индокитайской войны был политическим лидером в провинции Тхуа-Тхиен на юге Вьетнама, а позднее стал командовать вооруженным формированием (также на юге). Генерал Во Нгуен Зиап являлся превосходным политиком, членом совета министров, а также дипломатом, который в 1946 году вел переговоры с французами.

Двойственность взглядов и действий пронизывала сверху донизу армию Северного Вьетнама и ее политическую инфраструктуру. Рядовым АСВ постоянно внушали правильную модель поведения в отношениях с гражданскими лицами, обязанность помогать людям, объясняли, как нужно вести пропагандистскую работу с массами.

Политработники в армии считались лучшими солдатами тех подразделений, где служили, и принимали участие в обсуждении планов военных действий. Штатские политработники являлись не только партийными функционерами, но часто были лидерами партизанских формирований.

Подготовительный период для Зиапа как для полководца закончился в августе 1945 года. Судьба (или, вернее, революция) отвела ему примерно год жизни гражданского государственного служащего (в роли министра внутренних дел), прежде чем заставила его вновь “вынуть меч из ножен” и отправиться воевать против французов.

Как же так случилось, что он стал полководцем, генералом? Зиапу не довелось получить традиционного офицерского образования, но, несмотря на это, он многому научился сам, читая труды революционеров, политиков и военачальников. Он приобрел некоторый боевой опыт, когда сражался в качестве командира небольшого партизанского отряда. То, насколько незначительным являлся боевой опыт будущего “архитектора вьетнамской победы” в 1945 году, особенно бросается в глаза, если ознакомиться с биографиями четырех его будущих противников: двух французских генералов – де Латтра и Наварра (оба они были гораздо старше Зиапа) – и двух американских – Вестморленда и Абрамса (ровесников Зиапа).

В 1945-м Жан де Тассиньи де Латтр достиг пика своей военной карьеры. Во время Первой мировой войны он служил сначала младшим, а потом старшим офицером и прекрасно себя зарекомендовал. В 1940-м он являлся одним из немногих французских генералов, успешно командовавших своими дивизиями среди всеобщего разгрома. Во Францию он вернулся в 1944-м во главе 1-й французской армии, самого большого воинского соединения, которое его страна выставляла в поле после поражения в 1940 году. Родившийся в 1889-м, он был ровесником Монтгомери и Паттона и военачальником, равным этим двум “суперзвездам”, причем не только в том, что касалось возраста и звания, но также и полководческого таланта.

Генерал Анри Наварр закончил Вторую мировую войну в звании полковника, командуя бронетанковым полком в составе французской 5-й бронетанковой дивизии{12}. Он был выпускником Сен-Сира и Французского штабного училища, признанным специалистом в области разведки и великолепным штабным офицером.

В 1945 году окончание Второй мировой войны застало генерала Уильяма Чайлдса Вестморленда в звании полковника и в должности начальника штаба 9-й пехотной дивизии США. В 1936-м он закончил Вест-Пойнт и позднее приобрел огромный боевой опыт, сражаясь на Североафриканском и Европейском ТВД. Многие высокопоставленные лица в американской армии уже поговаривали о нем, как о перспективном молодом военном, которому самой судьбой назначено достичь высших командных должностей.

И наконец, генерал Крейтон У. Абрамс, как и Вестморленд являвшийся питомцем Вест-Пойнта выпуска того же 1936 года. Вторую мировую он закончил в звании полковника и считался превосходным командиром бронетанковых войск. Он возглавлял бронетанковое боевое командование (бригаду), которое пришло на помощь оборонявшим Бастонь парашютистам{13}. К концу войны его храбрость и боевая выучка стали легендой в американской армии.

В сравнении с ними Зиап был совершеннейшим новичком. В своей книге “Генерал Зиап, политик и стратег” Роберт О'Нилл так отзывается об “архитекторе вьетнамской победы”: “В 1945-м мы находим Зиапа офицером уровня майора, не более, который собирается взять на себя функции по меньшей мере генерал-майора”‹40›. В действительности же О'Нилл “присваивает” Зиапу слишком высокое звание и в то же время “занижает планку” в том, что касается ответственности, которую предстояло принять на себя будущему “архитектору вьетнамской победы”. Вне зависимости от того, каким боевым опытом обладал Зиап в 1945-м, в 1946-м он вполне справлялся с задачами, решать которые было бы впору не генерал-майору, а полному четырехзвездному генералу, командующему фронтом. Каким бы подразделением ни командовал офицер на войне – ротой, полком или даже армией, – уроки, которые преподает ему противник, подчас бывают горькими. И Зиап учился побеждать, не считаясь с ударами, которые преподносила ему судьба.

1. Robert J. O'Neill, General Giap, Politician and Strategist (New York-Frederick A. Praeger, 1969), p. 1.

2. Hoang Van Chi, From Colonialism to Communism: A Case History of North Vietnam (New York: Frederick A. Praeger, 1964), p. 18.

3. Vo Nguyen Giap, The Military Art of People 's War, ed. Russell Stetler (New York: Monthly Review Press, 1970), p. 42.

4. Joseph Buttinger, Vietnam: A Dragon Embattled, 2 vols. (New York: Frederick A. Praeger, 1967), 1:227.

5. Giap, Military Art, p. 42.

6. Ibid.

7. Wilfred G. Burchett, Vietnam Will Win (New York: Monthly Review Press, 1970), p. 173.

8. Giap, Military Art, p. 40.

9. Oriana Fallaci, Interview with History (Milan: Rizzoli, 1974; tfans. by John Shepley, Liveright Publishing Corp., 1976), p. 79.

10. Giap, Military Art, p. 48.

11. Chi, Colonialism, p. 125.

12. Giap, Military Art, p. 52.

13. Napoleon Bonaparte, Maxims (LXXVIII), collected by the USMA in a pamphlet, Jomini, Clausewitz, and Schlieffen, 1951, p. 92.

14. Bernard Montgomery, Paths of Leadership (New York: G. P. Putnam, 1961), p. 28.

15. Vo Nguyen Giap, Banner of People 's War, The Party 's Military Line (New York: Frederick A. Praeger, 1970), pp. 3 and 26.

16. Ibid., p. 68.

17. Ibid., Banner, p. 6.

18. Ibid., p. 66.

19. Giap, Military Art, p. 77.

20. Ibid., p. 74.

21. Ibid., p. 78.

22. David Shub, Lenin, A Biography (Baltimore, MD: Penguin Books, 1966), pp. 37-39.

23. Mao Tse-tung, On the Protracted War, Eng. trans. (Peking: People's Publishing House, 1960), p. 88.

24. Vo Nguyen Giap, People's War, People's Army. The Viet Cong Insurrection Manual for Underdeveloped Countries (New York: FredencK A. Praeger,1962),p. 68.

25. Mao, Protracted War, p. 53. 782

26. T. E. Lawrence, Seven Pillars of Wisdom (New York: Dell Publishing,1966), p. 200.

27. Ibid., p. 198.

28. Theodore Ayrault Dodge, Great Captains (New York: Houghton Mifflin, 1889), p. 213.

29. Ibid.

30. Mao Tse-tung, Mao Tse-Tung, An Anthology of his Writings, ed. Anne Freemantle (New York: The New American Library of Literature, 1962), p. 82.

31. Jules Roy, The Battle of Dien Bien Phu, trans, by Robert Baldick (New York: Harper amp; Row, 1965), p. 315.

32. O'Neill, Giap, p. 32.

33. Giap, Military Art, p. 70.

34. Buttinger, Dragon Embattled, 1:299; and O'Neill, Giap, p. 35.

35. Giap, Banner, p. 47.

36. Douglas Pike, PAVN: People's Army of Vietnam (Novato, CA: Presidio Press, 1986), p. 213. Much of what follows is taken from Pike's works on Vietnamese communism.

37. John Shy and Thomas W. Collier, “Revolutionary War” in Makers of Modern Strategy, ed. Peter Paret (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1968), p. 817.

38. Pike, PA VN, pp. 215 and 247.

39. Ibid., p. 244. 40. O'Neill, Giap, p. 33.

Глава 2.

Французская кампания 1946-1947 гг.

Особенности условий Вьетнама и соседних с ним стран оказывали значительное влияние на характер боевых операций на протяжении всего периода индокитайских войн. География, топография, климат, транспортные пути, растительность и демография диктовали военным места и время сражений, способы их ведения и методы организации снабжения и поддержки боевых операций. Любой, кто хочет понять, почему так долго шла война на Индокитайском полуострове и почему она велась так, а не иначе, должен принимать во внимание вышеназванные соображения.

Вьетнам расположен на востоке Индокитайского полуострова между 9° и 23° северной широты. С севера на юг он тянется приблизительно на 1350 км, а с запада на восток ширина его территории колеблется от 80 до 550 км‹1›. Площадь составляет примерно 850 000 кв. км. Вьетнам на карте описан Зиапом как “изогнувшаяся вдоль берега Тихого океана длинная буква "S", на которой помещается Бакбо, или Северный Вьетнам. Благодаря дельте Красной реки земля его плодородна, и сам регион весьма перспективен с точки зрения развития сельского хозяйства и промышленности. Ниже расположен Намбо, или Южный Вьетнам, лежащий на огромной наносной равнине, изборожденной рукавами Меконга. Этот район особенно привлекателен с точки зрения ведения сельского хозяйства. Кроме того, выделяется еще и Трунгбо, или Центральный Вьетнам, представляющий собой на карте узкую полоску земли, соединяющую Бакбо и Намбо”{14}.

На севере Вьетнам граничит с Китаем, а на западе с Лаосом и Камбоджей. Географическое положение страны дает вьетнамцам огромные военные преимущества. Так, в начале сороковых годов Зиап и его товарищи могли легко найти убежище от преследователей, французов и японцев, на территории северного соседа. Там Зиап создавал вооруженные силы коммунистической партии, сумевшие в 1945-м установить временный контроль над Вьетнамом. После 1949 года Китай превратился в гигантский “тыловой район”, откуда бойцам Вьетминя удавалось черпать постоянную поддержку. Не будь на севере дружественного Китая, едва ли Вьетминю удалось бы победить французов, а позднее американцев и южных вьетнамцев. Расположенные к западу Лаос и Камбоджа также давали Зиапу определенные преимущества. Во время конфликта между Вьетминем и Францией французам приходилось по политическим соображениям защищать эти две сопредельные с Вьетнамом страны. Создавая угрозу для Лаоса, Зиап вынуждал французов разделять силы и переводить часть войск из Вьетнама в Лаос, что приводило к ослаблению гарнизонов, подвергавшихся атакам Зиапа. Во время Второй Индокитайской войны соседство с Лаосом и Камбоджей также давало Зиапу немало преимуществ. Поскольку руководство этих стран не желало или не могло воспрепятствовать деятельности северных вьетнамцев на своей территории, они служили для них базами, на которых можно было найти убежище в случае неудачи, и каналами, через которые Вьетконг получал оружие, продовольствие и пополнения.

Топография Вьетнама создает трудности для проведения обычных наземных операций. Более половины территории страны, вообще мало подходящей для жизни человека, покрыто горами и густыми зарослями. Поросшие джунглями горы хотя и невысоки, по европейским или американским меркам, но круты. Дороги и тропы, в большинстве случаев труднопроходимые, предоставляют прекрасную возможность для того, чтобы устраивать на них засады. Вести на такой местности широкомасштабные операции с применением бронетехники крайне затруднительно, а в большинстве мест и вовсе невозможно. В то же время в бесчисленных пещерах, имеющихся повсюду в карстовых отложениях, можно хранить оружие, боеприпасы и продовольствие, можно также устраивать штаб-квартиры, что неоднократно и делал Зиап.

Дельты Меконга и Красной реки представляют собой весьма привлекательные с сельскохозяйственной точки зрения районы. Территории эти считаются одними из самых густонаселенных во всем мире. Особенностью Красной реки являются строившиеся на протяжении многих веков дамбы, благодаря которым река по уровню находится выше близлежащей равнины. С военной точки зрения эти сооружения наиболее опасны для Северного Вьетнама. Несмотря на основательность конструкций, толщина которых доходит до двенадцати метров, офицеры разведки США, изучавшие дамбы, уверяли, что есть возможность проделать в них бреши с помощью “железных бомб”{15}. Если бы такое случилось, и сам Ханой, и прилегающие районы оказались бы затопленными, что создало бы значительные трудности для властей Северного Вьетнама.

Дельта Меконга в Южном Вьетнаме изрезана рукавами реки, каналами, канальчиками и рвами. В период юго-западных муссонов (с середины мая до середины октября) земля здесь практически полностью покрыта водой. В такое время операции с применением техники крайне затруднены, а проведение их на бездорожье практически полностью исключено. Когда сезон дождей заканчивается и устанавливается сухая погода (с середины октября до середины мая), местность все равно оказывается труднопроходимой для техники из-за огромного количества рвов, оврагов и рытвин. Таким образом, естественные условия диктуют использование амфибийной техники и вертолетов при проведении боевых операций. Передвижение по Меконгу осуществляется на маленьких лодках и небольших речных судах. В структуре ВМФ США были созданы Речные силы, задачей которых стали противодействие вражеским судам и обеспечение наступательной подвижности вооруженных сил Соединенных Штатов в дельте. Как в сезон дождей, так и в сухой период основным средством обеспечения стратегического и тактического маневра для американцев служили вертолеты. На Камышовой равнине, в период сезона дождей представлявшей собой огромное озеро, Силами специального назначения США из бочек для горючего были построены настоящие плавучие базы, а также и вертолетные площадки.

Во Вьетнаме субтропический климат, а потому весь год здесь очень высокая влажность. Погоду в данном регионе делают сменяющие друг друга юго-западный и северо-восточный муссоны. Юго-западный муссон дует со стороны Таиландского залива, начиная примерно с середины мая. Он приносит дожди в долину Меконга и на остальную территорию Вьетнама. Преградой на его пути встают лишь Аннамские горы. проходящие через Трунгбо. Отсюда муссон поворачивает к Тонкинскому заливу, а затем в дельту Красной реки, оказывая свое доминирующее влияние на формирование климатической карты в данном регионе. Влажное дыхание его окончательно затихает только к середине октября. Северо-восточный муссон (значительно более слабый, чем юго-западный) начинает дуть примерно в середине сентября и заканчивает – в конце декабря. Его влиянию подвержено побережье на участке от города Винь до Нья-Транга. Следствием северо-восточного муссона становится не только дождь, но изморось и туман – то, что французы называли crachin, то есть “мокрота”.

Муссоны, и особенно юго-западный, оказывали значительное влияние на проведение боевых операций. Вьетминь, а позднее Вьетконг и северовьетнамцы предпочитали сворачивать широкомасштабные операции во время юго-западного муссона. Несмотря на то что в такую погоду было легче укрываться от французской и американской авиации, затяжные дожди отрицательным образом сказывались на здоровье и моральном духе даже местных жителей, а потому северные вьетнамцы предпочитали в такие периоды сводить боевую активность к минимуму.

Вьетнамские коммунисты планировали наступательные операции как против французов, так и против американцев по “сезонному принципу”, называя время ведения войны “зимне-весенним” сезоном, продолжавшимся примерно с середины октября до середины мая. Изучение наступательных мероприятий, проводимых бойцами Вьетминя против французов с сентября 1952-го по июль 1954 года, показывает, что девятнадцать из двадцати шести атак вьетнамцы предприняли в сухой “зимне-весенний сезон”. Из семи наступлений. развертывавшихся в период дождей, четыре, по сути дела, являлись продолжениями других операций, начатых еще во время сухого сезона, таких, например, как сражение под Дьен-Бьен-Фу‹2›. Ознакомление с характером климатических условий в данном регионе приводит к осознанию того факта, что единственным периодом, по-настоящему подходящим для ведения боевых действий, является время с 1 января по 15 мая. Именно на этом временном отрезке северовьетнамцы и Вьетконг (АСВ/ВК) развертывали Новогоднее наступление 1968 года и так называемое Пасхальное наступление 1972-го, а также и заключительную операцию в 1975-м.

Муссоны ограничивали действия французов и американцев в еще большей степени, чем активность вьетнамских коммунистов. Дожди, туманы и облачность затрудняли работу боевой и разведывательной авиации и делали сложным, а иногда невозможным использование бронетехники. Мокрядь и грязь оказывали столь же разрушительное влияние на здоровье и настроение французов и американцев, правда, и те и другие в отличие от вьетнамцев жили в относительно комфортных условиях и имели специальное обмундирование.

Третьим по значимости фактором ведения войны во Вьетнаме является растительность. Около 80% территории покрыто джунглями различной степени проходимости, предоставлявшими отличные убежища для бойцов Вьетминя, Вьетконга и северовьетнамцев. Растительность помогала им скрывать свои позиции и передвижения отрядов, прятать склады и т. д. С другой стороны, все эти бамбуковые рощи и заросли кустарника ограничивали видимость и делали местность идеальной для засад. Болота и мангровые леса к юго-востоку от Сайгона и на полуострове Камо превращались в превосходные “заповедники”, где десятилетиями могли отсиживаться партизаны.

И последним фактором, оказывавшим серьезное влияние на характер боевых действий во Вьетнаме, являлась система транспортных артерий страны, которая имела несколько хороших портов, таких, как Сайгон, Да-Нанг, Куи-Нгон и бухта Кам-Рань на юге. Последняя являлась одной из лучших естественных гаваней в мире, в ней во время Второй мировой войны укрывалось основное ядро японского флота. На севере были Хайфон, Хон-Гай и Кам-Фа, позволявшие французам во время Первой Индокитайской войны получать все необходимое по морю. Позднее, во время Второй Индокитайской войны, через эту систему портов русские осуществляли поставки вооружения и других предметов снабжения режиму Северного Вьетнама. С военной точки зрения зависимость вьетнамских коммунистов от Хайфона являлась их “узким местом”. В то время как китайцы осуществляли поставки во Вьетнам по суше, русским приходилось задействовать Хайфон. В 1972-м американцам удалось заминировать подступы к порту и преградить доступ туда советских кораблей, что сделало Ханой более сговорчивым и привело к подписанию Парижского соглашения в том же году{16}.

Сухопутная транспортная система была и остается примитивной. Несмотря на то что американцы привели в порядок некоторые из основных дорог, назвать хотя бы одну из них магистралью ни у кого не повернулся бы язык. По сути, большинство дорог представляли собой чуть более широкие тропы, которые в горах довольно быстро уничтожались оползнями. Те, которые сохранились, находились в ужасном состоянии, а мосты на них почти повсеместно отсутствовали. Единственная железная дорога, соединявшая Сайгон с Ханоем и уходившая дальше на север, в Китай, была построена еще французами в колониальные времена. Несмотря на все усилия французов и американцев, железная дорога в Южном Вьетнаме оказывалась неспособной справиться с задачей обеспечения поставок для действующей армии. Виной тому становились проблемы с обслуживанием и саботаж. Железную дорогу в Северном Вьетнаме постоянно выводили из строя бомбардировки американской авиации.

Ввиду неудовлетворительного состояния наземной транспортной системы Вьетнама значительная часть тылового снабжения на юге осуществлялась по воздуху. Сначала французы, а потом и американцы построили большое количество маленьких летных полей, а также несколько крупных аэропортов. Американцы развили и довели до совершенства технику вертолетных атак и методы осуществления поддержки и снабжения. Без авиации эффективность действий Соединенных Штатов во Вьетнаме оказалась бы в значительной мере снижена. Если бы не маневренность, которую обеспечивало американцам применение самолетов и вертолетов, контингента войск США (достигшего в 1968 – 1969 гг. максимальной численности в 550 000 чел.) хватило бы лишь на выполнение задач по охране баз и на мелкомасштабные наступательные операции.

В результате, принимая во внимание все вышеприведенные характерные особенности страны, Зиап по большей части предпочитал брать на вооружение тактику использования засад и стремительных наскоков. Она давала преимущество легковооруженным, преимущественно пехотным армейским частям и подразделениям партизан над механизированными и моторизованными европейскими и американскими войсками. Рельеф местности, климат, растительность и нехватка дорог ограничивали применение боевой авиации, бронетехники и мобильных наземных сил, но вместе с тем из-за неразвитости сети автомобильных и железнодорожных артерий американцы, широко задействовавшие транспортные самолеты и вертолеты, выигрывали в стратегическом плане. Географическое положение Вьетнама позволяло коммунистам получать из соседнего Китая предметы снабжения, а также использовать расположенные на его территории лагеря для подготовки солдат. Лаос и Камбоджа не только предоставляли безопасные убежища для партизан (до 1970 года), но служили для переброски вооруженных формирований из Северного Вьетнама в Южный.

Прежде чем определить численность вооруженных сил Вьетминя в 1947 году, следует также внимательно рассмотреть их состав и структуру, заметно отличавшиеся от организации армий Запада. Начиная с 1945-го и вплоть до победного 1975 года, военная машина вьетнамских коммунистов подразделялась на три группы, боевые качества которых очень сильно разнились между собой. На протяжении тридцатилетнего периода происходили серьезные перемены, однако принцип разделения вооруженных сил на три части оставался незыблемым.

Первой из групп необходимо назвать Главные силы. Во время Первой Индокитайской войны они представляли собой регулярные части Вьетминя, сражавшиеся с французами. Во время Второй Индокитайской войны это были регулярные подразделения армии Северного Вьетнама и Вьетконга, воевавшие с американцами и южными вьетнамцами. Такие войска действовали крупными формированиями. Размер, снаряжение и организация частей Главных сил менялись. В 1944-м они были представлены плохо вооруженным взводом Зиапа, но позднее, в 1954 – 1975 гг., “архитектор вьетнамской победы” привычно оперировал такими понятиями, как дивизия, корпус и даже “фронт”, при этом Главные силы имели в своем составе бронетехнику, артиллерию, авиацию и современные средства ПВО. Вне зависимости от своих размеров Главные силы всегда действовали под непосредственным руководством главнокомандующего или назначенного командующего фронтом или территорией. Бойцов Главных сил отличали отменная выучка, профессионализм, храбрость и высокий боевой дух.

Второй по значению группой в вооруженных силах коммунистов являлись Региональные, или Местные, силы, представлявшие собой полурегулярные тыловые формирования, укомплектованные за счет местного населения той или иной провинции или уезда. Тут можно провести некоторое сравнение с Национальной гвардией США. Региональные силы, в свою очередь, подразделялись на две группы. В первую входили хорошо вооруженные и подготовленные части (обычно численно равные батальонам), состоявшие из бойцов, набранных в той или иной провинции (примерно сравнимой с американским штатом) и действовавших в ее пределах. Во второй Разряд попадали формирования, созданные в уездах (эквивалентных округам американских штатов) и в них же действовавшие. По своему вооружению и организации они уступали силам провинций.

Главнокомандующий в Ханое осуществлял руководство Местными силами через межзональные управления, которым подчинялись несколько провинций. Межзональные управления занимались не только проведением боевых операций, но и ведали набором новобранцев, вопросами снабжения, решали политические и экономические проблемы, такие, как выборы, ликвидация неугодных, промывка мозгов, поставки продовольствия и налогообложение. Во время войны с французами у Вьетминя имелось пять таких межзональных управлений, позднее названных военными районами (ВР). Четыре из них располагались на территории Северного Вьетнама, а пятый, ВР V, на севере Южного Вьетнама. Во время войны с американцами количество ВР возросло до десяти, из которых половина приходилась на Южный Вьетнам.

По своим боевым качествам подразделения Региональных сил отличались друг от друга. Некоторые, такие, как те, которые действовали в районе Да-Нанга, зарекомендовали себя очень неплохо. Другие же ничем особенным не отличились. Вооруженные винтовками, гранатами и пулеметами, они не могли долго продержаться в настоящем бою и, кроме того, не имели возможности совершать дальние рейды. Основной их задачей являлась защита определенной территории, разведка перед подходом Главных сил и их прикрытие. Если на вверенный “регионалам” участок вторгался неприятель, они должны были нападать на его колонны и устраивать на их пути засады.

К третьей категории относились партизанские, или Народные, силы, создававшиеся в селах и деревнях. В свою очередь, партизаны делились на две подгруппы: дан куап, в которую входили лица обоего пола и всех возрастов, и дан куап ду кич, которая состояла из мужчин от восемнадцати до сорока пяти лет. Дан куан не являлись собственно боевыми подразделениями. Ду кич участвовали в военных операциях. Вместе с тем они не имели хорошего вооружения и не носили формы. Днем люди из ду кич работали на рисовых полях, а ночью иногда совершали нападения на вражеские аванпосты. Они устраивали примитивные ловушки или, как это называлось, “подготавливали поле боя” перед началом наступления Главных сил, занимались сбором информации и служили в качестве носильщиков в частях Главных и Региональных сил. Партизаны также получали приказы из Ханоя через цепочку: межзональное управление – провинция – уезд‹3›.

Уникальной особенностью военной организации вьетнамских коммунистов являлась система набора новобранцев, или, как это у них называлось, “продвижение”. Свою карьеру солдат начинал как партизан. Из партизанских формирований лучшие люди отправлялись служить в Региональные силы. По прошествии какого-то времени бойца “повышали”, то есть направляли в состав Главных сил. Благодаря такой системе отбора Главные силы получали в виде новобранцев подготовленных, а порой и очень опытных солдат. Без сомнения, подобный подход имеет определенные преимущества, однако и свои недостатки ему тоже свойственны. Если случалось, что Региональные и Главные силы несли серьезные потери, на их восполнение уходили лучшие силы партизанских формирований. Так, например, когда части всех трех групп были значительно потрепаны в результате провала Новогоднего наступления 1968 года, вследствие оттока бойцов “наверх” из партизанских подразделений, последние оказались заметно ослабленными.

Вопрос о том, каков был количественный состав войск Вьетминя в период 1946 – 1947 гг., остается открытым. То же самое можно сказать в отношении всего периода Первой Индокитайской войны, а позже и Второй Индокитайской войны. Роберт Дж. О'Нилл считает, что в 1947-м в распоряжении военного командования Вьетминя находилось примерно 60 000 человек‹4›. Бернард Б. Фэлл утверждает, что их число не превышало 50 000, при этом большинство составляли партизаны‹5›. Баттинджер настаивает на том, что размеры армии Вьетминя достигали 60 000 бойцов только в частях Главных сил, общее же их количество, включая формирования Региональных сил и партизан, достигало 100 000 человек‹6›. Подытожив все эти выкладки, мы можем заключить, что Вьетминь имел около 50 000 солдат в составе Главных сил и точно не установленное число бойцов – предположительно от 30 000 до 50 000 – в Региональных силах и партизанских формированиях.

В начале 1947 года французы во всем Индокитае имели приблизительно 115000 военнослужащих. Эти войска были хорошо вооружены, поддержаны средствами бронетехники и авиации‹7›. Их командиры прошли суровую школу Второй мировой войны, а солдаты обладали опытом и профессиональной подготовкой. Несмотря на все эти плюсы, у французов в Индокитае имелись и серьезные минусы. С самого начала Франция вела войну вяло и непоследовательно. В 1946 и 1947 гг. народ ее все еще переживал тяжелые последствия поражения 1940 года, а потому для ведения войны в Индокитае у Франции не хватало средств, людей и решимости.

Располагая численным превосходством над противником в Северном Вьетнаме, Вьетминь практически не имел опытных, по-настоящему подготовленных офицеров и генералов – все они, включая самого Зиапа, не обладали необходимым образованием и навыками. Кроме того, вьетнамцам не хватало оружия, у них отсутствовали бронетехника, артиллерия и поддержка с воздуха, а система обеспечения тылов и связи совершенно не соответствовала своему назначению. Личный состав не имел опыта ведения широкомасштабных сражений. Самыми крупными подразделениями являлись батальоны численностью около 1000 человек. Вместе с тем у Вьетминя имелся ряд преимуществ. Во-первых, вьетнамцы сражались на своей территории за свою независимость, при этом большинство населения их поддерживало. Эффективная пропаганда идеи национального освобождения дала в руки Вьетминя бесценное оружие – высокий моральный дух бойцов. Во-вторых, природные и климатические условия благоприятствовали по большей части оборонительной, партизанской тактике Вьетминя. Его солдаты знали страну и были привычны к ее тяжелому климату. В-третьих, значительные размеры территории, на которой велись боевые действия, в сочетании с нехваткой сил у французов затрудняли борьбу с партизанами. Если бы французы решили контролировать всю территорию, они рисковали бы поставить под удар превосходящих сил противника и обречь на гибель свои маленькие отряды. Если бы они предпочли сконцентрировать силы вокруг основных населенных пунктов, то таким образом отдали бы сельские районы в руки Вьетминя. Существовало еще и четвертое преимущество для коммунистов – то, что Вьет-Бак (территории, где находились базы Вьетминя) располагалась в ближайшем соседстве с китайской границей. Данное обстоятельство, как уже говорилось, позволяло вьетнамцам в случае надобности находить убежище в соседней стране, где, кроме того, можно было готовить пополнение; оттуда же поступали к ним оружие и предметы снабжения.

Анализ сильных и слабых сторон участников конфликта позволяет понять, что стратегию как тех, так и других определял фактор времени. Разбить войска Вьетминя французам надлежало как можно скорее, прежде чем против них заработают все негативные политические, психологические и финансовые аспекты, традиционно включающиеся в борьбу на стороне противника во время продолжительных кампаний. В интересах же Вьетминя было, напротив, как можно дольше затянуть войну, чтобы использовать вышеназванные моменты и постепенно сократить разрыв в качестве вооружения между их собственными войсками и силами неприятеля, а также “нагулять” боевой опыт. Таким образом, противники рассматривали фактор времени по-разному: французам требовалась быстрая победа, вьетнамским коммунистам – затяжная война.

Хотя оперативная концепция французов время от времени менялась, в целом они стремились к одному – к решительному сражению, в котором они могли бы разгромить Главные силы Вьетминя. Выполнение данной задачи оставалось основополагающей целью на протяжении всей войны, начиная от кампании генерала Валлюи в 1947-м и кончая спланированными генералом Наварром операциями 1953 и 1954 гг.

Со своей стороны, в первые годы – с 1947 по 1950 гг. – военное и политическое руководство Вьетминя старательно избегало крупных боев, стремясь выиграть время для завершения создания боеспособных Главных сил и превращения их в настоящую регулярную армию. Тем временем ополченцы и партизаны Вьетминя постоянно нападали на французов, изматывая их и по возможности стараясь не допускать в важные для коммунистов регионы.

С самого начала Первой Индокитайской войны главной ареной боев стал Северный Вьетнам, особенно Красная река и территории к северу и к западу от нее. Там жило от шести до семи миллионов человек, там находилась столица, Ханой, там сосредотачивались представлявшие интерес для обеих сторон мощности по производству продуктов сельского хозяйства и промышленности. Там же в основном концентрировались силы Вьетминя, и там же сосредотачивалась вся военная мощь французов. В силу всех этих причин в Северном Вьетнаме одному противнику предстояло выиграть, а другому проиграть Первую Индокитайскую войну.

Военные действия в период 19 декабря 1946 – 31 января 1947 гг.

Войны, терзавшие Индокитай на протяжении тридцати лет, полны до сих пор не проясненных деталей. Не является исключением и первый конфликт. Так, нет абсолютной ясности в том, кто же начал его, французы или Вьетминь, и когда он, собственно, начался. По заявлению представителей Вьетминя, первый шаг сделали французы 20 ноября 1946 года, когда в порту Хайфона обстреляли джонку в которой, как они считали, перевозилось оружие для Вьетминя Происшествие вылилось в настоящий бой. После прекращения огня 21 ноября французское командование направило руководству Вьетминя ультиматум с требованием очистить от своего присутствия Хайфон. Получив отказ, французы 23 ноября обстреляли вьетнамские кварталы города из танков, орудий полевой артиллерии и боевых кораблей, для того чтобы, как сказал главнокомандующий, генерал Жан Этьен Валлюи, отдавая по рации приказ местному командиру, “преподать Вьетминю хороший урок”‹8›. Вьетнамцы понесли серьезный урон. По французским данным, 6000 человек, по заявлению Вьетминя, 20 000. Неоднократно прерывавшиеся и малоуспешные переговоры о прекращении огня между двумя сторонами продолжались и в декабре. Согласно сведениям из французских источников, война началась 19 декабря 1946 года, когда власти потребовали разоружения сосредоточенных в Ханое сил самообороны Вьетминя. Вместо этого вьетнамцы в восемь часов вечера атаковали французов, после чего в девять тридцать Зиап обратился к народу по радио с призывом взяться за оружие. Так или иначе, Первая Индокитайская война началась.

Правда состоит в том, что после провала конференций в Далате и Фонтенбло в середине 1946 года, когда сторонам не удалось прийти к соглашению, и французы и вьетнамцы поняли, что война неизбежна. Первые не были готовы дать вторым полную независимость, которой те добивались, а ни на какие другие условия руководство Вьетминя не соглашалось. Оставалось решить спор с помощью оружия.

Бои, начавшиеся в Ханое 19 декабря 1946 года, велись ожесточенно и не прекращались и в январе 1947-го. Вспыхивали стычки по всему Вьетнаму, причем некоторые из них отличались кровопролитностью. Вскоре французы “выдавили” борцов Вьетминя из городов и деревень и загнали их в горы и труднопроходимые джунгли. К концу марта 1947-го французы контролировали основные города, а также дороги, связывавшие их между собой. Кроме того, в руках их находились морское побережье и устья рек как на севере Вьетнама (Тонкий), так и в центральной его части (Аннам). Контроль французов над населенными пунктами Южного Вьетнама (старой Французской Кохинхины), прежде незначительный, теперь стал более прочным.

К концу января 1947 года силы Вьетминя и его правительственная штаб-квартира переместились из Ханоя севернее, во Вьет-Бак, поближе к границе с Китаем. Местность эту Зиап очень хорошо знал, поскольку ему вместе с “дядюшкой” Хо уже доводилось скрываться здесь во время Второй мировой войны. В этих гористых районах, подверженных действию северо-западного муссона, выпадали обильные осадки – до ста пятидесяти сантиметров в период с мая по октябрь – и имелось множество пещер. Дорог, которые могли бы использоваться при ведении обычных боевых действий, там практически вообще не существовало, хотя тропы, пригодные для того, чтобы перевозить по ним грузы на телегах, встречались довольно часто. Вместе с тем даже национальная трасса № 3, главная транспортная артерия в регионе, представляла собой однорядную дорогу с ненадежными мостами. Она являлась весьма удобным местом для устройства засад.

Итак, французы подчинили себе главные города и низину, заставив Зиапа и Вьетминь “зарываться в землю” – искать прибежища в естественном “редуте” в горах. На этом первый акт Первой Индокитайской войны завершился.

Военные действия с марта 1947 по 31 декабря 1947 гг.

К началу марта 1947 года французы очистили от присутствия коммунистов Ханой, Хайфон, Хюэ и другие важные населенные пункты, а также в той или иной степени взяли под контроль дельту Красной реки, побережье Аннама и большую часть Кохинхины. К моменту завершения этого процесса до начала сезона дождей оставалось всего чуть более двух месяцев. Поэтому весной 1947-го французы решили воздержаться от военных действий. Таким образом, Зиап и Вьетминь получили пять месяцев или даже полгода, чтобы подготовиться к наступлению противника в октябре – ноябре 1947 года.

Принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, можно сделать вывод, что на данном этапе победа осталась за французами. Их промедление – отказ от боевых действий в марте – мае 1947-го – сбивает с толку некоторых аналитиков. Французы не объясняли причину, однако она и без того очевидна. Во-первых, у них все еще оставались дела в городах, в селениях в густонаселенной низине и на дорогах, соединявших все эти пункты между собой. Словом, пользуясь любимым выражением Монтгомери, им надо было кое-что “подчистить”. Во-вторых, на подготовку новой операции уходит совсем не так мало времени, как может показаться стратегу-любителю. Вероятно, французы полагали, что существует риск не успеть завершить разгром противника до наступления сезона дождей. Третьим фактором, обусловившим промедление, являлось презрение, которое испытывали французы к воякам Вьетминя и к их вождю, Зиапу. Они отказывались называть Зиапа генералом, а если и упоминали его воинское звание, то только иронически. Французы легкомысленно решили, что Зиап с его силами в Вьет-Баке не представляет серьезной угрозы, а потому вполне можно подождать до октября. Недооценка Зиапа и Вьетминя стала серьезной ошибкой главнокомандующего, генерала Валлюи, которому пришлось дорого поплатиться за промедление.

Генерал Жан Этьен Валлюи стал первым французским полководцем, пытавшимся разгромить Зиапа. Самое интересное, что ошибки Валлюи упорно повторяли все его наследники на этом посту, за одним лишь единственным исключением. Как и все те, кто пришел после него, Валлюи был специалистом своего дела, имел массу наград и заслуженно считался талантливым командиром. Когда Валлюи, восходящая звезда французской армии, впервые появился в Индокитае, ему было сорок шесть. В 1917-м, в возрасте восемнадцати лет он поступил на военную службу рядовым солдатом. После нескольких месяцев на фронте Первой мировой войны молодой боец был отправлен на учебу в Сен-Сир, из которого в 1918-м был выпущен офицером. Возвратившись в окопы, он успел до окончания военных действий получить нашивку за ранение и высокую награду – Croix de Guerre (Военный крест). В промежутке между двумя мировыми войнами Валлюи нес рутинную службу в штабах или занимал командные должности в строевых частях, главным образом в сенегальских и марокканских.

Начало Второй мировой войны Валлюи встретил в звании батальонного шефа{17} и в должности начальника оперативного отдела штаба французского XXI армейского корпуса. В 1940 году он попал в плен, а в 1941-м вернулся назад во Францию. К 1944-му он дослужился до бригадного генерала и занимал должность начальника штаба 1-й французской армии де Латтра в Европе. В 1945-м – принял командование 9-й колониальной пехотной дивизией, во главе которой проявил себя как храбрый и напористый командир, способный со своим соединением преодолевать самое упорное сопротивление немцев. В Индокитай Валлюи прибыл в 1946 году как командующий французскими войсками, направленными в Тонкий, а позднее в Лаос. 20 февраля 1947-го он был произведен в корпусные генералы и назначен главнокомандующим французскими войсками в Индокитае. Валлюи предстояло стать первым французским генералом, над которым одержал победу Зиап.

Впрочем, летом 1947 года Валлюи и не подозревал, что его в скором времени ожидает. Ему предстояла работа, и он собирался не ударить в грязь лицом, тем более что в Париже ждали “результатов” – быстрой победы над Вьетминем. Валлюи готовился сделать это осенью 1947-го. Он и сам понимал, что время работает на руку Зиапу, который использует предоставленную ему передышку для усиления вооруженных отрядов Вьетминя. Кроме того, существовал другой стимул. К северу от границы с Вьетнамом разворачивались малоприятные события – в Китае к власти прорывались коммунисты. Валлюи понимал: это грозит ему тем, что у Вьетминя появится “ближняя база”, где вьетнамские коммунисты всегда смогут найти действенную поддержку у своих китайских товарищей.

В предстоящем наступлении, которое получило кодовое название операция “LEA”, Валлюи собирался задействовать воздушные и амфибийные десанты в сочетании с сухопутными силами для атаки на штаб-квартиру политического и военного руководства Вьетминя, расположенную около грязного селения Бак-Кан на территории Вьет-Бака. Имея в распоряжении шестнадцать батальонов, Валлюи намеревался окружить силы Зиапа. О'Нилл пишет, что под рукой у Валлюи насчитывалось 15 000 солдат и офицеров‹9›.Согласно Баттинджеру, сил у командующего было вдвое больше, 30 000 человек‹10›. Одной тактической группе, состоявшей из десяти батальонов и дивизионов (трех пехотных и трех бронетанковых батальонов{18}, трех артиллерийских дивизионов{19} и одного инженерного батальона), надлежало для охвата противника выйти из Ланг-Сона и направиться по дороге в Као-Банг, оттуда повернуть на запад на Нгуен-Бинь, а затем спускаться на юг к Бак-Кану, поблизости от которого и скрывались коммунисты. Согласно плану, первой тактической группировке предстояло покрыть по дороге расстояние примерно в 220 км. Вторая тактическая группа, состоявшая из трех пехотных и одного артиллерийского батальонов, должна была отправиться по Прозрачной реке на десантных судах к Туйен-Куангу и, пройдя какое-то расстояние по реке Сонгам, в конечном итоге атаковать с запада и с юга партизан, засевших в окрестностях Бак-Кана. Двум парашютным батальонам (1100 человек) отводилась задача высадиться непосредственно в Бак-Кане, в Чо-Доне (в двадцати километрах к западу от Бак-Кана) и в Чо-Мой (в двадцати километрах южнее главного пункта назначения). Парашютистов, которым предстояло начать операцию, должны были сменить на позициях тактические группы, наступавшие с севера и с юго-запада.

Операция “LEA” началась 7 октября с выброски парашютного десанта в Бак-Кане и его окрестностях. Французы были невероятно близки к цели. Зиап и Хо оказались не готовы к тому, что французы свалятся им на голову, и преспокойно сидели в своей штаб-квартире. Однако десантникам достались только бумаги со стола “дядюшки”. Оба коммунистических лидера успели юркнуть в замаскированное укрытие, в то время как французские солдаты обшаривали кусты в поисках ускользнувшей добычи. Счастливое бегство Хо и Зиапа лишь подчеркивает тот факт, насколько сильно порой зависят от случайностей судьбы наций (как и отдельных личностей). Что было бы, если бы французам тогда удалось захватить этих двоих? Может статься, Вьетнам не погрузился бы на тридцать лет в пучину кровопролитных войн? Может быть, Франция и США не испытали бы социальных потрясений и не пережили бы горечь поражений? К несчастью, история не дает ответов на вопросы вроде: “Что было бы, если бы?…”

Успешная выброска парашютистов, едва не закончившаяся захватом главарей Вьетминя, стала пиком достижений французов в ходе их октябрьского наступления. Вскоре все покатилось под уклон. Сумев избежать встречи с десантниками, Хо и Зиап собрали силы Вьетминя и начали теснить противника. Через два дня парашютисты очутились в окружении и были вынуждены сражаться уже не за победу, а за свою жизнь. Те, кто должен был прийти им на помощь, увязли в стычках с противником и едва продвигались. Путь северной тактической группе преграждали засады, взорванные мосты, поваленные деревья, уничтоженные дороги. Французы оказались в положении пехотной дивизии, лишенной возможности развернуться в зарослях и вынужденной сражаться с противником на позиции, где могли действовать одновременно не более десяти человек. Пехотное отделение, поддерживаемое танком или двумя, как бы превращалось в “острие ножа”, лезвием которого служили тысячи товарищей. Едва услышав выстрелы бойцов Вьетминя, отделение рассредоточивалось по сторонам дороги, а танк принимался поливать пулеметным и орудийным огнем местность перед собой. Пехота крадучись подбиралась к противнику. Если он больше не стрелял, французы возвращались обратно на дорогу и продолжали продвижение. Вместе с тем время, сто. 11. ценное на войне, было уже потеряно. Когда колонна преодолевала еще несколько сотен метров или даже километр-другой, картина повторялась. В качестве “освежающего штриха” бойцы Вьетминя могли на сей раз вывести из строя мост. В таком случае пехоте приходилось переправляться на другую сторону реки, рассыпаться на противоположном берегу и создавать плацдарм. Затем подходили саперы и наводили мост. В таком варианте потеря времени оказывалась еще более ощутимой. И так километр за километром французы прошли все 220 км, пока наконец 13 октября силы Вьетминя не отважились преградить дорогу колонне в пятнадцати километрах к северу от Бак-Кана. 16 октября, после нескольких дней ожесточенных боев, первой тактической группе удалось все-таки прорвать блокаду противника и прийти на помощь окруженным парашютистам.

Южной стороне “клещей”, в которые Валлюи намеревался зажать войска коммунистов, досталось ничуть не меньше, чем северной. Отмели и прочие препятствия задержали продвижение десантных судов. В конце концов французские войска высадились на берег в Туйен-Куанге и начали продвижение к заданной точке по суше. Однако прежде чем им удалось войти в контакт с противником, бойцы Вьетминя прекратили сражение с первой тактической группой и, преспокойно снявшись с места, растворились в джунглях в северо-западном направлении. 19 октября, когда “клещи” сомкнулись за спиной благополучно выскользнувших из них вьетнамцев, французы двинулись из Бак-Кана на юг. Операция “LEA” завершилась, не достигнув цели.

В 1947-м были предприняты еще две попытки разделаться с Вьетминем. В ноябре Валлюи начал проведение в жизнь операции “CEINTURE”{20}. Удар нацеливался в точку южнее Вьет-Бака между Туйен-Куангом и Тай-Нгуеном. На сей раз французам удалось очистить заданный район от Главных сил противника и захватить большое количество предметов снабжения. Однако сразу после того, как 22 декабря французы ушли, бойцы Вьетминя принялись просачиваться обратно. Последняя операция 1947 года проводилась силами двух батальонов, состоявших из представителей горного племени тайцев под командованием французских офицеров. В результате этой атаки удалось очистить от сторонников Вьетминя горный хребет Фан-Си-Пан, расположенный между реками Красная и Черная. Сражавшиеся в родных горах тайцы имели значительное преимущество перед солдатами Вьетминя. В данной местности все работало против коммунистов, и в результате они покинули ее на несколько лет.

По заявлению французской стороны, по итогам всех трех операций ей удалось уничтожить 9500 бойцов Вьетминя. Данная сводка потерь, что вообще традиционно для индокитайских войн, вызывает сомнения. Учитывая низкий уровень медицинского обслуживания, характерный для Вьетминя, а позднее и для северных вьетнамцев и Вьетконга, американские аналитики пришли к выводу, что соотношение убитых и раненых у коммунистов составляет примерно один к трем. Даже если считать таким образом, все равно получается, что при 9500 убитых общая сумма потерь Вьетминя равняется примерно от 25 000 до 30 000 человек, что составляет половину всех сил, имевшихся в распоряжении Зиапа и Хо. В это верится с трудом. Бои не были такими масштабными и кровопролитными, чтобы привести к столь значительным потерям.

Если оценивать операции 1947 года по тем целям, которые ставило себе французское командование, то приходится признать результаты военных действий неудовлетворительными. Французам не удалось захватить главарей Вьетминя, не смогли они и навязать противнику решающего сражения “не на жизнь, а на смерть”. Они не сумели “быстро атаковать и быстро победить” врага, которого считали всего лишь невежественным и плохо вооруженным сбродом.

Оценивая постфактум ситуацию, следует признать, что сам по себе план операции “LEA” был весьма смелым, однако при этом Валлюи недооценил противника и не принял во внимание естественных условий страны, где велись боевые действия. Исторический опыт показывает, что у французов есть склонность приступать к новой войне, используя методы, которые брались ими на вооружение в конце предыдущего конфликта. Взять хотя бы линию Мажино. То же самое произошло и с Валлюи. Его план вполне подходил для Европейского ТВД Второй мировой войны. Воздушный десант, поддержанный амфибийной операцией и подкрепленный наступающими наземными силами, все это, несомненно, навеяно высадкой в Нормандии, а также порывом Монтгомери к “слишком далекому мосту” при Ниймегене{21}. План Валлюи провалился, потому что претворялся в жизнь в другой стране и в войне с другим противником. Бойцы Вьетминя превосходно чувствовали себя в родных джунглях и поэтому были опаснее полчищ Гитлера. Во Вьетнаме отсутствовали автобаны, зато за каждым кустом вдоль узенькой грязной дорожки мог притаиться в засаде неуловимый враг. Кроме всего прочего, территория, на которой Валлюи собирался окружить силы Зиапа, была очень большой, 20 000 кв. км, для чего потребовалось бы расставить части на окружности длиной почти в 500 км. В таких условиях было весьма сложно надеяться на то, что Валлюи удалось бы помешать вьетминьцам вырваться из кольца, после того как они отказались от продолжения сражения.

И все же главный просчет Валлюи заключался в серьезнейшей недооценке возможностей сил Вьетминя. В сентябре 1947-го Вал люи с уверенностью заявлял, что “сможет покончить с организованным сопротивлением за три месяца”‹12›, и это лучше, чем что-либо иное, свидетельствует о его презрении к Зиапу и вьетнамским коммунистам. Как казалось в 1947 году французам, всего и дел для них – окружить несколько тысяч не знающих, зачем и с какой целью они взяли в руки винтовки и ружья крестьян, плохо вооруженных, скверно экипированных, неподготовленных и лишенных опытных в военном деле вожаков. Вместо этого Вьетминь выставил против завоевателей 50 000 бойцов Главных сил, еще не очень хорошо обученных и вооруженных, но готовых и, главное, способных сражаться с врагом смело и решительно. Такое пренебрежение к врагу и нежелание воздавать ему должное оказалось свойственно и тем французским командирам, которые пришли во Вьетнам после Валлюи.

Впрочем, спустя годы легко делать правильные выводы относительно недостатков и даже утопичности планов Валлюи. Вместе с тем куда труднее предложить такое решение, которое могло бы привести французов к победе – то есть к полному уничтожению организованного сопротивления вьетнамских коммунистов в течение одной “сезонной кампании” 1947 года (то есть с октября 1947 по май 1948 гг.). Ограниченные временные рамки являлись источником возникновения затруднительного положения, в котором оказался французский командующий. К тому же он не располагал не только временем, но и достаточными силами, чтобы позволить себе продолжительную серию поступательных шагов, суть которых выражается формулой: “очищать, удерживать, умиротворять”. Такая кампания потребовала бы нескольких месяцев, а то и года напряженной работы. Вместо этого Валлюи оказался вынужден предпринять стремительный бросок, чтобы одним ударом “прихлопнуть” всю верхушку Вьетминя. Все это напоминает отчаянную попытку завладевшего мячом защитника прорваться к воротом соперника и забить гол на последней секунде матча. Принимая во внимание все трудности, с которыми пришлось столкнуться французам в ходе операции “LEA”, естественные и рукотворные препятствия, вставшие на их пути, поневоле приходишь к выводу, что единственным выходом для Валлюи было бы добиться… помощи Зиапа. Уничтожение Главных сил Вьетминя в 1947-м могло сделаться возможным только в том случае, если бы Зиап решился напасть на французов в Тонкинской дельте. Но Зиап не стал бы делать противнику такого одолжения, а, следовательно, у Валлюи отсутствовали пути к выполнению задачи.

Валлюи судьба уготовила не только роль первого командующего, проигравшего кампанию Зиапу, но также и “лавры” жертвы правительства своего собственного государства. А ведь это франция не пожелала поставить перед генералом достижимую, реалистичную цель, это Франция не соизволила дать ему достаточное для выполнения задачи количество солдат и техники, это Франция, отправляя его на войну, не позаботилась об общественном мнении, которое то ли хотело, то ли не хотело победы французского оружия на другом конце света. Пройдет время, сменится поколение, и тот же самый путь пройдут американцы.

Тем временем по крайней мере один француз осознавал неразрешимость индокитайской дилеммы. Перед тем как Валлюи получил назначение в Индокитай, пост командующего силами Франции в регионе занимал генерал Леклерк, прославленный герой Второй мировой войны. Он ушел с должности, отказавшись от совмещения функций главнокомандующего и верховного комиссара. Свой отказ он мотивировал тем, что ни одно правительство во Франции не даст ему 500 000 солдат, необходимых, по его мнению, для достижения успеха. Кроме всего прочего, Леклерк даже и в 1946 году сомневался, что выиграть войну в Индокитае можно одними лишь “штыками и саблями”. Так, 30 апреля 1946 года он заявил следующее: “Главная проблема – политическая”‹13›. Таким образом, существовал человек, может быть, действительно всего один-единственный человек, который, очевидно, понимал, в чем суть стратегии революционно-освободительной войны по Зиапу.

Один из уроков, которые можно извлечь из истории обеих индокитайских войн, состоит в том, что печальный опыт ничему не учит воюющих. В данном случае явное доказательство того, что французам не под силу уничтожить Вьетминь, упорно игнорировалось в Париже в течение более пяти лет. Французские политики продолжали действовать все в том же духе. Они все так же считали сантимы, которые предстоит потратить на военные действия за океаном, все так же прикидывали возможные политические дивиденды, все так же “давали одной и отнимали другой рукой”, при этом требуя “радикальных решений”. Тем временем в Индокитае генералы, пытаясь “радикально” решать задачи, проигрывали битвы, теряли территории и людей и постепенно становились все слабее и слабее, в то время как противник их неизменно усиливался.

Генерал Валлюи вернулся во Францию в 1948-м и впоследствии занимал многие престижные посты, в том числе в Верховной штаб-квартире вооруженных сил союзников в Европе. В 1955-м он получил четвертую генеральскую звездочку и вскоре после этого ушел на покой. И вновь он стал примером, на который “равнялись” те, кто приходил во Вьетнам после него, как французы, так и американцы. Неудачи во Вьетнаме не шли во вред их карьерам военных, в чем как бы содержится скрытое признание того факта, что не они являлись главными “грешниками” в этой мистерии.

Проигрыш Валлюи был победой Зиапа, сумевшего выдержать первый настоящий “экзамен на генерала”. Прежде чем дело дошло до открытых вооруженных столкновений в декабре 1946 года, Зиап принял меры, во многом лишившие французов шансов одержать быструю победу. Во-первых, начиная с июня 1946-го он нарастил количественный состав Главных сил с 30 000 до 50 000 – 60 000 человек‹14›. В то же время он сформировал Региональные силы и партизанские отряды. Во-вторых, в конце ноября, после серьезных событий в Хайфоне, он начал выводить части Главных сил из Ханоя и прочих городов Тонкинской дельты к Вьет-Баку. Сделав так, Зиап вынудил французов идти к нему и сражаться с ним на удобных для него позициях.

То, как Зиап построил оборону и как ловко использовал тактику наскока, если и не было само по себе демонстрацией качеств гениального полководца, то, вне сомнения, принесло свои плоды. В чем очень крупно просчитался Зиап и что едва не стоило ему и Хо свободы, а то и жизни, так это в том, что не смог предугадать высадки воздушного десанта прямо в расположении штаб-квартиры политического и военного руководства Вьетминя. Однако данная ошибка только лишний раз свидетельствует о недостатке у Зиапа боевого опыта и о его незнакомстве с некоторыми современными способами ведения войны. В дальнейшем он больше не повторял таких ошибок. Воюя с французами, а потом и с американцами, он всегда заботился об обеспечении ключевых штаб-квартир организации надежными средствами ПВО. Он не позволял сосредотачивать службы центров управления в одном месте. Если же речь шла о полевом штабе, то Зиап следил за тем, чтобы сделать его подвижным, и постоянно перемещал с места на место.

Думается, Зиап и Хо испытали величайшее удовлетворение, видя, с каким остервенением кидаются на окруженных под Бак-Каном французских парашютистов бойцы Вьетминя. То была первая битва, в которой Вьетминю довелось проявить высокие боевые качества и не менее, а может, и более высокий, чем у противника, воинский дух. Эта демонстрация боеспособности произвела сильное впечатление на обе сражавшиеся стороны и способствовала огромному моральному подъему в рядах вьетнамских коммунистов.

Если оценивать достижения Зиапа в соответствии с тем, насколько полно удалось ему справиться с поставленной задачей – испытать в бою и сохранить вооруженные отряды Вьетминя, – можно с уверенностью сказать: он достиг желаемого. Практика доказал а основательность разработанной им стратегии революционно-освободительной войны, а кроме того, показала, что при наличии верной стратегии даже допущенные тактические просчеты не приведут к катастрофе. Однако Зиапу еще было чему учиться, и ему еще предстояло совершать ошибки. Так или иначе, в 1947-м он начал постигать генеральскую науку в самой лучшей академии – на поле боя.

1. Giap, Military Art, p. 79.

2. W. Scott Thompson and Donaldson D. Frizzell, eds., The Lessons of Vietnam (New York: Crane, Russak amp; Co., 1977), p. 25.

3. George K. Tanham, Communist Revolutionary Warfare. The Vietminh in Indochina (New York: Frederick A. Praeger, 1961), pp. 45A6.

4. O'Neill, Giap, p. 53.

5. Bernard B. Fall, Viet-Nam Witness 1953-66 (New York: Frederick A. Praeger, 1966), p. 13.

6. Buttinger, Dragon Embattled, 1:421.

7. O'Neill, Giap, p. 53.

8. Philippe Devillers and Jean Lacouture, End of a War: Indochina, 1954. trans, by Alexander Lieven and Adam Roberts (New York: Frederick A. Praeger, 1969), p. II.

9. O'Neill, Giap, p. 53.

10. Joseph Buttinger, The Smaller Dragon. A Political History of Vietnam (New York: Frederick A. Praeger, 1968), p. 320.

11. Bernard B. Fall, Street Without Joy (Harrison. PA: The Stacknole Co., 1967), p. 28.

12. Buttinger, Dragon Embattled, 2:1023.

13. Ibid., 2:684; also David Halberstam, The Best and the Brightest (Greenwich, CT: Fawcett, 1969), p. 106.

14. Buttinger, Dragon Embattled, 1:421.

Глава 3.

Французская кампания 1948-1949 гг.

После неудачи, постигшей Валлюи в 1947-м, в военной и политической жизни Вьетнама словно бы наступил мертвый сезон. Основные силы французов отступили в Тонкинскую дельту. Вместе с тем они оставили на границе с Китаем ряд сильных аванпостов и фортов. Французы какое-то время удерживали в своих руках Бак-Кан, но к августу 1948-го окончательно убедились в бессмысленности своего присутствия там. Сидя посреди рассадника мятежа, они не могли решительно ничего изменить, поскольку более или менее уверенно контролировали лишь ту территорию, куда долетали пули их винтовок и снаряды пушек. В общем, содержание воинского контингента в данном регионе обходилось слишком дорого с любой точки зрения.

Зиапу и частям Главных сил вновь удалось ускользнуть, словно бы растаяв в поросших труднопроходимыми джунглями горах Вьет-Бака. Партизаны Вьетминя продолжали беспокоящие действия, нападая на французов в Тонкинской дельте. Они вели беспрестанную кампанию пропаганды и террора, стараясь заручиться поддержкой населения на оккупированных территориях.

В центральной части Вьетнама французы удерживали фактически только ключевые города. На юге страны их положение, однако, отличалось большей прочностью, но даже и здесь они с трудом могли контролировать ситуацию. В 1948-м на смену Валлюи прислали генерала Блэзо, который ничем не способствовал улучшению ситуации. В то же время Зиап не сидел сложа руки.

Именно в период затишья, в 1948 – 1950гг., когда не велись крупные кампании, Зиап занимался тем, что совершенствовал орудие своего триумфа – части Главных сил вьетнамских коммунистов. Хотя солдаты формирований Вьетминя хорошо зарекомендовали себя во время осенних боев 1947 года под Бак-Каном, Зиап осознавал, что в плане организации, вооружения, тылового обеспечения и руководства они лишь ненамного превосходят обычные партизанские отряды. Если он собирался когда-нибудь перейти в наступление, ему нужно было реорганизовать их.

К счастью для Вьетминя, Зиап обладал даром администратора в военной области. Основополагающей задачей он сделал усиление частей Главных сил. Используя систему “продвижения”, он отбирал лучших бойцов из Региональных и Народных сил и отправлял их “наверх” – в Главные силы, в которых число батальонов с 1948 по 1951 гг. увеличилось с 32 до 117‹1›. Естественно, этот процесс не мог не отразиться на частях Региональных и Народных сил, где количество батальонов сократилось со 137 до 37. Кроме того, Зиап провел реорганизацию частей Главных сил. Под Бак-Каном они сражались подразделениями уровня батальона, теперь Зиап сформировал полки, каждый из которых состоял из трех-четырех батальонов и примерно насчитывал около 2000 человек.

Однако не одни лишь части Главных сил сделались объектом реформистской деятельности будущего “архитектора вьетнамской победы”. В тот же период Зиап создал межзональные управления, или управления Военных районов (ВР), что дало в его руки инструмент для руководства разбросанными во всей стране Региональными и Народными силами. Но еще более важным шагом Зиапа стала реорганизация главного штаба Вьетминя. В 1947-м едва ли не единственной заботой этого примитивного органа было руководство боевыми операциями, действиями партизан и подготовкой личного состава. В западных армиях всем этим занимается третий, он же оперативный, отдел главного штаба, сокращенно обозначаемый как G-3. В 1950-м, когда операции приобрели больший размах и в значительной степени усложнились, Зиап реорганизовал главный штаб по образу и подобию французского (и американского). Теперь этот орган военного управления разделялся на четыре части: отдел по работе с личным составом (G-1), разведотдел (G-2), оперативный отдел (G-3) и тыловой отдел (G-4). Такой порядок сохранялся до 1953 года, когда из-за роста китайского влияния и в связи с изменением общей ситуации Зиап провел очередную реорганизацию‹2›.

Тыловая поддержка для военной машины – все равно что горючее для автомобиля. Никакое усиление частей Главных сил и реформирование системы командования не могло бы принести продолжительных результатов без улучшения качества работы служб тыла. Зиапу пришлось отойти от традиционной для Вьетминя системы “огородного снабжения”, вполне адекватного для действий в условиях партизанской войны, к более сложной, способной обеспечивать потребности традиционных воинских формирований. Однако среди всех проблем, вставших перед Зиапом в 1948 – 1950 гг., существовала одна, перед которой будущий “архитектор вьетнамской победы” выглядел как Давид перед Голиафом. Вооружение и амуниция, имевшиеся в распоряжении Вьетминя до 1948 года, были не просто не соответствовавшими поставленным задачам, а никуда не годными. Материальная часть, которой располагали вьетнамцы, представляла собой причудливую мешанину из того, что досталось им от французов и японцев, и даже того, что сбрасывали с парашютов американцы во время Второй мировой войны. На всю армию Зиапа имелось лишь несколько трофейных грузовиков, при этом не было ни запчастей, ни автомехаников.

Чтобы искоренить нехватку оружия и боеприпасов, Зиап создал мастерские в непроходимых районах Вьет-Бака. Сначала они изготавливали только гранаты, мины, винтовочные патроны и ограниченное количество ручных пулеметов. Однако уже в 1949-м подпольные производства поставляли армии кое-что посущественнее: среди ассортимента выпускаемой продукции появились даже 120-миллиметровые минометы‹3›. Вместе с тем ни один из этих “заводов” не мог снабдить военных тяжелым вооружением, а потому, не будь помощи извне, вьетнамские коммунисты серьезно отставали бы от противника в плане обеспеченности материальной части. Только появление на политической сцене в Юго-Восточной Азии “китайских товарищей” и их помощь позволили разрешить проблемы снабжения сил Вьетминя необходимым оружием.

Проблема доставки решалась просто – руководство Вьетминя имело под рукой “народ”, а значит, не страдало от отсутствия дисциплинированных и идейно подкованных “кули”. Этот невиданный подвиг “тружеников тыла” так никогда и не нашел по-настоящему заслуженной оценки на Западе. Использование людей вместо ослов продолжалось на всем протяжении индокитайских войн, оно “не вышло из моды” даже после 1953-го, когда в распоряжении вьетнамских коммунистов имелись тысячи грузовиков. В 1954-м, при Дьен-Бьен-Фу, именно такие носильщики перетаскали на своих спинах огромное количество продовольствия для нужд Вьетминя, что среди прочего позволило Зиапу принудить французов к капитуляции. В 1968-м, во время Новогоднего наступления, все те же “кули” несли поклажу северовьетнамских солдат и бойцов Вьетконга, незаметно подбиравшихся к главным городам Южного Вьетнама. Система снабжения с помощью носильщиков была организована тщательнейшим образом.

Штабу Зиапа приходилось точно рассчитывать, сколько и каких предметов снабжения потребуется армии в том или ином случае. Учитывались возможности человека и условия, в которых ему приходилось работать. Вот некоторые выкладки:“…25 кг риса или 15 – 20 кг военного имущества (оружие/боеприпасы) на расстояние 25 км по хорошо проходимой местности в дневное время или на 20 км ночью; 12,5 кг риса или 10 – 15 кг военного имущества на расстояние 15 км в гористой местности днем или на 12 км ночью. На запряженной волом повозке 350 кг груза на расстояние в 12 км в день. На телеге, запряженной лошадью, – 215 кг на расстояние 20 км в день”‹4›.

Носильщиков приходилось призывать на военную службу как солдат, давать им каждому отдельное задание, кормить, наконец. Масштабы этой работы были поистине огромны, поскольку войскам Вьетминя для транспортировки боеприпасов, продовольствия и других предметов снабжения требовалось, по меньшей мере, вдвое больше носильщиков, чем солдат‹5›. В действительности и этот расчет занижен. Насколько можно судить по имеющейся информации, многое зависело от конкретных условий – рельефа местности, погоды, характера боевых операций и т.д. Так или иначе, соотношение четыре носильщика на одного солдата будет, вероятно, наиболее соответствующим истине. Помимо того что носильщиков приходилось призывать на службу, контролировать их работу и так далее, их еще надо было кормить. Вот здесь и проявлялась слабость системы. Хоанг, дезертировавший из Вьетминя северный вьетнамец, прекрасно ориентировался в том, как функционировали тыловые службы коммунистов. По его мнению, во время длительных переходов носильщики поедали до 90 процентов продуктов, которые несли‹6›. Вместе с тем, несмотря на недостатки системы, она работала.

Зиапу приходилось думать о том, как научить бойцов разросшихся численно Главных сил новой тактике боя, иной, чем знакомая им партизанская техника “ударь и беги”. Тут на помощь вьетнамцам опять пришли “китайские товарищи”. Они развернули специальные школы, где учили вчерашних крестьян становиться сапе рами, связистами и даже танкистами. Вьетминь отчаянно нуждался в командирах и штабных офицерах. Китайцы охотно взялись за обучение молодых вьетнамцев, которым предстояло в будущем носить генеральские звезды. Во Вьетнаме и Китае сержантов, младших и штабных офицеров стали обучать китайской тактике и технике ведения боя.

В непролазных зарослях Вьет-Бака руководители Вьетминя натаскивали новобранцев, заставляя их зубрить военную науку как таблицу умножения. Основной упор делался на умение воевать в общем строю, маскироваться и пользоваться главным оружием пехоты – винтовкой и штыком. Все нехитрые движения повторялись до тех пор, пока солдат не начинал выполнять их автоматически. От техники обучения западных военнослужащих подготовка личного состава сил Вьетминя отличалась в целом лишь деталями и несколько иным принципом выбора приоритетных направлений, не говоря, конечно, о политическом воспитании и идеологической обработке, которым коммунисты отводили главную роль.

Программа политического просвещения и воспитания стала невидимым, но наиболее действенным оружием Зиапа, которое ни разу на протяжении двадцати пяти лет боев не давало осечки. Зиап осознавал: воюя с французами (а позднее и с американцами), главное, что смогут противопоставить его солдаты армиям технически несравнимо более развитых государств, – это высокая воинская мораль, революционное рвение и готовность принести себя в жертву на алтарь коммунизма. В 1959 году он писал: “Глубокое понимание целей Партии, безграничная верность делу народа и рабочего класса, готовность к беззаветному самопожертвованию – фундамент, на котором стоит армия… Следовательно, политическая работа с личным составом – вещь первостепенной важности. Это есть душа армии”‹7›. (Курсив Зиапа.) Цитируя Ленина, Зиап добавлял: “…в конечном счете, победа в войне определяется готовностью масс проливать кровь на поле боя”‹8›.

Не будет большим преувеличением назвать программу политического просвещения и воспитания солдат Зиапа “невидимым оружием”. На протяжении обеих индокитайских войн ни французы, ни американцы так и не поняли, каким образом командованию противника удается поддерживать у своих бойцов такой высокий боевой дух, добиваться от них фанатизма и бесстрашия самоубийц. Самый частый вопрос, которым задавались “окопные реалисты” времен Второй Индокитайской войны, звучал так: “Почему их "желтопузые" не идут ни в какое сравнение с нашими "желтопузыми"?” Как-то я слышал тот же самый вопрос, правда высказанный в более деликатных выражениях, от министра обороны Кларка Клиффорда и председателя Объединенного комитета начальников штабов Соединенных Штатов генерала Эрла Уилера. В ходе войны ни солдатам, ни этим двум высокопоставленным чиновникам не удалось получить удовлетворительного ответа. Только теперь до западных аналитиков начинает потихоньку доходить, каким образом Зиапу удалось создать столь совершенных солдат – бойцов, сумевших заслужить уважение своих противников.

Создавая армию фанатиков, Зиап имел в качестве “строительного материала” кучку неграмотных крестьян, побаивавшихся и недолюбливавших чужаков, особенно тех чужаков, которые заседали во властных кабинетах, начальников. Новобранцы Зиапа не осознавали такой категории, как время. Они не знали, что такое спорт, а стало быть, не понимали, что такое работать в команде, и не испытывали коллективного чувства гордости или разочарования. С самого раннего детства центром их вселенной была собственная хижина, а весь мир для них умещался в границах грязной деревушки. Их сознание не оперировало таким категориями, как вьетнамский народ и служение обществу. Не каждый мастер возьмется ковать меч из такого малообещающего материала.

Но у Зиапа имелся подходящий инструмент – программа политического просвещения и воспитания, отчасти позаимствованная у “китайских товарищей”, отчасти доморощенная. Она представляла собой “микстуру” – средство для промывания мозгов, замешанное на пропаганде, отеческой опеке, оболванивании и контроле за мыслями и чувствами подопечных. По настоянию Зиапа политическое просвещение и воспитание занимало половину курса подготовки молодого вьетнамского солдата‹9›. Идеологической работой в частях занимались лучшие армейские кадры, политработники, иначе комиссары. Им принадлежала огромная власть в подразделениях, в которых они служили. От пристального взгляда комиссара простой солдат не мог скрыть даже самых своих потаенных мыслей.

Политработник имел право аннулировать любой приказ командира части, даже чисто военного характера‹10›. Короче говоря, комиссар, по словам одного коммунистического ренегата, “являлся хозяином воинской части”‹11›.

Главной задачей Зиапа как “кузнеца нового человека” было коренное изменение установок – смена приоритетов. Новобранцу предстояло забыть о своей деревушке и о своей семье, на смену им в его жизнь навсегда приходили армия и коммунизм. Начинать следовало с простого – с того, что могло воздействовать на разум и чувства. Так, многие рекруты слышали или даже испытали на себе, как французы притесняли вьетнамцев, почти все на собственном опыте познали, что такое тяжкий труд за гроши на алчного вьетнамского землевладельца. Кроме того, несмотря на всеобщую неграмотность, новобранцы слышали будоражащие воображение истории о подвигах легендарных героев, сражавшихся в старину за независимость Вьетнама. Они гордились тем, что они вьетнамцы, и презирали и ненавидели иностранцев. И наконец, у всех новичков было общее прошлое – почти все они происходили из одной среды, потому легко начинали доверять друг другу. Для них казалось естественным делить хлеб и чаяния с такими же, как они сами.

Начиналось все с малого – с “классового самосознания”. На простых и доступных примерах, с помощью песенок, рассказов и даже шуток, комиссары разъясняли молодым людям цели революции, начатой Вьетминем. Каждый новобранец должен был поведать личную историю того, каким несправедливостям и гонениям он подвергся со стороны землевладельцев или французов. Если же у него отсутствовал негативной опыт в данной области, новичок мог рассказать о ком-то другом, кто пострадал от действий богатеев и иностранцев. Комиссары усердно скармливали бойцам щедро приправленное “вкусовыми добавками” ксенофобии идеологическое блюдо с гарниром из патриотизма.

Так постепенно молодой человек понимал, что окружающий мир нуждается в переустройстве. Тогда наставник объяснял, что необходимо делать для того, чтобы все изменить – чтобы страна стала свободной, а крестьяне получили землю, чтобы он, вчерашний бедняк и сегодняшний новобранец, завтра сделался достойным и уважаемым членом общества. Прежде такие мысли и не посещали голову неграмотного крестьянина, теперь же наставления политработника воспринимались как самые настоящие откровения.

Далее надлежало перейти ко второму этапу воспитания – отлучению новичка от семьи, отучению от мыслей о родных и близких, оставшихся в прошлом. Чтобы помочь новобранцу обрести новую семью внутри армии, бойцов разделяли на тройки. Члены тройки заботились друг о друге, помогали один другому как братья. С течением времени члены тройки становились друзьями и, если можно так сказать, наперсниками. Затем под чутким руководством наставников молодые солдаты приучались воспринимать свою роту как “братство людей, связанных одной нитью”, а себя членами некоего элитного подразделения, способными вынести все испытания во имя простого народа, из которого они вышли. Так новобранец достигал ступени, на которой вместо заботы о благе своей семьи начинал служение “делу”, а политработник мог писать отчет о том, что подготовительный этап пройден.

Именно подготовительный, поскольку всю свою дальнейшую жизнь в армии вчерашний новичок оказывался окружен неусыпной заботой работников идеологического фронта. Тут вот и открывалась глубинная польза тройки, помогавшей новобранцу на первом этапе вживаться в коллектив. Каждый вечер члены такой “ячейки” встречались и обсуждали свои дела, а потому все трое всегда находились в курсе того, чем жил, о чем думал каждый из них. Если один из трех испытывал какие-то колебания, если у него возникали сомнения в правильности общего дела, двое других всегда были начеку. Они – каждый в отдельности, не полагаясь на товарища, – немедленно информировали политработника, который тут же принимал меры, чтобы помочь “сбившемуся с пути”. Тройка в значительной мере гарантировала командование от дезертирства или предательства. Поскольку о намерениях отступника почти неминуемо узнавали двое, хотя бы один из них мог расстроить его планы. Таким образом эффективный механизм коммунистической службы безопасности пронизывал армию на всех уровнях до самого низа. Вот как высказывается по этому поводу специалист: это “…один из самых действенных инструментов (предотвращения дезертирства и предательства) в современной истории”‹12›.

У комиссаров имелись и другие средства для того, чтобы держать солдат в узде, такие, например, как самокритика и товарищеская критика – технология, позаимствованная у китайцев. Такие мероприятия проводились на собрании роты, где были обязаны присутствовать все. Каждый солдат имел право высказаться как о своих неправильных действиях, так и об ошибках других, вне зависимости от воинского звания. Затем начиналось обсуждение, и тому, кого критиковали, полагалось прислушаться к мнению товарищей или возразить, если он считал, что их точка зрения неверна. Выводы западных аналитиков о действенности подобных методов разнятся, однако, что бы и кто бы ни говорил, на уровне подразделения такой подход срабатывал. Во-первых, он давал каждому солдату ощущение сопричастности к процессам принятия решений. Так они превращались из обычного пушечного мяса в членов команды, имеющих собственное мнение. Во-вторых, данный прием помогал бойцам высказываться о том, что их волновало, без опасения подвергнуться наказанию и давал выход чувствам. Если бы солдат, отягощенный мыслями о допущенных по отношению к нему несправедливостях, продолжал “вариться в собственном котле”, это могло бы в итоге привести к дезертирству. В-третьих, такая практика служила для политработников индикатором состояния морального уровня подразделения и позволяла вовремя обратить внимание на то, что революционное рвение личного состава части начинает ослабевать.

На заключительной стадии программы политического просвещения и воспитания уже сам полностью политически подкованный и постоянно опекаемый комиссарами солдат должен был осознать свою высокую миссию по отношению к гражданскому населению, которое также было необходимо просвещать и воспитывать. Именно в роли воспитателей и просветителей и выступали военнослужащие, поскольку им часто приходилось жить бок о бок с гражданскими лицами. Солдаты не только вели пропагандистские занятия, но также строили дороги и мосты, они даже помогали крестьянам выращивать урожаи.

Итак, программа Зиапа работала, она помогла ему создать превосходное оружие из казавшегося на первый взгляд непригодным материала. Коммунистические руководители получили таким образом преданных солдат и политических агентов, действовавших на самом низком уровне вооруженной и политической дay трань. “Невидимое оружие” Зиапа оказалось самым действенным из всего имевшегося в его распоряжении арсенала.

Пока Зиап занимался “военным строительством”, реорганизовывая части Главных сил, а французы – мышиной возней, закончился 1948-й и наступил 1949 год. Пламя революции все жарче разгоралось во Вьетнаме, лилась кровь вьетнамцев и французов, а разрешения конфликта не наступало. В мае 1949-го французское правительство, недовольное отсутствием видимых изменений к лучшему и по-прежнему неспособное понять, что главная причина неудач военных кроется в нерешительности и непоследовательности политиков, вздумало отправить во Вьетнам некую заметную фигуру – нового человека с “новым взглядом”. Таким человеком стал начальник главного штаба армии генерал Жорж Ревер, весьма примечательная личность, высокопоставленный военный, нетипичный для Франции. Он не являлся выпускником Сен-Сира и был офицером запаса, сумевшим подняться до высоких командных постов во французском Сопротивлении во время Второй мировой войны. Таким образом, он отличался от большинства кадровых генералов французской армии и был не просто солдатом, но в не меньшей степени и политиком. Вероятно, это обстоятельство и стало причиной его назначения.

Так или иначе, Ревер смог поставить клинический диагноз “больному”, в роли которого оказались французы во Вьетнаме, и “выписал рецепт” – дал рекомендации относительно того, как можно исправить ситуацию. Для этого, как считал Ревер, надлежало немедленно эвакуировать гарнизоны из изолированных фортов и аванпостов у китайско-вьетнамской границы. Затем заручиться военной помощью Соединенных Штатов и одновременно немедленно начать создание вьетнамской армии. Далее, с помощью этой армии добиться умиротворения в Тонкинской дельте и лишь потом предпринимать крупномасштабное наступление на Вьет-Бак. Но главное, Ревер советовал делать упор на дипломатию, предпочитая использовать переговоры и только потом оружие. Рекомендации Ревера выглядели вполне разумными в 1949-м. С небольшими изменениями они годились бы и в 1952-м, и в 1964-1965 гг., и в 1967-1968 гг., и даже в 1972-м. Однако один француз как-то заметил: “Чем больше вещи меняются, тем больше они остаются такими же, как были”.

Никто и пальцем не пошевелил, чтобы последовать рекомендациям Ревера. С самого начала все пошло не так. Содержание доклада генерала каким-то образом стало известно руководству Вьетминя, которое распорядилось передать некоторые выдержки из него по своему радио. В Париже вьетнамские националисты получили полный текст доклада. Вокруг Ревера и его злополучного доклада закрутился настоящий водоворот событий. Когда осела пыль, “в осадок выпали” некоторые политические фигуры среднего уровня и несколько генералов, включая и Ревера. Но самое главное, иссякла вера в разумность предложенных им мер. Многие из высокопоставленных французских военных тех дней и сегодня уверены: “утечку” доклада организовали французские политики, чтобы саботировать принятие соответствующих решений. Французские политики не могли последовать рекомендациям Ревера. Сделать так, как он советовал, означало предоставить Вьетнаму независимость в той или иной форме и, соответственно, открыто признать, что предыдущие решения были ошибочными. Кроме того, предоставление независимости Вьетнаму могло обернуться потерей источников поступления средств и сырья, рынков сбыта и престижа. Деньги и престиж – без них Вьетнам остался бы только точкой на географической карте, за которую нет никакого смысла сражаться.

Кроме политиков во Франции, существовали еще французские высокопоставленные военные и чиновники в самом Вьетнаме. Их также не устраивали выводы Ревера. Ради поддержания собственного имиджа они – как и те, кто приходил до и после них, – отправляли в метрополию ободряющие отчеты об успешности процесса умиротворения колонии. Признать, что все обстоит так, как написано в докладе Ревера, означало для них расписаться в собственной неспособности что-либо изменить и, даже более того, сознаться в том, что они намеренно втирали очки руководству в Париже своими полными оптимизма отчетами.

Приводились разные причины – как разумные, так и совершенно вздорные – того, почему французы не могут эвакуировать гарнизоны из пограничных аванпостов. Среди объяснений было и одно сентиментальное. Штаб французских сил не хочет-де оставлять без присмотра кладбище в Као-Банге, где захоронены тела французских солдат. Существовал и еще один, не менее тонкий аспект проблемы. Французский штаб упорно не желал поднимать вопрос относительно эвакуации, чтобы не быть обвиненным командирами и штабными офицерами в пораженческих настроениях. Такое клеймо было нелегко смыть, и оно могло стать обратным билетом во Францию и концом карьеры военного. Таким образом, штаб вместо того, чтобы возражать начальству – а это жизненно важная функция любого нормально работающего штаба, – поддерживал его и выдвигал свои причины, почему необходимо держаться за удаленные форты.

Существовали и резонные соображения против эвакуации гарнизонов аванпостов. Любому офицеру понятно, что задача эта сама по себе крайне сложная и сопряженная с большими трудностями. Уходя, солдатам придется бросить огромное количество военного снаряжения, кроме того, на дорогах колонны станут подвергаться нападениям, а за каждым кустом их непременно будут ждать засады. Все это станет причиной серьезных потерь. Даже в 1949-м эвакуация оказалась бы сопряженной со значительными проблемами, а в 1950-м она почти наверняка обернулась бы катастрофой.

И последнее. Тяжелая “болезнь”, которой страдали все французские командующие в регионе, начиная от Валлюи и кончая Наварром под Дьен-Бьен-Фу, – неспособность верно оценивать силы Вьетминя, – мешала им признать очевидные вещи, содержавшиеся в докладе Ревера. Командиры и штаб французских войск полагали, что, несмотря на заметное усиление Вьетминя, у Зиапа все равно не хватит оружия и техники для того, чтобы одержать победу над большим гарнизоном. Французы продолжали хранить эти иллюзии, даже несмотря на события апреля – июня 1949 года, когда Зиап произвел серию нападений на мелкие аванпосты в окрестностях Лао-Кая, одного из самых крупных фортов на севере близ границы. Французов сбило с толку то обстоятельство, что коммунистам не удалось оваладеть этими небольшими аванпостами. Они не понимали, что он и не собирался захватывать их, а нападения осуществлялись по другой причине. Однако те атаки, хотя и предпринимались в 1949-м, в действительности являлись частью наступления, запланированного Зиапом в 1950-м.

Так или иначе, французы, оказавшись перед дилеммой, когда надлежало либо усиливать гарнизоны северных аванпостов, либо приступать к их эвакуации, сидели сложа руки. Оставив все как есть, они сделали катастрофу неотвратимой.

И все же кое-что Франция сделала. В Париже приняли решение заменить Блэзо корпусным генералом Марселем Морисом Карпантье. Французский журналист Люсьен Бодар имел беседу с Карпантье в 1950-м и отзывался о нем как о человеке “с глубоким уверенным голосом… преисполненным самых благих намерений… человеке, которому веришь”‹13›. Карпантье был “старым солдатом”, притом столь же хорошим солдатом, как Валлюи, предшествовавший ему, и как де Латтр, Салан и Наварр, его преемники на посту главнокомандующего.

Он закончил Сен-Сир в 1914 году вторым лейтенантом и отправился на фронт Первой мировой войны. Служил в пехоте и едва выжил, получив десять ранений, четыре из них – серьезные. Он быстро продвигался по служебной лестнице. Когда в марте 1915-го он в свои двадцать получил звание капитана, то стал самым молодым капитаном во французской армии. Карпантье был награжден орденом Почетного легиона и Военным крестом, удостоившись также пяти особых упоминаний в приказах, где неизменно отмечалась его личная храбрость и “беспримерная отвага”.

К началу Второй мировой войны Карпантье служил майором в должности начальника оперативного отдела при штабе генерала Вейгана, главнокомандующего французскими силами в Леванте, и в том же качестве отправился с Вейганом в Северную Африку{24}. Там, будучи уже полковником, Карпантье в мае 1942-го возглавил 7-й марокканский полк{25} и с честью командовал им во время Тунисской кампании. В июле 1943 года Карпантье стал бригадным генералом И начальником штаба Французского экспедиционного корпуса генерала Жюэна в Италии. В июне 1944-го Карпантье был назначен начальником штаба французской армии генерала де Латтра. В этом качестве он участвовал в высадке на юге Франции и последующем марше к Бельфорскому проходу. В ноябре 1944 года, произведенный в дивизионные генералы, он принял 2-ю марокканскую пехотную дивизию, которой командовал во время тяжелых боев в Бельфорском проходе, под Страсбургом и при форсировании Верхнего Рейна{26}. Судя по тому, как часто эта дивизия упоминалась в приказах за боевые отличия, свое дело Карпантье делал превосходно. В 1946-м, получив звание корпусного генерала, он был направлен в Рабат как командующий всеми французскими войсками в Марокко, а в 1949-м переведен на такую же должность в Индокитай.

Прибыв в Сайгон в конце лета 1949 года, Карпантье сразу же разобрался в том, что взятая на вооружение стратегия Валлюи – планомерное сражение по европейскому образцу – не принесет успеха. Вместе с тем он понимал, что надо было что-то делать, причем немедленно. Поскольку прежде Карпантье никогда не служил на Дальнем Востоке, он нуждался в помощниках. Такой помощник сразу же нашелся. Генерал Марсель Алессандри являлся одним из нескольких “персонажей”, обретавшихся вокруг и около Индокитая до, во время и после Второй мировой войны и стяжал там некоторую известность. 9 марта 1945 года, когда оккупировавшие Вьетнам японцы, выступив против французских “хозяев”, убили или заключили под стражу многих из них, Алессандри, вовремя предупрежденный о японском предательстве, маршем выступил из Тонкина (из своей штаб-квартиры) и прошел через джунгли Северного Вьетнама в тогда еще некоммунистический Китай. Ему удалось спасти большую часть французских войск, переживших мартовский удар японцев.

Алессандри вполне мог бы стать верховным главнокомандующим сил в Индокитае, если бы не некоторые “облачка” на его небосклоне. В Париже на Алессандри смотрели как на назначенца Филиппа Петэна, то есть почти как на коллаборациониста. Несмотря на героический рейд в Китай, – или, возможно, именно вследствие этого, – на генерала косились, а его подвиг, как казалось многим, отдавал предательством и пораженчеством. Французы же с 1940-го весьма болезненно относились к таким вещам. В соответствии с представлениями, сложившимися на Кэ д'Орсе{27}, в 1949-м в Индокитае требовался “победитель”, то есть одна из ярких звезд, воссиявших во время победоносной кампании союзников в Европе. Кроме всего прочего, корсиканец по крови, Алессандри казался неприятным типом, склонным к раздражительности, высохшим, злобным аскетом. Он постоянно во всеуслышание заявлял о том, что, по его мнению, необходимо сделать для решения индокитайского вопроса. Более того, он умел “продавливать” свою точку зрения и навязывать ее вышестоящему начальству, короче, он был этаким провинциальным Шарлем де Голлем с комплексом Моисея.

Через несколько дней после своего вступления в должность Кар-пантье вызвал Алессандри в Сайгон. Старый битый волк, Алессандри вел себя осторожно. Он не знал, чего ждать от Карпантье. Может быть, он собирается выступить в роли “новой метлы”? Кто он? Полный химерических идей сумасброд, мнящий себя Ганнибалом перед Каннами? Если так, Алессандри, пожалуй, “вбросил бы саблю в ножны” и попросился в отставку. Однако встреча с главнокомандующим приятно удивила маленького корсиканца. Не собираясь навязывать своего мнения ветерану, Карпантье ударился в другую крайность – фактически сложил с себя обязанности командующего. Карпантье признался изумленному Алессандри, что он (Карпантье) ничего не смыслит в делах Индокитая и хотел бы, чтобы Алессандри принял командование войсками в Тонкинской дельте и действовал бы там по своему усмотрению. Алессандри проглотил удивление, пробормотал какие-то подходящие случаю слова, отсалютовал и, окрьшенныи, выпорхнул из комнаты. Он получил то, о чем мечтает каждый уважающий себя командир, – полную свободу действий. Теперь он, Алессандри, мог проверить на практике обоснованность своих теорий и спасти дело Французской империи в Индокитае.

Алессандри не питал иллюзий относительно возможности решить проблему одним сокрушительным ударом. Печальный опыт Валлюи убедил его в том, что подвигнуть или соблазнить руководителей Вьетминя на принятие самоубийственного генерального сражения никому не удастся. Он понимал также, что избранная на тот момент стратегия, а именно окружение Тонкинской дельты, являвшейся одновременно и наградой будущему победителю, и полем главного сражения, была, по его собственному выражению, “абсурдной”‹14›. Французы контролировали периметр, но все то, что находилось внутри него – многомиллионное население, производящее тысячи тонн риса, – принадлежало партизанским частям и политическим структурам Вьетминя. Алессандри предлагал захватить дельту и умиротворить население. Сделав это, он рассчитывал лишить Вьетминь притока новобранцев, источников поступления денежных средств и, самое главное, риса. Длительный голод, как уверял Алессандри, заставит Зиапа либо сложить оружие, либо выйти из Вьет-Бака и принять сражение.

Тактически Алессандри действовал как человек, который осушает затопленное водой поле. Он выбирал небольшой участок, строил там “насосную станцию” и “откачивал воду”, затем перемещался на соседнюю территорию, где делал то же самое. В качестве дамбы ему служили французские войска, тогда как не воспринявшие коммунистических идей вьетнамцы должны были выполнять роль насоса, откачивающего “воду”, то есть партизан и прочих представителей Вьетминя. Алессандри стал, таким образом, первым в длинной – протяженностью в двадцать пять лет – цепи “миротворцев”, последним звеном которой был американец Уильям Колби.

Однако на войне каждый ход предполагает ответное действие, и руководство Вьетминя ответило на попытки Алессандри замирить дельту тем, что развернуло в ней партизанскую войну. Зиап так описывал тактику Вьетминя: “Мы действовали в маленьких зонах силами отдельных рот, которые проникали в глубь занятой врагом территории и вели партизанскую войну, обустраивали базы и отстаивали народную власть на местах. Это борьба была чрезвычайно трудной и велась во всех направлениях и всеми средствами – военными, экономическими и политическими. Противник производил зачистку территории, а мы нападали на тех, кто занимался этим. Враг создавал дополнительные местные части и насаждал на местах марионеточных правителей, а мы поддерживали народную власть, сбрасывали "соломенных чучел", ликвидировали предателей и вели активную пропаганду… Постепенно мы создали сеть партизанских баз”‹15›. Но, невзирая ни на что, шаг за шагом, поле за полем, Алессандри расширял подконтрольную ему зону усилиями французских солдат, а его союзники-вьетнамцы проводили там политику умиротворения. Стороны сталкивались в ближнем бою – в ход шли винтовки и гранаты. Все страдали от грязи, жары и паразитов, однако на картах в командных пунктах синяя линия, очерчивавшая оккупационную зону французов, перемещалась все дальше и дальше. В какой-то момент начало казаться, что стратегия Алессандри способна привести к долгожданному результату.

Однако, как на горьком опыте узнали два поколения солдат, во Вьетнаме внешне благоприятная ситуация почти всегда оказывается обманчивой. Большая часть сил Вьетминя была представлена партизанами, днем крестьянствовавшими, а ночью бравшими в руки оружие. Когда давление французов возрастало, такие “оборотни” сливались с населением, ожидая, когда представится подходящий момент для новой засады и нового внезапного наскока на неприятеля. Тактика непринятия боя солдатами Вьетминя до поры до времени скрывала еще один недостаток метода Алессандри, у которого недоставало войск для затяжной борьбы. Французам хватало сил для очистки той или иной территории, но они не могли оставить там гарнизоны и тем воспрепятствовать инфильтрации партизан в “зачищенные” зоны, где вновь организовывались элементы подпольной управленческой инфраструктуры коммунистов. Хотя местные антикоммунисты и уничтожали многих активистов Вьетминя, у профранцузски настроенных вьетнамцев отсутствовало должное рвение к искоренению коммунизма и к тому же они не были так хорошо организованы, как их противник. Колониальные власти могли сколько угодно “выпалывать сорняки”, все равно, если оставался хоть один корешок, ростки революции вновь поднимались и зацветали пышным цветом в “садах” умиротворенной французами земли.

Подход Алессандри не дал результатов и по другой, пожалуй, более основательной причине: французы не сделали ни одной попытки повести политическую войну – войну за обретение поддержки вьетнамского народа. Для французов низкорослые, грязные обитатели дельты являлись не более чем пешками, неодушевленными предметами. Они годились для использования в качестве солдат, прекрасно исполняли роль плательщиков податей и, конечно, производителей риса – не более того. Французы не стремились приохотить вьетнамцев к ценностям собственной цивилизации, они просто не считали это нужным, в отличие от руководителей Вьетминя, которые уделяли борьбе за души и умы жителей Тонкинской дельты немало времени и сил. Пропагандистская коммунистическая машина задействовала все возможные мощности – радио, листовки и устную агитацию. Кроме того, идеологически подкованные солдаты Вьетминя устраивали “день помощи военных” – помогали крестьянам в уборке урожая и в борьбе с наводнениями. Если не срабатывала политика пряника, Вьетминь обращался к политике кнута – “черной магии” угроз, шантажа, подкупа, похищений и убийств.

К тому же появился еще один фактор, бороться с действием которого Алессандри ни коим образом не мог. В Китае победили коммунисты, а это означало, что в 1949-м на северной границе Вьетнама у Вьетминя появился могущественный друг. Вот как пишет Зиап о победе “китайских товарищей”: “Великое историческое событие, изменившее ход истории Азии и всего мира, оказало значительное влияние на освободительную борьбу вьетнамского народа. Закончилась изоляция Вьетнама, окруженного кольцом врагов. Таким образом, страна оказалась связана с социалистическим блоком географически”‹16›. Теперь Вьетминь получал из Китая оружие и продовольствие – все то, чего собирался лишить коммунистов Алессандри. Французы, естественно, тоже поняли, чем грозило им изменение ситуации на севере. Как Алессандри, так и Карпантье видели необходимость в сохранении фортов и аванпостов на китайско-вьетнамской границе, чтобы блокировать артерии, по которым Вьетминю поступала разного рода помощь. Самообман продолжался, несмотря на то что немногочисленные и изолированные друг от друга форты не могли сколь-нибудь существенным образом повлиять на ситуацию.

Невзирая на все недостатки концепции Алессандри, в какой-то момент действия французов оказались весьма чувствительны для Вьетминя. Поток, которым вливались в ряды войск Зиапа новобранцы из густонаселенной дельты, почти совсем пересох. Ситуация с пополнениями в конце 1949 года сделалась настолько критической, что Хо Ши Мину пришлось объявить “национальную мобилизацию”, чтобы спасти положение. Кроме того, следствием политики французов стало значительное (в два раза) уменьшение поставок риса для Вьетминя. Этот удар пришелся в самое больное место, едва не парализовав армию и коммунистическое правительство. Сокращение поступления риса не только делало реальной перспективу голода, но также лишало коммунистов возможности рассчитываться с солдатами и покупать военное снаряжение. Эмбарго Алессандри выбивало у Вьетминя почву из-под ног – паек риса для бойцов Вьетминя приходилось урезать снова и снова.

Голод все сильнее сжимал холодные пальцы на шее Вьетминя. Нехватка риса даже заставила Хо и Зиапа подумать о “невообразимом” – о том, чтобы начать контрнаступление против Алессандри в Тонкинской дельте. Но оба знали, что в 1949-м почти не было надежд на успех такой акции. Им пришлось сжать зубы и ждать перемен к лучшему в 1950-м. Однако кое-что – нечто оставшееся неосознанным французами до конца – произошло уже в 1949-м. “Приливная волна” достигла апогея, и начался откат. С установлением в Китае коммунистического режима Зиап и его части Главных сил смогли начиная с 1950 года постепенно перейти к наступлению. Французам еще удастся одерживать победы в Индокитае, но отныне их действия постепенно утрачивают наступательный характер.

1. O'Neill, Giap, p. 66.

2. Tanham, Warfare, p. 38.

3. Ibid., p. 68.

4. O'Neill, Giap, p. 72.

5. Buttinger, Dragon Embattled,2:753

6. Chi, Colonialism, p. 66.

7. Giap, Military Art, p. III.

8. Giap, Banner, p. 97

9. Tanham, Warfare, p. 63; and Fall, Witness, p. 246.

10. O'Neill, Giap, p. 66; and Fall, Witness, p. 227.

11. Jon M. Van Dyke, North Vietnam 's Strategy for Survival (Palo Alto, CA: Pacific Books, 1972), p. 1 17.

12. Herman Kahn and Gastil Armbruster, Can We Win in Vietnam (New York: Frederick A. Praeger, 1968), p. 101.

13. Lucien Bodard, The Quicksand War: Prelude to Vietnam 1950 to the Present, trans, by Patrick O'Brian (Boston, MA: Little, Brown amp; Co., 1967), p. 204.

14. Ibid., p. 206.

15. Giap, Military Art, pp. 87-88.

16. Ibid., p. 88.

Глава 4.

Первая наступательная кампания Зиапа. 1950 г.

В начале 1950 года Зиап закончил разработку многостороннего плана победоносной кампании. В этом аналитическом труде Зиап рассматривал три фазы войны. В фазе номер один (к тому моменту завершенной) надлежало действовать осторожно и избегать решительных схваток с противником. На втором этапе, благодаря поставкам снаряжения, вооружения и притоку подготовленных кадров из Китая, появлялась возможность перейти к наступлению и один за другим уничтожить северные аванпосты французов. В настоящий момент Вьетминь находился на второй фазе, которую Зиап считал самой насущной. В начале 1950-го для Зиапа представлялось важным, кто одержит верх в своеобразном соревновании между китайцами, помогавшими Вьетминю, и американцами, оказывавшими поддержку французам. В начале 1950 года Зиап считал, что пока гонку выигрывают китайцы, и хотел использовать создавшееся преимущество, прежде чем американская помощь французам примет широкомасштабный характер. Как виделось Зиапу, в третьей фазе (в будущем), начав генеральное наступление, войска Вьетминя опрокинут французов и выбросят их вон из страны.

Сам Зиап, похоже, не составил окончательного мнения относительно того, когда точно заканчивается одна и начинается другая фаза. Оба источника, где говорится относительно планов наступления, сообщают, что Зиап предполагал изгнать французов из Вьетнама в течение полугода, то есть к концу 1950-го или к началу 1951-го‹1›. С другой стороны, Зиап не мог не понимать, что даже при наличии массированной китайской помощи установленные им сроки нереалистичны. Он постоянно говорил о “продолжительной войне” и о “вой не, которая протянется долго”‹2›. Вероятно, следует понимать все это так: Зиап надеялся одержать победу в течение нескольких месяцев, но готовился к затяжной борьбе.

Выбор пограничных аванпостов в качестве первых точек приложения сил был стратегически оправдан. Во-первых, в случае успеха Вьетминю удалось бы ликвидировать помехи на пути поступления помощи от “китайских товарищей”. Во-вторых, уничтожение французских фортов позволило бы расширить “район тыловых баз”, распространив его не только на Вьет-Бак, но также и на Китай. В-третьих, очистив пограничные территории от присутствия противника, Зиап сможет, по крайней мере теоретически, не опасаться удара сзади, когда, покинув Вьет-Бак, войска Вьетминя двинутся на юг, чтобы атаковать французов в Тонкинской дельте.

Кроме стратегических, существовали, впрочем, и психологические причины. Необходимость выигрывать сражения, особенно первые, – императив войны. У солдат должны исчезнуть сомнения относительно их способности побеждать врага. На уверенности в победе зиждется воинский дух, который питает победу. Поражения, напротив, поглощают его. А атака на французские аванпосты у границы почти наверняка должна была принести Зиапу победу, поскольку форты эти, расположенные на значительном удалении один от другого, являлись чем-то вроде привязанных баранов в стране, где живут тигры. У гарнизона одного аванпоста практически отсутствовала возможность прийти на помощь другому, что позволяло коммунистам щелкать их как орешки один за другим. Единственным способом доставлять пополнения в форты оставались парашютные десанты, но даже в таком случае французы могли лишь незначительно усилить свои гарнизоны. И что хуже всего, инициатива здесь полностью принадлежала Зиапу. Он мог выбирать время и место для атаки и к тому же не беспокоиться, что французы сорвут его планы, предприняв крупное контрнаступление.

Перед кампанией 1950 года Зиап осуществил последние реформаторские приготовления – в конце 1949-го он организовал части Главных сил в дивизии. Он располагал необходимыми для этого шага материальными и людскими ресурсами: тяжелым вооружением, аппаратурой связи, штабными офицерами, подготовленными командирами, способными выполнять сложные боевые задачи во взаимодействии с другими родами войск. В любой современной армии дивизия является базовым оперативным подразделением, самым меньшим формированием, обладающим всеми средствами наземных вооружений и способным в случае необходимости сражаться самостоятельно, обходясь без чьей-либо поддержки. Создание в армии дивизий ознаменовывает ее переход из категории “любителей” в “главную лигу профессионалов”.

Дивизия северных вьетнамцев численностью в 12 000 человек состояла из четырех пехотных полков, по три батальона в каждом. В каждом полку имелись штаб, небольшое подразделение связи и батарея поддержки, оснащенная 120-миллиметровыми минометами. На дивизионном уровне кроме штаба действовали рота связи и инженерно-саперный батальон. По меркам западных стратегов, организация дивизий Вьетминя образца 1950 года, главным образом из-за отсутствия в структуре артиллерии, казалась устаревшей, так же как вышедшие из моды высокие штиблеты, которые, как поговаривают, носил и сам Зиап. Из-за недостаточной механизации в дивизиях Вьетминя соотношение живой силы и огневой мощи бьшо значительно ниже принятого на Западе уровня. Так, например, в батарее 120-миллиметровых минометов на 200 человек личного состава приходилось всего два миномета‹3›.

В то же время нехватка тяжелого вооружения давала и некоторые преимущества. Дивизия могла передвигаться по бездорожью и сражаться в джунглях, на что оказывались неспособными французские части, зависевшие от танков, грузовиков и доставляемых по дорогам предметов снабжения. Структуру организации дивизий Зиапу диктовала реальность – нехватка у Вьетминя технических средств и тяжелого вооружения. Созданным им пяти дивизиям Зиап присвоил номера: 304-я, 308-я, 312-я, 316-я и 320-я. В следующую четверть века наименования этих частей будут ассоциироваться со всеми крупными сражениями всех трех индокитайских войн, а 308-й, или “Железной дивизии”, судьбой будет уготовано встать в один ряд с лучшими соединениями армий мира.

В свете событий 1950 года следует внимательнее присмотреться к французским пограничным фортам, избранным Зиапом в качестве объектов приложения сил. Ключевыми опорными пунктами северной линии являлись (с востока на запад) Ланг-Сон, Као-Банг и Лао-Кай, примерная суммарная численность гарнизонов которых достигала 10 000 человек. Лао-Кай, занятый гарнизоном численностью от 2000 до 3000 солдат и офицеров, прикрывали четыре поста – Муонг-Куонг, Па-Ка, Нгья-До и Фо-Лу, в каждом из которых находилось по одной роте. Као-Банг также имел посты-“сателлиты” Донг-Ке и Тат-Ке, в которых было размещено по одному батальону Иностранного легиона. Сам Као-Банг занимали два-три пехотных батальона, не считая нескольких сотен различных представителей тыловой и административной служб. Таким образом, Као-Бангский участок обороняло приблизительно 4000 человек. Ланг-Сон являлся главной базой северного периметра французских постов и располагал гарнизоном в 4000 человек, включая вспомогательные службы.

Подготовку наступления 1950 года Зиап начал в 1949-м. С приближением сезона дождей в 1949-м Зиап атаковал французские форты в окрестностях Лао-Кая. Форты выдержали штурмы, но Зиап и не собирался захватывать их. Он провел атаки по двум причинам – поскольку хотел поучить своих бойцов ведению осады и выяснить, как поведут себя во время приступов французы. Зиап превосходно выбрал момент. Начавший дуть с юго-запада муссон не позволял французской авиации принять участие в боях, а последовавшие затем традиционные “летне-осенние каникулы”, на которые приходилось уходить воюющим сторонам во время сезона дождей, предоставили Зиапу время для анализа опыта, полученного во время кратковременной осады фортов.

Наступление 1950 года стартовало в феврале, целью его стали “сателлиты” Лао-Кая, на захват которых Зиап отправил 308-ю дивизию Вьетминя. Для нее эта операция стала боевым крещением, а Для всей армии Зиапа – первой репетицией большого наступления, запланированного на октябрь. Зиап избрал в качестве объекта на падения Фо-Лу, маленький, расположенный среди густых джунглей деревянный форт с гарнизоном в одну роту. Обстреляв крепость из минометов, базук и безоткатных орудий, 308-я дивизия бросилась на штурм и овладела укреплениями. Соотношение сил было примерно сорок к одному. Девять или десять батальонов Вьетминя (всего от 5 000 до 6 000 человек) “живым валом” устремились на 150 защитников. Главное французское командование осуществило выброску парашютной роты, но она приземлилась в двадцати километрах от цели. Двигаясь на выручку гарнизону Фо-Лу, эта рота подверглась атаке двух батальонов Вьетминя. Завязалась ожесточенная схватка, и “пара”{28} были вынуждены отступать под напором значительно превосходящих сил Вьетминя. Казалось, десантники обречены, но тут им улыбнулась удача. В воздухе появились шесть французских штурмовиков, которые принялись осыпать вьетнамцев бомбами и поливать огнем из пушек и пулеметов. Те из парашютистов, что еще оставались в живых, были спасены. Французы отступили, но при этом им пришлось оставить в джунглях тела убитых товарищей. Во французской армии подобные поступки всегда считались недостойными, порочащими честь солдата. Сам генерал Карпантье бросил лейтенанту Плане, командовавшему парашютистами, обвинение в трусости.

Маленькому гарнизону Нгья-До, деревянного форта, расположенного в тридцати с небольшим километрах от Красной реки на участке Лао-Кая, повезло больше, чем защитникам Фо-Лу. В марте он подвергся атаке 308-й дивизии, но французы выбросили прямо на пост целый 5-й парашютный батальон и еще одну роту парашютистов. Прибытие десантников расстроило планы нападавших, и, хотя 308-я дивизия вполне могла бы захватить пост, Зиап решил отступить во избежание больших потерь. Как оказалось, он был прав, поскольку спустя несколько дней французы эвакуировали весь гарнизон форта.

В апреле 1950-го 308-я дивизия и приданные ей части поддержки с тысячами “кули”, перетаскивавшими на спинах военное снаряжение и продовольствие, ушла из района Лао-Кая к Вьет-Баку. Зиапу требовалось провести последнюю проверку, генеральную репетицию перед тем, как поднять занавес и “открыть сезон” осенью 1950 года. Он выбрал Донг-Ке, хорошо укрепленный форт, охраняемый батальоном французов. И снова “первую скрипку” играла 308-я дивизия, пять батальонов которой 25 мая поднялись на окрестные холмы и начали минометную и артиллерийскую подготовку. После двух дней непрерывных обстрелов 308-я пошла на штурм и ворвалась в руины Донг-Ке. 28 мая все было кончено.

Однако триумф Вьетминя оказался непродолжительным. 28 мая небо прояснилось, и 3-й колониальный парашютный батальон в полном составе приземлился возле руин крепости. Французский десант застал врасплох бойцов Зиапа, занятых грабежом Донг-Ке. Парашютисты атаковали противника и после ожесточенной рукопашной схватки отбили Донг-Ке. Вьетминь потерял 300 человек, две гаубицы, три пулемета и большое количество легкого стрелкового оружия. Французы потеряли батальон, составлявший гарнизон Донг-Ке (за исключением примерно ста человек, сумевших выбраться из-под огня 308-й), и все снаряжение. Бойцы Вьетминя приобрели ценный опыт и веру в свои силы. Поле первого сражения при Донг-Ке осталось за французами, но с обеих сторон в солдатских умах – а именно там, часто еще не начавшись, выигрываются и проигрываются битвы – сложилось убеждение, что это был триумф Вьетминя. Все поняли – когда в конце сентября завершится сезон дождей, форту не выстоять. Генералы в Ханое и в Сайгоне еще не осознали того неумолимого факта, что ситуация изменилась и время для французов во Вьетнаме начало обратный отсчет.

Когда в конце сентября 1950 года у юго-западного муссона истощились наконец запасы влаги, Зиап был готов начать свое первое контрнаступление. План его не отличался особой сложностью. Вьетнамский главнокомандующий собирался окружить Као-Банг и Тат-Ке, привлечь тем самым внимание противника к этим крепостям и нанести одновременно удар по Донг-Ке. Захватом этой крепости Зиап перерезал дорожное сообщение между Као-Бангом и Тат-Ке, в результате чего у французов оставалось три сценария, все трудноосуществимые и, вполне возможно, чреватые катастрофическими последствиями. Следуя первому из них, французы могли бы попытаться эвакуировать гарнизоны по дорогам. Во-вторых, они могли бы попробовать наладить снабжение защитников крепостей по воздуху, что было бы крайне затруднительно реализовать на практике. В-третьих, они могли бы усилить гарнизоны оказавшихся под угрозой фортов.

Как показали последующие события, попытки вывести гарнизоны из крепостей неминуемо оказывались сопряженными с потерями из-за засад и непрерывных наскоков Вьетминя на колонны. Не более обнадеживающие перспективы сулила и организация снабжения защитников воздушным путем. Французской транспортной авиации в регионе и без того не хватало личного состава и самолетов, и она уже и так работала на пределе возможностей. Кроме того, находившиеся под угрозой пункты располагались в горной и лесистой местности. Используя ее рельеф, коммунисты легко имели возможность нарушить, а то и вовсе сделать невозможным воздушное сообщение с гарнизонами фортов. Такая попытка могла дорого обойтись французам, которые неминуемо стали бы терять самолеты и экипажи. Воплощение в жизнь плана усиления гарнизонов, скорее всего, лишь увеличило бы масштабы катастрофы, поскольку в таком случае при эвакуации, которой было так или иначе не избежать, потери в живой силе только бы возросли. К тому же чем большее число людей оказалось бы запертым в приграничных крепостях, тем больше боеприпасов и продовольствия им пришлось бы доставлять. Таким образом, для французов складывался самый настоящий замкнутый круг.

Зиап же даром времени не терял. Чтобы не позволить противнику подтянуть в Северный Вьетнам свежие силы с юга страны, где французам удалось добиться больших успехов в акциях умиротворения, Зиап приказал Нгуен Биню, командовавшему силами Вьетминя в Южном Вьетнаме, развернуть там широкомасштабные наступательные операции.

Нгуен Бинь являлся еще одним удивительным и загадочным персонажем, оставившим свой след в истории индокитайских войн. Родившийся в 1904-м где-то в дельте Красной реки в Северном Вьетнаме, он, подобно Зиапу, Хо и многим другим героям революции, вступил на путь борьбы за свободу Вьетнама в раннем возрасте. Школой жизни стали для него неудачные мятежи и казематы французских тюрем. Однако Бинь не походил на прочих вьетнамских коммунистов. Во-первых, он был среди них единственным, кто получил традиционное военное образование, закончив военное училище в Китае. Во-вторых, всех вьетнамских революционеров, за исключением, может быть, Зиапа, отличало пуританство и почти ханжеский аскетизм, в то время как Нгуен Бинь не чуждался женского общества, любил выпить и покутить. В-третьих, Бинь очень поздно вступил в коммунистическую партию, и тогда (как мы еще убедимся) вступление его заставило Политбюро засуетиться.

В первые годы, проведенные им на юге Вьетнама, “одиночка” Бинь все еще не принадлежавший к компартии и не “повязанный” делами с севером, записал себе в актив серию выдающихся достижений. В нем сочетались черты борца против засилья французов и обычного бандита. Ему удалось набрать войско, численность которого на первых порах составляла пятнадцать батальонов, а позднее достигла двадцати двух полков. Он создал и обучил свой главный штаб еще задолго до того, как штабная организация появилась у Зиапа. Кроме того, для координации действий и управления контролируемыми им территориями Бинь основал политэкономический комитет.

Солнце Биня восходило, ярко сияя. Однако в 1947-м оно померкло, по крайней мере на время. Некоему немного запутавшемуся члену одной из бесчисленных организаций борцов за свободу в Южном Вьетнаме показалось, что Бинь слишком уж сблизился с коммунистами, и он решил устранить изъян, ликвидировав отважного революционера. Хотя цели своей одиночка не достиг, он все же сумел серьезно ранить Биня. Сестра, следившая за выздоровлением южного лидера, оказалась не только красивой женщиной, но и истовой коммунисткой. В общем, в лучших традициях скверных мыльных опер, она обратила ослабевшего Биня в марксистскую “веру”. Желая укрепить в ней прозелита, в январе 1948-го Хо Ши Мин присвоил Биню звание генерал-майора. Однако новообращенного коммуниста ждали на новом пути не только “пироги и пышки”, но и “синяки и шишки” – действия прежде независимого борца за свободу народа теперь направляла железная рука партии.

Революционная карьера Биня достигла пика в начале 1950-го, когда он получил повышение и стал генерал-лейтенантом. С помощью пропаганды, агитации и серии акций неповиновения и мятежей, а более того, посредством кровавых расправ и террора Бинь стал “царствовать” в Сайгоне посреди им самим устроенного хаоса. В тот момент, когда казалось, что ничто не может помешать ему править, случилось нечто. Человеком, победившим Биня, стал маленький старый, засушенный как финик полицейский по имени Там, известный еще под кличками Палач и Тигр Кайлая. В течение нескольких недель Там разрушил шпионскую сеть Нгуен Биня. Необходимую информацию Палач черпал от бывших агентов коммунистического генерала, которым развязывал языки жестокими пытками. Камеры тюрем переполнились сторонниками Биня. К середине 1950 года Там вернул жителям Сайгона солнце, которое им заслонила зловещая тень Нгуен Биня.

Однако для Хо и Зиапа изрядно общипанный Бинь продолжал представлять определенный интерес как средство для отвлечения сил французов от событий на севере. В августе – сентябре 1950-го, когда Зиап завершал последние приготовления к нападению на при граничные аванпосты, Нгуен Бинь развернул тотальное наступление в Кохинхине. Войска Биня не могли противостоять французам в открытом сражении и были сметены огнем противника. То, что осталось от армии Биня и военно-политического коммунистического руководства, французы загнали на Камышовую равнину, почти в Камбоджу. Самоубийственное наступление, на которое толкнули Биня его хозяева с севера, дорого обошлось коммунистам на юге, и прежде всего Нгуен Биню, заплатившему за это в конце концов собственной жизнью.

В 1951-м Зиап приказал Биню “разведать новые пути сообщения с Тонкином через Камбоджу”‹4›. То был фактически смертный приговор, и все, кто находился в курсе дел, понимали это. Зиап знал, что генерал-лейтенант Бинь серьезно болен и, вполне возможно, не вынесет путешествия через ад джунглей. Однако, чтобы не случилось осечки, Ле Зуан подобрал в компанию Биню двух политработников. На пути в Северный Вьетнам, когда путешественников почти уже настиг возглавляемый французами отряд камбоджийцев, комиссары Ле Зуана вышибли Биню мозги выстрелом из американского армейского “кольта” сорок пятого калибра. Один из двух политработников попал в руки камбоджийцев и сказал им, что обнаруженное ими тело является телом генерал-лейтенанта Нгуен Биня, главнокомандующего силами Вьетминя в Кохинхине. Французский офицер отрубил одну из кистей рук убитого и отправил в Сайгон, где экспертиза, сверив отпечатки пальцев, дала заключение, что рука действительно принадлежала Биню. Так умер в камбоджийских джунглях всеми брошенный и преданный Нгуен Бинь, дорого заплативший по счетам Зиапа, Хо и Ле Зуана.

Первое наступление Зиапа на севере началось 16 сентября 1950 года. Под прикрытием тумана, характерного для завершающего этапа сезона дождей, силы Зиапа овладели Донг-Ке (что стало образцом для будущих сражений) за шестьдесят часов.

Войска Зиапа превосходили французов в численности по крайней мере в восемь раз‹5›. Бой начался с артиллерийской дуэли между французами в форте{29} и вьетминьцами на окружающих его высотах. Когда Вьетминю удалось артиллерийским и минометным огнем заставить замолчать французские орудия в крепости, вперед волна за волной устремилась пехота. После ожесточенной рукопашной схватки наступила тишина{30}. На сей раз, захватив форт, бойцы Вьетминя немедленно заняли позицию, с которой могли отразить контратаку парашютистов. Никакого грабежа, никакого беспорядка и неразберихи как в прошлый раз. Контратаки десантников не последовало, поскольку главное французское командование осознало наконец во всей полноте уязвимость приграничных форпостов.

Донг-Ке стал первой “фишкой домино”, падение которой предопределило участь других гарнизонов у трассы № 4. Зиап очень тщательно спланировал кампанию, однако и он не мог предвидеть неожиданной помощи, которую окажет ему французский командующий Карпантье. Относительно приграничных постов у Карпантье тоже имелись соображения, которые он и озвучил как раз 16 сентября, когда Зиап начал свое контрнаступление на Донг-Ке. Теперь, когда было уже слишком поздно, Карпантье решился все-таки на эвакуацию гарнизонов. Согласно приказу № 46, надлежало не позднее 1 октября овладеть Тай-Нгуеном и, как только это произойдет, немедленно вывести части из Као-Банга‹6›.

Даже в войне, в которой французы то и дело пытались претворить в жизнь один утопичный план за другим, приказ № 46, что называется, стоит особняком. Захват Тай-Нгуена совершенно не согласовывался с эвакуацией солдат из Као-Банга. По плану Карпантье, гарнизону Као-Банга предстояло следовать из форта не по Route Coloniale 3 (R.C. 3), или колониальной трассе № 3, соединявшей Као-Банг и Тай-Нгуен, а по R.C. 4 через Донг-Ке. В то время как захват Тай-Нгуена никак не способствовал процессу эвакуации гарнизона из Као-Банга, Карпантье видел в своем плане другие привлекательные стороны. Взять Тай-Нгуен не представлялось сложным, такая операция не была сопряжена с большим риском, но зато могла вызвать положительный резонанс в средствах массовой информации. Подав захват Тай-Нгуена прессе под правильным “соусом”, удалось бы прикрыть оставление Као-Банга, что, на взгляд французов, выглядело серьезным поражением. Для Зиапа не имело смысла защищать Тай-Нгуен, где находились только службы, которые могли быть выведены, и оборудование, которое могло быть брошено без особого ущерба для Вьетминя.

Если бы овладение Тай-Нгуеном являлось единственным иррациональным элементом плана, можно было бы даже оправдать затею командующего как уловку пресс-агента, направленную на сбивание цен акций. Катастрофическим просчетом Карпантье стала его техника эвакуации Као-Банга, зависевшая от двух факторов – неожиданности и стремительности. Приготовления к эвакуации велись так, словно бы французы не собирались уходить из Као-Банга, а, напротив, намеревались держаться в нем до конца. По замыслу Карпантье, когда французам удастся таким образом обхитрить Зиапа, гарнизону надлежало, быстро уничтожив все ценное, покинуть Као-Банг и с максимальной скоростью направиться по магистрали № 4 в Донг-Ке. Там солдаты должны были встретиться с высланной им на помощь колонной из Ланг-Сона. После оставления Као-Банга судьба гарнизона, как считал Карпантье, будет целиком и полностью зависеть от темпа его движения.

Построенный на иллюзорных фантазиях, план командующего был обречен с самого начала. Начать с того, что он совершенно устарел, поскольку разрабатывался год назад, когда Донг-Ке находился в руках французов. Теперь же, прежде чем они приступили к осуществлению задуманного, оказалось, что Донг-Ке взят Зиапом и вернуть форт нет никакой возможности. Кроме того, французы не могли двигаться по трассе № 4 скрытно и быстро. Коммунисты контролировали дорогу, где имелось множество удобных мест для засад. Но даже и при отсутствии засад скорость продвижения по частично уничтоженной оползнями дороге не могла быть высокой. Достаточно было заминировать ее и взорвать мосты, чтобы задержать продвижение воинской колонны на часы и даже дни.

Однако и это еще не все. Секретность, жизненно необходимая для реализации плана Карпантье, почти наверняка оказалась бы нарушена еще до начала операции. Вездесущие агенты Зиапа могли узнать о намерениях руководства противника раньше, чем многие из французских командиров на местах получили приказ начать действовать. Система управления войсками у французов была организована так, что никто и никогда не знал, кто кем командует. Полковник Лепаж, возглавлявший колонну, выступившую из Ланг-Сона, совершенно не подходил для решения возложенных на него задач. Он был артиллеристом, больным человеком, совершенно не разбиравшимся в особенностях ведения войны в джунглях, более того, он не понимал сути задания, не чувствовал уверенности в своих подчиненных и сомневался в собственной способности руководить ими. Но кроме всего прочего, учитывая то, как заметно усилились части Главных сил Зиапа, у французов просто не хватало солдат для реализации плана командующего.

Большинство высших французских офицеров считали, что затея провалится. Алессандри бурно протестовал, он даже грозился подать в отставку, но не сделал этого. Все понимали, что план – порождение отчаяния, потому что к сентябрю 1950 года уже не существовало четкого решения проблемы по спасению фортов, расположенных по R.C. 4. За глупость и нерешительность французского командования в 1949-м теперь, в 1950-м, приходилось платить кровью солдат.

В конце сентября Карпантье атаковал Тай-Нгуен силами, равными по численности примерно двум пехотным дивизиям, при мощной поддержке танков, артиллерии и штурмовой авиации. Наступление не встретило серьезного сопротивления, однако у атакующей стороны возникли серьезные проблемы с перемещением тяжелого вооружения под проливным дождем, которым их поливал муссон, необычно долго загостившийся на севере Вьетнама. В конечном итоге в середине октября французам удалось завершить эту операцию. С военной точки зрения никаких дивидендов данная акция не принесла, и, проведя в Тай-Нгуене около десяти дней, французы оставили его.

Настоящее сражение разыгралось на трассе № 4. 16 сентября злополучный полковник Лепаж и его отряд, состоявший преимущественно из североафриканцев, выступили из Ланг-Сона к Тат-Ке, промежуточному пункту на пути к Донг-Ке, где и предполагалась встреча с колонной из Као-Банга. В целях сохранения секретности никто не проинформировал Лепажа о том, в чем в действительности состоит суть предпринимаемых им действий и какова его цель. Таким образом, он и его отряд двигались на северо-запад к Тат-Ке словно бы с завязанными глазами. Всю дорогу бойцы Вьетминя неустанно нападали на французов – засадам, минам, завалам и ловушкам не было конца, так что в итоге Лепажу пришлось отослать артиллерию, грузовики и тяжелое саперное снаряжение обратно в Ланг-Сон, чем он только еще больше снизил шансы своего и без того не слишком боеспособного отряда.

19 сентября группа Лепажа добралась-таки наконец до Тат-Ке. Здесь они встретились с весьма и весьма желательным подкреплени ем, 1-м парашютным батальоном Иностранного легиона, выброшенным в Тат-Ке 18 сентября. 1-й иностранный парашютный батальон, Bataillon Etranger de Parachutistes (ВЕР), комплектовался почти исключительно из немцев и среди французских войск в Индокитае имел репутацию самого свирепого боевого формирования. Это была ударная часть, которая могла бы стать большим подспорьем для Лепа-жа и его отряда. Однако элитные “пара” всегда с презрением относились к другим французским солдатам, не отличавшимся столь же высоким уровнем профессионализма. Немцы, по большей части бывшие эсэсовцы, с недоверием смотрели на североафриканцев из Ланг-Сона. Офицеры из 1-го ВЕР быстро учуяли нерешительность Лепажа и поняли, что он не уверенный в себе человек. Сделанное открытие их насторожило. Таким образом, посланные Лепажу подкрепления вместо того, чтобы усилить его отряд, только еще больше ослабили его. Нет ничего более разрушительного для морального состояния подразделения, чем недоверие к командиру и презрение к части, бок о бок с которой предстоит окунуться в сражение.

Когда войско Лепажа добралось до Тат-Ке, для французов складывалась плохая ситуация, однако она стала еще хуже, причем очень быстро. Во-первых, никто (включая и Лепажа) не знал, зачем они прибыли в этот пункт и какие задачи им предстоит решать. Какой-то офицер из штаба Алессандри или Карпантье прилепил к “разномастному” контингенту Лепажа прозвище “тактические силы Байяр”. Во время Первой Индокитайской войны французы постоянно давали забавные кодовые имена как отрадам, так и операциям, которые проводили. Тот, кто назвал так группу Лепажа, несомненно, обладал тонким чувством юмора, поскольку “Байяр” вызывает ассоциацию со “слепотой и самоуверенностью невежества”{31}. Вместе с тем в том, что касалось слепоты, он был прав, а вот с уверенностью все обстояло несколько иначе.

Вторым фактором, способствовавшим снижению морального духа отряда Лепажа, стали приказы командира предпринять серию небольших рейдов в радиусе нескольких километров от Тат-Ке. Метод, который взял на вооружение полковник, опирался на теорию, владевшую умами штабистов в ставке главнокомандующего. Суть ее заключалась в том, что солдатам нельзя давать расхолаживаться и позволять “мечам ржаветь в ножнах”, пусть-де личный состав упраж няется, пока нет большого дела. Такие вылазки не приносили ровно никакой пользы, а людей в них погибало ничуть не меньше, чем в крупных сражениях. Спросите на передовой любого солдата любой армии, и он скажет, что все они искренне ненавидят подобные акции. ho рейды Лепажа помимо потерь приводили и к другим негативным последствиям. Они еще больше увеличивали “пропасть недоверия” между парашютистами и североафриканцами. Так, один раз марокканцы отправились на “зачистку” вместе с “пара”, следовавшими в голове отряда. Легионеры застали врасплох группу бойцов Вьетминя и задали им жару, но одновременно другие вьетминьцы обошли французский отряд и набросились на марокканцев. Марокканцы не устояли, и десантники внезапно оказались атакованными со всех сторон. После ожесточенной схватки легионеры все же прорвались, однако эпизод лишь усилил в них недоверие к североафриканцам.

Наконец 30 сентября Лепаж получил закодированный приказ полковника Констана, коменданта Ланг-Сона, где частично сообщалось о том, что тактическим силам “Байяр” надлежит делать. Лепажу было приказано ко 2 октября захватить обратно форт Донг-Ке, находившийся от него в восемнадцати километрах. При этом.командира отряда никто так и не поставил в известность относительно того, по какой причине ему надлежит наступать на Донг-Ке. Лепажа продолжали держать в неведении относительно истинных целей его миссии. Впрочем, та часть задания, о которой его поставили в известность, ничуть не обрадовала полковника, и он тут же отослал Констану депешу, в которой высказал довольно здравые соображения касательно трудности поставленной задачи. Лепаж сообщил Констану, что не имеет точных сведений относительно положения дел вокруг Донг-Ке, а знает лишь только то, что значительные силы Вьетминя либо находятся в самом форте, либо где-то поблизости. Из-за отвратительного состояния, в котором находилась трасса № 4, ни артиллерия, ни грузовой транспорт не могли продвигаться вместе с колонной, а моросящий дождик и низкая облачность не позволили бы использовать авиацию.

Ответ к Лепажу пришел быстро: выступайте на Донг-Ке немедленно.

Во второй половине дня 30 сентября Лепаж приказал трем батальонам марокканцев{32} и 1-му ВЕР приготовиться к выполнению задания. Сделав это, полковник исповедался и причастился, после чего сказал своему старому другу: “Назад мы не вернемся”‹7›. Колонна сил “Байяр” численностью от 2 500 до 3 500 человек в ночь на 30 сентября выступила к Донг-Ке‹8›. Не встречая сопротивления, Лепаж со своими людьми в пять часов пополудни 1 октября достиг высот к востоку от Донг-Ке, и тогда из руин форта вьетнамцы открыли по ним минометный и пулеметный огонь. Лепаж отложил атаку на следующий день, решив применить двойной охват, отправив одно крыло (Иностранный легион) с востока, а другое, состоявшее из марокканцев, с запада. Известняковые пики, густые джунгли и мощные контратаки Вьетминя не позволили ни одной из групп добиться успеха.

Уже после полудня 2 октября Лепажу наконец сообщили, что его задача – встретить эвакуированный гарнизон Као-Банга и помочь ему добраться до Ланг-Сона по трассе № 4. Поскольку взять Донг-Ке не удалось, согласно сброшенному с самолета приказу, Лепажу предписывалось обойти Донг-Ке, пробраться через непроходимые джунгли к западу от разрушенного форта, затем, описав полукруг, вернуться на трассу № 4 и 3 октября встретиться с гарнизоном Као-Банга в Нам-Нанге.

Лепажа и его людей, не имевших ни проводников, ни детальных карт, просто посылали на смерть. Все, даже воду приходилось нести с собой. Мало того, со всех сторон их окружали тысячи бойцов Вьетминя, отлично знавших местность и благодаря наличию у них носильщиков не отягощенных ничем, кроме личного оружия. Услышав о приказе, который получил Лепаж, Алессандри немедленно связался с Карпантье и сказал: “Отмените все. Если вы этого не сделаете, вы совершите преступление”‹9›. Но даже этот отчаянный, нарушавший субординацию призыв Алессандри остался неуслышанным.

С того момента, как в ночь со 2 на 3 октября Лепаж, сойдя с трассы № 4, углубился в джунгли, “прожекторы” на сцене театра военных высветили Као-Банг. Часом “Ч” и днем “Д” для гарнизона стала полночь 2 – 3 октября. В соответствии с планом Карпантье, личный состав должен был уйти без шума, бросив все тяжелое вооружение, и не мешкая спешить на встречу с Лепажем. Считая, что наивные расчеты ни в коем случае не оправдаются, комендант Као-Банга полковник Шартон, прославленный в боях легионер, решил изыскать “дополнительные гарантии провала”. Не выполнив приказа, он приказал одним мощным взрывом поднять на воздух все боеприпасы (150 тонн) вместе с прочим имуществом. Шартон не сомневался, что командирам Вьетмиия все равно известно о предстоящей эвакуации от своих агентов. Он, конечно, был прав, но взрыв помог Вьетминю определиться с точным временем начала операции.

Колонна гарнизона Као-Банга, имевшая в своем составе 1 600 солдат{33}, тысячу вооруженных туземцев (сторонников французов) и 500 гражданских лиц (включая местных проституток), выступила не в ночь со 2-го на 3 октября, как планировалось, а в полдень 3 октября. Ее движение вовсе не походило на стремительный марш налегке. Это была эвакуация, и колонне, отягощенной грузовиками и двумя пушками, а также плетущимися ранеными, женщинами и детьми, приходилось постоянно останавливаться.

Первый день (3 октября) прошел для колонны из Као-Банга сравнительно гладко. Неприятности начались только на следующий День. Когда колонна добралась до Нам-Нанга, места встречи с отрядом Лепажа, то никого там не застала. Затем поступили радиосообщения из Ланг-Сона. В первом говорилось о том, что Лепаж ок-ружен в джунглях к югу от Донг-Ке и принимает неравный бой. Во втором содержался приказ Шартону со всей поспешностью выступать на выручку колонны Лепажа. В этом присутствовала какая-то дьявольская ирония. По замыслу начальства, Лепажу отводилась задача поддержки Шартона, а вот теперь роли внезапно поменялись. Шартон был хорошим солдатом и потому немедленно приступил к выполнению приказа. Он знал, что пробраться к Лепажу по трассе № 4 ему не удастся, а придется идти по теряющимся в джунглях тропам. Пушки и грузовики были взорваны, а ноша солдат облегчена. Сложностей возникала масса, но самой главной проблемой стало то, что никто не знал, где точно искать тропу Куанг-Льет, единственную дорожку, которая могла привести Шартона к Лепажу.

Наконец, после долгих поисков, аборигены из отряда Шартона нашли тропу, ведущую в нужном направлении. Длинная колонна тонкой змейкой заструилась по ней через густые джунгли. Скоро, однако, тропа кончилась, и людям пришлось проделывать себе путь прямо сквозь заросли. Движение стало не просто медленным, а едва заметным. В довершение всего французы скоро заблудились. 4 и 5 октября Шартон упорно прорубался в южном направлении. К вечеру 6 октября его колонна оказалась вблизи от места, где находились остатки частей Лепажа.

Теперь вернемся к Лепажу, который 2 октября получил приказ обойти Донг-Ке и идти навстречу Шартону через джунгли. С того момента, как колонна свернула в заросли, она подвергалась беспрерывным атакам Вьетминя. Вскоре французские подразделения перестали существовать как единое целое, а люди в них превратились в зверей, окруженных охотниками. Наконец бойцы Вьетминя загнали наиболее крупную группу во главе с больным и едва способным передвигаться Лепажем в глубокую лощину, называемую ущельем Кокс-Кса. Поливая противника огнем с соседних высот, вьетнамцы безжалостно уничтожали французов. В отчаянии Лепаж приказал легионерам в 03.00 7 октября атаковать и прорываться на соединение с находившимися уже рядом силами Шартона. Неся серьезные потери, с беспримерным мужеством легионеры прорвались через кольцо вьетнамцев и вскоре после рассвета проложили путь команде Шартона.

У Шартона тем утром обнаружились свои проблемы – коммунисты впервые за все время ударили на него большими силами. Началось все с артподготовки, а затем тысячи и тысячи бойцов Вьетминя волнами устремились в атаку. Положение французов быстро ухудшалось. Скоро в панике побежали марокканцы, а сподвижники-туземцы, не выстояв, потеряли ключевую высоту. Позиция французов начала “просе дать”. Шартон со своими легионерами контратаковал, отчасти успешно, и его отряд продолжал драться, несмотря на серьезные потери.

Гибель группе Шартона принесло, как ни странно, прибытие уцелевших остатков колонны Лепажа. Охваченные паникой северо-африканцы из этого отряда были настолько испуганы и деморализованы, что практически лишились человеческого облика. Страх и паника быстро распространились от них на войска Шартона. Только легионеры продолжали действовать как эффективная боевая воинская часть, однако их было очень мало. Тысячи вьетнамцев были повсюду, и скоро все закончилось. Спастись удалось лишь немногим, остальные либо погибли, либо попали в плен{34}.

Гибель французских подразделений около Донг-Ке перепугала Кар-пантье и прочих старших командиров. Теперь они не думали уже ни о чем, кроме того, чтобы немедленно убрать войска из приграничной зоны – увести любой ценой. Тат-Ке был оставлен 10 октября. Гарнизон ушел в направлении Ланг-Сона, сопровождаемый уцелевшими, но полностью деморализованными солдатами из отрядов Шартона и Лепажа и гражданским населением Тат-Ке. Замыкал колонну 3-й колониальный парашютный батальон (3-й ВРС), высадившийся у Тат-Ке 6 октября с целью помочь тем, кому удалось вырваться из окружения после бойни у трассы № 4. Бойцы Вьетминя нападали на французов почти с самого начала марша, разбивая колонну и охотясь за отбившимися группами. Потери были почти стопроцентными, так, от всего 3-го ВРС осталось только пять человек. Но худшее ждало французов впереди. 17 – 18 октября началась эвакуация гарнизона из Ланг-Сона, бастиона приграничной оборонительной линии. В отличие от Као-Банга и Тат-Ке, Ланг-Сон был оставлен прежде, чем Зиап подошел к нему. Катастрофические потери, которые понесли французы в джунглях поблизости от Донг-Ке, самым негативным образом отражались на боевом духе экспедиционного корпуса, но командование нанесло по моральному состоянию своих войск еще один сокрушительный удар. Позор бегства отягощался и тем, что, уходя, гарнизон бросил в Ланг-Соне огромное количество всевозможных запасов: продовольствие, обмундирование, медикаменты и оборудование, но самое худшее – тонны боеприпасов, тринадцать гаубиц, 940 пулеметов, 450 единиц транспортных средств, 4 000 новеньких автоматов, свыше 8 000 винтовок и сотни бочек с бензином‹10›. Всего этого армии Зиапа могло хватить не на один месяц.

К концу октября в руках французов находился только один пограничный форпост, Лао-Кай, и Карпантье вознамерился эвакуировать его гарнизон. Ошеломленный катастрофой, разыгравшейся под Донг-Ке, обескураженный обвинениями в том, что отдал преждевременный приказ о выводе войск из Ланг-Сона, Карпантье предоставил принять деликатное решение о сроках эвакуации полковнику Косту, коменданту Лао-Кая. Кост превосходно справился с заданием. Оставив форт 3 ноября, он с боями провел колонну через джунгли и благополучно вывел ее к Лай-Чау. Карпантье поздравлял Коста точно победителя. Хотя и это, конечно, было не что иное, как очередное поражение.

Все, что случилось неподалеку от китайско-вьетнамской границы осенью 1950-го, являлось поражением. Высокомерие, глупость и небрежность французов стоили жизни 6 000 из 10 000 защитников приграничных постов, не говоря уже о потере огромных запасов оружия, снаряжения и продовольствия. Бернард Фэлл с горечью заметил: “Когда развеялся дым, французы обнаружили, что потерпели самое сокрушительное поражение в колониях с тех пор, как умер в Квебеке Монкальм{35}…”‹11›

Ближе к концу 1950 года Зиап выдвинул свои дивизии к Тонкинской дельте. Часть сил он сконцентрировал к северу от Ханоя, другую – к западу от дельты, а третью, преимущественно отряды партизан, – к югу от дельты. По всему становилось понятно, что Зиап собирался начать широкомасштабное наступление на французские позиции в Тонкине. Подобная перспектива так напугала Карпантье, что он даже собирался оставить весь Вьетнам к северу от 18-й параллели. Однако в ноябре ожидавшейся атаки Вьетминя не последовало, не произошло этого и в декабре. Тыловая система Зиапа, основанная преимущественно на использовании труда носильщиков, оказалась недостаточно гибкой и мощной, чтобы справиться с задачами снабжения в условиях новой диспозиции. Вьетнамцы попросту не смогли создать нужного количества новых складов, способных обеспечить тыловую поддержку во время наступления. Новую атаку Вьетминю приходилось перенести на 1951 год.

Зиап мог испытывать законное удовлетворение тем, как сложились события 1950-го. Ему удалось наглядно продемонстрировать высокую боеспособность частей Главных сил. Он смог перехватить инициативу и нагнать страха на французское командование. Наконец, он заставил зашевелиться правительство Франции, которое осознало, что выиграть индокитайскую войну малой кровью и без особых затрат не удастся. В конце 1950-го Зиап мог с уверенностью смотреть в будущее, планируя на 1951 год новое, еще более широкомасштабное наступление – наступление, которое поможет изгнать французов из Тонкинской дельты, а может быть, даже из всего Индокитая. Но, к досаде Зиапа, в начале января 1951 года “раскалад сил” вновь изменился, и не в его пользу. Наконец-то французы во Вьетнаме обрели долгожданного лидера – генерала Жана де Латтра де Тассиньи, Дугласа Макартура французской армии.

1. Bodard, Quicksand War, pp. 246-247; Fall, Street, pp. 34-55.

2. Fall, Street, p. 34.

3. Tanham, Warfare, p. 42.

4. Bodard, Quicksand War, p. 197.

5. Edgar O'Ballance, The Indo-China War 1945-1954: A Study in Guerrilla Warfare (London: Faber amp; Faber, 1964), p. 1 15.

6. Bodard, Quicksand War, p. 273.

7. Ibid., p. 278.

8. Bodard says 2,000 plus (p. 278) while O'Ballance reports 3,500 (p. 1 15).

9. Bodard, Quicksand War, p. 282.

10. O'Ballance, Indo-China War, p. 118.

11. Fall, Street, p. 30.

Глава 5.

Жан де Латтр де Тассиньи

Жан де Латтр де Тассиньи был современником американского генерала Джорджа С. Паттона и британского фельдмаршала Бернарда Монтгомери. Существует примечательное сходство в карьерах этих трех выдающихся людей. Все они родились в восьмидесятых годах девятнадцатого столетия, примерно в одно время закончили военные училища. Монтгомери стал выпускником Сэндхерста в 1908-м, Паттон – Вест-Пойнта в 1909-м, а де Латтр – Сен-Сира в 1910-м. Каждый в период обучения сталкивался с серьезными трудностями. У де Латтра возникли трения с преподавателем, и он отстал от своего курса. У Монтгомери не все ладилось с дисциплиной, вплоть до того, что его едва не исключили из училища, ему также пришлось пробыть курсантом на два месяца дольше, чем другим. Паттон завалил математику и “остался на второй год”, в результате проучился пять лет вместо положенных четырех. Все трое были спортсменами в молодые годы, и все трое прекрасно показали себя во время Первой мировой войны. Каждый из них имел серьезные ранения: де Латтр и Монтгомери в грудь, а Паттон в бедро, и каждый удостаивался наград за личное мужество, проявленное в бою.

Так же как Монтгомери и Паттон, де Латтр отличался сложным, взрывным характером, служить под его началом, равно как и командовать им, было делом не из легких. Де Латтра могли привести в бешенство самые неожиданные вещи: часовой в солнцезащитных очках, летчик с бородой, нехватка звезды на личном самолете. Иногда раздражение, впрочем, бывало наигранным и демонстрировалось с целью произвести тот или иной эффект, но иной раз и вполне искренним и происходило от неумения и нежелания держать себя в руках.

Подчиненным служилось с ним несладко. Он отдавал порой невыполнимые приказания, а если они все же выполнялись, бывал скуп на похвалы. Во время Второй мировой он созывал к себе корпусных и дивизионных командиров, генералов, заставляя их являться к нему в любой час, проделав порой многие километры по изрытым воронками, иногда обледеневшим дорогам. Он изводил подчиненных длительными заседаниями, на которых мог разглагольствовать часами, иной раз с полуночи до самого рассвета. Он отстранял от командования офицеров без колебаний и без малейших угрызений совести, его штаб жил в атмосфере постоянного страха перед командующим. И при всем этом те, кто служил с ним, не только восхищались им, но даже любили его. Этот “трудный” человек хорошо знал дело, которым занимался, был предан ему всей душой и последователен в действиях, он мог быть привлекательным и, случалось, обаятельным. Подчиненных воодушевляли его энтузиазм и стремление выполнять свою работу только на отлично.

Будучи командующим 1-й французской армией во время Второй мировой войны, де Латтр то и дело спорил с американским командованием, отказывался подчиняться приказам, решал вопросы через голову руководства, используя политические каналы. Постоянно требовал присылки большего количества войск, поставок большего количества предметов снабжения и лучших заданий. После Второй мировой де Латтр служил под началом Монтгомери, председательствовавшего в Объединенном союзническом комитете начальников штабов, а потом в качестве командующего сухопутными силами в Западной Европе, где Монтгомери был заместителем Эйзенхауэра. Де Латтр продолжал грызться с этими двумя так же. как и во время Второй мировой войны. В конце концов они даже подружились, хотя спорить и ссориться не перестали.

Де Латтр родился в 1889 году в семье представителя верхушки среднего класса из “глубинки” Вандеи – французской области, расположенной на Атлантическом побережье к югу от Луары. Закончив Сен-Сир, он пошел служить в кавалерию, в то время являвшуюся элитным родом войск в западных армиях. Первую мировую де Латтр встретил, являясь командиром взвода в 12-м драгунском полку. Вскоре после начала боевых действий де Латтр был ранен в колено осколками снаряда. Спустя несколько недель в стычке с немецким разъездом он зарубил саблей двух улан, однако третий пронзил его грудь пикой. Рана оказалась настолько серьезной, что де Латтр едва выжил. За этот подвиг он удостоился чести стать кавалером ордена Почетного легиона. Когда де Латтр выписался из госпиталя, на фронте шла окопная война, в которой не находилось достойного места кавалерии. Тогда де Латтр добровольно перешел в пехоту.

В конце 1914 года де Латтр был зачислен капитаном и командиром роты в 93-й полк 21-й пехотной дивизии, где быстро проявил себя. Вместе со своей частью он сражался в самой кровопролитной битве истории, под Верденом. Там он получил еще три ранения и в 1916-м возглавил батальон, которым командовал вплоть до 1917 года, когда из-за ран и нажитых в окопах болезней угодил в госпиталь. На этом его карьера пехотинца на передовой закончилась. Войну де Латтр завершил как офицер разведки при штабе 21-й дивизии, с которой принимал участие в сражениях вплоть до прекращения боевых действий. Во время Первой мировой он снискал себе славу героя и от кавалера дорос до офицера ордена Почетного легиона. Пять раз он был ранен и восемь раз отмечен в приказах за свои боевые отличия.

В период между двумя войнами де Латтр, как и его современники Монтгомери и Паттон, продолжал службу в армии. Он посещал лекции в высшем штабном и высшем командном училище, командовал батальоном, полком, занимал штабные должности, работал за границей. И в мирные времена для де Латтра нашлась “маленькая война” – с рифами в Марокко{36}. В ходе кампаний в пустыне де Латтр получил еще два ранения. Когда началась Вторая мировая война, де Латтр, подобно Монтгомери и Паттону, был повышен в звании до дивизионного генерала и назначен командиром дивизии.

В январе 1940 года де Латтр принял 14-ю пехотную дивизию, считавшуюся лучшей во французской армии. В действительности Дивизия представляла собой сборище деморализованных и расхлябанных людей, уступавшее немцам в позиционной борьбе на “ничейной земле”. Используя смесь из личных качеств вождя и “неприкрытого террора”, де Латтр “оздоровил” личный состав 14-й дивизии и превратил ее в агрессивное соединение, полное боевого задора. Он сделал это очень своевременно, потому что дивизии скоро пришлось выдержать тяжелое испытание – отчаянно сражаться в безнадежной войне, изведать хаос отступления и горечь поражения. Когда 10 мая 1940 года на Западном фронте германская военная машина начала свой знаменитый блицкриг, 14-я дивизия находилась в тылу. 13 мая она, погрузившись в эшелоны, отправилась на фронт, где уже творилась полнейшая неразбериха. Армия не могла сдержать напора немцев и отступала, дороги же были запружены гражданским населением, в панике бежавшим в глубь страны. Разведка (как с той, так и с другой стороны) практически не могла работать. Связь между дивизиями и командованием то появлялась, то исчезала, приказы сверху зачастую поступали с опозданием, а иногда не приходили вовсе. К 18 мая, совместно с командирами других французских частей, де Латтру удалось временно стабилизировать положение на фронте.

Однако передышка продлилась недолго. 5 июня немцы атаковали, а к 9 июня 14-я дивизия уже глубоко увязла в боях с противником. Сражалась она хорошо, однако другая французская дивизия, находившаяся слева, не выстояла и оголила фланг 14-й. Несмотря на угрожающую ситуацию, дивизия де Латтра не дрогнула, она продолжала биться сразу с тремя немецкими дивизиями. Когда же 10 июня французские части на правом фланге 14-й утратили способность к сопротивлению, отступление сделалось неотвратимым.

До конца кампании 14-й дивизии приходилось уже только маневрировать и вести арьергардные бои, теряя людей и технику под воздушными налетами “Штукас”{37} и напором немецких танков. Так 14-я дивизия лишилась двух третей своего состава, однако когда 24 июня военные действия закончились, оставшаяся часть сохраняла боеспособность. В то время как многие командиры утратили контроль над подчиненными, когда другие подразделения французской армии в панике бежали, 14-я дивизия де Латтра держалась стойко. За службу в 1940-м де Латтр был пожалован в гранд-офицеры ордена Почетного легиона. В приказе он характеризовался “…как молодой дивизионный командир первого класса, чьи храбрость и воинское мастерство сыграли ведущую роль в укреплении обороноспособности всей армии…”.

После окончания кампании летом 1940-го профессиональная карьера де Латтра пошла непростым, извилистым путем. Сначала правительство Виши вверило под его начало войска, дислоцированные в Центральном горном массиве, а позднее он принял командование французскими силами у Монпелье, в Средиземноморском регионе к западу от Марселя. Когда 11 ноября 1942 года немцы вторглись в неоккупированную зону Франции, де Латтр отказался выполнять приказы вишистского правительства и попытался оказать сопротивление. Двое подчиненных предали его, и 9 января 1943-го де Латтр предстал перед судом за измену и самовольное оставление командования. Трибунал признал его виновным только по второму пункту обвинения и приговорил к десяти годам тюремного заключения в Рионе. С помощью своего сына Бернара де Латтр 3 сентября 1943-го бежал из тюрьмы, а 16 октября в тылу у немцев приземлился легкий самолет, на котором его переправили в Англию.

В середине декабря 1943-го беглец вылетел в Северную Африку, двадцатого числа он имел встречу с генералом де Голлем и почти сразу же после этого – с генералом Жиро, который хорошо знал де Латтра по предшествующей совместной службе и высоко ценил его способности. Через день или два последний получил под свое командование общевойсковую армию, позднее известную как армия “Б”, затем как 1-я французская армия и, наконец, как Рейнская и Дунайская армия{38}.

То, что вверили под командование де Латтра, только называлось армией. На самом деле он начинал на пустом месте. Под вопли и стенания “обобранных” командиров он “похищал” ведущих штабных офицеров из других французских соединений. Его дивизии, ранее действовавшие в Италии и Северной Африке, различались по своему составу, и задачей де Латтра было сплотить разношерстный человеческий материал в единое целое. Де Латтр настаивал на том, что все в его армии – будь то представители Свободной Франции, беженцы, туземцы или же военнослужащие регулярной французской армии – должны быть равны и никому нельзя пенять на его прошлое. Он создал центр учебы и подготовки, обожаемое им заведение, и придирчиво относился к форме, церемониям, военным традициям. Де Латтр сделал все возможное и невозможное, чтобы превратить своих солдат в “крестоносцев”, готовых отправиться в великий поход за освобождение Франции.

16 августа 1944 года французская армия начала высадку на средиземноморском побережье Франции примерно в 40 километрах к востоку от укрепленного города Тулон, а 18 августа де Латтр уже штурмовал его рубежи, на которых держали оборону 25 000 немецких солдат и офицеров. Выйдя 21 августа на окраину Тулона, французы к 24 августа овладели большей частью города, и через три дня де Латтр принимал в нем парад победителей.

Еще прежде окончания штурма Тулона де Латтр наметил другой объект приложения сил – морскую базу в Марселе. Здесь он вновь продемонстрировал “любовь к риску”, поскольку, избрав себе вторую цель, должен был разбить силы на две группы, отделенные друг от друга расстоянием в пятьдесят километров. При этом обеим группам приходилось выбивать неприятеля, закрепившегося на заранее подготовленных оборонительных рубежах. Затея окупилась, поскольку 26 августа де Латтр подтянул к Марселю большую часть войск, с которыми брал Тулон. С этого момента сражение за базу разгорелось с новой силой. Несмотря на то что в пригородах Марселя еще шли ожесточенные бои, продлившиеся несколько дней, основные опорные пункты неприятеля пали уже 27 августа.

Покончив с сопротивлением противника в двух крупнейших портах на юге, де Латтр вместе с американскими союзниками устремился на север, нигде не встречая серьезного противодействия. Немцы, изрядно деморализованные, страдающие от нехватки топлива и постоянных налетов американской авиации, поспешно отступали, опасаясь оказаться отрезанными глубоко вклинившейся в их оборону 3-й армией США, наступавшей из Нормандии под командой генерала Паттона. 12 сентября франко-американские войска встретились с частями Паттона, и армия де Латтра вместе с остальными соединениями 6-й группы армий генерала Деверса поступила под командование генерала Эйзенхауэра{39}.

С этого момента и до окончания войны де Латтр потратил на сражения со своими американскими начальниками ничуть не меньше сил и энергии, чем ушло у него на то, чтобы громить немцев. Едва успел де Латтр со своей армией войти в Эльзас, как в Декабре 1944 года, в связи с возникновением серьезной угрозы со стороны противника, генерал Девере, командующий 6-й группой армий и непосредственный начальник французского генерала, приказал ему покинуть Страсбург и отступить в Вогезы. Де Латтр отказался подчиниться, а поступок свой объяснил тем, что боевой дух французов и их воинская честь не позволяют ему оставить ключевой город Эльзаса в руках врага. “Кипящий пар” страстей быстро распространился на высшие политические круги, где де Латтра поддержали де Голль и Черчилль. Приказ Деверса был аннулирован, вместе с тем вполне реальная угроза со стороны немцев в Вогезах осталась. Выигравшему политический раунд де Латтру предстояло теперь одержать верх в схватке с противником. Француз не подкачал, однако для того, чтобы удержать Страсбург, пришлось пролить немало крови. Понадобилась помощь Деверса и всей имевшейся в его распоряжении американской авиации, чтобы отстоять город.

Затем армия де Латтра с боями переправилась через Рейн и, обогнув с юга Шварцвальд, взяла Штуттгарт, несмотря на то что этот город находился в зоне наступления американских сил. Последовало еще одно столкновение. Девере приказал де Латтру оставить Штуттгарт, де Латтр вновь не подчинился. И опять де Голль и теперь Эйзенхауэр поддержали задиру, а Деверсу в очередной раз пришлось отменять свой приказ. Через несколько дней де Латтр захватил Ульм, где разыгралось одно из важных сражений в эпоху Наполеоновских войн. Ульм тоже находился в американской зоне. На сей раз долготерпеливый Девере не выдержал и взорвался. После бурных объяснений французам все же пришлось убраться из Уль-ма. Через несколько дней после окончания войны Девере, подводя итог своим взаимоотношениям с де Латтром, полушутя-полусерьезно заметил: “Не один месяц нам приходилось сражаться вместе, по большей части на одной стороне!”‹1›

В 1944-м и 1945-м де Латтр “сдал последний экзамен”. Во время Первой мировой войны он являл чудеса героизма и храбрости на полях кровавых сражений как ротный и батальонный командир. В 1940-м он прекрасно проявил себя во главе дивизии, а к 1945-му сделался первым среди французских командующих. Он мог с оптимизмом смотреть в будущее, ожидая заслуженных почестей и престижных должностей.

В 1948 году де Латтр получил назначение на пост генерального инспектора вооруженных сил. Должность в общем и целом не давала особой власти, однако скоро положение прославленного генерала изменилось. Напуганные ростом советской угрозы, страны Западной Европы начали объединяться, и де Латтр сделался французским представителем в Объединенном комитете начальников штабов сил союзников, где председательствовал фельдмаршал Монтгомери. Разумеется, два таких человека, как де Латтр и Монтгомери, два эгоцентриста, исполненных сознания своего мессианского долга, уверенных в непогрешимости собственных мнений, не могли не столкнуться лбами. Тем не менее со временем они научились уважать друг друга и, хотя при случае принимались размахивать кулаками и сотрясать воздух, стали хорошими друзьями. После смерти де Латтра Монтгомери отзывался о нем как об “очаровательном человеке”. Такие вот странные слова об этой, вероятно, самой “неудобоваримой” личности своего времени.

В 1948-м де Латтр сделался главнокомандующим союзными сухопутными силами в Западной Европе и достиг высшей славы и почета, о которых только мог мечтать французский офицер. После создания НАТО он являлся третьим лицом после Эйзенхауэра и ставшего его заместителем Монтгомери. И вот в такой момент “труба” позвала генерала в дорогу. Произошло это в конце 1950 года, сразу после катастрофы, постигшей французов у китайско-вьетнамской границы. Французское правительство обратилось к де Латтру с просьбой занять сразу два поста, верховного комиссара в Индокитае и главнокомандующего французскими войсками в регионе. Даже де Латтра, несмотря ни на какую “любовь к риску”, охватили сомнения. Ему исполнился шестьдесят один год, он занимал один из высших военных постов в Европе и понимал, с какими трудностями предстоит столкнуться, причем не только в самом Индокитае, но и в Париже. Впрочем, колебался он недолго. 13 декабря 1950 года де Латтр сел в самолет в парижском аэропорту Орли и отправился в Сайгон. Самый выдающийся из французских генералов летел, чтобы решать величайшую для послевоенной Франции проблему.

Слова “величайшая проблема” – не преувеличение. В самые кратчайшие сроки де Латтру предстояло вдохнуть жизнь и заставить действовать полностью деморализованные французские войска в Индокитае. Боевой дух уцелевших солдат и офицеров находился на нулевой отметке – товарищи их погибли или пропадали в плену. Но хуже всего было то, что поражение, которое потерпели с французы, нанесли им представители презренного племени, способного лишь гнуть спину на рисовых полях. Прежние лидеры французов своими неумелыми действиями, непродуманными приказами и наплевательским отношением к солдатам довели дело до катастрофы и в итоге в декабре дошли до того, что решили вывезти из Тонкинской дельты детей и женщин, собираясь и вовсе оставить Северный Вьетнам.

Вот в такое болото и угодил де Латтр, которому предстояло заставить водоворот событий крутиться в обратную сторону. За решение крайне непростой задачи де Латтр взялся, вооружившись хорошо испытанными методами – использовал старую “смесь” из личного обаяния, безграничной энергии и безудержной ярости. Когда 17 декабря 1950 года он прибыл в Сайгон, у трапа самолета оркестр встретил его “Марсельезой”, при этом один из музыкантов взял неверную ноту. С музыкантов де Латтр и начал. Он вызвал тех, кто отвечал за встречу, и пропесочил их так, точно они сорвали ему боевую операцию. Прибыв в Ханой двумя днями позже, де Латтр в первые пять минут своего там пребывания снял с должности коменданта за то, что, как показалось генералу, бойцы почетного караула не выглядели должным образом. После торжественной церемонии де Латтр обратился ко всем собравшимся офицерам, однако слова его адресовались преимущественно молодым (включая его сына, Бернара). Он сказал: “Капитаны и лейтенанты, из-за вас я согласился принять на себя это тяжелое бремя. Я обещаю вам, что отныне вы узнаете, что такое командир”‹2›. Его слова разлетелись по всему Индокитаю по “казарменному телеграфу”. Отныне не будет грубых просчетов, неоправданных потерь и панических акций по скороспелой эвакуации. К французам начал возвращаться утраченный боевой дух.

Однако разбитую армию нельзя привести в норму одними разговорами и выволочками. Необходимо устранить причины понесенных поражений, изменить реальную ситуацию. В первую очередь де Латтр “разорвал в клочки” все планы по оставлению Тонкинской дельты и отменил предполагавшую эвакуацию женщин и детей. Он сказал им, что французская армия будет сражаться и, если придется, умрет в дельте. Он велел доставить во Вьетнам супругу, вдвоем с которой поселился в Ханое. Де Латтр “прошерстил” старших офицеров, отослав тех, кого считал неподходящими, во Францию. При каждом удобном случае он не забывал указать солдатам, что им пришлось сражаться с численно значительно превосходящим их противником без подкреплений и без новой техники, и твердил им, что теперь они победят. Де Латтр разработал программу укрепления аванпостов и оборонительных рубежей в дельте. Для участия в будущих боевых действиях он задействовал авиацию и проследил, чтобы летные части были снабжены новым американским изобретением, напалмом – вязкой горючей жидкостью, воспламеняющейся при ударе. К середине января 1951 года словами и делами де Латтру удалось так воодушевить французские силы, что они с твердыми сердцами ждали начала генерального контрнаступления Зиапа. Теперь, в 1951-м, Зиапу предстояло пройти проверку на прочность, померившись силами с лучшим французским полководцем.

1. Maj. Gen. Guy Salisbury-Jones, So Great A Glory (New York: Frederick A. Praeger, 1955), p. 197.

2. Ibid., p. 236.

Глава 6.

Всеобщее контрнаступление Вьетминя.

Январь 1951 – май 1952 гг.

К началу декабря 1950 года Зиап со своими войсками подступил к Тонкинской дельте и принялся за организацию тыловой инфраструктуры для предстоящего наступления. Изначально он рассчитывал сокрушить противника мощной и быстрой атакой в дельте и к концу декабря взять Ханой‹1›. Между тем французы на оборонительных рубежах к северу от Ханоя оказали врагу серьезное сопротивление. Стойкость противника и вдобавок трудности с организацией тыла, а также с передвижением войск привели Зиапа к пониманию того, что быстрой победы не будет. В связи с этим он переиграл планы и занялся всеобъемлющими приготовлениями.

Китайцы поставили в распоряжение Вьетминя дополнительные партии минометов, артиллерийских орудий и зениток, и солдаты Зиапа приступили к освоению новой матчасти. Значительное количество бойцов Региональных сил получили “повышение” и, обретя статус профессионалов, заняли места в рядах частей Главных сил. К тому моменту, когда процесс подготовки завершался, под рукой у главнокомандующего сил Вьетминя находилось шестьдесят пять пехотных батальонов, двенадцать артиллерийских дивизионов и пять инженерно-саперных батальонов – то есть пять полностью укомплектованных дивизий регулярных войск. 308-я и 312-я дивизии дислоцировались к западу от дельты, около Винь-Ена, 316-я дивизия – к северу от Хайфона, возле побережья, 320-я находилась на своей обычной позиции к югу от дельты, а 304-я, которой изначально отводилась роль резерва, – во Вьет-Баке. Боевой дух войск Вьетминя находился на подъеме. Уничтожив французские части около китайско-вьетнамской границы, они с оптимизмом смотрели в будущее и чувствовали себя уверенными в том, что смогут изгнать ненавистных колонизаторов из Тонкинской дельты и Ханоя. Пришло время для начала долгожданного Всеобщего контрнаступления.

Для того чтобы понять ход событий 1951 года, необходимо уяснить себе то выдающееся положение, которое занимало Всеобщее (генеральное) контрнаступление в стратегии Вьетминя. Труонг Чинь, один из теоретиков революционно-освободительной борьбы Вьетминя, в 1947 году написал книгу под названием “Букварь революции”. На страницах своего труда Труонг предсказывал, что война Вьетминя с французами разделится на три фазы. На первом этапе войска французов окажутся сильнее отрядов Вьетминя, на втором – сложится некий шаткий баланс сил, на третьем – превосходство Вьетминя станет очевидным, и тогда его армия начнет Всеобщее контрнаступление, называемое коммунистами ТТК (аббревиатура от вьетнамского Тон Тан Кот – Всеобщее контрнаступление). Труонг рассматривал ТТК как кульминационный момент борьбы, последний акт перед великой победой.

Труонг Чинь описывает финальную фазу и обстоятельства, которые обусловят торжество вооруженной и политической дay трань, такими словами: “На стадии Всеобщего контрнаступления, когда баланс сил сложится в нашу пользу, в соответствии с выработанной нами стратегией, надлежит перейти к массированному наступлению, врагу же придется обороняться и отступать. Существуют два определяющих фактора нашей стратегии Всеобщего контрнаступления. Первый – мощь нашей армии и нашего народа, а второй – ослабление врага и полная деморализация его войск. Вероятно, окажется так, что наши материальные возможности будут некоторым образом уступать тем, которыми располагает неприятель, но вместе с тем, ввиду особых условий, сложившихся в Индокитае, во Франции, во французских колониях и во всем мире, а также принимая во внимание тенденции к дезорганизации противника и его моральному разложению, нам удастся вывести нашу борьбу на стадию Всеобщего контрнаступления. Так, например, вследствие затянувшейся войны неприятельские солдаты начнут терять боеспособность и утрачивать храбрость, их все сильнее будет охватывать тоска по дому. Экономика Франции ослаблена, снабжение армии затруднено (таким образом, французским солдатам придется терпеть нужду), а французский народ не хочет, чтобы война во Вьетнаме продолжалась… Что же касается нас, то, несмотря на то что материальные ресурсы наши пока еще относительно невелики, боевой дух наш неизменно крепнет… На этой стадии враг сдает многие позиции и укрепляется в крупных городах… Что же до нас, то мы всем народом должны подняться на войну и начать наступление на всех фронтах, чтобы окончательно разгромить противника и добиться полной независимости и объединения страны…”‹2›

Как явствует из вышесказанного Труонг Чинем, в 1951-м лидеры Вьетминя считали предпосылки для ТТК уже сложившимися. В Тонкинской дельте войска Зиапа не уступали мощью французским, а по боевому духу значительно превосходили их. Кроме того, достигнув успехов в 1950-м, вьетнамцы владели инициативой. В общем, по мнению Зиапа, “объективная реальность” предписывала коммунистам начало Всеобщего контрнаступления.

И наконец, существовали военные, политические и экономические императивы, подталкивавшие лидеров Вьетминя к широкомасштабному наступлению. Победы, одержанные Зиапом в 1950-м, не разрешили полностью наиболее жизненно важной проблемы – нехватки риса, а потому аппаратчики из правительства Хо и бойцы Вьетминя по-прежнему сидели на урезанном пайке. Не исчезли трудности, связанные с контролем населения. Коммунистам требовалось больше солдат и больше подвластных территорий, чтобы иметь возможность более обоснованно выступать от имени всего вьетнамского народа. Таким образом, Вьетминю надлежало овладеть если не всей Тонкинской дельтой, то хотя бы значительной ее частью.

И еще одной “шпорой”, больно втыкавшейся в бока “коня” Вьетминя, являлось время. Помощь, оказываемая французам Соединенными Штатами, становилась все более ощутимой. Так, до пятнадцати процентов оборудования и снаряжения, имевшегося в распоряжении французов в 1950 – 1951 гг., были американскими. Разумеется, США не собирались останавливаться на этом, а потому Зиап торопился нанести удар, пока поступление нового оружия и техники не усилили боеспособность войск противника‹3›. К тому же неприятель, боевой дух солдат которого постоянно возрастал, старательно укреплялся на оборонительных рубежах. И наконец, оттягивание сроков начала наступления могло привести к тому, что французы перехватили бы инициативу и сами нанесли удар по позициям Зиапа. Все тот же неутомимый Хо в декабре 1950-го критиковал тех, кто победил французов возле северной границы. “Дядюшка”, конечно, тоже указывал на важность фактора времени. Вот что он говорил: “Враг приходит в себя. Он не будет сидеть и ждать, но атакует снова. Неприятелю нужно выиграть время и приготовиться к ответному удару… Нам тоже нужно выиграть время на подготовку – это необходимое условие для победы над противником. В делах войны время – чрезвычайно важный аспект, который находится в числе трех основных составляющих победы… Только сумев выиграть время, мы сможем создать условия для одоления врага”‹4›. С другой стороны, Хо недвусмысленно и почти грубо давал понять своим товарищам по партии, сколь важно “выигрывать время”, то есть не давать французам ни отдыха, ни срока. Вот что он заявил собравшимся: “Ввиду необходимости выиграть время, наше собрание не должно быть продолжительным… Докладывать надлежит кратко, касаясь только главных проблем. Нечего разводить словеса. От болтовни никакого прока, только время теряем”‹5›.

Несмотря на то что все как будто бы указывало на целесообразность начала Всеобщего контрнаступления, у Хо, похоже, имелись какие-то сомнения. По крайней мере, так обстояло дело в декабре 1950-го. Он предупреждал руководителей Вьетминя: “Давайте-ка не будем… недооценивать врага. Нам предстоит одержать победы еще во многих битвах, прежде чем мы сможем перейти ко Всеобщему контрнаступлению”‹6›. И все же позднее Хо, по всей видимости, изменил свое мнение.

Со своей стороны, де Латтр быстро изыскал средство перехватить инициативу, утраченную французами в прошедшем году. Строго говоря, план главнокомандующего состоял в запоздалой попытке выполнить рекомендации, данные генералом Ревером в 1949-м. Стратегия де Латтра основывалась на одной главной концепции: он намеревался поднять наступательную мощь французских войск до такого уровня, чтобы получить возможность вырвать инициативу из рук Зиапа и атаковать. Генерал резонно полагал, что, если французам не удастся развернуть сколько-нибудь серьезных по масштабам наступательных действий в Северном Вьетнаме, войну можно будет считать проигранной. Во-первых, целью его стало уменьшение количества французских солдат, задействованных для защиты оборонительных рубежей. Для этого ему надо было возвести фортификационную линию по периметру дельты, провести в жизнь внутри “огороженной” территории программу умиротворения и передать оборонительные функции Национальной вьетнамской армии под командованием императора Вьетнама Бао-Дая. Во-вторых, он считал необходимым добиться увеличения получаемой из Соединенных Штатов помощи. Однако в начале января 1951 года его рассчитанная на длительную перспективу стратегия являлась в значительной степени теоретической, поскольку, прежде чем приступить к реализации своей долго-строчной программы, де Латтру предстояло отразить первые атаки в рамках Всеобщего контрнаступления Зиапа.

Зиап решил разыграть первый акт спектакля под названием ТТК 13 января у Винь-Ена, примерно в сорока километрах к северо-западу от Ханоя. Зиап дал этой кампании название “Трап Хуонг Дао” – так звали легендарного вьетнамского героя, которому в течение XIII века дважды удалось отразить вторжение монголов. Ни сам Зиап, ни кто-либо из остальных руководителей Вьетминя не объясняет, почему Зиап избрал в качестве первого объекта наступления именно Винь-Ен. Вообще-то вьетнамские коммунисты никогда не касались публично закончившейся для них катастрофой кампании 1951 года, однако путем логических выкладок можно выявить причину, по которой выбор пал на Винь-Ен – ключевой пункт на пути к Ханою с северо-запада и запада. Местность благоприятствовала атакам Вьетминя. Овладение районом Винь-Ена позволяло вьетнамцам скрытно пройти южнее Вьет-Бака вниз по хребту Там-Дао и подобраться к городу на расстояние в пятнадцать километров. Кроме того, позади французских позиций в Винь-Ене тянулось на несколько километров заболоченное озерцо шириной в несколько сотен метров. Если бы вьетнамцам удалось заставить противника отступать, он неминуемо угодил бы в эту естественную западню. И наконец, победа Вьетминя в Винь-Ене означала бы, что французские позиции в дельте к западу от города и к северу от Красной реки оказались бы отрезанными. В особенности это касалось поста в Вьет-Три. Как, вероятно, рассчитывал Зиап, захват Винь-Ена привел бы к еще одной катастрофической для противника эвакуации – на сей раз к выводу войск из западных фортов. По некоторым сведениям можно предположить, что, покончив с Винь-Еном, коммунисты атаковали бы Вьет-Три‹7›. В любом случае выбор Винь-Ена в качестве первого объекта для Всеобщего контрнаступления представлялся разумным.

Изначально французы вели оборону Винь-Ена силами двух мобильных групп, каждая из которых состояла из трех пехотных батальонов и одного артиллерийского дивизиона. Обе они, с учетом подразделений поддержки, насчитывали около 6000 человек. Одна группа, 3-я, располагалась в Винь-Ене, а другая, 1 -я, в нескольких километрах к востоку от города. Небольшие пехотные части занимали передовые посты в горах к северу. Против шеститысячного контингента французов Зиап выставил две дивизии, 308-ю и 312-ю, всего около 20 000 бойцов. Он намеревался разделить мобильные группы противника и разбить их поодиночке. Первым делом он собирался выманить 3-ю группу из Винь-Ена, атаковав форпост Бао-Чук, который защищали всего пятьдесят человек. Затем Зиап окружил бы отряд, отправившийся на выручку гарнизона Бао-Чука. Уничтожив или серьезно потрепав 3-ю мобильную группу, Зиап предполагал затем двинуть две свои дивизии на охват города, при этом 308-я наступала бы на него с севера, а 312-я – с запада.

План Зиапа едва не удался. На исходе дня 13 января 308-я дивизия атаковала и захватила Бао-Чук. Как и предполагал Зиап, на следующий день (14 января) 3-я мобильная группа выдвинулась на север и угодила в засаду, расставленную 312-й дивизией Вьетминя. Французам досталось. Они потеряли почти весь сенегальский батальон и большую часть 8-го алжирского полка спаги{40}. С наступлением темноты 3-я группа под прикрытием огня артиллерии и тактической авиации “уползла” обратно в Винь-Ен. К вечеру французам пришлось отойти к заболоченному озеру, а вьетминьцы заняли нахолившиеся на севере холмы, с которых просматривался Винь-Ен. Своими атаками силы Вьетминя проделали между позициями 3-й и 1-й групп проход шириной примерно в пять километров. Итак, операция развивалась в точном соответствии с планами Зиапа, а перспективы французов выглядели весьма мрачно.

В тот самый день в Винь-Ен на легком самолете прилетел де Латтр и взял рычаги управления боевыми действиями в собственные руки. Он немедленно приказал 2-й мобильной группе выступать из Ханоя к месту сражения. Он велел командиру 1-й группы доставить потрепанной 3-й группе дополнительное количество боеприпасов и очистить высоты к востоку от Винь-Ена. Кроме того, де Латтр распорядился о переброске подкреплений по воздуху из Южного Вьетнама. 15 января, когда Зиап по непонятным причинам не проявлял активности, в бой вступила 1-я мобильная группа, которая после полудня взяла высоту 157. На следующий день, 16 января, французы повели контратаку с целью захвата господствующих высот. Противник не оказал серьезного сопротивления, и ближе к вечеру французы возвратили себе высоты 101, 210 и 47.

Внезапно после полуторадневного бездействия Зиап нанес удар. В 17.00 16 января вся 308-я дивизия численностью 10 000 человек устремилась со склонов поросшего джунглями хребта Там-Дао на спешно окопавшихся французов. Все это чем-то напоминало знаменитую атаку Пикетта при Геттисберге{41}. Наступление продолжалось и ночью, и на следующий день. В результате ожесточенных боев французы потеряли холмы в центре своей оборонительной позиции, но смогли удержать прикрывавшие фланги высоты 210 и 157. Используя все самолеты, даже транспортные, французская авиация с опустошительным эффектом обрушила пушечно-пулеметный огонь, бомбы и напалм на скопления атакующих войск Вьетминя. Горящий напалм вызвал среди вьетминьцев панику, и они бежали обратно в лес, из которого вышли.

К утру 17 января сложилась критическая ситуация, причем для обеих сторон. Де Латтр, чтобы отбить у врага центральные высоты, ввел в дело свой резерв – три батальона, прибывшие из Ханоя и организованные во 2-ю мобильную группу. Командование Вьетми-ня на рассвете бросило на последний штурм 308-ю дивизию, однако атака ее довольно быстро захлебнулась. Снова исход дела решили французские самолеты-штурмовики. Наконец, 312-я дивизия провела запоздалую атаку с северо-запада. Она не удалась, и сражение стало затихать. Вскоре после полудня вьетнамцы отступили на север в джунгли Там-Дао. Французы, слишком измотанные битвой, позволили им уйти. Зиап не просто проиграл свое первое тщательно спланированное наступление, он еще оставил на поле значительную часть бойцов своих лучших дивизий. Потери коммунистов составили от 6 000 до 9 000 убитыми, 500 пленными и предположительно около 6 000 ранеными. Для Зиапа и всего Вьетминя Винь-Ен стал местом катастрофы.

Как и полагается у коммунистов, Зиап поспешно (23 января) собрал комиссию для расследования причин поражения. Пытаясь переложить вину с больной головы на здоровую, Зиап обвинил свои войска в недостатке боевого рвения и трусости‹8›, что, конечно, было совершеннейшей ложью. Вовсе не бойцы Вьетминя проиграли сражение под Винь-Еном, проиграл его сам Зиап. Во-первых, он недооценил эффективность поддержки авиации, тех преимуществ, которые заключает в себе возможность быстрой переброски подкреплений воздушным путем, а также роста потерь и страха – неминуемых следствий применения напалма. Допущенные им тактические просчеты и без того вели к поражению, однако исход битвы в пользу французов решили авиационная поддержка и применение напалма. При этом Зиап знал, что такое напалм и какое воздействие он оказывает, так как 22 декабря 1950 года французские ВВС уже использовали это средство против скоплений войск Вьетминя. Во-вторых, Зиап упустил несколько тактических возможностей. 14 – 15 января ему удалось разделить французские силы, заставить их пятиться к заболоченному озерцу. Если бы тогда им была проведена скоординированная решительная атака силами 308-й и 312-й дивизий, он вполне мог нанести поражение обеим мобильным группам французов и захватить Винь-Ен.

Третья ошибка Зиапа заключается в том, что 16 января он легко отдал противнику холмы к северу от Винь-Ена, которые его солдаты за день до того отбивали в ожесточенном сражении. Ему следовало приказать им окопаться на удобных для обороны позициях и вынудить французов отвоевывать их у него метр за метром. Сам Зиап никак не объясняет собственных промашек – он никогда и нигде не говорил и не писал о них. Очевидно, он решил увести войска с относительно открытых холмов под прикрытие джунглей, где вьетнамцы несли меньшие потери от действий неприятельской артиллерии и авиации. Вместе с тем хотя его отход на естественным образом защищенные позиции утром 16 января еще можно считать разумным шагом, то, принимая во внимание все те же факторы – огневую поддержку авиации и артиллерии, – массированная атака ближе к вечеру того же дня была не просто неразумной, а самоубийственной.

И наконец, Зиап не сумел правильно координировать действия двух своих пехотных дивизий. Он смог удачно распорядиться ими 13 января, когда 308-я дивизия взяла Бао-Чук, а 312-я устроила засаду 3-й мобильной группе. Вместе с тем в критический момент, когда 308-я предприняла развернутую атаку 17 января, вьетнамский командующий не ввел в дело 312-ю дивизию, хотя имел возможность выдвинуть ее с северо-запада и атаковать участок между занятыми французами высотами и Винь-Енем. Бездействие 312-й дивизии позволило противнику сосредоточить авиацию и артиллерию против 308-й дивизии. Затем 312-я начала свою атаку, но слишком поздно, когда потрепанная 308-я уже была не в состоянии ее поддержать. В итоге получилась классическая “атака по частям” – то, от чего предостерегают боевые уставы всех армий. Так что упрекать в поражении под Винь-Еном следовало не войска Вьетминя, а Зиапа, принявшего необоснованное решение и совершившего тактическую ошибку.

Ограниченный результат победы над Зиапом под Винь-Еном вынудил де Латтра поторопиться с проведением в жизнь своего стратегического плана, призванного увеличить наступательные возможности французских войск. Он немедленно приказал приступить к возведению вокруг дельты цепи укреплений, получившей название “линии де Латтра”. Эта оборонительная полоса протянулась от морского побережья севернее Хайфона на запад к Вьет-Три, а оттуда шла на юго-восток и снова упиралась в море возле Фат-Дьема. “Линия” состояла преимущественно из небольших укрепленных позиций пехоты, сооруженных таким образом, чтобы защитники каждой из них могли поддерживать своих соседей. К середине лета 1951 -го французы завершили строительство шестисот подобных постов, и еще столько же было сдано до конца года.

Вопрос о военной значимости этой тонкой линии укреплений является спорным. Для ее обороны требовалось двадцать пехотных батальонов (свыше двух пехотных дивизий), но при этом она не могла предотвратить просачивания в дельту партизан Вьетминя. “Линия” не очень мешала проходить внутрь периметра даже сравнительно крупным частям Главных сил. Позднее Анри Наварр, один из преемников де Латтра на посту главнокомандующего, назвал ее “чем-то вроде линии Мажино”‹9›. Она оправдала бы свое предназначение, если бы французам удалось со временем организовать ее оборону силами вьетнамских войск. В этом заключалась часть плана де Латтра, и французский главнокомандующий нажимал на Бао-Дая, с тем чтобы тот поспешил с созданием и обучением Национальной вьетнамской армии. Де Латтр даже основал военное училище для подготовки вьетнамских офицеров и в июле 1951-го потребовал от Бао-Дая начать мобилизацию. К сожалению, идея создания боеспособной Национальной вьетнамской армии так толком и не осуществилась.

Согласно стратегическому замыслу де Латтра, строительство “линии” и формирование Национальной вьетнамской армии затевалось с одной единственной целью – высвободить как можно больше французских войск для активного противодействия силам Зиапа, пытающимся проникнуть в дельту, а впоследствии для того, чтобы развернуть планомерное наступление на Вьетминь. Во многом именно из-за того, что Национальная вьетнамская армия так и не стала тем, на что рассчитывал де Латтр, ни ему, ни кому-либо из его преемников на посту главнокомандующего не удалось увеличить наступательную мощь французов в регионе до такой степени, чтобы те оказались способными сокрушить армию Зиапа.

Пока де Латтр строил блокгаузы и принуждал вьетнамское правительство Бао-Дая поспешить с формированием национальной армии, Зиап изучал причины поражения под Винь-Еном и планировал новую операцию, целью которой оставался захват Тонкинской дельты. Он передвинул свои базы снабжения в восточном направлении, заново укомплектовал 308-ю и 312-ю дивизии и к концу марта был готов возобновить активные действия. В ночь с 23 на 24 марта Зиап начал вторую фазу своего Всеобщего контрнаступления, избрав ее объектом небольшую деревушку Мао-Ке, расположенную на северо-восточном участке оборонительного рубежа французов. Эту боевую операцию он назвал кампанией “Хонг Хоа Там” в честь лидера вьетнамского сопротивления, сражавшегося с французами в начале двадцатого века именно в окрестностях Мао-Ке. Выбор Мао-Ке был удачен с нескольких точек зрения. Располагалась она всего в тридцати километрах к северу от Хайфона, ключевого пункта французской “линии жизни” в дельте. Потеря Хайфона или даже создание серьезной угрозы ему могло вынудить противника покинуть дельту. Кроме того, местность позволяла коммунистам скрытно подобраться к Мао-Ке из Вьет-Бака. Туда вело много троп и дорог, по которым вьетнамские носильщики могли бы осуществлять снабжение своих войск из баз Вьетминя во Вьет-Баке и Китае, расположенных достаточно близко от места предстоящей операции. Небольшой гарнизон Мао-Ке состоял из 400 вьетнамцев и африканцев, сломить сопротивление которых, как рассчитывал Зиап, будет несложно. Существовало всего одно соображение, говорившее не в пользу Мао-Ке, однако до поры до времени оно оставалось скрытым для Зиапа.

Он поручил проведение атаки свежей 316-й дивизии, а также выдвинул в район Мао-Ке частично восстановленные 308-ю и 312-ю дивизии, с тем чтобы они могли поддержать необстрелянную 316-ю и развить ее успех. Зиап отдал приказ 304-й дивизии (которую он передислоцировал из Вьет-Бака на позиции к юго-западу от дельты) и 320-й дивизии, находившейся южнее дельты, предпринять отвлекающие атаки и оттянуть на себя резервы французов.

Между ночью с 23 на 24 марта, ставшей началом атаки, и 26 марта вьетминьцам в ходе упорных боев удалось овладеть всеми французскими аванпостами за исключением одного – угольной шахты, где держали оборону девяносто пять воинов-партизан из местного племени то{42}. Как и в Винь-Ене, на начальной стадии операция развивалась вполне удовлетворительно для Зиапа. 26 марта Зиап развернул 316-ю дивизию для решающего штурма. Вот тут и сделался вдруг очевидным негативный момент, не учтенный вьетнамским главнокомандующим при выборе Мао-Ке. Три эсминца и два десантных судна французского военно-морского флота поднялись вверх по течению реки Да-Бак и открыли сильный орудийный огонь по скоплению живой силы 316-й дивизии. Этот обстрел с кораблей, а также налет авиации привели к огромным потерям среди личного состава 316-й и сорвали ее атаку еще до того, как она началась. 27 марта Зиап перегруппировал 316-ю для новой атаки.

Де Латтр на первой стадии наступления противника к Мао-Ке реагировал медленно и осторожно. Даже 26 марта он все еще полагал, что активизация сил Зиапа у Мао-Ке может быть лишь диверсией. Де Латтра беспокоило, что ему никак не удается установить местонахождение 308-й и 312-й дивизий Вьетминя. Он не знал, что им отведена роль поддержки 316-й при Мао-Ке, и опасался их внезапного удара на каком-нибудь участке обороны с северной стороны периметра. Вследствие этого 26 марта де Латтр, наряду с морскими судами, послал к Мао-Ке только один батальон парашютистов и несколько артиллерийских батарей. Рано утром 27 марта, в 4.00 перегруппированная 316-я дивизия со всей яростью бросилась в атаку на бойцов то, оборонявших угольную шахту. Схватка была ожесточенной, но защитникам удалось продержаться до утра, когда в дело вступили французские самолеты, обрушившие на головы коммунистов бомбы и напалм. В 14.00 27 марта французский парашютный батальон выдвинулся из деревушки Мао-Ке, чтобы выручить подразделение, защищавшее шахту, но вскоре натолкнулся на мощный артиллерийский, минометный и пулеметный огонь противника. Весь остаток дня парашютисты были буквально прижаты к земле и лишь ночью смогли вернуться обратно в Мао-Ке.

Двадцать седьмое марта принесло Зиапу и его измотанным войскам еще один сюрприз. С наступлением темноты партизаны то, так храбро оборонявшие шахту от подавляющих сил противника, искусным маневром обошли позиции осаждавших их вьетминьцев и благополучно отступили к деревне. При этом они забрали с собой не только своих раненых, но и семьи соплеменников, жившие при шахте.

Теперь, когда все французские аванпосты были уничтожены, 28 марта Зиап мог начать решающий штурм. В 02.00 артиллерия Вьетминя обрушила на Мао-Ке шквал огня, затем в атаку “живыми волнами” ринулась пехота. В охваченной пожарами и взрывами деревне разгорелся ожесточенный бой. С ближайших подступов французская артиллерия вела заградительный огонь, в то время как парашютисты и уцелевшие солдаты гарнизона сходились с вьетминь-цами в рукопашных схватках, сражаясь за каждую улицу, каждый дом. Второй полк Вьетминя получил приказ поддержать своих товарищей в Мао-Ке, но угодил под артиллерийский огонь французов в заранее пристрелянной зоне и был полностью рассеян. К середине утра штурм прекратился и атакующие начали отходить. Провал очередной тщательно спланированной операции стоил Зиапу более 3 000 человек. Кроме того, он проиграл де Латтру уже второе сражение, хотя заслуга в том последнего и не была особенно велика.

Выявить и “разложить по полочкам” ошибки, допущенные Зиа-пом в сражении при Мао-Ке, довольно легко. Во-первых, он не воспользовался промедлением де Латтра, не сразу пославшего подкрепления к Мао-Ке. Зиапу следовало захватить деревню до появления там парашютного батальона, а также предвидеть вероятность вмешательства французских военно-морских сил, сорвавших атаку вьетминьцев. На протяжении всей операции Зиап проявлял нерешительность, кроме того, он оказался настолько близорук, что не учел возможностей флота противника, как раньше, при Винь-Ене, не рассчитал, сколь губительными для его армии окажутся действия французской авиации.

Несмотря на кровавые неудачи при Винь-Ене и Мао-Ке, Зиап и прочие руководители Вьетминя решили осуществить еще одну попытку Всеобщего контрнаступления и пробиться в дельту до того, как задует муссон. На сей раз Зиап выбрал для нанесения главного удара район реки Дай (Сонгдай) на юго-западном участке линии де Латтра, назвав операцию “Куанг Трунг” по имени легендарного вьетнамского героя, сумевшего в 1789 году разбить китайцев под Ханоем. Критики кампаний, которые вел Зиап в 1951-м, неизменно задаются вопросом: а стоило ли затевать еще одну операцию после поражений при Винь-Ене и Мао-Ке? На первый взгляд их доводы выглядят разумными, однако на решения вьетнамского главнокомандующего все же оказывали влияние факторы, заставившие его вообще начать наступательные действия в том году. Как считал Зиап, время работало на французов, сила которых по мере поступления военной помощи из Соединенных Штатов возрастала. Кроме того, вьетминьцы рассчитывали расширить свои людские ресурсы, а также решить продовольственную проблему, по-прежнему остро стоявшую перед ними. Победа в кампании на реке Дай могла дать коммунистам контроль над провинциями Нинь-Бинь и Нам-Ха, где в год собирали три урожая риса и где жило большое количество потенциальных солдат.

Учитывая все политические, экономические и военные соображения, выбор в качестве объекта для третьего наступления Вьетминя участка на реке Дай можно назвать вполне разумным. Во-первых, объект этой атаки представлялся более скромным, чем конечные цели двух предыдущих кампаний, в первом случае Ханой и во втором – Хайфон. Разработчик операции “Куанг Трунг” был готов в случае успеха удовлетвориться лишь южной окраиной дельты, провинциями Нинь-Бинь и Нам-Ха. Захватив эти провинции, Вьетминь мог бы не только контролировать густонаселенные и богатые рисом территории, но и нанести чувствительный удар по своим врагам католикам, наиболее многочисленным именно в этой части Северного Вьетнама.

Для Зиапа район реки Дай представлялся привлекательным еще и с тактической точки зрения, поскольку хорошо подходил для нанесения неожиданного удара. Оба предыдущих удара были нацелены на северный фланг линии де Латтра, находившийся недалеко от Вьет-Бака и китайской границы – мест концентрации войск и центров снабжения Вьетминя. Именно на этом направлении французы должны были ожидать очередного нападения, так что скрытно подготовленная атака на каком-либо другом участке застигла бы их врасплох. Кроме того, сама местность вдоль реки Дай благоприятствовала проведению внезапной атаки. Западный берег реки, контролируемый вьетминьцами, был выше восточного, где находились французские оборонительные сооружения, и представлял собой обширный и поросший густыми джунглями карст (известковые отложения), изрезанный множеством расщелин, глубоких оврагов и пещер. По нему нападающие могли незаметно выйти на позиции для атаки. На такой местности можно было легко спрятаться от французской авиации. В то же время река Дай, проходимая только для легких речных и десантных судов французов, была слишком мелководной для эсминцев, сыгравших решающую роль при Мао-Ке, и те не имели возможности достичь предполагаемого района боевых действий. Еще одно преимущество Зиап видел в том, что в этой части страны размещалась свежая, еще не изведавшая поражений 320-я дивизия Вьетминя. Столь же важным обстоятельством было наличие в районе предстоящей операции двух ранее просочившихся туда локальных частей Главных сил, 42-го отдельного полка и 64-го полка из 320-й дивизии. Во время своей третьей атаки Зиап собирался использовать эти полки особым образом.

Хотя стратегическая цель Зиапа была ограниченной, тактический план его кампании на реке Дай являлся наиболее впечатляющим по сравнению с планами других операций Всеобщего контрнаступления 1951 года. В течение апреля 312-я дивизия должна была отвлекать внимание французов боевой активностью в секторе Винь-Ена, создав угрозу этому городу и проникнув в глубь тайской территории, лежащей далее к западу. Под прикрытием этой диверсии Зиап. предполагал снять 308-ю дивизию с занимаемой ею позиции на севере дельты и перевести вокруг западной оконечности линии де Латтра для атаки вражеских позиций с юга. Это было монументальное предприятие, предполагавшее не только передислокацию 10 000 – 15 000 солдат, но и использование 40 000 носильщиков. Со своих позиций в карстовом районе, прилегающем к реке Дай, 304-я дивизия должна была наступать на Фу-Ли, а 308-я дивизия – штурмовать Нинь-Бинь. Обе эти атаки планировались как второстепенные и были предназначены для того, чтобы сковать французские резервы. Главный удар предстояло наносить 320-й дивизии, исходная позиция которой находилась далее к юго-востоку. Перед ней стояла задача овладеть южным краем дельты и соединиться со своим 64-м полком около Тай-Биня. Одновременно 42-й отдельный и 64-й полки должны были атаковать французов позади оборонительных рубежей линии де Латтра, чтобы вызвать беспорядок в тылу противника и помешать выдвижению его резервов против 320-й дивизии.

Время поджимало Зиапа. Выбирая момент – конец апреля или самое начало мая, – Зиап рассчитывал на то, что в случае успеха юго-западный муссон, который обычно приходит в середине мая, лишит французов возможности использовать авиацию и ограничит действия их наземных войск. Все это помогло бы ему за время сезона дождей закрепиться на завоеванных позициях. В случае неудачи тот же муссон с его туманами и дождями должен был прикрыть отступление сил Вьетминя.

Однако на войне негибкие планы и схемы часто остаются нереализованными, так вышло и с расчетами Зиапа. Ему приходилось передислоцировать войска, сопровождаемые армией носильщиков, ночью по труднопроходимым джунглям, так, чтобы французская авиация не засекла их передвижений. Тут потребовалась бы напряженная и чрезвычайно слаженная организационная работа, на что неопытный штаб Зиапа был просто не способен. Согласно плану, добывать рис колоннам предстояло на пути их следования, но надежды на это оказались слишком оптимистичными. Крестьяне безо всякого восторга встречали продотряды Вьетминя. К тому же в том году муссон поспешил и принес непогоду на север Вьетнама на несколько дней раньше, в начале мая, что тоже не замедлило сказаться на скорости продвижения войск. В общем, вместо того, чтобы начать наступление в конце апреля, Зиап смог сделать это лишь 29 мая.

Место и время проведения операции оказались полной неожиданностью для французов. Они не предполагали, что коммунисты нанесут удар с южной стороны дельты, а карстовые отложения помогли силам Вьетминя надежно маскироваться в процессе выхода на исходные позиции. Благодаря верному расчету Зиапа вьетнамцам удалось на начальной стадии операции получить необходимые преимущества. Но более всего противника застал врасплох именно момент, выбранный для наступления. Прежде ни одна из сторон не начинала военных действий в период сезона дождей. Таким образом, сложности, связанные с переброской большой группы войск и подготовкой тыловых коммуникаций, подарили коммунистам главное преимущество – внезапность.

Как и раньше под Винь-Еном и Мао-Ке, наступление сначала развивалось успешно для Зиапа. 29 мая 304-я дивизия без проблем форсировала реку Дай в районе Фу-Ли и захватила французские аванпосты. 308-я смяла позиции французов около Нинь-Биня и глубоко проникла в город. В стычке с ними погиб лейтенант Бернар де Латтр, единственный сын главнокомандующего. В этот же самый день в засаду, устроенную коммунистами на реке Дай, угодило несколько лишенных броневой защиты французских речных судов, спешивших на выручку гарнизону Нинь-Биня. Позднее, в ночь с 29 на 30 мая, 320-я дивизия Вьетминя переправилась на французский берег, где сокрушила ряд укрепленных позиций к югу от Нинь-Биня. Де Латтр отреагировал на вражеское вторжение весьма решительно. В течение сорока восьми часов он отправил в район боев три мобильные группы, четыре артиллерийских группы, одну бронетанковую группу и парашютный батальон – силы, эквивалентные примерно двум дивизиям.

1 июня военное счастье начало отворачиваться от Вьетминя. Наступление коммунистов все больше и больше увязало в муссонной грязи и тормозилось стойкой обороной французов. Поскольку части Зиапа оказались на открытых со всех сторон рисовых полях к востоку от реки, французская авиация и артиллерия причиняли им тяжелый урон. В зоне наступления 320-й дивизии возникло дополнительное препятствие – католическое ополчение. Военизированные формирования местных жителей замедлили продвижение 320-й до прибытия французов с их подавляющей огневой мощью. 42-му и 64-му полкам не удалось помешать усилению противника. Здесь опять свою роль сыграли католики, которые предупреждали французов о приготовленных для них засадах и сдерживали продвижение вьетминьских полков. И наконец, французские речные суда из так называемых ди-нассо (dinassauts- сокращение от Division Navale d'Assaut, то есть штурмовой водный дивизион) перегруппировались и возвратились в район боевых действий. Совместно с французской авиацией они принялись топить вьетнамские лодки и сампаны, с помощью которых Зиап попытался организовать доставку боеприпасов и подкреплений трем своим дивизиям, находившимся на восточном берегу реки.

К 6 июня французы стали хозяевами положения. Линии снабжения Вьетминя через реку Дай удалось полностью перерезать, нехватка продовольствия и патронов поначалу ослабила натиск коммунистов, а потом и вовсе остановила продвижение их частей. Зиап осознал, что кампания проиграна, и 10 июня начал вывод своих войск на западный берег реки. Штурм оборонительной линии на реке Дай, последняя операция в рамках Всеобщего контрнаступления, закончился 18 июня. Какие потери понес Вьетминь в этом сражении, в точности неизвестно. Большинство заслуживающих доверия источников сходятся на том, что они составили около 10 000 человек, из которых 1000 попали в плен‹10›.

Провал кампании на реке Дай был обусловлен двумя просчетами, допущенными Зиапом. Во-первых, он не предусмотрел того, какой большой урон нанесут ему дипассо, перерезав и без того тонкие артерии снабжения, пролегавшие через реку. Во-вторых, он не принял в расчет католическое ополчение, которому, с одной стороны, удалось замедлить продвижение его наступающих соединений, а с Другой стороны, свести к нулю все усилия 42-го и 64-го полков по предотвращению переброски французских подкреплений. Зиап проиграл сражение на реке Дай по тем же основным причинам, по которым он не смог одержать верх в боях за Винь-Ен и Мао-Ке, – из-за неверных расчетов и неумения оценить возможности авиации, военно-морского флота и динассо.

Его закончившиеся фиаско кампании 1951 года стоили Вьетминю примерно 20 000 человек, а также инициативы, на время им утраченной. У де Латтра не хватало войск, чтобы воспользоваться промахами Зиапа, иначе бы будущему “архитектору вьетнамской победы” не поздоровилось. Так или иначе, счет по итогам трех кампаний начала 1951 года был таков: три ноль в пользу де Латтра.

Аналитики, занимавшиеся изучением операций Зиапа 1951 года, порицают его не только за то, что он вообще начал ТТК в начале года, но и за грубые тактические просчеты. Несмотря на то что в целом он вполне заслуживает жесточайшей критики, многие из обвинений ему предъявляют незаслуженно. Они не берут в расчет настоящих ошибок Зиапа, допущенных в этом “военном сезоне” – сезоне, изрядно подпортившем его реноме. Из всех специалистов, анализировавших промахи Зиапа, лишь один О'Нилл ставит ему в вину сам факт того, что наступление Вьетминя вообще началось в 1951 году. О'Нилл считает, что Зиапу следовало оценить и правильно использовать “пристрастие французов к атакам”, он уверен, что Зиап поступил бы правильнее, если бы попытался добиться того, чтобы противник атаковал его (Зиапа) на удобной для Вьетминя позиции‹11›. Там (место, правда, не называется) Зиап смог бы использовать преимущества, которых у него не было в дельте. При этом О'Нилл забывает о роли военных и политических факторов. С военной точки зрения Зиап рисковал (последовав совету О'Нилла) добровольно вручить инициативу де Латтру и поколебать боевой дух своих войск. К тому же, промедлив, он, несомненно, предоставил бы французам необходимое для усиления их оборонительных позиций время, дал бы возможность создать Национальную вьетнамскую армию и получить более значительную по объемам помощь из Соединенных Штатов. С точки зрения политики и экономики промедление и ожидание французского наступления только ухудшило бы положение со снабжением рисом и уменьшило бы базу, из которой руководство Вьетминя черпало пополнения. О'Нилл ошибается, Зиап должен был наступать в дельте в начале 1951-го.

В основном критики Зиапа упирают на то, что он начал злополучное Всеобщее контрнаступление слишком рано. Преждевременность – это вообще самая фундаментальная проблема, с которой только сталкивается любой руководитель революционно-освободительной войны. Если он правильно оценит, в какой фазе находится борьба, ведущаяся им и его сподвижниками, то практически неминуемо изберет наиболее целесообразную линию поведения, верными окажутся его политическая и военная стратегия и тактика. Если же он ошибется с выбором момента, то почти наверняка возьмет на вооружение неподходящую стратегию и тактику, а следовательно, потерпит поражение.

Зиап и Труонг Чинь считали, что в 1951 -м военная и политическая ситуация подошли к фазе III – Всеобщему контрнаступлению. В Политбюро высказывались сомнения (в том числе колебался и сам Хо), однако, оценивая обстановку, сложившуюся в конце 1950 года, Зиап пришел к выводу, что “плод созрел” и пора переходить в решительное наступление. По распространенному мнению, войска Вьетминя должны были захватить Тонкинскую дельту в считанные дни, самое большее, недели. Зиап считал, что положение французов так безнадежно, что едва не начал скороспелую и неподготовленную атаку в декабре 1950-го. В то же время французский главнокомандующий находил ситуацию настолько безнадежной, что готовился начать эвакуацию гражданского населения (колонистов) и собирался отдать врагу весь Северный Вьетнам. В этих оценках и намерениях двух противоборствующих военачальников точно отражается различие в боеспособности войск обеих сторон.

Силы сторон были приблизительно равны, не считая, конечно, французских ВВС и флота, которые вплоть до декабря 1950 года широкого участия в сражениях не принимали. Что касается морального состояния солдат, совершенно очевидно, что после боев на трассе № 4 и вокруг нее перевес находился на стороне Вьетминя. То, как направляли действия своих войск французы, свидетельствовало о безответственности, слабости и даже глупости командования. В то время как руководители Вьетминя, напротив, явно оказались на высоте. Осень 1950-го помогла Зиапу крепко-накрепко усвоить прописные истины военного дела – инициативу ни в коем случае нельзя упускать, и еще – ее необходимо развивать. И вьетнамский главнокомандующий крепко удерживал ее в своих руках. Он являлся хозяином положения и мог наступать когда, где и как хотел. Все, что оставалось французам, – реагировать на его действия и надеяться, что им вовремя удастся распознать его планы и не допустить фатального прорыва. Если бы Зиап не попытался использовать всех вышеназванных преимуществ, отложив наступление на конец 1951 года, он, вполне возможно, всего этого лишился. Таким образом, Зиапа, несомненно, следовало бы осуждать, если бы он не нанес удара по противнику. Дело было не в том, что действия вьетнамского командующего оказались преждевременными, дело было в генерале Жане де Латтр де Тассиньи, а также – и, пожалуй, в большей степени – в допущенных Зиапом просчетах.

Основных промахов насчитывалось три. Первый и главный обусловливался неверной стратегической концепцией ведения Всеобщего контрнаступления. Расстановка сил в Тонкинской дельте и диспозиция в январе 1951 года вынуждали Зиапа действовать “на внешней операционной линии”. Говоря понятым гражданским людям языком, перед силами Вьетминя находилась повернутая внутрь “лошадиная подкова” оборонительной линии французов, которые действовали “на внутренней операционной линии”. Открытая сторона этой “подковы” была замкнута береговой линией. Существует набор простых правил, которым надлежит следовать командующему, если он хочет, чтобы его армия успешно действовала, находясь как с внешней, так и с внутренней стороны операционной линии. Прежде всего, тому, кто находится с внешней стороны, желательно (хотя и не обязательно) располагать численным преимуществом над противником, находящимся с внутренней стороны. Находящемуся “снаружи” необходимо добиться четкой координации и взаимосвязи между отдельными атакующими частями. Естественно, нужно, чтобы ими руководили опытные и одаренные командиры, поскольку какие-то решения им придется принимать на местах без оглядки на начальство, то есть импровизировать. Сверх всего прочего, полководцу, которому досталась внешняя часть рубежа, необходимо лишить своего противника возможности перемещать части по внутренней территории “подковы”, чтобы они не могли в нужный момент прибыть к месту прорыва атакующих. Находящийся снаружи командующий должен для этого наступать одновременно со всех сторон, чтобы неприятель не мог снять подразделение со спокойного участка и перебросить туда, где для обороны складывается угрожающее положение. Тут нужно заметить, что Зиап имел другое, нетрадиционное средство затруднить перемещение французских подкреплений по периметру обороны – а именно партизан Вьетминя и части Региональных сил, действовавшие за спиной у противника, внутри самой “подковы”.

Теоретически, чтобы добиться успеха, Зиапу следовало атаковать неприятеля одновременно всеми пятью дивизиями с внешней стороны периметра, в то время как партизанам и прочим подразделениям (включая и части Главных сил), находившимся с внутренней стороны операционной линии, было необходимо оказывать им помощь, нанося удары по неприятелю с тыла. Почему же Зиапа не привлек такой путь? Все дело было во времени – в нехватке времени, – о чем, кстати, и предупреждал товарищей Хо в декабре 1950-го. Надлежало как можно быстрее воспользоваться плодами побед в районе трассы № 4.

Возникает, естественно, следующий вопрос: сколько времени потребовалось бы, чтобы начать наступление силами всех пяти дивизий? Чтобы ответить на него, надо проанализировать фактор, сковывавший действия войск Вьетминя, – систему организации тыла. Мы можем сделать вывод: для подготовки атаки на Винь-Ен Зиапу понадобилось два месяца, отделявших начало этого наступления от предшествующего триумфа коммунистов у трассы № 4. Между сражением у Винь-Ена и операцией против Мао-Ке прошло два с половиной месяца и еще столько же от Мао-Ке до атаки французских позиций на реке Дай. Таким образом, получается, что на подготовку тыловых районов для наступления силами одной дивизии уходил примерно месяц. Итак, одновременный удар всеми пятью дивизиями мог быть нанесен никак не раньше середины апреля или первых чисел мая. В таких условиях Зиапу пришлось бы, вероятно, отправить в бой самую удаленную 320-ю дивизию при минимальной тыловой поддержке. Если бы Зиап решил ждать до середины апреля и даже до начала мая, он не только рисковал уступить инициативу де Латтру, но также и имел все шансы на то, что его наступление утопит в грязи юго-западный муссон. Конечно, Зиап мог потерять разом очень многое, однако на войне великая дерзость часто приводит к великим победам.

Могло ли оказаться успешным наступление одновременно пятью дивизиями? Возможно. В конце концов, сражения при Винь-Ене, Мао-Ке и на реке Дай развивались очень похожим образом. Атаки регулярных воинских частей, скоординированные с действиями партизан в тылу у французов, вполне могли привести к желаемому результату. В последнем случае коммунистическим отрядам, действовавшим с внутренней стороны операционной линии, очень помешали католики, однако там, где население испытывало больше симпатий к Вьетминю и его представителям – на западе и на севере дельты, – подобные препятствия не сорвали бы намерений партизан. Конечно, одновременная атака всеми силами, пусть и отложенная на несколько месяцев, имела больше шансов на успех, чем отдельные удары Зиапа. Избранный же им подход, выразившийся в проведении трех последовательных атак, сыграл на руку де Латтру, так как позволил французам поочередно перебрасывать подкрепления в подвергшиеся нападению районы.

Но наиболее пагубным для Зиапа оказался даже не фактор времени, а недооценка противника – характерная “болезнь”, приступы которой в период индокитайских войн то и дело охватывали командующих силами обеих сторон. Зиап считал, что поражение на шоссе № 4 сильно поколебало боевой дух французов и ему будет достаточно нанести еще один удар, даже не в полную силу, чтобы сломить их сопротивление. Он не принял в расчет также личность генерала де Латтра, энергия и магнетизм которого сумели в короткий срок вернуть боеспособность деморализованным французским частям.

Вторым серьезнейшим просчетом Зиапа в 1951-м стала недооценка возможностей французских ВВС и флота. В каждой из трех наступательных операциях Вьетминя эти виды вооруженных сил обращали возможную победу коммунистов в кровавое поражение. Авиация французов, эффективно используя напалм, расстроила массированные атаки вьетминьцев на Винь-Ен. Корабельная артиллерия эсминцев смешала все карты стратегов Вьетминя при Мао-Ке, а дииассо нанесли коммунистам удар в спину и перерезали их линии снабжения во время кампании на реке Дай. Во всех случаях Зиапа явно заставали врасплох. Он даже не пытался принять какие-то встречные меры, причем как пассивные (маскировка, отвод войск за пределы зоны досягаемости вражеского огня), так и активные (стрельба из зенитных пулеметов по самолетам, ответный артиллерийский огонь по эсминцам или применение пушек и базук против дииассо). Аналитики склонны относить промахи Зиапа на счет его неопытности, незнания того, как работают авиация и флот. Мол, у него самого не было ни самолетов, ни боевых кораблей, и он просто не знал, как можно использовать возможности этих видов оружия. Однако подобный фундаментальный просчет Зиапа нельзя списывать только на неопытность. Во всяком случае, он и раньше мог убедиться в эффективности вражеской авиации – ведь еще в 1947 году французские парашютисты, сброшенные с самолетов, едва не захватили его в плен, а в мае 1950-го такой же десант лишил его победы в Донг-Ке. Надо отметить, что аналогичную ошибку Зиап будет делать и значительно позднее, уже во время войны с американцами.

Третьей крупной ошибкой Зиапа во время Всеобщего контрнаступления 1951 года с полным правом может считаться неуклюжее развертывание войск на поле битвы. Во всех трех кампаниях вьетнамский главнокомандующий продемонстрировал неумение организовать четкое взаимодействие своих соединений, негибкость и нерешительность. При Винь-Ене 16 января, когда 308-я дивизия решительно атаковала противника, 312-я бездействовала. 17 января, когда 312-я дивизия наконец устремилась вперед, 308-я, напротив, уже совершенно выдохлась, понесла большие потери и не могла поддержать товарищей. Оставление удобных для обороны позиций на высотах перед Винь-Енем, а затем попытка вернуть их, после того как французы успели закрепиться там, есть знак либо нерешительности, либо неспособности быстро оценивать обстановку и, соответственно, верно реагировать. При Мао-Ке Зиап, имея под рукой две свежие дивизии (308-ю и 312-ю), не смог воспользоваться промедлением де Латтра, с запозданием пославшего подкрепления защитникам оборонительного рубежа. Когда 26 марта огонь корабельной артиллерии французов рассеял готовые броситься на врага вьетминьские части, Зиап отреагировал на ситуацию медленно и негибко: он отложил атаку, хотя и располагал большими незадействованными резервами.

Неумение Зиапа грамотно распорядиться имеющимися в наличии силами стало главной причиной провала кампании на реке Дай. Ему следовало попридержать 320-ю дивизию, которой он отвел основную задачу, до тех пор, пока 304-я и 308-я дивизии не связали бы силы французов и не заставили бы де Латтра бросить немногочисленные резервы на север. Вообще же Зиапу надлежало использовать 320-ю как мобильный резерв и ввести ее в действие для закрепления успехов 304-й и 308-й дивизий или даже передвинуть в северном или южном направлении от района боев, которые вели те два соединения, для осуществления флангового обходного маневра. Однако все три его дивизии наступали против мощных оборонительных сил противника одним эшелоном, к тому же в лоб.

Ко всем военным просчетам Зиапа следует добавить и еще один, иного характера, это – неумение признавать свои собственные ошибки. Так, после поражения при Винь-Ене он обвинил в том, что произошло, бойцов Вьетминя, совершенно несправедливо упрекнув их в недостатке боевого пыла и в трусости. В военной истории не так уж много подобных прецедентов. Это все равно как если бы генерал Роберт Э. Ли{43} после Геттисберга заклеймил клеймом трусов Пикетта и его виргинцев. Несмотря на очень сложное положение, в котором оказался Зиап в результате срыва наступления, нет никаких оправданий его отвратительной лжи и попытке переложить ответственность за поражение на ни в чем не повинные войска. Как известно, Ли повел себя совершенно иначе. Когда немногие уцелевшие бойцы из дивизии Пикетта вернулись в расположение южан, он встретил их со слезами на глазах и со словами: “Один лишь я виноват во всем”. Поступок же Зиапа не только не достоин человека, мечтавшего встать в один ряд с “великими воителями”, но и просто наделенной волей личности. То, что солдаты Зиапа продолжали отлично сражаться после всех перенесенных испытаний и после несправедливых обвинений командующего, говорит об огромной роли политико-воспитательной обработки, которой они подвергались. Немногие армии смогли бы в аналогичных условиях зарекомендовать себя аналогичным образом.

Первая половина 1951 года стала для Зиапа временем поражений и самым черным временем на протяжении всей карьеры. Он не выдержал испытания на звание “великого воителя”, даже на звание человека с твердым характером. Совершенно непостижимо, как ему удалось удержаться на плаву после такого крупного провала, даже учитывая его колоссальное политическое влияние. В любой другой армии мира на нем бы поставили крест как на профессионале. Но, вне зависимости от причин, он уцелел и даже сохранил свой пост. Но самое главное, Зиап умел учиться, и уроки весны 1951-го пошли ему на пользу. Он продолжал борьбу. Редко кому из полководцев жизнь столь незаслуженно предоставляла возможность совершить вторую попытку, и ни один не сделал столь же много, чтобы оправдать доверие судьбы.

После боев на реке Дай в мае – июне 1951 года юго-западный муссон заставил командующих вооруженными силами обеих воюющих сторон прекратить активные операции до конца сентября. Военная ситуация оставалась неопределенной. Зиап, задававший темп боевым действиям в первую половину 1951-го, зализывал раны. Со своей стороны, победитель де Латтр не располагал достаточным количеством войск, чтобы воспользоваться поражением Зиапа. Когда наступил сентябрь, Зиап и де Латтр напоминали двух дуэлянтов, ожидавших с пистолетами наготове, когда секундант даст отмашку платком. Кто выстрелит первым?

Первым был Зиап. Он нанес удар по небольшому населенному пункту Нгья-Ло, расположенному в ста пятидесяти километрах к западу от Ханоя и в восьмидесяти пяти от западного рубежа линии де Латтра. Важность этого городка для де Латтра заключалась в том, что он был местной “столицей” тайцев, постоянных союзников французов. В ночь со 2 на 3 октября два полка 312-й дивизии напали на прикрывавший его пост, однако в ходе ожесточенного боя маленький гарнизон отразил атаку противника. На следующий день генерал Салан, замещавший де Латтра, пока тот находился в Париже, поддержал защитников Нгья-Ло, выбросив на их оборонительные позиции французский парашютный батальон. Столь скорое прибытие подкрепления спасло гарнизон города, и вторая атака двух полков 312-й дивизии, проведенная ночью, была отбита. 4 октября Салан осуществил выброску еще двух парашютных батальонов в самом осажденном пункте и его окрестностях{44}. Это второе подкрепление, а также мощная поддержка с воздуха, которую оказывала защитникам Нгья-Ло французская авиация, вынудили Зиапа отозвать атакующие части и отвести их за Красную реку. Попытка Вьетминя отыграться и перехватить инициативу провалилась, теперь ход предстояло сделать де Латтру.

Хотя большого значения эпизод при Нгья-Ло не имел, сражение это определило дальнейшее течение событий. Зиапу оно показало, что он сделал верные выводы из недавних поражений. Первым делом он отказался, по крайней мере временно, от попыток атаковать в лоб укрепленные рубежи линии де Латтра и решил, что на нынешнем этапе правильнее будет выманивать неприятеля с его оборонительных позиций и навязывать бой там, где это будет выгодно Вьетминю. Для этого следовало создавать угрозу сравнительно далеким от дельты городам, областям или союзникам французов (например, тайцам), на помощь которым де Латтру придется отправлять войска. Кроме того, Зиап понял, что бросать солдат в кровавую мясорубку стоит лишь тогда, когда есть твердая надежда на успех.

Де Латтр же, в свою очередь, недооценил значение боев при Нгья-Ло. Сравнительно легко доставшаяся победа создала ощущение того, что моральное состояние бойцов Вьетминя и их боевые качества значительно ухудшились, кроме того, французы убедились в том, что в любой момент смогут легко подать воздушным путем помощь любому подвергшемуся нападению противника гарнизону. Если де Латтр так думал, то он ошибался, причем в обоих случаях. Между тем он верно определил, что при первой же представившейся возможности Зиап попытается перехватить инициативу. Все это означало, что де Латтру надлежит действовать, если он не хочет раз и навсегда перейти к обороне. Такая позиция – даже если забыть о ее опасности – была решительно неприемлемой для жесткого и привыкшего побеждать француза.

Кроме нежелания упускать инициативу, существовали и другие причины, подталкивавшие де Латтра к активным действиям. Во-первых, надлежало использовать высокий боевой дух французов, обусловленный их победами над войсками Вьетминя, моральное состояние которых, как считал де Латтр, напротив, находилось на очень невысокой отметке. Во-вторых, он по-прежнему нуждался в увеличении поставок снаряжения и присылке пополнений из Франции. Чтобы заставить Национальное Собрание шевелиться, нужно было продемонстрировать ему и французскому народу способность экспедиционного корпуса атаковать и, как следствие, в конечном итоге выиграть войну. В-третьих, успешные наступательные действия явились бы залогом гарантий предоставления дополнительной американской помощи, поскольку в тот момент многие официальные лица в Соединенных Штатах сомневались в способности французов одержать победу в Индокитае и, соответственно, в целесообразности оказывать им поддержку. И наконец, Девийер и Ла-кутюр выдвигают еще одно соображение в отношении того, почему де Латтр должен был развернуть наступление. По их мнению, де Латтр считал, что у французов нет шансов одолеть коммунистов и рано или поздно сторонам придется садиться за стол переговоров. Главнокомандующий хотел дать Франции возможность действовать на таких переговорах с позиции силы, а для этого ему требовалось показать противнику способность французов не только обороняться, но и успешно наступать‹12›.

Де Латтру предстояло подыскать цель для атаки, помня о трех необходимых условиях. Во-первых, этот объект должен был иметь некоторую политическую, стратегическую или тактическую ценность для обеих сторон. Во-вторых, выбирать его следовало вблизи оборонительных рубежей французов (не более чем в сорока – пятидесяти километрах). И наконец, по причинам психологического характера было бы предпочтительнее, чтобы французы могли находиться в завоеванном пункте сколь угодно долго.

В конце 1951 года существовало три населенных пукнта, отвечавших требованиям де Латтра (см. карту на с. 113). Тань-Хоа, крупный город, лежащий в пятидесяти километрах к югу от линии де Латтра, являлся центром региона, откуда коммунисты получали значительную часть риса, питавшего их армию. Второй потенциальной целью мог стать Тай-Нгуен, расположенный в сорока километрах севернее французских позиций. Он был воротами во Вьет-Бак – центр мятежа и место, где действовало правительство Вьетминя. Тай-Нгуен являлся важной базой снабжения и промышленным центром вьетминьцев. Наконец, существовал еще Хоа-Бинь, находившийся в тридцати километрах юго-западнее французской “подковы”. Привлекательность его для де Латтра обуславливалась двумя причинами: Хоа-Бинь представлял собой ключевое звено в протянувшейся с севера на юг цепи коммуникаций Вьетминя, поскольку стоял как раз между “хлебной корзиной”, находившейся в Тань-Хоа, и Вьет-Баком. Кроме того, Хоа-Бинь являлся центром муонгов – традиционно лояльной к французам народности.

Де Латтр выбрал Хоа-Бинь. Кроме вышеназванных причин, говоривших в пользу такого выбора, наличествовала и еще одна. Во-первых, он находился ближе к французским позициям, чем Тань-Хоа или Тай-Нгуен. Во-вторых, его захват позволил бы расширить площадь “подковы”, подвинув оборонительные рубежи в юго-западном направлении. В-третьих, при наступлении на Хоа-Бинь французы могли рассчитывать на помощь племени муонг, тогда как население в окрестностях Тань-Хоа и Тай-Нгуен и в самих этих городах поддерживало Вьетминь. И последнее, наступать на Хоа-Бинь можно было как по дороге, так по реке и по воздуху, хотя на каждом из этих трех путей французы могли столкнуться с серьезными трудностями. Наземная дорога из Ксюан-Мая на Хоа-Бинь, так называемая Route Coloniale 6 (колониальная трасса № 6), являлась на деле всего лишь тропой, ведущей через джунгли. На протяжении многих лет бойцы Вьетминя взрывали имевшиеся на ней мосты и разрушали дорожное покрытие воронками от мин и снарядов, а то, что не удалось испортить вьетнамцам, взрыхлили своими бомбами французские самолеты. Благодаря густым джунглям, плотной стеной окаймлявшим трассу с обеих сторон, она идеально подходила для устройства засад, в чем вьетминьцы были большими специалистами. По Черной реке из Трунг-Ха можно было наладить снабжение войск, ведущих боевые действия в районе Хоа-Биня, с помощью небольших судов и динассо. Однако и тут джунгли подступали вплотную к воде, в них вполне могли спрятаться группы вьетминьцев с базуками и безоткатными пушками. И наконец, над взлетно-посадочной полосой у Хоа-Биня доминировали две высоты, с которых летное поле прекрасно простреливалось огнем зенитных средств, минометов и орудий полевой артиллерии.

Де Латтр начал наступление на Хоа-Бинь 14 ноября с выброски трех французских парашютных батальонов на летное поле у Хоа-Биня, после чего десантники, почти не встречая сопротивления, овладели городом. В тот же день французы приступили к выполнению еще двух отдельных операций по зачистке берегов Черной реки и окрестностей колониальной трассы № 6 на участке между рубежами линии де Латтра до Хоа-Биня. Сухопутные тактические силы, имевшие в своем составе около пятнадцати батальонов, устремились в западном направлении по Route Coloniale 6 и на исходе второго дня операции вышли к Хоа-Биню. Французы немного привели в порядок дорогу, однако густые джунгли по обочинам остались нетронутыми. Также в течение двух дней французами на примерно двадцати десантных судах было открыто сообщение по Черной реке. Нигде при этом не отмечалось организованного сопротивления со стороны вьетминьцев. Таким образом, началась операция вполне успешно.

Для перехода к ответным действиям Зиапу понадобился почти месяц. Прежде всего, ему было необходимо понять, какова истинная цель де Латтра. Затем ему предстояло переместить в регион Хоа-Биня три дивизии с севера и с запада. В целях организации тыловой поддержки надлежало создать довольно крупную базу снабжения к западу от Хоа-Биня, что традиционно являлось для Вьетминя трудной и требовавшей значительного времени задачей. И наконец, Зиапу нужно было разработать план своей операции. Французы воспользовались передышкой для оборудования серии небольших укрепленных пунктов па западном берегу Черной реки и вдоль колониальной дороги № 6 от Ксюан-Мая до Хоа-Биня.

Зиап решил не атаковать всеми силами крупное сосредоточение противника в Хоа-Бине, а сконцентрировать усилия на коммуникационных артериях, каковыми являлись Route Coloniale 6, Черная река и взлетно-посадочная полоса в Хоа-Бине. В соответствии с этим он приказал 312-й дивизии атаковать посты на западном берегу Черной реки. 308-я дивизия должна была содействовать наступлению 312-й дивизии вдоль реки, а также оказывать давление на сам Хоа-Бинь. 304-й дивизии предстояло нападать с юга на французов вдоль колониальной трассы № 6. Чтобы выманить французские резервы из Хоа-Биня, 316-й и 320-й дивизиям надлежало, просочившись в дельту соответственно с севера и юга, развернуть там партизанскую войну и всячески мешать снабжению гарнизона Хоа-Биня. 9 декабря Зиап нанес удар по Ту-Ву, одному из постов, обеспечивавших нормальное судоходство по Черной реке. Два вьетминь-ских полка из состава 312-й дивизии атаковали две роты марокканцев, находившихся в данном укреплении. Завязался отчаянный и жестокий бой. Вьетминьцы атаковали “живыми волнами”. Не считаясь с огромными потерями, они с криками бросались вперед через минные поля и заграждения из колючей проволоки навстречу убий-ственныму огню стрелкового оружия, танковых пушек и полевых орудий, бивших по ним прямой наводкой. Они уничтожили танки и пушки, разрушили фортификационные сооружения и, в конце концов, загнали марокканцев на маленький островок на реке. Дальше вьетминьцы не пошли. Покончив с опорным пунктом, они удалились на рассвете, оставив на месте боя 400 трупов своих товарищей. Сложился определенный стереотип действий Вьетминя – атака, уничтожение укрепленного поста и отход. Так поступали коммунисты, нападая на форты французов по берегу Черной реки на протяжении всего декабря. На колониальной дороге № 6 французы постоянно несли потери из-за засад, устраиваемых там вьетминьцами. Моральный дух войск заметно поколебался. В довершение всего 20 ноября место умиравшего во Франции от рака генерала де Латтра занял генерал Салан.

В начале января 1952 года Зиап приступил ко второй фазе операции. Он интенсифицировал атаки на малые укрепленные пункты вдоль реки и усилил нажим на противника на колониальной трассе № 6 частями 304-й дивизии. В результате Салан был вынужден ликвидировать все форпосты на западном берегу Черной реки, после чего его линия снабжения осталась без прикрытия. Чтобы довершить свой успех на данном участке, 12 января вьетминыды устроили на реке крупную засаду, благодаря чему сумели пустить на дно шесть речных судов и повредить остальные.

Одновременно Зиап развернул широкомасштабную операцию по взятию под контроль колониальной трассы № 6 и по пресечению воздушного сообщения с Хоа-Бинем. 8 января 304-я дивизия, усиленная одним полком из состава 308-й, атаковала цепочку укрепленных позиций вдоль колониальной трассы № 6. В ожесточенных боях обе стороны несли значительные потери. Так, например, при Ксом-Фео 88-й полк 308-й дивизии в ночной атаке против батальона Иностранного легиона вывел из строя одну роту французов и потрепал остальные, но в то же время оставил на поле боя 700 человек{45}. Вместе с тем к середине января Вьетминю удалось прекратить сообщение между Ксюан-Маем и Хоа-Бинем по колониальной дороге № 6.

Во время проведения этой операции 304-я и 308-я дивизии приступили к действиям по пресечению воздушных поставок в Хоа-Бинь. Артиллерийским обстрелом с господствующих высот и неожиданно плотным огнем средств ПВО вдоль взлетно-посадочной полосы вьетминьцы уничтожили, по меньшей мере, шесть самолетов. Таким образом, к середине января Зиапу удалось добиться почти полной изоляции французов в Хоа-Бине.

Салан решил не просто возобновить сообщение по колониальной трассе № 6, но и очистить заросли вдоль нее. Для выполнения этих задач французы задействовали двенадцать пехотных батальонов и три артиллерийских группы. Даже располагая столь значительными силами, они потратили одиннадцать дней (с 18 по 29 января) для того, чтобы очистить сорокакилометровый участок пути, причем каждый из километров дороги был полит французскими кровью и потом. К концу января Салан осознал, что не может держать большой контингент французов буквально запертым в Хоа-Бине, как в ловушке. Он продолжал терять людей, необходимых для пресечения партизанской деятельности, которую развернули в Тонкинской дельте 316-я и 320-я дивизии. Операция не удалась, теперь оставалось только сделать все, чтобы закончить ее с возможно меньшими потерями.

В начале февраля Салан принял официальное решение о выводе войск из Хоа-Биня. Для прикрытия отхода он разработал операцию “AMARANTH”, раскладывавшуюся на три этапа. Осуществлять ее предполагалось методом “лягушачьих прыжков”, суть которого заключалась в следующем. Одна группа удерживала какую-то ключевую точку (например, перевал), обеспечивая отход остальных. Затем первую группу прикрытия сменяла вторая, и в итоге все войска отступали за линию де Латтра. Чтобы осуществить эту сложную операцию, Салан приказал бросить в бой все имевшиеся в распоряжении французов резервы. Для прикрытия отхода наземных сил с максимальной отдачей должна была работать и авиация.

Операция началась в 19.00 22 февраля. Ход Салана застал Зиапа врасплох, и французский гарнизон Хоа-Биня с 1000 гражданских лиц (представителей племени муонг) перешел Черную реку без всякого противодействия со стороны Вьетминя{46}. Зиап нанес удар следующим утром, и на колониальной трассе № 6 разгорелось ожесточенное сражение. Первую блокирующую позицию французы заняли на высотах при Ксом-Фео, где 8 января 88-й полк 308-й дивизии Вьетминя потерял 700 человек. Бойцы Иностранного легиона держались на данном участке до тех пор, пока мимо них не проследовал весь гарнизон Хоа-Биня{47}. Затем они, в свою очередь, начали отходить по колониальной трассе № 6 к перевалу Кем, расположенному километрах в пятнадцати ближе к Ксюан-Маю. 23 февраля французы с боем пробились к перевалу и сменили находившуюся там воинскую часть. На следующий день легионеры (последнее подразделение) прорвались к линии де Латтра в Ксюан-Мае. Эти бои были очень упорными. Французские артиллеристы сделали по врагу свыше 30 000 выстрелов, операцию поддерживало 20 000 солдат и офицеров наземных сил, а французская авиация наносила по противнику непрерывные удары с воздуха.

Обе стороны понесли серьезные потери. Французы потеряли 5 000 человек, и силы Вьетминя, учитывая их тактику атак “живыми волнами”, – никак не меньше. Обе стороны приписывали победу себе, но в действительности верх взял конечно же Зиап. Хоа-Бинь-ская кампания еще раз обнаружила слабость французов, которые оказались почти неспособны наступать и могли чувствовать себя хозяевами положения лишь в Тонкинской дельте.

Для грозного француза, генерала Жана де Латтра де Тасси-ньи, война в Индокитае стала последней войной. Он прибыл в Париж ближе к концу ноября 1951 года, а менее чем через два месяца, 11 января 1952-го, умер от рака простаты. За несколько часов до своей кончины он получил последнее в своей жизни повышение, став маршалом Франции. Он надолго останется в памяти солдат как высококлассный профессионал, сумевший поднять упавший моральный дух Французского экспедиционного корпуса и возвратить ему боеспособность, утраченную после катастрофы на китайско-вьетнамской границе. Его достижения в течение многих лет будут изучать в военных академиях и училищах стран свободного мира. Кроме всего прочего, герой трех войн оставил после себя в Индокитае так называемую “линию де Латтра”. Несмотря на то что генерал Наварр, один из его преемников на посту главнокомандующего французскими силами в регионе, отзывался о ней с пренебрежением, укрепленная линия, сооруженная по инициативе де Латтра, выполнила свое предназначение – войскам Вьетми-ня так никогда и не удалось прорвать ее рубежей силой. Де Латтру принадлежит значительная роль в создании Национальной вьетнамской армии. К несчастью для Франции, эта армия так никогда и не смогла оправдать возлагавшихся на нее надежд. Если бы случилось иначе, местные вьетнамские силы развязали бы руки французам и позволили бы им перейти к решительным наступательным действиям. Этого не произошло, однако не де Латтр тому виной. Кроме всего прочего, “король Жан” имел вес и влияние, позволявшие ему получать американскую помощь. Именно благодаря содействию американцев удалось создать и вооружить Национальную вьетнамскую армию, из США поступало к Французскому экспедиционному корпусу оружие и снаряжение. Кроме материальной помощи, де Латтру удалось заручиться политической поддержкой дела французов со стороны Соединенных Штатов. Впоследствии вмешательство США приобрело такие формы, которых ни сам де Латтр, ни кто-либо другой не мог предвидеть.

Вместе с тем, несмотря на все заслуги де Латтра за время его непродолжительного пребывания на посту главнокомандующего, именно он начал Хоа-Биньскую кампанию, и потому именно он должен разделять ответственность за ее неудовлетворительное завершение. Невзирая на все приведенные выше причины, побудившие де Латтра во второй половине 1951 года предпринять данный шаг, захват Хоа-Биня нельзя назвать разумным решением. В ретроспективе хорошо видно, как недооценка Зиапом мощи де Латтра весной 1951-го обернулась тем, что осенью французский главнокомандующий, в свою очередь, недооценил своего врага. На стороне Зиапа имелась целая комбинация преимуществ в виде трех ударных дивизий, джунглей, негодных дорог, узкой реки с зарослями по берегам и господствующих высот вблизи летного поля под Хоа-Бинем. Располагая для наступления войсками, эквивалентными двум усиленным дивизиям, де Латтр был не в состоянии нейтрализовать все эти преимущества. К тому же де Латтра поразил тот самый недуг, от которого в разное время страдали все командующие в Индокитае, как французские, американские и южновьетнамские, так и северовьетнамские. Он недооценил противника.

Со своей стороны, Зиап заслуживает хорошей оценки за то, как он провел Хоа-Биньскую операцию. Он быстро разобрался в том, насколько уязвимы вражеские линии коммуникаций, чем весьма разумно воспользовался. Отказавшись от тактики, лишившей Вьет-минь многих тысяч бойцов во время неудачного ТТК, Зиап избежал лобовых атак против оборонительной позиции французов при Хоа-Бине. Он показал на деле, что научился противостоять французским ВВС и ВМС. Используя маскировку, укрытия и средства ПВО, вьетминьцы, руководимые Зиапом, свели к нулю французское превосходство в воздухе, а дипассо они вытеснили с Черной реки, расставляя засады по ее заросшим джунглями берегам и обстреливая вражеские суда с близкого расстояния из безоткатных орудий.

Некоторые аналитики критикуют Зиапа за то, что он не смог определить время начала отступления французов из Хоа-Биня и их переправы через Черную реку, а потому пропустил самый удачный момент для нападения. Зиапа подвела разведка. Вьетминьцам приходилось действовать на территории враждебно настроенных к ним муонгов, а потому они не могли, как обычно, рассчитывать на помощь местного населения. Существовала и другая причина. Французы все тщательно подготовили и тронулись в путь после наступления темноты 22 февраля, а к восходу солнца следующего дня уже переправились через реку. Застигнутые таким маневром врасплох, войска Вьетминя, как это часто с ними случалось, не сумели быстро отреагировать на неожиданно изменившуюся ситуацию. Они испытывали недостаток в надежных средствах связи, при том что подготовка их кадров предусматривала четкое действие командиров лишь в соответствии с заранее спланированными схемами, а система тылового снабжения отличалась неповоротливостью.

Хоа-Биньская кампания завершила крупномасштабные операции начала 1952 года. Вьетминьцы продолжали партизанскую войну в тылу французских войск. Французы вели борьбу против партизан с внутренней стороны оборонительных рубежей, и к марту им пришлось создать несколько мобильных групп, чтобы обеспечить функционирование своих тыловых коммуникаций. Еще одна кампания Первой Индокитайской войны закончилась, не принеся определенности в раскладе сил никому, за исключением, конечно, тысяч людей, отдавших свои жизни в сражениях. Для них военный сезон завершился более чем определенно.

1. O'Ballance, Indo-China War, p. 121.

2. Truong Chinh, Primer for Revolt: The Communist Takeover in Vietnam (New York: Frederick A. Praeger, 1963), pp. 152-153.

3. O'Ballance, Indo-China War, p. 122.

4. Ho Chi Minh, On Revolution (New York: Frederick A. Praeger 1967) pp. 203-205.

5. Ibid.

6. Ibid.

7. Fall, Street, p. 34.

8. O'Neill, Giap, p. 90.

9. Henri Navarre, Agonie de L' Indochine (Paris: Plon, 1958), p. 22.

10. O'Ballance, Indo-China War, p. 138; O'Neill, Giap, p. 99 (by indirection).

11. O'Neill, Giap, pp. 85-86.

12. Devillers and Lacouture, End of a War, p. 30.

Глава 7.

Зимне-весенняя кампания.

Сентябрь 1952 – май 1953 гг.

В сентябре 1952 года дожди, принесенные юго-западным муссоном, пошли на убыль, сигнализируя о том, что в Индокитае наступает новый сезон войны. Пора было начинать “зимне-весеннюю кампанию” 1952 – 1953 гг. Главные силы Вьетминя, насчитывавшие тогда от 110 000 до 125 000 человек, имели в своем составе шесть пехотных дивизий (325-я дивизия была сформирована в Аннаме в конце 1951 года), четыре отдельных пехотных полка и пять-шесть отдельных пехотных батальонов. К 1952 году “китайские товарищи” поставили вьетнамским коммунистам такое количество пулеметов и минометов, что те смогли обеспечить ими все свои части. Для оказания поддержки пехоте Зиап сформировал седьмую дивизию, 351-ю тяжелую (то есть дивизию тяжелого вооружения), состоявшую из двух артиллерийских полков, одного инженерно-саперного полка и нескольких легких зенитных частей. В распоряжении артиллерийских полков находились 120-миллиметровые минометы и 105-миллиметровые гаубицы, части ПВО были вооружены 20-миллиметровыми и 40-миллиметровыми зенитными пушками. Функции поддержки частей Главных сил исполняли 60 000 – 75 000 бойцов Региональных сил, а также от 120 000 до 200 000 ополченцев и партизан, в большинстве своем плохо вооруженных, необученных и неорганизованных‹1›.

В середине 1952 года Французский экспедиционный корпус (включая контингенты ВВС и ВМС) насчитывал 90 000 человек. Из них примерно 50 000 составляли французы. Остальные – бойцы Иностранного легиона, североафриканцы и находившиеся на французской службе вьетнамцы‹2›. Все эти части были хорошо обучены и экипированы, ими руководили опытные командиры, в частности на уровнях от капрала до подполковника. Для обеспечения поддержки экспедиционного корпуса создавалась Национальная вьетнамская армия численностью в 100 000 человек. Однако не оказывала ощутимой помощи французским войскам из-за плохо налаженной системы комплектования, постоянного дезертирства, нехватки командных кадров, а также вследствие борьбы, которую американцы и вьетнамское правительство, с одной стороны, и французы – с другой, вели за контроль над этими туземными частями. Таким образом, в сентябре 1952 года сопоставление реальных сил, которыми располагали стороны, дает основание сделать вывод, что в предстоящем наступлении Зиап мог выставить в поле практически все 120 000 человек, тогда как у французов для ведения активных действий имелось около 50 000 солдат и офицеров. Остальным приходилось защищать оборонительные рубежи линии де Латтра или гоняться за неуловимыми партизанами у себя в тылу.

У французов теперь был новый командующий, генерал Рауль Салан – весьма примечательная фигура. Интересен он не столько своими заслугами на поприще войны в Индокитае, сколько личными качествами и той ролью, которую позднее сыграл как лидер военного мятежа против де Голля во Франции. Этот генерал имел большое количество наград, причем среди его многочисленных медалей был и американский Крест за отличную службу, полученный за “беспримерный героизм”, когда в последние дни Второй мировой войны Салан командовал 14-й дивизией, той самой, которую де Латтр возглавлял в 1940-м{48}. Салан не был новичком в Индокитае. Еще молодым капитаном он служил в отдаленном районе Лаоса, где выучился бегло говорить на лаотянском языке. Он вернулся в Индокитай в начале 1946 года как командующий французскими войсками на Дальнем Востоке и покинул этот пост в начале 1947-го, чтобы вновь оказаться здесь в 1950 году в должности заместителя де Латтра. Когда последний, терзаемый неизлечимой болезнью, вернулся во Францию, верховным комиссаром и главнокомандующим французскими силами в Индокитае стал Салан.

За свою любовь к культуре и обычаям Востока, а также за атмосферу таинственности, которой он окружал свою деятельность, Салан получил во французской армии прозвище Мандарин. Де Голль отзывался о нем так: “Было в этом способном, умном и в чем-то даже приятном человеке нечто непонятное, неуловимое и непостижимое”‹3›. Если забыть о личных качествах Салана, в операциях, которые он проводил в Индокитае в 1952 году, не было ничего не понятного или не постижимого, исход их был вполне предсказуем и малоутешителен.

На протяжении всего сезона дождей – с мая по сентябрь 1952 года – Зиап усиленно трудился над выработкой стратегического курса, который помог бы ему одолеть французов. В первую очередь вьетнамский главнокомандующий внимательно проанализировал итоги предыдущих кампаний, взвесил все слабые и сильные стороны – как свои, так и противника. Сильными сторонами французов являлись: (1) оборонительная мощь линии де Латтра, (2) способность перебрасывать подкрепления на любой участок периметра этой линии и, наконец, (3) поддержка авиации, военно-морского флота, дипассо и артиллерии, в тех случаях, когда позволяли расстояние, местность и погода. Теперь Зиап точно знал, чего ему не следует делать – он не должен атаковать французские укрепленные позиции вдоль линии де Латтра.

К счастью для Зиапа, у французов хватало слабых мест. Во-первых, сражение при Хоа-Бине показало, что на сколько-нибудь заметном удалении от линии де Латтра войска Французского экспедиционного корпуса становятся весьма уязвимыми. В условиях активного противодействия со стороны вьетминьцев, плохих дорог, неудобной местности и густых джунглей французам, испытывавшим недостаток в транспортной авиации, было очень трудно наладить бесперебойное снабжение своих сухопутных сил наземным или речным путем. Во-вторых, из политических соображений французам приходится оказывать помощь дружественным народностям (таким, как тайцы и муонги), религиозным группам (например, католикам под Нам-Динем) и той части старой французской Индокитайской империи (Лаосу), власти которой сохранили тесные политические связи с Францией. В-третьих, у французов было меньше солдат, которых они могли бы использовать для наступательных операций, чем у Вьетминя. В-четвертых, французская авиация привязана к взлетно-посадочным площадкам, расположенным в Тонкинской дельте, а потому чем дальше от “подковы” находятся французы, тем меньшую помощь могут оказать им их самолеты. Таким образом, сама ситуация подталкивала Зиапа к тому, чтобы нанести удар по тайцам, католикам и Лаосу. Так и только так коммунисты могли заставить противника отдалиться на максимальное расстояние от линии де Латтра. Там их главное преимущество, авиация, окажется не таким эффективным, причем как в чисто тактическом смысле, так и с точки зрения организации снабжения.

Намереваясь воплотить в жизнь свою стратегическую концепцию, Зиап избрал ближайшей целью зимне-весенней кампании 1952 – 1953 гг. французские посты, расположенные цепью вдоль хребта Фан-Си-Пан, между реками Красной и Черной, и прикрывавшие долину Черной реки. Самым важным опорным пунктом среди них был Нгья-Ло, племенной центр тайцев, который Зиап неудачно атаковал в 1951 году, на хребте имелось также несколько маленьких фортов, гарнизоны которых состояли из вьетнамцев, возглавляемых французскими офицерами. К юго-западу от Черной реки в руках французов находилась цепь более мощных фортов, начинавшаяся с Лай-Чау на северо-западе и тянувшаяся на юго-восток через Сон-Ла и На-Сан до Мок-Чау. Выбор этих объектов был мудрым. Крупное наступление в данном направлении могло угрожать не только тайцам, но и Лаосу. Чтобы отреагировать на него, французам пришлось бы отправиться в горные джунгли и отдалиться на значительное расстояние от своих баз в дельте. Все в этом плане благоприятствовало Вьетминю и работало против французов.

Как и большинство других полководцев, Зиап имел тенденцию прибегать к тактическим приемам, приносившим ему успех ранее. Он решил начать с Нгья-Ло, действуя при этом так же, как в 1950-м, когда атаковал Донг-Ке. 11 октября он развернул три штурмовых дивизии и перешел Красную реку к северу от Йен-Бая на участке шириной в шестьдесят пять километров. В центре находилась “Железная дивизия” (308-я), удар которой был нацелен на Нгья-Ло. На правом (западном) фланге 312-я дивизия наступала на небольшой пост Гиа-Хой, расположенный в пятнадцати километрах к северо-западу от Нгья-Ло. Целью действовавшей на левом (восточном) фланге 316-й дивизии являлся Ван-Ен. 148-й отдельный полк выдвигался к северу от основного направления наступления по широкой дуге вдоль оси Тан-Уэн – Дьен-Бьен-Фу. По одному полку от 308-й и 316-й дивизий Зиап оставил для прикрытия переправы и в качестве резервов. Мудрость такого решения вскоре оказалась более чем очевидной.

В начале октября французы отдавали себе отчет в том, что Зиап что-то замышляет, но, поскольку войска Вьетминя передвигались в ночное время, нельзя было определить ни силы, ни направления удара. Они узнали об этом 15 октября, когда полк из состава 312-й дивизии окружил маленький французский гарнизон в Гиа-Хой. Салан понял, какой опасности подвергаются части в горных фортах, и 16 октября произвел выброску 6-го колониального парашютного батальона в Ту-Ле, в двадцати пяти километрах к северо-западу от Гиа-Хой и в сорока к северо-западу от Нгья-Ло. Задачей его было прикрыть отступление французов к долине Черной реки. В 17.00 17 октября на Нгья-Ло обрушился шквал минометного огня. После интенсивной подготовки бросилась на штурм пехота Вьетминя. Сопротивление защитников форта было подавлено в течение часа, хотя отдельные перестрелки шли всю ночь. Французы потеряли в Нгья-Ло 700 человек, но что еще важнее, они лишились ключевой позиции в данной зоне. Линия постов в междуречье перестала существовать. Под прикрытием парашютистов все французские отряды спасались бегством в форты на Черной реке. 6-й колониальный парашютный батальон сражался с присущей ему отвагой и мастерством. Это позволило выиграть время, однако ничто не могло сдержать натиска превосходящих сил Вьетминя, и храбрый батальон был практически уничтожен. К началу ноября колонны Зиапа достигли Черной реки, но трудности со снабжением замедлили продвижение дивизий Вьетминя к фортам на ее западном берегу. Только в середине ноября коммунисты вышли на линию Лай-Чау – Сон-Ла – На-Сан – Мок-Чау. Поскольку все припасы были на исходе, Зиап отважился только на один последний удар. Его войска обошли французские укрепленные позиции, не тронув их, и подавили сопротивление маленького гарнизона Дьен-Бьен-Фу.

Французы отреагировали на удачный выпад Зиапа тем, что, во-первых, усилили гарнизоны Лай-Чау, На-Сана и Мок-Чау и. во-вторых, начали операцию “LORRAINE” – наступление на базы снабжения Зиапа во Вьет-Баке. Для ее осуществления были привлечены все имеющиеся подвижные силы, насчитывавшие около 30 000 человек и состоявшие из четырех мобильных групп (как правило, каждая такая группа включала три пехотных батальона, один артиллерийский дивизион и подразделения поддержки), одной парашютной группы, а также отдельных бронетанковых и артиллерийских частей. В целом вся эта группировка равнялась по численности примерно двум полноценным дивизиям.

Операция “LORRAINE” представлялась верным делом тем, кто планировал ее за картой в штабе. По мнению разработчиков, реализация их замысла не оставляла Зиапу ни одного шанса на победу и заставляла выбирать между “плохим” и “очень плохим”. Если он не прекратит наступление и не уведет три своих дивизии с Черной реки для прикрытия баз во Вьет-Баке, французы не только получат возможность лишить атакующие соединения Вьетминя источников снабжения, но и смогут разрушить всю тыловую систему противника. Если Зиап отведет свои дивизии для защиты Вьет-Бака, тогда натиск вьетминьцев на форты у Черной реки прекратится и угроза Лаосу будет ликвидирована. При этом Зиап в любом случае проигрывает. Однако по прихоти судьбы на войне, выбирающей своим орудием против опытных и удачливых полководцев еще более умных и расчетливых воителей, даже самые безупречные планы порой приводят не к верным победам, а к сокрушительным поражениям. Замысел операции “LORRAINE” отличался значительной сложностью. Одним мобильным силам предстояло перейти Красную реку около Трунг-Ха, вблизи от места ее слияния с Черной рекой, и двинуться на северо-запад к Фу-То. После того как эта группировка создаст береговой плацдарм, вслед за ней из Вьет-Три выступит вторая колонна, соединение которой с первой предполагалось осуществить около Фу-То. Затем вместе обе колонны будут наступать на Фу-Доан, известный центр снабжения Вьетминя. Когда они достигнут Фу-Доана, парашютная группа в составе трех батальонов должна десантироваться на противоположном от города берегу Прозрачной реки, где на помощь к ней подтянутся динассо. Этим военным судам предстояло перевезти парашютистов через реку, эвакуировать раненых и воспрепятствовать бегству противника по воде. После взятия Фу-Доана объединенным силам предстояло или вернуться к исходным позициям на линии де Латтра, или же развивать успех, атакуя объекты, расположенные далее к западу и северу.

29 октября французы начали операцию с форсирования Красной реки около Трунг-Ха. Они выдвинулись в северо-западном направлении, почти не встречая сопротивления, и к 4 ноября создали три довольно крупных плацдарма на северном берегу реки. В тот же день из Вьет-Три вышла вторая колонна и устремилась к Фу-То по шоссе № 2. Однако ее продвижение замедлилось из-за плохой погоды, скверного состояния дороги и отсутствия исправных мостов, а также из-за противодействия со стороны 176-го полка 316-й дивизии (той самой части, которую Зиап, выдвигаясь к Черной реке, оставил у себя в тылу). В результате обе колонны достигли сборного пункта у Фу-То не ранее 7 ноября.

Зиап почти сразу понял, куда тянутся щупальца французского контрнаступления. Он знал, что колонна противника велика, неповоротлива и привязана к дорогам, что многочисленность войск и вытекающие из этого проблемы с их тыловым обеспечением ограничивают глубину наносимого ими удара. Зиап рассудил, что французы вряд ли смогут добраться до Тай-Нгуена и Йен-Бая, двух жизненно важных баз Вьетминя. Он мог без серьезного ущерба для боеспособности своих соединений позволить себе лишиться поставок из менее крупных центров снабжения, но только не из двух вышеупомянутых мест‹4›. К тому же существовали политические соображения в пользу того, чтобы не уходить из земли тайцев. Зиап намеревался тем или иным способом сделать этот народ союзником коммунистов, а заодно хотел очистить от французского присутствия территорию, с которой он в дальнейшем собирался разворачивать операции против Лаоса‹5›.

Взвесив все “за” и “против”, Зиап решил не отказываться от своих планов перед лицом угрозы со стороны противника, рассудив, что для противодействия атаке Салана будет достаточно двух резервных полков. Соответственно, он приказал командирам этих полков любыми средствами не допустить того, чтобы французы добрались до Йен-Бая или Тай-Нгуена. Зиап сказал им прямо, что на помощь с его стороны им надеяться нечего‹6›.

9 ноября французские мобильные группы выступили из сборного пункта в направлении Фу-Доана. В этот же день воздушно-десантные силы, погруженные на транспортные С-47 и гражданские самолеты, поднялись с аэродромов неподалеку от Ханоя, а в 10.30 первые подразделения парашютистов приземлились в зоне выброски на противоположном от цели берегу реки. Никакого противодействия они не встретили, и к 15.00 был высажен уже весь личный состав парашютных батальонов. Как раз в этот момент рядом с местом высадки десанта причалило первое судно из состава динассо, которое немедленно начало перевозку парашютистов на другой берег к Фу-Доану. Примерно в 17.00 прибыли головные танки из состава наземных мобильных сил. Как ни удивительно, хитроумная схема работала, несмотря на то что требовала высочайшим образом скоординированных действий трех различных родов войск и нескольких отдельных командований. Тому, что все получалось, поражались сами французы, поскольку планировщики безбожно нарушили святое правило войны – не мудри. Его можно иногда проигнорировать, если операцией руководит штаб профессионалов, частями командуют опытные офицеры и, кроме всего прочего, необычайно везет. В этот раз у французов имелись в наличии все три вышеуказанных условия.

Тщательный осмотр всех домов в Фу-Доане не особенно порадовал – добыча оказалась скромной. Французам досталось 1400 винтовок, 100 автоматов, двадцать два пулемета, восемь минометов и 200 тонн боеприпасов. В близлежащих зарослях молодой французский офицер обнаружил два советских грузовика и один американский джип. Все эти трофеи были приемлемы в качестве начального приза, но не в качестве итогового результата операции, в которой участвовало 30 000 человек.

Не зная, что же лучше, попытаться захватить еще где-нибудь более солидный арсенал или же атаковать Зиапа на Черной реке, Салан решил двинуть силы, задействованные в операции, дальше на северо-запад. 13 ноября он отправил смешанную группу танков, пехоты и артиллерии – всего четыре или пять батальонов – по шоссе № 157 в направлении пересечения с шоссе № 13А. Одновременно другой отряд был послан им по шоссе № 2 к Туйен-Куангу с тем только, чтобы блокировать дорогу примерно в двадцати километрах от Фу-Доана. Колонна, двигавшаяся по шоссе № 157, почти не встречала преград. Она смела на своем пути несколько блокпостов противника, понеся лишь самые незначительные потери от огня вражеских снайперов.

Ключевой момент в операции “LORRAINE” наступил, когда ближе к вечеру 13 ноября головные подразделения тактических сил достигли пересечения шоссе № 157 с дорогой № 1 ЗА, ведущей к Йен-Баю, одному из двух главных тыловых центров войск Вьетминя. Французский командующий отправил смешанный батальон, состоявший из пехоты и танков, на юго-запад от шоссе № 13А, чтобы захватить вражеский блокпост. Остальная часть группировки продолжала продвигаться на северо-запад. Это имело решающее значение.

То, что делали французы на перекрестке дорог, одна из которых вела к Йен-Баю, было очень важно для всей операции. Если они действительно хотели заставить Зиапа уйти с Черной реки, им следовало наступать на Йен-Бай, в противном случае становилось ясно, что весь их маневр – всего лишь демонстрация. Таким образом, когда французы проследовали мимо Йен-Бая, они как бы дали понять всем – и друзьям и врагам, – что, вне зависимости от того, каковы были изначальные цели операции “LORRAINE”, с этого момента она есть не что иное, как всего лишь пустой трюк.

На войне можно найти подходящие причины для объяснения малодушных поступков, и у Салана имелись свои разумные причины для того, чтобы обойти Йен-Бай стороной. Захват его оказался бы нелегким делом. Населенный пункт располагался в каких-нибудь двадцати километрах от перекрестка шоссе № 157 и № 13А. Местность там была довольно ровная, но на пути у наступающих войск вырастали естественные препятствия в виде невысокой горной гряды, пролегавшей между рекой Чау и Красной рекой. Город и подступы к нему защищал 176-й полк 316-й дивизии – воинская часть Главных сил, доказавшая свою боеспособность. Взять Йен-Бай наскоком не представлялось возможным, вероятно, такая задача была бы вообще не под силу тактическим силам французов на шоссе № 157. Для овладения этой базой снабжения Салану потребовалось бы послать в район Йен-Бая больше войск, а вот именно этого-то он делать и не собирался. Он не стремился увязнуть в сражениях, а, напротив, хотел выйти из грязи, не запачкавшись. Было уже ясно, что в целом операция “LORRAINE” провалилась. Зиап не увел войск с Черной реки, а французы не сумели (и уже не смогли бы) нанести сокрушительного или даже чувствительного удара по узлам снабжения Вьетминя. С другой стороны, учитывая, какое количество войск участвовало в операции и на каком расстоянии от рубежей линии де Латтра они действовали, возможности тыла Салана находились на пределе. Зиап сохранил свои силы и возможность начать крупное наступление. Салан понимал, что войска нужно срочно возвращать в дельту или же перебрасывать их в землю тайцев для отражения атаки коммунистов. Он не мог дать им увязнуть в кровопролитных боях за Йен-Бай.

На следующий день (14 ноября) задействованные в операции силы достигли населенного пункта Фу-Йен-Бинь, расположенного в тридцати с небольшим километрах к северо-западу от Фу-Доана и примерно в восьмидесяти километрах от линии де Латтра. Данный маневр ничего не дал французам. В тот же самый день они получили от Салана приказ остановить продвижение и вернуться в дельту.

Французы хорошо знали, что отступление всегда более опасно, чем наступление, и потому надеялись осуществить отход как можно быстрее. Они тронулись в обратный путь 15 ноября и не встречали трудностей до тех пор, пока не достигли Чан-Муонга. Деревушка эта расположена в узкой лощине длиной километра четыре, пролегающей между двумя поросшими джунглями холмами. Эта местность идеально подходила для устройства засады, и 17 ноября коммунисты использовали Чан-Муонг соответствующим образом. Роль засадной части была возложена на 36-й полк 308-й дивизии, являвшийся, наверное, самым лучшим полком Главных сил Вьетминя. Пехоту поддерживали артиллерия и минометы, размещенные на господствующих высотах. Некоторые орудия вьетнамцы установили так, чтобы вести огонь по дороге прямой наводкой.

Передовые подразделения французской колонны уже почти достигли южной оконечности лощины, когда бойцы Вьетминя атаковали их из засады. Уничтожив несколько грузовиков и один танк и, таким образом, заблокировав дорогу, пехотинцы Зиапа со всех сторон бросились на французов, стрелявших по ним с грузовиков и из придорожных канав. Началась ожесточенная схватка. За автоматами и винтовками в ход пошли гранаты, штыки и ножи. Сначала положением владели вьетминьцы, французы же несли потери в живой силе и технике. Однако потом они пришли в себя и контратаковали, а с появлением в полдень авиации смогли сбросить вьетнамцев с дороги. К 14.00 французским командирам удалось привести свои части в порядок и составить план по зачистке местности. В 15.30 легионеры и BMI (Bataillon de Marche Indochinois- Индокитайский маршевый батальон) начали прочесывание холмов по обеим сторонам дороги. Легионеры, которым достался более легкий участок (с западной стороны), продвигались быстро. А вот на долю BMI – закаленной в боях профессиональной части, состоявшей из европейцев, камбоджийцев и вьетнамцев, – выпала трудная работа. То и дело батальон залегал под шквальным минометным и пулеметным огнем. В 16.30 по цепям BMI разнеслось: “Штыки примкнуть!”, после чего в кустах раздались холодящие звуки металла – это бойцы маршевого батальона быстро и без лишней суеты выполняли приказ. Прозвучало грозное стаккато рожка, и батальон (или, вернее, то, что от него осталось) разом поднялся и, стреляя на бегу, бросился в штыковую атаку. Не выдержав этого зрелища, коммунисты скрылись в джунглях. Вражеская засада была сломлена. Бой у деревни Чан-Муонг явился самым крупным за все время отступления французов к линии де Латтра, хотя бойцы Вьетминя продолжали “кусать” ретирующуюся колонну на всем пути до Вьет-Три.

Операция “LORRAINE” обошлась французам примерно в 1200 человек, и это была высокая цена за сравнительно небольшое количество захваченного оружия. Центры снабжения Вьетминя не пострадали, Зиап не отменил наступления на Черной реке, отказавшись играть отведенную ему Саланом роль в “беспроигрышной” операции “LORRAINE”. На землях тайцев оставались основные силы трех дивизий Вьетминя, готовые к выполнению возложенных на них задач.

* * *

В середине ноября, когда всем стало уже совершенно очевидно, что операция “LORRAINE” зашла в тупик, Зиап приступил ко второй стадии кампании против французских постов на Черной реке. В конце ноября 316-я дивизия быстрой атакой захватила Мок-Чау. 23 ноября Зиап подтянул 308-ю дивизию к На-Сану, уверенный, что решительный штурм позволит ему взять этот пункт. К его удивлению, атака, проведенная силами одного полка 308-й, была отражена, причем вьетнамцы понесли серьезные потери. Тем не менее коммунисты не ослабляли нажима. Аванпосты несколько раз переходили из рук в руки, и ожесточенный бой шел прямо посреди заграждений из колючей проволоки. Наконец Зиап отступил, “потирая расквашенный нос” и пытаясь понять, что же произошло. Неделю спустя, в ночь на 30 ноября, он повторил попытку, но уже силами другого полка. И этот штурм был отбит с большим уроном для вьет-миньцев. Зиап, забывший кровавые уроки первой половины 1951-го, упорно гнал своих людей на убой. В ночь с 1 на 2 декабря он бросил на защитников На-Сана уже два полка (вероятно, то, что оставалось от 308-й дивизии, плюс полк из состава 316-й). И снова результат для коммунистов оказался малоутешительным. Французы отбили атаку, а на земле перед укреплениями осталась лежать тысяча убитых бойцов Вьетминя. Теперь, когда суммарные потери атакующих составляли уже 7000 человек убитыми и ранеными, Зиап наконец отступился от На-Сана.

Зиап недоумевал. Ему казалось, все уже наладилось. Что же случилось? О'Бэллинс уверяет, что все дело было в ошибке разведчиков, которые и ввели в заблуждение главнокомандующего‹7›. Он ожидал, что гарнизон На-Сана состоит из пяти недоукомплектованных батальонов и насчитывает примерно 2000 человек. Но его полкам пришлось иметь дело с десятью полноценными, по всем правилам закрепившимися на позициях батальонами{50}, располагавшими поддержкой артиллерии и штурмовой авиации. При таком раскладе сил у бойцов Зиапа не было шансов. Их командир забыл, что в местах с враждебным населением – а на территории вокруг На-Сана проживали в основном тайцы – гораздо труднее добывать верные сведения о противнике.

После неудачи под На-Саном Зиап вернулся к уже оправдавшей себя тактике выманивания французов в удобные для него районы. В начале декабря войска коммунистов, обойдя сильно укрепленные посты Сон-Ла и На-Сан, направились в Лаос, где быстро смяли череду маленьких фортов, расположенных вдоль вьетнамско-лаосской границы. Главной целью Зиап избрал Сам-Нёа, ключевой населенный пункт на северо-востоке Лаоса, столицу провинции Хоуа-Фан. Несмотря на практически полное отсутствие сопротивления, цели своей Зиап не достиг – ахиллесова пята вооруженных сил Вьетминя, система тылового обеспечения, вновь подвела командующего. На сей раз виноватыми оказались непокорные тайцы. Носильщиков, которых Зиап привел с собой из равнинного Вьетнама, не хватало, и коммунисты попробовали превратить в “кули” местных жителей. Те, однако, либо разбегались при приближении вьетнамцев, либо, если скрыться вовремя не удавалось, соглашались на роль носильщиков, но при первой же представившейся возможности бросали грузы и растворялись в густых джунглях. В результате нехватка продовольствия вынудила Зиапа в конце декабря вернуться на север Вьетнама. Несмотря на мизерные результаты, у него все же были поводы для оптимизма. Поход позволил ему кое-чему научиться, а до прихода муссона все еще оставалось четыре или пять месяцев. Хотя Зиапу пришлось отказаться от похода в Лаос весной 1953-го, он имел возможность вернуться к этой затее осенью.

С декабря по апрель Зиап оставался на землях тайцев, занимаясь приведением в порядок трех штурмовых дивизий (308-й, 312-й и 316-й). Однако все это вовсе не означало, что в других местах французы получили передышку. В декабре 1952 года 320-я дивизия атаковала главный населенный пункт католиков, Фат-Дьем, в самой южной оконечности Тонкинской дельты. Французы быстро послали туда подкрепления и отбили штурм (см. карту на с. 140‹оригинала›). Более серьезными оказались наступательные действия Вьетминя в новом регионе – Центральном Аннаме. В январе 1953 года два отдельных полка Главных сил, 84-й и 95-й, нанесли удар по форту Ан-Ке, а также по городам Контум и Плейку, находящимся дальше к западу (карта на с. 217). Впервые французы обнаружили, что части Главных сил Вьетминя способны создать угрозу Центральному Вьетнаму и, что еще хуже, посредством захвата Контума и Плейку отрезать сообщение с южной частью страны, осуществлявшееся по шоссе № 19. Эти атаки удалось отбить, но лишь ценой больших усилий и благодаря переброске в угрожаемые пункты трех парашютных батальонов. В целом период с января по март 1953 года выдался одним из самых спокойных за всю историю войны между французами и Вьетминем. Коммунисты пошаливали па дорогах в тылу линии де Латтра, французы гонялись за ними по всей Тонкинской дельте и зачищали район за районом, чтобы вскоре после своего ухода обнаружить там вновь просочившегося противника. Конечно, люди продолжали получать ранения и погибать, однако серьезных изменений положения не происходило.

С приближением апреля у Салана и его штаба появилась надежда, что до прихода муссона Зиап уже не станет разворачивать широкомасштабных военных действий. Французам требовалось время на формирование и подготовку Национальной вьетнамской армии и на то, чтобы оправиться после потерь, понесенных экспедиционным корпусом на землях тайцев и в ходе операции “LORRAINE”. Однако у Зиапа были свои планы. Неудача под На-Саном убедила его в том, что расстояние в 150 – 200 км, отделявшее район злополучного форта от летных полей под Ханоем, все же не очень велико для авиации противника и следует перенести свою активность еще дальше от Тонкинской дельты. Стало быть, надо штурмовать форт Лай-Чау, что в 300 с лишним километрах от Ханоя, или же начинать широкомасштабное наступление на еще более удаленный Лаос. Зиап выбрал последнее.

Для этого имелся ряд вполне резонных соображений. Вторгнувшись в соседнюю страну, он мог оказать поддержку находившейся еще в зачаточном состоянии коммунистической организации Лаоса. Кроме того, такая акция взбаламутит политиков в Париже, когда они увидят, что война не только не идет к концу, но еще больше разгорается и, что самое страшное, охватывает самую лояльную колонию в Индокитае. В то же время рейд в Лаос не был сопряжен для вьетнамцев с большим риском. Главному командованию противника оказалось бы непросто перебросить подкрепления в помощь незначительным французским силам, дислоцированным в данном регионе. Между тем приближавшийся сезон дождей помог бы вьет-миньцам безопасно отступить. Кроме того, вторжение коммунистов в Лаос могло вызвать большой политический резонанс. Оно должно было произвести впечатление на французов, лаосцев и вьетнамцев, заставив их обратить внимание не на то обстоятельство, что Зиапу не удалось пока добиться победы в крупном сражении, а на угрозу, которую он создал Лаосу. Наконец, эта операция предоставляла Зиапу и его войскам возможность набраться опыта – научиться организовывать и проводить дальние рейды.

Единственным изъяном оставались трудности со снабжением. Зиап не забыл, что остановило продвижение его армии на Черной реке в декабре 1952-го. Предстоящая операция по вторжению в Лаос требовала немедленного улучшения работы тыла. Задачка из новой “контрольной работы” содержала в себе, по меньшей мере, три вопроса, на которые надлежало дать правильные ответы. Чтобы сократить расстояние, которое придется преодолевать носильщикам, Зиап в январе приступил к созданию передовой базы в Мок-Чау. Он вступил в секретные сношения с лаосскими коммунистами и попросил их скрытно подготовить запасы продовольствия на направлении будущего наступления. Что было еще важнее, главнокомандующий войсками Вьетминя решил набрать нужное количество “кули” не на тайских землях, а в других районах Вьетнама. Он отказался использовать в качестве носильщиков непокорных и ненадежных тайцев, поскольку те могли предупредить французов о вторжении в Лаос.

Согласно плану Зиапа, вторжение осуществлялось силами сразу трех дивизий, развернутых на одной линии. Фланговые дивизии при этом должны были следовать на расстоянии поддержки от центральной дивизии. В зависимости от сложившейся ситуации, любая из этих дивизий или все они вместе могли повернуть фронт вправо или влево. 316-й дивизии, находившейся на левом (восточном) фланге, предстояло наступать от Мок-Чау напрямик к Сам-Нёа. Центральная 308-я дивизия должна была, оставив один полк для сковы-вания гарнизона На-Сана, следовать вниз по реке Намсуонг в направлении расположенной на ее западном берегу королевской столицы Луанг-Прабанг. На этот же город была нацелена и правофланговая 312-я дивизия, наступавшая с исходной позиции в окрестностях Дьен-Бьен-Фу вниз по реке Намху. Как 316-я дивизия на востоке, так и 308-я в центре могли без труда выдвинуться в направлении равнины Плэн-де-Жарр, где находилась главная база французов{51}. В другом варианте одна или обе вышеназванные дивизии могли обойти этот военный лагерь и проследовать дальше на юго-запад к Вьентьяну, административной столице Лаоса.

Зиап начал вторжение 9 апреля 1953 года. Когда на следую щий день стало ясно, что 316-я дивизия двигается на Сам-Нёа, Салан принял решение перебросить туда подкрепление по воздуху. Однако окруженное господствующими высотами летное поле у Сам-Нёа отличалось очень короткой посадочной полосой, а потому Салан отказался от своего намерения и оставил город без защиты. 12 апреля Салан отдал приказ гарнизону отойти в Сиенг-Куанг. Промедление обошлось французам в три батальона, защищавших Сам-Нёа. Они покинули населенный пункт на следующий день и пешком двинулись в путь, преследуемые по пятам 316-й дивизией. 14 апреля вьетминьцы нагнали арьергард – батальон лаосских парашютистов под командованием французских офицеров. Первую атаку парашютисты отразили, но 15 апреля 316-я дивизия выдвинулась вдоль колонны противника и 16-го числа ударила по ней на всей ее протяженности. Строй французских сил распался, каждая группа пыталась оторваться и пробиться в Сиенг-Куанг самостоятельно. Из 2500 солдат и офицеров смогли достигнуть цели только 235 человек.

На западном фланге 312-я дивизия выступила из Дьен-Бьен-Фу 9 апреля к истоку реки Намху и к деревне Муонг-Куа, гарнизон которой насчитывал около 300 человек, преимущественно лаосцев. Части Вьетминя подошли к этому населенному пункту 11 апреля и спустя два дня начали штурм. Защитники храбро отразили атаку, и коммунисты, понеся незначительные потери, отошли. 14 апреля Зиап приказал командиру 312-й отделить отряд для обложения деревни, а самому с остальными силами двигаться вниз по реке Намху в направлении Луанг-Прабанга.

В центре “Железная” 308-я дивизия (без одного полка) 9 апреля выступила из окрестностей На-Сана на юго-запад в направлении долины реки Намсуонг. Из всех трех штурмовых дивизий 308-й достался самый легкий участок – она не встретила почти никакого сопротивления. 13 апреля, в тот самый день, когда 312-я штурмовала Муонг-Куа, а 316-я достигла Сам-Нёа, 308-я дивизия вошла в долину и двинулась в южном направлении к Луанг-Прабангу. 18 апреля 308-я и 312-я дивизии на короткое время соединились у Пак-Тена, примерно в семидесяти километрах к северо-востоку от королевской столицы. Далее 312-я продолжила наступление на Луанг-Прабанг, а 308-я устремилась на юг к Вьентьяну. На тот момент 316-я дивизия на восточном фланге находилась в сорока – пятидесяти километрах к северу от Сиенг-Куанга и следовала к нему быстрым маршем.

19 апреля Салан, озабоченный наступлением 308-й на Вьентьян, принял разумное решение оставить Сиенг-Куанг и перевести его гарнизон, состоявший из пяти батальонов, в укрепленный лагерь в Плэн-де-Жарр. Благодаря предпринятому Саланом шагу, французы получили возможность за счет вылазок из лагеря перерезать линии коммуникаций 308-й дивизии на ее пути к Вьентьяну. Оставшись в Си-енг-Куанге, батальоны были бы лишены такой возможности.

В соответствии с этой реакцией Салана Зиап осуществил первый крупный ход в рамках начавшейся кампании. Он приказал 312-й дивизии (за исключением сил сдерживания у Муонг-Куа) наступать на Луанг-Прабанг, а 308-й дивизии – двинуться на юг и обложить с запада французскую базу в Плэн-де-Жарр. 316-й предстояло подступить к лагерю врага с востока. К 23 апреля войска Вьетминя достигли Плэн-де-Жарр и к 26 апреля завершили окружение французского лагеря. Теперь оставался один путь для снабжения осажденного гарнизона – по воздуху, что требовало от авиации французов максимально напряженной работы.

Тем временем 312-я дивизия, наступавшая на Луанг-Прабанг, столкнулась с трудностями. Во-первых, она не получила необходимых предметов снабжения, во-вторых, сбилась с пути, так что к королевской столице подошла не ранее 28 апреля. Если бы она передвигалась с той же скоростью, что и другие две дивизии, у нее появился бы шанс занять Луанг-Прабанг. Французы сначала предполагали оставить город без боя, но король Сисаванг Вонг не пожелал покинуть свою столицу, и французам пришлось изменить намерения. Между 28 и 30 апреля в Луанг-Прабанг были переброшены воздушным путем три батальона марокканцев и легионеров, усиленных артиллерией, а также доставлены колючая проволока и другие материалы, необходимые для организации обороны. 30 апреля 312-я дивизия окружила Луанг-Прабанг вместе с засевшими в нем марокканцами, легионерами и королем Лаоса. Таким образом, на конец апреля Зиапу удалось блокировать крупный гарнизон противника в лагере в Плэн-де-Жарр, обложить Луанг-Прабанг и изолировать небольшую группу защитников Муонг-Куа. В результате коммунисты полностью переиграли противника. Северная часть Лаоса оказалась под полным контролем Зиапа.

Однако столь быстрое триумфальное шествие войск создало для Зиапа проблемы с тыловым обеспечением. Углубившись в Лаос, он не мог набирать носильщиков среди лаосцев, испытывавших отвращение к тяжелому физическому труду и еще в большей степени – чувство ненависти к вьетнамцам. Ко всему прочему приближался юго-западный муссон, во время которого снабжение войск могло и совсем прекратиться, а здоровье бойцов, застигнутых сезоном дождей в полевых условиях, – ухудшиться. 7 мая 312-я и 316-я дивизии начали отоходить в направлении Вьетнама. В Лаосе, с целью проведения диверсий, вербовки проводников и агентов среди местного населения и создания запасов продовольствия, остались только части 308-й дивизии. Закончился еще один сезон войны. В мае 1953 года на место генерала Салана назначили генерала Анри Наварра. Салан же, отбыв на родину, получил за “достижения” в Индокитае четвертую генеральскую звезду, как в свое время Валлюи и Карпантье.

То, как Зиап спланировал и провел “зимне-весеннюю” кампанию 1952 – 1953 гг., свидетельствовало о том, что он становился зрелым полководцем. Он наконец усвоил первый принцип стратегии – использовать собственную силу против слабых мест неприятеля, одновременно сводя на нет усилия противника и не подставляя под его удар своих слабых мест. Выманивание французов с сильной позиции в Тонкинской дельте за счет угрозы их союзникам ставило врагов Зиапа перед выбором. Французам приходилось либо с большой опасностью для себя защищать союзников и принадлежащую им территорию, либо позволить себе потерять и то и другое без борьбы.

Изучение кампании 1952 – 1953 гг. дает возможность отметить рост Зиапа как стратега. Прежде всего, строя планы боевых действий на военный сезон 1952 – 1953 гг., он заглядывал вперед, прикидывая, что предстоит осуществить в 1953 – 1954гг. и даже позднее. Цель операций, проводимых им в 1952 – 1953 гг. – захвата Нгья-Ло, наступления на Черной реке, вторжения в Лаос, – состояла в том, чтобы отторгнуть от французов их сторонников, тайцев и лаосцев, и использовать их земли в качестве плацдарма для предстоящих кампаний – кампаний на истощение сил противника. В обеих операциях по вторжению в Лаос чувствуется выдержка стратега, нацеленного на долгосрочную перспективу, чего совершенно не ощущалось в Зиапе прежде. А ведь именно то, что Зиап нашел силы сказать себе: “А я подожду”, именно “непрямой подход”, избранный им в борьбе с противником, в наибольшей степени всполошил французов и стал косвенной причиной их окончательного поражения при Дьен-Бьен-Фу.

В кампании 1952 – 1953 гг. стратегии Зиапа оказалась свойственна определенная утонченность – его атаки на Фат-Дьем и в Анна-ме в декабре 1952-го и январе 1953-го. При этом Зиап не преследовал цели захватить города, которые атаковали его бойцы. Угрозой Фат-Дьему и Ан-Ке, созданной как раз накануне широкомасштабного вторжения в соседнюю страну, он как бы предупреждал французов, что они не могут воспользоваться всеми имеющимися у них резервами для отражения его наступления на Лаос. И они правильно поняли адресованное им “послание”. Вне зависимости от масштабов вторжения, у французов отсутствовала возможность сосредоточить все силы в Лаосе, поскольку противник сохранил способность в любой момент атаковать на каком угодно другом участке их обороны. Из всех имевшихся в распоряжении Салана двадцати пяти или даже тридцати батальонов он не мог направить для защиты Лаоса более половины. Так или иначе, французский командующий не посмел оголить оборонительные рубежи в дельте и в других критических точках, лишив себя резервов.

Отвлекающие атаки коммунистов обладали для них еще одной, дополнительной ценностью, поскольку служили чем-то вроде “упреждающих маневров”, еще сильнее сковывавших инициативу неприятеля. Наступления на Фат-Дьем и Ан-Ке оказались вполне успешными “упреждающими маневрами”. Теперь-то уже известно, что 30 декабря 1952-го, сразу же после атаки на Фат-Дьем и до нападения вьетминьцев на Ан-Ке, Салан издал директиву № 40. Ею предписывался захват Дьен-Бьен-Фу 10 января 1953-го, что должно было стать перавым шагом на пути к восстановлению французского контроля над территорией тайцев‹8›. Атака Зиапа на Ан-Ке сорвала планы противника. Силы, которые в ином случае отправились бы на овладение Дьен-Бьен-Фу, пришлось посылать в Аннам.

И наконец, по тому, как строил свою стратегию Зиап в 1952 – 1953 гг., становится понятно: он осознал, до какой степени изменилось в его пользу “соотношение сил”, убедился, что долгожданная третья фаза революционно-освободительной войны наступила и пора переходить к Всеобщему контрнаступлению. Французы утратили инициативу. Они еще сохранили способность осуществлять вылазки из-за периметра линии де Латтра, но теперь, в 1952-м, любые операции с внешней стороны укрепленного рубежа оказывались сопряженными для них с большой опасностью. Поражение французов стало лишь вопросом времени. В ретроспективе любая ситуация всегда понятнее и проще, гораздо труднее разобраться в том, что происходит здесь и сейчас. Поскольку Зиапу удалось сделать это, он вполне заслуживает права считаться зрелым командующим.

Однако задачи полководца не ограничиваются одной лишь выработкой стратегии и составлением планов. Нужно уметь воплощать свои идеи в жизнь – то есть быть еще и тактиком. Одним из признаков хорошего тактика является умение передвигаться быстро и появляться в нужном месте неожиданно, постоянно опережая противника, не давая ему возможности грамотно выстраивать оборону и наносить ответные удары. И как тактик Зиап во время кампании 1952 – 1953 гг. вполне заслужил отличной оценки. Скрытностью и стремительностью его части обескураживали командование неприятеля. В октябре Салан потерял Нгья-Ло, ключевой населенный пункт между Красной и Черной рекой, поскольку не успевал адекватно среагировать на действия коммунистов. В конце октября в жертву стремлению французского военного руководства замедлить продвижение войск Зиапа на Черной реке был принесен 6-й колониальный парашютный батальон. В декабре, во время марша на Лаос, равно как и на обратном пути, вьетминьцы почти не встретили сопротивления, поскольку французы постоянно опаздывали. То, с какой скоростью продвигались войска Зиапа во время второго вторжения в Лаос, заслуживает всяческих похвал. Полки Вьетминя преодолевали в день по тридцать – тридцать пять километров по извилистым горным тропам Лаоса, и это с учетом примитивной и неуклюжей организации тыла, при которой для снабжения войск приходилось использовать 200 000 “кули”. Интересно, что, когда 300 защитников Муонг-Куа оказали неожиданное сопротивление 312-й дивизии, Зиап, в лучших традициях Джорджа Паттона, оставил у форта группу сдерживания, приказав остальным частям дивизии незамедлительно продолжать марш на Луанг-Прабанг.

Быстрота передвижения сил Зиапа внесла сумятицу в действия французского командования, которое не успевало контролировать быстро менявшуюся ситуацию и принимать сообразные меры для ее исправления. Как мы помним, сначала Салан собирался оборонять Сам-Нёа и только потом, явно с опозданием, приказал гарнизону отступать. Затем он намеревался защищать Сиенг-Куанг и лишь в самый последний момент отказался от своего плана и отвел батальоны на базу в Плэн-де-Жарр. Такую же нерешительность проявили французы в Луанг-Прабанге. Вторжение в Лаос представляло собой настоящий блицкриг, правда на индокитайский манер. Здесь не было тысяч танков и сотен самолетов штурмовой авиации – только тысячи неутомимо шагавших вперед пехотинцев, за которыми следовали десятки тысяч носильщиков, сгорбившихся под тяжестью поклажи.

Другим аспектом Лаосской операции, показывающим в Зиапе качества умелого тактика, является продемонстрированная им гибкость, умение грамотно расположить свои войска, а затем управлять ими, корректируя их действия в зависимости от изменения ситуации. Благодаря этому Зиап получил возможность нацелить удар 312-й дивизии на Луанг-Прабанг, 316-й – на Сам-Нёа, а 308-ю направить либо на базу в Плэн-де-Жарр, либо – в зависимости от реакции противника и от результатов первых боев – на Вьентьян. “Железная дивизия”, 308-я, была в этом плане “гибкой” дивизией, которую можно было использовать как для атаки на объекты на центральном направлении наступления, так и для оказания помощи подкреплениями двум фланговым дивизиям. Зиап принял окончательное решение о том, как следует распорядиться силами 308-й дивизии, только тогда, когда 19 апреля французский гарнизон Сиенг-Куанга передислоцировался в лагерь на Плэн-де-Жарр. Салан пошел на такой шаг ввиду угрозы, которую создавала 308-я Вьентьяну. Только тут Зиап сделал завершающий тактический ход. Он увидел, что 312-я дивизия, за исключением отряда, оставленного для блокирования Муонг-Куа, может окружить и связать действия трех французских батальонов в Луанг-Прабанге, хотя последних и поддерживали многочисленные лаосские части. С другой стороны, осада гарнизона базы в Плэн-де-Жарр, состоявшего из десяти – двенадцати батальонов, потребовала бы привлечения в дополнение к 316-й также частей 308-й дивизии. В результате основные силы французов в Лаосе оказались заперты превосходящими их войсками Вьетминя в двух точках, в Луанг-Прабанге и в укрепленном лагере на Плэн-де-Жарр.

Ничуть не хуже вел себя Зиап как полководец и во время операции “LORRAINE”. Прекрасно работавшая в дельте разведка коммунистов помогла Зиапу предусмотреть, каким будет шаг противника в ответ на выдвижение трех ударных дивизий Вьетминя к Черной реке. Таким образом, он ожидал вылазки французов во Вьет-Бак. Чтобы враг не мог захватить Йен-Бай и Тай-Нгуен, Зиап оставил в тылу два полка, приказав им любой ценой не допустить прорыва противника в главные центры снабжения сил Вьетминя. Таким образом, когда началась операция “LORRAINE”, Зиапу не пришлось отводить своих войск с Черной реки. Благодаря донесениям разведки (или же просто вследствие точного расчета) Зиап сумел предвидеть, что французы не станут пробиваться в жизненно важные для коммунистов районы и что все действия противника направлены на то, чтобы заставить дивизии Вьетминя уйти с Черной реки. Зиап хорошо понимал, что тыловые службы французов не смогут оказывать длительную поддержку своим боевым частям, сражавшимся на более или менее значительном удалении от рубежей линии де Латтра. Зиап рассуждал так: даже если французы и доберутся до Йен-Бая, что произойдет вовсе не обязательно, с ходу взять его им не удастся, а на ведение планомерной осады не хватит боеприпасов, продовольствия и всего остального. Разгадав намерения противника, Зиап позволил ему беспрепятственно достигнуть Фу-Ен-Биня и проделать часть пути назад, до Чан-Муонга.

Принимая во внимание то, с каким блеском Зиап провел кампанию в Лаосе, и то, как верно он повел себя в ходе операции “LORRAINE”, поневоле задаешься вопросом: “Как он мог допустить столь серьезный просчет с На-Саном?” Проще всего списать промах на ошибку разведки. Однако на этот счет можно отнести лишь первый штурм, который чуть не привел к победе. Данное соображение в какой-то мере объясняет то, что был предпринят второй приступ. Но что же заставило Зиапа бросить своих бойцов в третью, явно самоубийственную для них атаку? О'Бэллинс мотивирует решение о третьем штурме На-Сана упрямством Зиапа, не желавшего принимать очевидного‹9›, но и это объяснение представляется слишком упрощенным, особенно на фоне кампании в Лаосе и операции “LORRAINE”. Зиап не выглядит человеком, посылающим людей на убой только потому, что у него “взыграла кровь”.

Сам Зиап никогда не говорил о том, какие соображения руководили им во время битвы за На-Сан, но распознать их не так уж сложно. Он остро нуждался не столько в На-Сане, сколько в контроле над районом, в котором этот французский форт занимал доминирующую позицию. Без На-Сана Зиап не мог создать надежную тыловую базу, что осложнило бы предстоящее наступление на противника в Лаосе. Как показали события, ему удалось организовать обеспечение сил вторжения с базы в Мок-Чау, однако проблемы со снабжением все же возникли. С позиции стратегии стремление Зиапа взять На-Сан любой ценой можно оправдать, но с тактической точки зрения это была ошибка.

Когда дожди, принесенные муссоном в мае 1953-го, положили конец очередному боевому сезону, французское командование занялось оценкой сложившейся ситуации. Как и обычно, по результатам предыдущих восьми месяцев оно сделало как верные, так и неверные выводы. Французы не питали иллюзий относительно намерений Зиапа и понимали, что минувшая кампания лишь прелюдия к новому вторжению в Лаос. Для предотвращения нежелательных последствий они считали важным сделать две вещи. Первое – создать на пути Вьетминя в Лаос крупную базу. Второе – сформировать из имеющихся под рукой французских войск мобильные силы, способные во всех отношениях противостоять подвижным войскам Вьетминя. Это подразумевало увеличение численности и повышение боеспособности Национальной вьетнамской армии, так как ее усиление позволяло высвободить для ведения активных операций больше французских частей.

Среди мер, принятых французами на основе выводов, сделанных по итогам боев сезона 1952 – 1953 гг., оказались и такие, которые привели в конечном итоге к фатальным последствиям. Опыт обороны На-Сана, а также – правда, в меньшей степени – события, развернувшиеся вокруг Луанг-Прабанга и базы на Плэн-де-Жарр, способствовали принятию решения о создании на вражеской территории большого укрепленного лагеря, неприступного для противника. Снабжение гарнизона всем необходимым предполагалось организовать по воздуху. Они рассудили так: желая разом покончить с крупным вражеским контингентом, Зиап, как это случилось при На-Сане, нападет на базу. Вот тут-то и состоится большая битва, в которой Зиап погубит свои штурмовые дивизии в атаках против французской укрепленной позиции. Именно это решение в конечном счете привело к сражению при Дьен-Бьен-Фу и поражению французов в Индокитае.

1. Buttinger, Dragon Embattled, 1:759.

2. O'Ballance, Indo-China War, note, p. 174.

3. Alistair Home, A Savage War of Peace, Algeria 1954-1962 (New York: Viking Press, 1977), p. 180.

4. Fall, Street, p. 78.

5. O'Ballance, Indo-China War, p. 182.

6. Fall, Street, p. 79.

7. O'Ballance, Indo-China War, p. 185.

8. O'Neill, Giap, p. 122.

9. O'Ballance, Indo-China War, p. 185.

Глава 8.

Предыстория событий при Дьен-Бьен-Фу.

21 мая – 20 ноября 1953 г.

Генерал Анри Наварр, сменивший генерала Рауля Салана в мае 1953 года, всегда казался наименее подходящей кандидатурой на роль главнокомандующего французскими силами в Индокитае. В молодости он провел два с половиной года в окопах Первой мировой, сначала солдатом, а потом младшим офицером. В начале Второй мировой войны он возглавлял Германский отдел французской военной разведки. В 1940-м Наварр покинул Францию вместе с Вей-ганом, но в 1942-м вернулся и вступил в ряды Сопротивления. После высадки союзников летом 1944 года он командовал бронетанковым полком во французской армии{52}, а к 1950-му дослужился до командира 5-й французской бронетанковой дивизии, дислоцированной на территории оккупированной Германии. Назначение на пост командующего в Индокитае застигло пятидесятипятилетнего Наварра в должности начальника штаба сухопутных сил НАТО в Западной Европе.

Наварр имел неплохой послужной список, но, вне сомнения, во Франции имелось, по меньшей мере, два десятка генералов, лучше, чем он, подходивших для уготованной ему роли. Причиной назначения являлись, безусловно, не личные качества Наварра, бесцветного, холодного интеллектуала, “одиночки”, ни в коем случае не способного “вдохнуть душу” в потрепанные части экспедиционного корпуса. Опыт работы в Индокитае? Отсутствовал. Устремления? Желание занять пост? Наварр стремился куда угодно, только не в Индокитай. Свое назначение он воспринял с тяжелым сердцем и с дурными предчувствиями.

Должен же был быть хоть какой-то мотив, обусловивший выбор правительства Франции? Разумеется, такой мотив наличествовал. Премьер-министр Рене Майер лично руководил назначением Наварра. В 1946 году в Германии Наварр занимал должность главного секретаря при французском главнокомандующем, тогда как Майер служил там же французским верховным комиссаром. В 1948-м Майер был мэром алжирского города Константина, а Наварр командовал дислоцированной там же дивизией. По всей видимости, Майер хорошо знал Наварра и доверял ему. По мнению Майера, холодный ум Наварра и отсутствие у него напускной бравады делали генерала как нельзя более подходящим для предстоящей миссии. Майер, как видно, надеялся, что такой человек отыщет, а если надо и создаст возможность сесгь с противником за стол переговоров и выторговать для Франции почетный мир в Индокитае. Имея такое малоперспективное и довольно трудное задание, Наварр и отправился во Вьетнам.

Приняв командование 21 мая, Наварр в тот же день выпустил свой первый приказ. В этом исполненном личной скромности документе говорилось: “Я рассчитываю на то, что ваша помощь, прежде всего помощь тех, кто сражается на переднем крае, поможет мне как можно быстрее войти в курс дела”‹1›. Тогда это прозвучало, как неуверенный сигнал “атака”, сыгранный запинающейся трубой. Однако есть в этом полном самоуничижения заявлении главнокомандующего нечто, что заставляет опытных военных наблюдателей не спешить с вынесением окончательного вердикта этому человеку. Слишком уж много скромности. Только очень уверенный и даже самоуверенный генерал способен на то, чтобы “подавать себя” так робко, почти униженно. Лишь тот руководитель, который ценит только собственное мнение, готов издать полное притворства обращение, где не чувствуется и тени практически традиционной в таких случаях попытки громогласно и по-фельдфебельски незатейливо “воодушевлять войска”.

Назначая Наварра главнокомандующим, его политические хозяева в Париже рекомендовали ему первым делом оценить военную ситуацию, сложившуюся в Индокитае. Они попросили его составить план операции, прикинуть, сколько войск и средств потребуется для его воплощения в жизнь, и со всеми предложениями вернуться в Париж. После чего правительство одобрит или отклонит план и, соответственно, выделит или не выделит средства на его реализацию. В соответствии с полученными инструкциями Наварр провел первые три недели в Индокитае, занимаясь анализом ситуации. Он много путешествовал, нередко с риском для себя объезжал гарнизоны, беседовал с военными и гражданскими чиновниками.

Состояние дел не вызывало оптимизма. Ситуация в 1952-м и в начале 1953 года явно складывалась в пользу Вьетминя. Старшие командиры французских войск и офицеры штаба выражали единодушное мнение относительно того, что осенью 1953-го Зиап развернет широкомасштабное наступление либо в Лаосе, либо в Тонкинской дельте. Силы у Зиапа для этого имелись. Вокруг дельты Вьет-минь имел 125 000 бойцов Главных сил, организованных в семь дивизий, шесть отдельных полков и несколько отдельных батальонов. Шесть из вышеназванных дивизий дислоцировались на севере, одна (325-я) в районе Виня, и части, по численности соответствующие дивизии, действовали в Аннаме‹2›. В целом Зиап мог использовать для наступления силы, эквивалентные восьми или девяти дивизиям. Моральный дух армии Вьетминя находился на самом высоком уровне, она имела опытных командиров и была хорошо вооружена. В частности, коммунистический Китай передал частям Главных сил Вьетминя военные трофеи, захваченные китайскими “добровольцами” у американцев и южных корейцев в Корее. По количеству и качеству это вооружение и снаряжение превосходило все то, чем располагали французские войска в Индокитае.

Поддержку регулярным частям Главных сил могли оказать примерно 75 000 бойцов Региональных сил, не говоря уже об ополченцах и партизанах, численность которых колебалась от 150 000 до 350 000 (в основном необученных и плохо вооруженных мужчин, женщин и детей). Региональные силы и ополчение вносили весомый вклад в дело коммунистов, еще больше смещая баланс сил в их пользу. Действуя совместно с тремя отдельными полками и двумя батальонами Главных сил, некоторые из которых находились с внутренней стороны линии де Латтра, иррегулярные отряды Вьетминя полностью или частично контролировали от 5 000 до 7 000 деревень в Тонкинской дельте. Их активность (плюс угроза со стороны Главных сил) заставляла французское командование постоянно держать в Тонкинской дельте половину экспедиционного корпуса.

Анализ положения французов в регионе ничуть не обрадовал Наварра. Французский экспедиционный корпус насчитывал 175 000 солдат и офицеров сухопутных войск – французов, африканцев, иностранных легионеров и вьетнамцев, кроме того, в Индокитае имелись военно-морские силы численностью в 5 000 человек, а также 10-тысячный контингент ВВС. Самой основной проблемой, как виделось Наварру, было то, что 100 000 человек из общего числа (эквивалент четырех или пяти полных дивизий) выполняли чисто оборонительные функции или вели борьбу с партизанами‹3›. В активных боевых действиях как наступательного, так и оборонительного характера Наварр мог использовать не более 75 000 солдат и офицеров. Эти силы, состоявшие из семи мобильных групп и восьми парашютных батальонов, по численности были примерно равны трем дивизиям. Таким образом, в 1953 году для проведения наземных операций на севере Вьетнама французы имели вдвое меньше подвижных войск, чем их противники-вьетминьцы.

Однако в таких грубых подсчетах присутствует некоторое лукавство, поскольку Наварр располагал поддержкой авиации и флота, в то время как у Зиапа отсутствовало и то и другое. По крайней мере, теоретически наличие самолетов, морских кораблей и десантных судов давало французам серьезное преимущество, поскольку авиация предоставляла им возможность перебрасывать живую силу и предметы снабжения быстро и на значительное расстояние. При этом они не зависели от сети дорог, по большей части находившихся в неудовлетворительном состоянии. Однако самолетов не хватало, и радиус их действия был ограничен. Во время кампаний 1951 года как самолеты, так и корабли нанесли большой ущерб соединениям Вьетминя. Между тем кампании 1952 – 1953 гг. продемонстрировали, что Зиап осознал не только преимущества, которые предоставляет противнику поддержка авиации и флота, но и пределы возможностей этих родов войск применительно к ситуации в Индокитае. В результате тактический выигрыш от использования французами самолетов и кораблей оказывался в значительной степени иллюзорным. Идея положиться на воздушные перевозки как на средство обеспечения стратегической подвижности войск и вовсе являлась пагубным заблуждением.

Национальная вьетнамская армия, все еще находившаяся в процессе формирования, насчитывала примерно 150 000 человек, но, несмотря на это, не могла оказать действенной помощи французам. Самой большой бедой ее оставался низкий уровень морального духа. У солдат НВА отсутствовали стимулы. В то время как бойцы Вьетминя знали, что сражаются за независимость, личный состав Национальной вьетнамской армии понимал, что ему предстоит отдавать жизни в боях за Бао-Дай и французов. Подобная перспектива, естественно, не слишком прельщала вьетнамцев.

Помимо ситуации в Северном Вьетнаме и Тонкинской дельте обстановка, складывавшаяся во вьетнамском “брюшке”, в Аннаме, также не внушала французам оптимизма. В 1952 году там объявились силы противника, состоявшие из трех отдельных полков, и теперь, в 1953-м, французы удерживали в своих руках только крупные города на побережье, Хюэ, Да-Нанг и Нья-Транг. Сообщение между тремя этими населенными пунктами, осуществлявшееся в спокойные времена по шоссе № 1 и по железной дороге, стало настолько опасным, что французы предпочитали использовать прибрежный морской путь. На юге Вьетнама дела французов обстояли лучше всего. Они контролировали Сайгон и значительную часть сельской местности, хотя партизаны утвердились в фортах вдоль камбоджийской границы, в дельте Меконга и провинциях Куанг-Най и Бинь-Динь. Ситуация в Камбодже не вызывала у французов тревоги. Местные повстанцы были настолько плохо организованы и вооружены, что даже камбоджийская армия, представлявшая собой сборище из 10 000 слабо обученных и скудно оснащенных людей, вполне справлялась с поддержанием порядка в стране.

Положение дел в Лаосе, особенно в Северном, или Верхнем, волновало французов куда больше. Лаосская армия численностью 15 000 человек имела достаточно сил, чтобы держать в узде коммунистическую организацию Патет-Лао, но не могла оказать серьезного сопротивления вьетминьцам в случае их крупномасштабного вторжения в страну. Французские гарнизоны были немногочисленны и разбросаны по территории всего Лаоса. Они, как убедительно показала кампания 1952 – 1953 гг., были не в состоянии остановить или хотя бы временно задержать войска Вьетминя. В общем, как считал Наварр, наиболее вероятными объектами ударов коммунистов являлись Тонкинская дельта и Верхний Лаос. Активность вьетминь-цев в Аннаме, хотя и доставляла беспокойство, все же не могла стать источником больших неприятностей для французов. Кохинхину и Камбоджу Наварр мог и вовсе не принимать в расчет.

Помимо внушающей тревогу военной ситуации, Наварр обнаружил неприятные тенденции в самом французском командовании. Са-лан накануне приезда Наварра подготовил оперативный план, однако новый главнокомандующий быстро понял, что этот документ плохо продуман и составлен лишь для проформы. Фактически с тех пор, как из Индокитая отбыл де Латгр, никаких долгосрочных планов в штабе экспедиционного корпуса не разрабатывалось. Теперь французам все больше приходилось решать сиюминутные задачи и проводить боевые операции в ответ на передвижения и удары противника. Не существовало также сколько-нибудь внятного плана по усовершенствованию организации и укреплению материально-технической базы экспедиционного корпуса. И наконец, Наварра, интеллектуала, холодного профессионала, буквально шокировали настроения Салана, его штаба и старших командиров – они жили с сознанием того, что “лавочка” вот-вот закроется. По крайней мере, для них. Они уже паковали чемоданы, их ждал дом, куда они вернутся не победителями и героями, но еще хотя бы не окончательно битыми. В общем, главным для них было то, что возвращаются они хоть и “с бельмом в глазу”, но кое-как сохранив лицо. В то же время Салана и его окружение мало волновали трудности тех, кто приходил им на смену.

Таким образом, почти без чьей-либо помощи Наварр приступил к выработке плана, с которым ему предстояло отправиться в Париж. Главнокомандующего смущала среди прочего и вот какая вещь – он задавался вопросом: в чем же все-таки состоит его миссия? Единственная задача, которую поставил перед генералом его патрон Рене Майер, заключалась в том, чтобы создать во Вьетнаме военные условия, способствующие “ипе solution politique honorable” (“почетному политическому разрешению вопроса”)‹4›. Наварр знал, что ему надо защищать Вьетнам, и предполагал, что придется также защищать Северный Лаос, но не был уверен, что его полномочия распространяются на последнюю территорию.

В основу своего плана Наварр положил соображения о военных перспективах Зиапа в сезоне 1953 – 1954 гг. Наварр видел, что Зиап имеет возможность развернуть полномасштабное наступление в Тонкинской дельте. Несмотря на всю опасность подобного шага противника для французов, Наварр оценивал свою позицию как достаточно прочную для того, чтобы удержать Ханой, Хайфон и прочие ключевые позиции в дельте. Вторым вариантом развития событий Наварр считал наступление Зиапа в Аннаме и на юге Лаоса. И в этом случае Наварр полагал, что, невзирая на всю серьезность угрозы, у него еще хватит сил обуздать коммунистов. К тому же Аннам и юг Лаоса находились все-таки далековато от баз Зиапа в Северном Вьетнаме. Третью возможность, по мнению Наварра, предоставляла для неприятеля попытка вторжения на север Лаоса и наступление на обе столицы, Луанг-Прабанг и Вьентьян. Наварр считал, что справиться с последствиями такого хода вьетминьцев ему будет труднее всего. Он быстро осознал, что защита Верхнего Лаоса окажется “непростой задачей, принимая во внимание силу противника, погодные условия, рельеф местности, нехватку дорог и расстояние от Ханоя до северных областей Лаоса”‹5›.

Эти опасения тем не менее нашли слабое отражение в оперативной концепции плана Наварра, с которым генерал отправился в Париж. Фактически у этого плана было несколько отцов: Салан, наскоро набросавший свою оперативную схему перед прибытием Наварра, де Латтр, видевший и пытавшийся разрешить большинство тех же самых проблем, и даже Ревер, чей доклад 1948 года все еще оставался основой стратегии Франции в Индокитае. Но и сам Наварр, конечно, добавил к этой картине некоторые новые, собственные штрихи.

План Наварра, даже принимая во внимание последующие события, представлялся довольно разумным. Разработчик признавал факт того, что в ходе кампании 1953 – 1954 гг. на севере Вьетнама и в Лаосе преимущество находилось на стороне Вьетминя, и учитывал слабость противника в остальных районах. Схемы Наварра содержали набор средств, употребив которые французы и их союзники могли, по меньшей мере, сравнять силы к сезону 1954 – 1955 гг. и, соответственно, попытаться перехватить инициативу.

Суть “Плана Наварра” заключалась в следующем:

1. Индокитай разделяется по 18-й параллели на два ТВД – Северный и Южный.

2. На северном ТВД (Северный Вьетнам и северные территории Лаоса) французы в сезоне 1953 – 1954 гг. должны принять за основу оборонительную стратегию и по возможности не вступать в крупномасштабное сражение с превосходящими силами Вьетминя. В своем плане Наварр учитывал, что в 1953 – 1954 гг. Зиап может развернуть на севере Лаоса или в Тонкинской дельте генеральное наступление, которое будет представлять серьезную угрозу власти французов в регионе.

3. Ввиду наличия у Зиапа превосходящих сил, с которыми он мог вести наступательные действия в сезоне 1953-1954гг., план Наварра предусматривал, что до октября 1953-го из состава французской армии в Европе будут отправлены в Индокитай двенадцать пехотных батальонов, инженерный батальон и артиллерийская группа (три дивизиона). После их прибытия подвижные наземные силы Наварра станут равными по численности примерно пяти дивизиям. Кроме того, предполагалось усилить контингента! ВВС и ВМФ.

4. Находясь в обороне. Наварр собирался организовать на севере серию рейдов, вылазок и “упреждающих ударов”, способных помешать процессу подготовки коммунистами большого наступления.

5. В Тонкинской дельте надлежало развернуть широкую программу умиротворения.

6. Следовало ускорить процесс формирования и подготовки Национальной вьетнамской армии.

7. Благодаря выполнению пунктов 5 и 6 Наварр намеревался к осени 1954 года высвободить как можно больше частей экспедиционного корпуса, ранее несших пассивную службу на оборонительных рубежах, и, таким образом, сформировать шесть или семь мобильных дивизий – силы, равные наступательным войскам Вьет-миня или немного превосходящие их.

8. Располагая столь мощными силами, Наварр планировал дать Зиапу решающую битву в сезоне 1954 – 1955 гг. По замыслу генерала, победа в ней или в худшем случае ничья, то есть патовая ситуация для обеих сторон, помогла бы французам с честью выйти из войны.

9. На южном ТВД, где ситуация выглядела более благоприятной, французские войска в сезоне 1953 – 1954 гг. должны были начать наступление в Аннаме и на Центральном плоскогорье (Контум/Плейку){53}.

16 июня 1953 года в Сайгоне Наварр представил вышеизложенный план вниманию старших командиров и ведущих офицеров штаба. Он ожидал предложений, но после вялой дискуссии обсуждение завершилось без внесения каких-либо существенных поправок. В начале июля Наварр отправился в Париж.

Есть одно малоизвестное обстоятельство, связанное с “Планом Наварра” и касающееся Соединенных Штатов. В конце марта 1953 года французский премьер Рене Майер позвонил президенту Эйзенхауэру и попросил его оказать дополнительную помощь для ведения войны во Вьетнаме в размерах от 400 до 500 миллионов долларов. Когда президент США поинтересовался у собеседника, как протекают военные действия во Вьетнаме, Майер заявил, что приветствовал бы приезд в страну американской миссии, которая бы оценила перспективы французского плана. Эйзенхауэр согласился, и его администрация, проконсультировавшись с французской стороной, решила в начале июня направить во Вьетнам группу экспертов.

Главой небольшой миссии (всего семь основных членов) Объединенный комитет начальников штабов назначил генерал-лейтенанта Джона У. О'Дэниэла (“Железного Майка”) – обладателя многих боевых наград и первоклассного командира дивизии времен Второй мировой войны. 10 июня 1953 года ОКНШ дал О'Дэниэлу директивы, после чего генерал со своей командой отбыл в Сайгон. Свой доклад относительно французских планов руководитель миссии должен был представить через тридцать дней после своего прибытия в Индокитай. До сих пор непонятно, как кому-то в США могла прийти столь дикая, столь нелепая мысль – отправить в качестве главы группы экспертов О'Дэниэла{54}. О'Дэниэл уже приезжал ненадолго в Индокитай в 1952-м, однако он не владел ситуацией, плохо знал культуру населяющих регион народов и имел смутное представление об участниках конфликта. Теперь за один месяц ему предстояло решить, хорош или плох план французов, воевавших в Индокитае в течение многих лет. Французским военным во Вьетнаме пришлось “наступить” на свою гордость, ведь от одного слова американца, ничего не понимавшего в делах региона, зависели многие миллионы долларов помощи.

Вышло же так, что американцы вообще опоздали. Они прибыли 14 июня, так что не могли как-то повлиять на план Наварра, даже изучить и оценить документ у них уже не осталось времени. К 16 июня Наварр не только закончил разработку, но уже и провел совещание со своими подчиненными. Он рассчитывал на одобрение О'Дэниэлом своей схемы действий или, по меньшей мере, надеялся, что тот не станет слишком придирчиво редактировать план. Французскому главнокомандующему приходилось улещивать О'Дэниэла и его комиссию в надежде получить столь необходимую военную и экономическую помощь. Наварр должен был “скормить” О'Дэниэлу большую часть плана, при этом так, чтобы высокий гость “не подавился”. Поэтому на словах Наварр готовился принять любые предложения и поправки О'Дэниэла, в том числе и такие, которые высокомерный француз на самом деле принимать не собирался.

Отчет О'Дэниэла от 14 июля (сделанный ровно через месяц после прибытия миссии в Сайгон) наглядно демонстрирует, насколько Наварр преуспел в своих намерениях. О'Дэниэл в целом одобрил план Наварра, но сообщил о готовности французов последовать двум его (О'Дэниэла) рекомендациям. Первая состояла в том, чтобы организовать мобильные группы и некоторые отдельные батальоны в дивизии (что так никогда и не осуществилось). Далее О'Дэниэл указывал, что Наварр согласился с предложением американцев к 15 сентября развернуть широкомасштабное наступление в Тон-кине силами трех дивизий. И в этом случае Наварр не собирался предпринимать ничего подобного в указанные сроки, ведь его план совершенно определенно указывал, что в Тонкинском регионе французы будут действовать оборонительно.

То, как Наварр “натянул нос” О'Дэниэлу, видно по наивному замечанию последнего. Американец не без гордости сообщает: “Свидетельством искреннего стремления французов последовать (нашим указаниям) является то, что… генерал Наварр и прочие французские офицеры неоднократно просили меня приехать через несколько месяцев и "убедиться в том, каких успехов мы добились"”‹6›. В истории индокитайских войн нет более вопиющего примера демонстрации американской спеси и французской двуличности. Между тем мотивы поведения французов, по крайней мере, можно понять. Так или иначе, помощь они все-таки получили, хотя Объединенный комитет начальников штабов и отмечал 28 августа, что “соглашения, достигнутые между генералом О'Дэниэлом и генералом Наварром”, так и остались невыполненными‹7›.

17 июля, в отсутствие Наварра, французы начали одну из своих атак, направленных на дестабилизацию положения Зиапа и подрыв его наступательных возможностей. Они назвали эту операцию “HIRONDELLE”, то есть “Ласточка”. Кодовое обозначение было дано со смыслом, поскольку “Ласточке” предстояло спикировать на голову Вьетминю, ударить и улететь. Именно так и произошло. В день “Д” три парашютных батальона осуществили выброску в Ланг-Соне на китайско-вьетнамской границе и уничтожили склады с более чем 5000 тоннами снаряжения и горючего{55}. Затем парашютисты быстро ушли к побережью, где их подобрал французский флот. Акция была прекрасно спланирована и столь же превосходно проведена.

Следующий удар Наварр нанес 28 июля в рамках операции “CAMARGUE” (“Камарг”), получившей свое кодовое наименование от названия болотистого прибрежного района к западу от Марселя. И вновь обозначение оказалось вполне подходящим. Задача заключалась в том, чтобы уничтожить в Аннаме 95-й полк Вьетминя, занимавший доминирующее положение вокруг шоссе № 1 и действовавший в прибрежных песчаных солончаках между городами Хюэ и Куанг-Три. Тут свирепствовала партизанская война. Население было настроено враждебно, противник, исчезавший при приближении французских войск, пользовался туннелями, прорытыми в земле, расставлял на дорогах и тропах мины, а также различные ловушки. Солдаты экспедиционного корпуса с горечью прозвали данный участок шоссе № 1 “улицей без радости”.

Французы начали комбинированную наземно-амфибийную операцию, в которой участвовали тридцать батальонов (эквивалент трех дивизий), с целью загнать 95-й полк в капкан между шоссе № 1 и морем. Французские силы намного превосходили по численности вражеский полк, но не смогли справиться с поставленной задачей. После нескольких дней разрозненных боев и стычек операция была прекращена. Французы убили 182 вьетнамских коммуниста, взяли 387 пленных и захватили небольшое количество военного снаряжения. Впрочем, даже такой скромный результат можно оспорить, поскольку никто точно не знал, кто из убитых и пленных действительно являлся бойцом 95-го полка Вьетминя, а кто принадлежал к ополченцам или просто был ни в чем не повинным земледельцем. Во всяком случае, 95-й полк пережил не только эти бои, но продолжал сражаться на протяжении еще двух декад.

8 августа за операцией “CAMARGUE” последовала эвакуация по воздуху гарнизона укрепленного лагеря На-Сан. Для упрощения процесса отвода войск, непременно сопряженного с трудностями и опасностями, французы провели искусную подготовку. В предшествующие эвакуации недели численность защитников На-Сана была поэтапно сокращена с 12 000 до 5 000 человек. В целях “прикрытия” своих истинных намерений французы предприняли хитрый ход. Зная, что службы радиоперехвата Вьетминя отслеживают сеансы связи из На-Сана, командир гарнизона послал в ставку запрос о присылке дополнительных войск. Поэтому, когда в На-Сан стали прибывать самолеты, разведка Вьетминя сочла, что они осуществляют переброску подкреплений. Коммунисты слишком поздно обнаружили, что французский гарнизон покинул лагерь. Жюль Руа в своей прекрасной работе “Битва при Дьен-Бьен-Фу” уверяет, что вьетминьцы поняли, что происходит, еще до того, как эвакуация завершилась, но не смогли связаться с Зиапом из-за неполадок в радиопередатчике. Возможно, и так. Однако, скорее всего, коммунисты просто оказались не готовы быстро организовать нападение на противника в сезон дождей. Вместе с тем пример удачной эвакуации На-Сана произвел на Наварра впечатление, которое в итоге оказалось чревато самыми пагубными последствиями. Командующий решил, что дальние плацдармы с взлетно-посадочными полосами оправдают себя и в будущем, а личный состав можно будет доставлять в них и эвакуировать по своему желанию и без потерь. Так французы зачерпнули полный ковш земли из могильной ямы, в которую им предстояло свалиться при Дьен-Бьен-Фу.

Гарнизон На-Сана был эвакуирован не только с целью вывода людей с подвергающейся опасности позиции, но и для усиления французских войск в дельте. В начале августа разведка французов донесла о планах Зиапа на предстоящий батальный сезон 1953 – 1954 гг. Согласно Наварру, руководство Вьетминя намеревалось начать двух-этапное наступление с целью изоляции Ханоя и Хайфона. В первой фазе операции 320-й дивизии предстояло просочиться внутрь французской “подковы” и занять позиции вдоль линии Фу-Ли – Хунг-Ен – Хай-Дуонг, соединившись с 42-м отдельным полком позади линии де Латтра. Там эти части смогут осуществлять диверсии и подрыв коммуникаций французов. Спустя несколько недель 308-я и 312-я дивизии при поддержке 351-й (тяжелой) дивизии атакуют на юг на направлении Винь-Ен – Бак-Нинь. На южном периметре линии де Латтра 304-я дивизия и часть 316-й будут наступать на Фат-Дьем‹8›.

Такой план не мог не встревожить французов. Наварр приказал перевести в дельту все возможные войска из Аннама и из Кохинхины и незамедлительно начал подготовку к наступлению Зиапа. 22 сентября 1953 года силы, состоявшие из двадцати французских батальонов, осуществили попытку окружить и уничтожить 42-й отдельный полк Вьетминя. Одновременно французы начали зачистку в окрестностях Тай-Биня, где прослеживалась активность 64-го отдельного полка, а партизаны контролировали многие деревни. В обоих случаях бойцы Вьетминя после короткой схватки растворялись в джунглях. Затем Наварр в рамках начавшейся 14 октября операции “MOUETTE” (“Чайка”) нанес удар по 320-й дивизии. Шесть мобильных групп заняли направление инфильтрации коммунистов – Фу-Ли – Хунг-Ен – Хай-Дуонг. 320-я дивизия держалась стойко, однако французам удалось расстроить план Зиапа, и 7 ноября Наварр приказал завершить операцию. Он объявил, что потери 320-й дивизии составили 3000 человек, из-за чего она два месяца не могла вести боевые действия. Первое из этих утверждений, по всей видимости, соответствовало действительности, но второе было ошибочным‹9›.

Наварр мог испытывать удовлетворение от итогов первых пяти месяцев своего пребывания на посту главнокомандующего. Он разработал разумный план. Ему удалось захватить инициативу, проведя в сезон дождей ряд операций, одна из которых была успешной (Ланг-Сон), а результаты остальных можно было расценить как ничейные. Достижения Наварра по сравнению с тем, чего удалось добиться его предшественнику Салану, выглядели более значительными.

Как же после такого обнадеживающего начала Наварру удалось угодить в западню в Дьен-Бьен-Фу? Отчасти виновато тут нерешительное, непоследовательное, а точнее, подлое и трусливое французское руководство и его позиция в отношении того, должен или не должен Наварр защищать Северный Лаос. Отчасти причиной служит донкихотство Наварра и его идеалистическое понимание таких вещей, как честь французской армии и Франции. Значительную роль сыграли грубые военные просчеты, отсутствие взаимопонимания между основными фигурами командной верхушки французов, нереалистичная стратегия и неверная оценка возможностей авиации по оказанию поддержки сухопутным войскам в Дьен-Бьен-Фу. Ну и, наконец, “болезнь”, от которой страдали все французские командующие в Индокитае, – фатальная недооценка Зиа-па и вооруженных сил Вьетминя.

Корни катастрофы при Дьен-Бьен-Фу можно отследить “на глубину” вплоть до 30 ноября 1952 года. В тот день в результате наступления 316-й дивизии Вьетминя под угрозой оказался маленький гарнизон Дьен-Бьен-Фу. Французы эвакуировали этот пункт без боя. Генерал Салан считал потерю серьезной и 30 декабря направил Тонкинскому командованию директиву номер 40. В соответствии с этим документом 10 января 1953-го должна была начаться операция по возвращению Дьен-Бьен-Фу. Приказ так и остался невыполненным, поскольку в тот момент французам понадобились все наличествовавшие у них силы для предотвращения захвата Зиапом Лаоса и ликвидации угрозы в Аннаме.

Вместе с тем потеря Дьен-Бьен-Фу по-прежнему заботила Салана. Он направил министру по делам ассоциированных государств{56}. Жану Летурно два письма, в которых указывал на стратегическую важность Дьен-Бьен-Фу. В первом послании, датированном 28 февраля 1953 года, Салан выступал за то, чтобы организовать защиту населенных тайца-ми горных районов, опираясь на базы, начиная от Лай-Чау и На-Сана и заканчивая Дьен-Бьен-Фу‹10›. Во втором письме, от 25 мая 1953-го, генерал предлагал захватить Дьен-Бьен-Фу, чтобы ослабить натиск коммунистов на На-Сан. Хотя в короткий период, когда их туры во Вьетнаме пересеклись, Салан и Наварр общались мало и без какой-либо искренности, в своем плане, предложенном новому главнокомандующему, Салан продолжал отстаивать идею необходимости возвращения Дьен-Бьен-Фу для защиты Верхнего Лаоса.

В то же самое время (в конце мая – июне 1953-го) Наварра подтолкнул к идее использования Дьен-Бьен-Фу полковник Луи Бер-тей, командир 7-й мобильной группы в На-Сане, беседовавший с главнокомандующим, когда тот в конце мая посетил гарнизон этого укрепленного пункта. Бертей являлся весьма специфической личностью. Это был военный теоретик, почти мистик, переполненный сложными и не проверенными практикой стратегическими концепциями. В итоге два интеллектуала, два одиноких островка среди “моря мускулов” Французского экспедиционного корпуса, нашли взаимопонимание. Наварр искал способ защитить Северный Лаос, а Бертей мог предложить подходящее средство, концепцию herisson (“ежа”), предусматривавшую создание дальнего плацдарма с взлетно-посадочной полосой посреди ключевых путей снабжения войск Вьетминя в Лаосе. В начале июня Наварр перевел Бертея в штаб на должность начальника оперативного отдела, то есть сделал его ответственным за выработку и представление на рассмотрение командующего тактических и стратегических концепций.

Некоторые авторы (Фэлл, О'Нилл и Руа) представляют Берте-ля неким Свенгали, загипнотизировавшим податливого Наварра и внушившим ему идею возвращения Дьен-Бьен-Фу. Однако опытные военные не склонны слишком выпячивать роль Бертея. Типичный начоперод обычно фонтанирует всякими концепциями и идеями. Некоторые из них бывают удачными, другие – нет. Предложения рассматриваются затем прочими специалистами, а уж потом командующий решает, взять ли ему ту или иную идею на вооружение. В американской армии существует старая поговорка, что командир сам для себя офицер по оперативным вопросам, и в этом смысле во французской армии дела обстоят сходным образом. Если Бертею удалось убедить Наварра в необходимости создания в Дьен-Бьен-Фу дальнего плацдарма с взлетно-посадочной полосой, то, значит, Наварр сам склонялся к этому.

16 июня 1953 года на совещании со старшими офицерами в Сайгоне Наварр обрисовал им в деталях свой план, однако при этом и словом не обмолвился ни о концепции “ежа”, ни о Дьен-Бьен-Фу. Сомнительно, чтобы к 16 июня Наварр остановил выбор на той или иной концепции построения защиты Верхнего Лаоса. Закончив представление схемы предстоящих действий собравшимся, Наварр поинтересовался их мнением. Тогда дивизионный генерал Репе Коньи, командующий войсками в Тонкинской дельте, высказал свое соображение относительно наступательных действий в Аннаме. Коньи сказал, что такая операция предполагает отвод части сил из Тонкина, а в дельте лишних сил нет. Коньи предложил два других варианта вместо наступления в Аннаме. Первое, он советовал сконцентрировать войска против вьетминьцев, просочившихся в дельту, а второе, употребить мобильные силы для нанесения беспокоящих ударов по тыловым базам и линиям снабжения противника в горах на западе Северного Вьетнама и вдоль подступов к Лаосу.

Во время совещания Коньи упомянул Дьен-Бьен-Фу в качестве базы, или, как он выразился, “бухты”, из которой диверсионные части могли бы развернуть подрывную деятельность против тыловой инфраструктуры армии Зиапа. Коньи имел в виду, что безопасность базы и ее подвижного гарнизона будет обеспечиваться за счет дальних дозоров. В тот день (16 июня 1953 г.) Наварр никак не отреагировал на рекомендации относительно возвращения Дьен-Бьен-Фу, однако позже это случайно высказанное предложение Коньи сделалось предметом жаркого спора между обоими генералами. Наварр утверждал, что именно командующий войсками в дельте советовал захватить Дьен-Бьен-Фу, тогда как Коньи, не отрицая самого факта, резонно возражал, что рассматривал деревню как базу действующих во вражеском тьшу диверсантов, а не как дальний плацдарм с аэродромом, способный выдержать полномасштабную осаду. Можно считать данный эпизод первым, но не самым разрушительным примером демонстрации “большого недопонимания”, ставшего при Дьен-Бьен-Фу настоящим бедствием для французов.

Хотя 16 июня Наварр еще не принял окончательного решения в отношении Лаоса, он начал склоняться к этому в конце июня или в начале июля. Прежде чем отправиться в Париж 13 июля, главнокомандующий озадачил штаб подготовкой оперативной директивы номер 563. Данный документ предусматривал схему действий французов по захвату Дьен-Бьен-Фу, на случай если бы возникла угроза выдвижения сил Зиапа из Северного Вьетнама на северо-запад, в Лаос. Поскольку в начале июля Наварр все еще имел большие сомнения касательно своих обязанностей по защите Лаоса, он запретил штабу доводить ориентировку до сведения командиров, пока сам не прояснит ситуацию в Париже.

Вопрос защиты Лаоса стал решающим фактором “большого недопонимания”. 17 июля, выступая перед Комитетом начальников штабов, Наварр доложил о тех трудностях, с которыми будет сопряжена оборона Северного Лаоса. Начальники сказали Наварру, что, по их мнению, он не должен защищать Верхний Лаос. Далее они предложили обратиться к Соединенным Штатам и Соединенному Королевству за помощью в обеспечении гарантий территориальной целостности Лаоса, а также предупредить СССР и Китай об опасности экспортирования конфликта из Вьетнама в Лаос. Нетрудно представить, как высокомерный Наварр усмехался про себя, слушая эти малодушные и химерические проекты переваливания проблем на чужие плечи. В своей книге он, с пренебрежением отзываясь о Комитете начальников штабов, говорит о том, что “долг военных советников правительства смотреть в глаза реальности, какой бы жестокой она ни была, а не предлагать легкие решения”‹11›.

Мнение советников не являлось руководством к немедленному действию. Окончательное решение предстояло принять Национальному комитету обороны. В состав этого “августейшего совета”, председателем которого являлся президент республики, входили премьер-министр, министры иностранных и внутренних дел, национальной обороны и французских заморских территорий, министры по делам армии, ВМФ и ВВС, один маршал Франции и начальники штабов вооруженных сил. 24 июля комитет собрался, и Наварр задал вопрос относительно Лаоса. Начальники штабов высказали уже известную точку зрения относительно Верхнего Лаоса. В ходе продолжительной дискуссии некоторые из ее участников поддержали начальников штабов, другие возражали, считая, что по политическим и дипломатическим соображениям Лаос нужно защищать. Наварр честно признался, что сомневается в способности экспедиционного корпуса предотвратить вторжение коммунистов в эту страну, предупредил и о серьезных потерях, которые неминуемо повлечет за собой такая попытка. В итоге собрание так и не пришло к решению вопроса, более всего волновавшего Наварра, хотя некоторый туманный намек касательно того, чем ему заниматься, он все же получил. Комитет дал Наварру наказ любой ценой сохранить в целости экспедиционный корпус и, планируя операции, исходить из соображений необходимости‹12›. В действительности подобные инструкции ничего не значили, потому что под “соображениями необходимости” можно было подразумевать что угодно, в то же время ответственности за происходящее в Индокитае, и в том числе в Лаосе, с Наварра никто не снимал.

В ходе дискуссии Наварр упомянул о возможности создания в Дьен-Бьен-Фу дальнего плацдарма с аэродромом и использования его Для прикрытия севера Лаоса. Министр ВВС генерал Корнильон-Мо-Лине, в прошлом военный пилот, летавший в 1946-м в Дьен-Бьен-Фу, выразил сомнения относительно целесообразности такого решения. Он сообщил собравшимся о том, что поблизости от долины, где расположена деревня, возвышается горная гряда, в то же время расстояние от Ханоя до Дьен-Бьен-Фу серьезно осложнит перспективы оказания воздушной поддержки гарнизону. Наварр холодно заметил, что министр рассуждает только как летчик, он же, главнокомандующий, считает, что операция вполне по силам французам. За столом воцарилась неловкая пауза, и в дальнейшем тему не обсуждали.

Так все-таки должен ли был Наварр оборонять Верхний Лаос или же мог забыть о нем? Многие годы Наварр не уставал повторять, что на заседании 24 июля Национальный комитет обороны так и не пришел к решению по данному вопросу. Генерал говорил даже, что когда он получил четкие инструкции и мог отказаться от невыполнимой задачи, время уже ушло, момент был упущен и не осталось возможности предотвратить катастрофу в Дьен-Бьен-Фу. Со своей стороны, премьер-министр Жозеф Ланьель настаивает на том, что утверждение Наварра не соответствует действительности и что на самом деле главнокомандующему войсками в Индокитае 24 июля дали полномочия в случае необходимости оставить Лаос. Выяснив, какое из этих двух противоречивых высказываний является верным, можно установить, кто же все-таки несет ответственность за катастрофу при Дьен-Бьен-Фу. Если Наварр имел предписание оказаться от обороны Лаоса, тогда, отдавая распоряжение о возвращении Дьен-Бьен-Фу с целью сорвать наступление противника в соседней стране, он просто превышал полномочия. Но в том случае, если политическое руководство Франции не приняло решение о защите Лаоса, доля вины Наварра гораздо скромнее.

Факты говорят в пользу Наварра, поскольку в споре с ним Лань-ель не смог предоставить ни одного письменного свидетельства в защиту своего утверждения о том, что Наварр имел указания в случае необходимости отказаться от защиты Лаоса‹13›. Самой убедительной поддержкой позиции Наварра являются выводы генерала Жоржа Катру, председателя специальной комиссии, расследовавшей в 1955 году обстоятельства и причины поражения при Дьен-Бьен-Фу. Катру не делал никаких попыток “обелить” Наварра, даже, напротив, часто и резко критиковал его. Но тот же самый Катру заявил, что все имеющиеся в его распоряжении данные позволяют ему сделать вывод о том, что директива, освобождавшая Наварра от ответственности за оборону Верхнего Лаоса, появилась не ранее 13 ноября 1953 года. К Наварру же этот приказ поступил только 4 декабря, через две недели после того, как началось сражение за Дьен-Бьен-Фу‹14›.

Французское правительство проявило трусость и малодушие. Руководители Франции не могли не знать о том, что Наварр не получил четкого и понятного ответа на жизненно важный вопрос о Лаосе. Правда состояла в том, что правительство не собиралось защищать эту страну, однако по политическим и дипломатическим причинам не решалось озвучить свою позицию даже на заседании самого представительного органа государственной власти. Руководство Французской республики знало, что содержание бесед на собраниях комитета то и дело “просачивается” в прессу. Не прошло и недели, как в одной парижской газете появился подробный отчет о комитетской дискуссии 24 июля, в котором было отмечено и заявление Наварра о трудностях, связанных с обороной Северного Лаоса. Вот именно поэтому Наварр и не получил вразумительного ответа на животрепещущий вопрос. Политики не хотели ясности, а что там себе будет думать Наварр, это – его дело.

Наварр ожидал подобной “нулевой” реакции комитета и поспешил принять меры. Как только в заседании был сделан перерыв, главнокомандующий радировал замещавшему его адмиралу Обуа-но и приказал подписать директиву номер 563. Таким образом, механизм приведения в действие плана возвращения Дьен-Бьен-Фу был запущен 25 июля по сайгонскому времени, менее чем через двадцать четыре часа после того, как Национальный комитет обороны в Париже прервал свою работу.

22 октября 1953 года французское и лаосское правительства подписали так называемое Матиньонское соглашение, при этом вопрос о том, должна или не должна Франция защищать Лаос, еще больше запутывался. В соответствии с подписанным документом Лаос получал независимость и членство во Французском Союзе. В соглашении не говорилось буквально, что французские войска должны оборонять Лаос, однако данная обязанность подразумевалась. Статья 2 гласила: “Королевство Лаос добровольно подтверждает свое членство во Французском Союзе… где все участники соединяют ресурсы в деле защиты Союза как единого целого”‹15›. Наварр полагал, что договор обязывает французское правительство оборонять Лаос, и мнение генерала подтвердили министр (по делам) ассоциированных государств Марк Жаке и верховный комиссар в Индокитае Морис Дежан‹16›. Тем не менее, несмотря ни на какие соглашения, правительство Франции не собиралось защищать Лаос. Договор представлял собой не более чем “клочок бумаги”. Но опять же никто не позаботился о том, чтобы поставить в известность Наварра.

Пока французы играли в бюрократические игры, Зиап готовил войска Вьетминя для той роли, которая отводилась им в предстоящей драме. Летом 1953 года, одновременно наращивая активность партизан в дельте, он всецело озаботился проблемой увеличения численности и повышения боеспособности частей Главных сил. В распоряжение 351-й (тяжелой) дивизии поступили дополнительные артиллерийские орудия и тяжелые минометы. Были сформированы новые зенитные подразделения, бойцы которых проходили подготовку под руководством китайских инструкторов. Росло количество пулеметов, минометов и автоматов, которыми вооружались батальоны в составе дивизий. При подготовке подразделений больше времени стало уделяться практике, особый упор был сделан на повышении дисциплины и на интенсификации политического воспитания. Потрудился Зиап и над задачей улучшения работы тыла. Коммунисты занялись приведением в порядок дорог, в то же время из Китая поступило 600 грузовиков, преимущественно с китайскими водителями. Что наиболее важно, были мобилизованы сотни тысяч носильщиков‹17›. С помощью китайцев Зиап создавал мощную, хорошо снаряженную, опытную и преданную делу революционно-освободительной войны армию – превосходный инструмент для искусного ремесленника.

Наварр уверяет, что во время сезона 1953 – 1954 гг. смог расстроить изначальный план коммунистов, заключавшийся в том, чтобы начать крупное наступление в Тонкинской дельте, и что Зиап и Хо изменили намерения только в конце октября. Указывая на операцию “MOUETTE” как на причину срыва замыслов Вьетминя, Наварр в то же время пишет, что Зиап принял за основу другую схему действий главным образом по политическим соображениям. Согласно Наварру, в конце октября Хо собирался вести мирные переговоры, а потому для усиления на них позиции вьетнамских коммунистов ему требовалась быстрая и крупная военная победа. Зиап не мог гарантировать скорого успеха в дельте, но предвидел возможность в короткие сроки добиться желаемого в Лаосе‹18›.

Хотя Наварр уверенно заявляет, что французы имели верные сведения о намерении Зиапа изменить план наступления, в своей книге Зиап утверждает, что у руководства Вьетминя и в мыслях не было развертывать широкую кампанию против французов в дельте. Здесь, пожалуй, Зиап прав. Наварр, как можно предположить, принял небольшие отвлекающие маневры противника за начало крупного наступления. В долгосрочной перспективе стратегия Вьетминя на сезон 1953 – 1954 гг. (Зиап говорит, что разработкой ее ЦК ПТВ занимался в начале 1953-го) базировалась на четырех “фундаментальных принципах” (его слова): “Первое, наиболее фундаментальным принципом в освободительной войне, которую вел наш народ, являлось ослабление результативности действий врага и увеличение эффективности наших собственных войск (курсив Зиапа)… Все помыслы, все действия направлялись на достижение основополагающей цели, которая состояла в ослаблении войск врага”.

“Второе, мы должны были нанести победоносный удар, нанести его с уверенностью в успехе, так, чтобы наверняка смести врага с лица нашей земли”.

“Третье, поскольку мы хотели добиться снижения эффективности действий врага и нанести победоносный удар… наше стратегическое направление (курсив Зиапа) следовало выбрать только там, где противник был слабее всего и где бы для нас складывались самые подходящие условия… способные принести нам победу в решающей битве”.

“Четвертое. Итак, цель наша состояла в том, чтобы снизить эффективность действий врага, атаковать его там, где он наиболее уязвим, где у нас есть возможность создать благоприятные условия для его уничтожения. В настоящее время, когда главные силы противника сосредоточились в Бакбо (Тонкий), нам ни в коем случае не следует развертывать широкомасштабное наступление на врага здесь, где он наиболее силен (выделено автором), но надо искать способа вынудить его разделить свои силы… разбросать их в разных направлениях, а потом выбрать наиболее предпочтительное, на котором мы смогли бы уничтожить противника”‹19›.

Из этих “фундаментальных принципов” стратегии Вьетминя Зиап выводит глобальную концепцию военного сезона 1953 – 1954 гг. Вот что пишет коммунистический главнокомандующий: “Итак, обобщим. Что касается фронта в дельте Бакбо, кроме того, что наша насущная задача всемерно расширять партизанскую войну в данном районе, мы можем также использовать тут часть наших регулярных сил в небольших сражениях. В отношении же крупных кампаний, надо сказать, что они должны разворачиваться на ином направлении”‹20›.

Затем Зиап от стратегической идеи переходит к оперативному плану, излагая его следующим образом:

“(а) Задействовать часть наших регулярных сил для наступления на северо-западном направлении, уничтожить врага, все еще занимающего Лай-Чау, и таким образом освободить северо-запад”.

“(b) Постараться скоординировать выступления войск освободительного движения Патет-Лао (коммунистов) с действиями частей вьетнамских добровольцев{57}, с тем чтобы начать наступление на направлении Среднего Лаоса…” (курсив автора).

“(с) Поскольку еще не вполне ясно, как будет действовать противник, пока наша задача дислоцировать значительную часть войск в определенном месте, спрятать их и находиться в боевой готовности. Поскольку мы планируем наступать в северо-западном направлении, возможно, враг постарается укрепить свои позиции в том районе. При этих обстоятельствах, чтобы свести на нет эффективность его действий, нам надо иметь на данном направлении больше регулярных частей. Противник также может атаковать глубоко на том или ином участке Вьет-Бака, ставя перед собой целью перерезать наши линии коммуникаций и прервать нашу связь с базами снабжения… и тем заставить нас отвести регулярные силы с северо-западного направления. В этом случае мы должны найти способ заманить врага как можно глубже в наш тыл, а затем ударить на него регулярными частями и совершенно лишить его войска боеспособности”.

“(d) В дельте нам следует расширить и активизировать партизанскую войну в тылу врага”.

“Выше изложен выработанный для нашей армии оперативный план главного сражения – сражения на Севере”‹21›.

Во время сезона 1953 – 1954 гг. у коммунистического руководства наличествовала достоверная информация относительно планов французов развернуть крупное наступление на юге против пятой зоны Вьетминя, или военного района (ВР) V, включавшего в себя часть Аннама от Да-Нанга до Нья-Транга. Здесь вьетминьцы мериться силами с французами не собирались, а вместо этого готовились вести против них активные боевые действия в горах вокруг Контума и Плейку. Зиап считал, что Вьетминь может позволить себе оставить некоторые территории, однако в конечном итоге французам придется уйти из временно захваченных районов. Что же касается Кохинхины, Зиап осознавал свою слабость в том районе и предписывал товарищам на юге лишь неослабное продолжение партизанской войны. В целом избранная им стратегия была вполне разумна, имея ее на вооружении, Зиап мог смело вступать в военный сезон 1953 – 1954гг.

Первый ход Зиап сделал 27 октября, послав 316-ю дивизию Вьетминя из Вьет-Бака к Лай-Чау, лежащему на пути в Лаос. Французы вскоре узнали об этом движении противника (см. карту на с. 149). Поскольку сезон дождей завершился, шаг Зиапа означал начало нового наступления вьетминьцев на Лаос. Именно на сей случай французское командование ранее подготовило директиву номер 563. В соответствии с этим 2 ноября ставка Наварра директивой номер 852 довела до сведения Коньи, что ему надлежит захватить Дьен-Бьен-Фу силами шести парашютных батальонов, предпочтительно в период с 15 по 20 ноября, но не позднее 1 декабря.

Коньи попытался опротестовать директиву, однако то был не единственный приказ, против которого восставал этот поразительный, противоречивый человек, ставший главным действующим лицом трагедии в Дьен-Бьен-Фу. Широкоплечий, огромного роста – за метр девяносто – Коньи производил неизгладимое впечатление на всех, кто его видел. В 1953-м он являлся самым молодым и, возможно, самым образованным дивизионным генералом во Франции. У него имелся диплом выпускника самого лучшего французского учебного заведения, где готовили инженеров, еще свидетельство специалиста в области политических наук и, так же как у Зиапа, степень доктора юриспруденции. Во время Второй мировой войны он руководил подпольем, попал в руки гестапо, его пытали, а потом отправили в Бухенвальд. Коньи уцелел и после войны стал выдвиженцем де Латтра, подобно которому не чуждался позы, любил пускать пыль в глаза и испытывал пристрастие к церемониям. Подчиненные любили Коньи, некоторые даже обожали, однако начальство он, как правило, раздражал своей привычкой постоянно спорить и не соглашаться с полученными приказами. Обладая физической мощью, Коньи в то же время был очень чувствительным эмоционально. Резкое слово, отвергнутое предложение – все это могло задеть и глубоко ранить его. А когда задевали его гордость, он зло огрызался, не думая о последствиях. С таким подчиненным было нелегко поладить. Де Латтр умел управляться с ним, у Наварра это не получалось.

В общем, командующему едва ли стоило удивляться, когда Коньи не захотел выполнять приказ и захватывать Дьен-Бьен-Фу, если не считать того, что на сей раз возмутитель спокойствия избрал несколько витиеватый и, вне сомнения, странный способ спорить с начальством. Получив 2 ноября директиву, Коньи велел своему штабу подготовить докладную в адрес Наварра за его (Коньи) подписью. В документе в довольно жесткой форме выдвигалось несколько соображений против планов операции. Во-первых, там говорилось, что в Индокитае нельзя надежно блокировать дорогу так, как это делается в Европе. Во-вторых, возвращение Дьен-Бьен-Фу потребует отправки туда все новых и новых подкреплений. В-третьих, сколько бы войск французы ни послали на захваченный плацдарм, все равно у Зиапа оставалось бы немало способов, чтобы запереть их там и лишить возможности совершать рейды против тыловых коммуникаций Вьетминя. (Тут Коньи, по меньшей мере, ставил себя в двусмысленное положение. Обо всем этом ему следовало подумать раньше, когда он же сам и предлагал использовать Дьен-Бьен-Фу в качестве “бухты” для совершения “набегов” на противника, действовавшего на северо-западе Вьетнама.) В-четвертых, французских частей, которые придется отправлять в Дьен-Бьен-Фу, будет остро не хватать в Тонкинской дельте. И наконец, в докладной указывалось, что задуманная операция оттянет на себя силы всей авиации как боевой, так и транспортной.

Доводы, выдвинутые Коньи в его меморандуме, нельзя не признать обоснованными. Что важно, при этом в документе не содержалось возражений против операции в целом, поскольку предлагалось создание другого дальнего плацдарма с взлетно-посадочной полосой, в На-Сане. По всей видимости, ни Коньи, ни кто-либо в его штабе не предполагал, что Наварр и не думает использовать идею “бухты”, намереваясь вместо нее применить концепцию “ежа”. Но вполне возможно, Наварр в тот момент еще и сам не знал, что ему делать с Дьен-Бьен-Фу.

Несмотря на враждебное отношение к операции самого Коньи и его штаба, он не отправил меморандум Наварру. Вместо того 6 ноября командующий французскими войсками в дельте написал главнокомандующему французскими войсками в регионе двусмысленное письмо, в котором высказывался скорее за, чем против возвращения Дьен-Бьен-Фу. Коньи в конечном итоге соглашался пойти на это, но выражал серьезные опасения по поводу больших потерь, которые сулит операция, и того, что в результате французам может не хватить сил для удержания позиций в дельте. Коньи фактически организовывал себе “прикрытие”. Ему не хотелось продемонстрировать недостаток желания драться, особенно если операция удастся. С другой стороны, он желал обезопасить себя от нападок критиков в случае провала затеи с Дьен-Бьен-Фу или прорыва коммунистов в Тонкинскую дельту. Когда офицеры штаба Коньи увидели это послание своего начальника, они едва смогли скрыть презрительные усмешки, поскольку сразу поняли, что их генерал решил “сесть сразу на два стула”. Штабные всегда более открыты и смелы, чем их начальники, так как находятся за их спинами, ведь в случае чего влетит не штабным, а их командиру. Тот же, напротив, рискует очень многим, подписывая те или иные документы. Коньи, конечно, понимал, что неловкий шаг может привести к неприятным последствиям и отразиться на его карьере.

11 ноября ставка Коньи направила оперативные инструкции армейским и авиационнным частям, задействованным в операции “CASTOR” – высадке воздушного десанта на Дьеи-Бьен-Фу{58}. В приказе Коньи, отданном командующему парашютными частями, бригадному генералу Жиллю, подчеркивалось его (Коньи) понимание операции как средства по созданию “бухты” для ведения дивер-сионно-подрывной деятельности. В указаниях, которые Коньи дает Жиллю относительно обороны летного поля в Дьен-Бьен-Фу, говорится, что нужно “исключить любую схему, направленную на возведение пояса укреплений вокруг аэродрома”‹22›. Ситуация экстраординарная. Через девять дней им предстоит выбрасывать десант, а Коньи и Наварр до сих пор еще не пришли к единому мнению по поводу целей операции. Но хуже того, ни тот, ни другой не осознают, что трещина во взаимоотношениях между ними расширяется.

Когда полковник Жан Нико, командир воздушной военно-транспортной флотилии, получил оперативные инструкции, он немедленно возразил Коньи и Наварру. В письменной форме Нико убедительно доказывал начальству, что транспортная авиация не сможет в течение длительного времени осуществлять поставки всего необходимого в Дьен-Бьен-Фу ввиду плохих погодных условий в долине и из-за зенитного противодействия неприятеля. Бригадный генерал Дешо, командующий ВВС на севере Вьетнама, поддержал Нико. Он, со своей стороны, не только озвучил все опасения, высказанные Нико, но и указал на то, что ввиду расстояния (не менее 300 км), отделявшего сеть аэродромов под Ханоем от Дьен-Бьен-Фу, время, которое сможет провести в небе над зоной боев каждая машина штурмовой авиации за один боевой вылет, сократится до нескольких минут. Поддержка авиации, таким образом, будет минимальной, а расход горючего, усталость экипажей и износ материальной части, прежде всего двигателей, – максимальными.

Ввиду возражений летного начальства Коньи заколебался и сменил позицию в отношении возвращения Дьен-Бьен-Фу. Полковнику Бертею, прибывшему в Ханой для обсуждения деталей и координации действий в рамках операции “CASTOR”, Коньи вручил адресованное Наварру письмо, в котором впервые ясно высказался против планов руководства. В результате к вечеру 13 ноября или рано утром 14 ноября Наварр уже знал, что Коньи (ответственный за проведение операции “CASTOR”), командующий ВВС и командир транспортной флотилии (на которых возлагались обязанности по поддержке наземных частей) возражали против захвата Дьен-Бьен-Фу. Наварр не стал принимать в расчет их точку зрения и 14 ноября отдал последние распоряжения относительно предстоящего воздушного десанта. Фактически главнокомандующий лишь подтвердил прежние инструкции, не прояснив основного вопроса: чем станет Дьен-Бьен-Фу, “бухтой” или “ежом”.

У Коньи и подчиненных ему авиационных начальников остался один последний шанс заявить протест против операции “CASTOR”. 17 ноября Наварр и генеральный комиссар по Индокитаю Дежан, прибывший во Вьетнам из Парижа, прилетели в Ханой на небольшое совещание, касающееся будущей операции. Там в присутствии Дежана генералы обсуждали операцию в общих словах, используя специальные термины, малопонятные гражданскому лицу. Подлинная конфронтация произошла перед совещанием, когда Наварр встретился с Коньи в его кабинете. Такое общение с глазу на глаз – нормальное явление во всех армиях, оно дает возможность генералам говорить друг с другом более или менее открыто. Традиционно один генерал старается не выставлять в дурном свете при подчиненных другого, даже если тот ниже его по званию.

Оказавшись наедине с начальством, Коньи впервые предъявил ему меморандум от 4 ноября и сказал Наварру, что согласен с каждым словом этого документа, подготовленного его штабом. Что именно Наварр ответил Коньи, неизвестно. Однако или в тот же день (семнадцатого), или на следующий Наварр, говоря с адъютантом об операции “CASTOR”, сказал, что он “не в состоянии понять, что на уме у генерала Коньи”‹23›. Ни тогда, ни впоследствии Наварр не прояснил, что подразумевалось под этим туманным заявлением. Возможно, он даже ничего такого не говорил. Или же между двумя генералами была уже такая непреодолимая бездна непонимания, что доводы Коньи против операции “CASTOR” не имели значения для Наварра, или же главнокомандующий закрыл уши для любых возражений.

В тот же день, но позднее, на совещании, где присутствовало лишь ограниченное количество военных, Наварр прямо спросил генералов Жилля и Дешо, если ли у них соображения против операции “CASTOR”. И командир десантников, и командующий ВВС ответили утвердительно. Жилль высказал незначительные возражения, касавшиеся тактики одновременной высадки всех парашютных частей в деревне, где, по имевшимся данным разведки, находился 148-й полк Вьетминя. Жилль считал, что выброску следует произвести в разных точках вокруг Дьен-Бьен-Фу, после чего атаковать противника на его позициях. Дешо повторил то, что уже говорил относительно погоды, заградительного огня ПВО и т.д. Наварр выслушал и почти ничего не ответил. Под конец главнокомандующий спокойно выразил уверенность в том, что воздушные силы могут выполнить поставленную задачу, несмотря на все сложности, а затем подвел итог совещанию, объявив, что операция “CASTOR” начнется 20 ноября, то есть через три дня.

Тут неминуемо возникает другой глобальный вопрос: почему же Наварр так упорствовал, ведь все говорило против проведения операции? Жилль, Коньи и Дешо были смелыми и опытными офицерами и не стали бы так настойчиво спорить с начальством, не имея на то очень веских оснований. Возражая против проведения операции, все трое рисковали навлечь на себя обвинения в нежелании сражаться, что дало бы право главнокомандующему отстранить каждого из них от занимаемой должности. Командующий может, конечно, и не принимать в расчет мнений подчиненных. Однако в таких случаях, начиная операцию, он берет на себя двойную ответственность и не может не осознавать, что в случае провала всерьез рискует должностью, карьерой и репутацией.

Наличие у Наварра четкого приказа правительства о защите Лаоса могло объяснить причину, почему главнокомандующий шел наперекор мнениям своих главных помощников. Возвращение Дьен-Бьен-Фу давало ему самый лучший шанс выполнить трудную, а вполне возможно, невыполнимую задачу. Но Наварр не получал ясного указания оборонять Лаос. Наоборот, все, что происходило 24 июля на заседании Национального комитета обороны, неминуемо наводило на мысль о том, каково истинное отношение Франции к своим обязанностям защищать соседнюю с Вьетнамом страну. И наконец, Наварр осознавал, что, как он и заявил членам комитета 24 июля и как позднее писал в своей книге, не существовало простого способа остановить наступление коммунистов в Лаосе. Наварр знал, в каком невыгодном положении окажутся французские войска и каким опасностям они подвергнутся в ходе операции “CASTOR”, и все же начал ее.

Так что толкнуло Наварра на это? Его самоуверенность и высокомерие. Он презирал французское правительство за трусость в принятии трудного решения и считал, что своими действиями Национальный комитет обороны фактически переложил всю ответственность на него. Что ж, если они трусы – он не трус, если они не могут решать – он может. Ему нравились и высокая ответственность, и свобода действий, которую она предполагала. Так или иначе, какими бы недостатками ни обладал Наварр, он никогда не прятался за спину начальства. Он действовал.

Есть еще один мотив, побуждавший Наварра предпринять попытку защиты Лаоса. Французский главнокомандующий полагал, что в противном случае война будет проиграна, а тогда виноват во всем окажется не кто иной, как он сам. Наварр пишет, что Марк Жаке, упомянутый ранее министр по делам ассоциированных государств, сказал ему в середине ноября 1953 года, что, по его (Жаке) мнению, потеря Северного Лаоса, особенно Луанг-Прабанга, до такой степени шокирует общественное мнение во Франции, что продолжать войну в Индокитае окажется совершенно невозможно‹24›. Хотя в книге сам Наварр открыто не высказывается в поддержку мнения министра, он и не оспаривает точку зрения Жаке. Несомненно, данный фактор принимался Наварром во внимание при принятии судьбоносного решения. Спустя годы Наварр подтвердил влияние такого мотива, хотя и в несколько иной форме. В своем письме от 1959 года в одну французскую газету бывший главнокомандующий говорил о том, что позволить руководству Вьетминя “укрепиться на Меконге – все равно что самим распахнуть двери в Центральный и Южный Индокитай”‹25›, или, иными словами, проиграть войну. В 1963-м Наварр подтверждал вышесказанное другим заявлением: “Предположим, я бы оставил Лаос по собственному усмотрению и открыл Вьетминю путь к победе. Сегодня на меня показывали бы пальцами как на человека, наплевавшего на честь своей страны”‹26›.

Вот именно в этом и суть. По мнению Наварра, честь французской армии и самой Франции предписывала ему выступить на защиту Лаоса. Французские военные всегда рассматривали себя как гарантов чести Франции и, таким образом, ставили себя выше правительства, выше политиков, которым никогда не доверяли. Только армия, как считали французские офицеры, способна отстоять славу и честь их страны. Если штатские, которые контролируют правительство, ведут себя трусливым и постыдным образом, ответственность надлежит принять на себя военным.

Французская армия делала героями генералов, которые, чтобы принести Франции победу и сохранить честь страны, не подчинялись правительственным приказам. Шарль де Голль в своей книге “На острие меча”, написанной еще до Второй мировой войны, говорит: “Тем, кто совершал великие деяния, нередко приходилось рисковать и нарушать общепринятые нормы дисциплины. Примеров множество. Это и Пелиссье в Крыму с грозными императорскими депешами в кармане, которые он прочитал только после того, как был взят Севастополь, и Ланрезак, нарушивший приказ и тем спасший свою армию после Шарлеруа, и Лиоте, наперекор полученным сверху инструкциям установивший протекторат над Марокко{59}. После Ютландского сражения, когда англичане не смогли воспользоваться возможностью и разгромить германский флот, адмирал Фишер, тогдашний первый морской лорд, прочитав донесение от Джеллико, в ярости воскликнул: "У него есть все качества Нельсона, кроме одного: он не умеет не подчиняться!"”‹27›

После падения Франции в 1940-м, генерал де Голль продолжил войну, тогда как законное правительство, возглавляемое маршалом Петэном, подписало мирный договор с Германией. За неподчинение правительство Виши in absentia (заочно) приговорило генерала к смерти. Принимая во внимание данного рода традиции, мог ли Наварр, высший офицер французской армии, генерал, не выбрать путь, который он считал дорогой, ведущей к чести, тем более что ее не преграждали трусливые политики?

Поскольку Наварр решил выступить на защиту Верхнего Лаоса, возникал вопрос: как? Сначала Наварр предполагал осуществить задачу путем ведения подвижной, или маневренной, войны, атаковав вражеские колонны, наступающие на Лаос, но быстро отказался, от подобной затеи. Он правильно рассудил, что войска экспедиционного корпуса со всеми их грузовиками, танками и прочим тяжелым снаряжением увязнут в джунглях, где французы практически не умели вести боевые действия, поскольку не были психологически готовы сражаться взводами и отделениями, вооруженными лишь стрелковым оружием и минометами.

Затем Наварр решил построить для прикрытия Лаоса линейную оборону, но тут же отказался от такого шага, поскольку не имел достаточного количества войск. Не говоря уже о том, что части Вьет-миня все равно смогли бы просачиваться в тыл французам, как это наблюдалось в дельте. Как третий вариант Наварр рассмотрел перспективу защиты только столиц, Луанг-Прабанга и Вьентьяна, но и от нее он отказался главным образом из-за того, что большая дистанция между аэродромами под Ханоем и обеими столицами Лаоса делала практически невозможным авиационную поддержку и воздушное снабжение войск, занимавших оборонительные рубежи вокруг лаосских городов. Имелись и тактические соображения. Луанг-Прабанг окружали горы, а оба летных поля находились на таком удалении от города, что с одной оборонительной позиции нельзя было защитить и столицу, и аэродромы.

Четвертой схемой действий могла стать крупная отвлекающая атака на Вьет-Бак, проведенная как раз тогда, когда Зиап выступит на Лаос (или же чуть раньше). Теоретически таким ходом французы поставили бы под угрозу правительство Вьетминя и артерии снабжения частей Главных сил, вынуждая Зиапа спешить во Вьет-Бак. Однако к подобным мерам французы прибегали уже дважды, и оба раза без какого-либо успеха. В первый раз, в 1947-м, парашютисты, десантировавшиеся во Вьет-Баке по приказу Валлюи, едва не схватили Хо и Зиапа, но даже тогда, несмотря на всю слабость Вьетминя, операция в конечном итоге провалилась. В 1952-м Салан испробовал аналогичный прием во время операции “LORRAINE” и тоже поставленных целей не достиг. Теперь, в 1953-м, на фоне невиданного прежде усиления Вьетминя, для подобной акции потребовалось бы людей больше, чем имел Наварр во всем Вьетнаме. Кроме того, в ходе такой вылазки оказалась бы опасно оголена дельта. Наварр отказался от этого варианта, в чем с ним был согласен и Коньи.

Итак, у французского главнокомандующего оставалась только концепция “ежа”, предусматривавшая устройство дальнего укрепленного плацдарма с взлетно-посадочной полосой. Этот вариант действий Наварр называет “ипе solution mediocre” (посредственным решением), однако, как пишет он сам, иного он фактически и не имел‹28›. По замыслу Наварра, дальнему укрепленному плацдарму отводилось выполнение двух функций. Первое, главнокомандующий считал, что так ему удастся блокировать один из ключевых маршрутов поступления оружия, снаряжения и продовольствия из Китая и Вьет-Бака в Лаос. Наварр совершенно забыл, что французам предстоит действовать не в Европе, а в горных джунглях Северо-Западного Вьетнама, где артериями снабжения служат не шоссе и железные дороги, а многочисленные ручьи и тропы. Один плацдарм не мог бы перекрыть коммунистам всех путей в Лаос. Второе, Наварр видел в дальнем плацдарме базу для атак на тыловые коммуникации Зиапа, при условии, что тот послал бы одну или две дивизии к Луанг-Прабангу. И в этой части плану Наварра явно не хватало обоснованности. Во время прошлой Лаосской кампании На-Сан представлял для вьетминьцев точно такую же угрозу, однако Зиап подтянул к этому укрепленному лагерю крупные силы и надежно запер его защитников. В таком положении французы не могли “осуществлять набеги”, а Зиапу оставалось выбирать – пойти ли ему дальше или предпринять широкомасштабный штурм плацдарма. Глядя на проблему в ретроспективе, убеждаешься в том, что идея Наварра обеспечить оборону Верхнего Лаоса посредством создания дальнего плацдарма с взлетно-посадочной полосой в действительности не тянула даже на “ипе solution mediocre”.

Коль скоро французский главнокомандующий остановился на концепции “ежа”, оставалось только выбрать место. Луанг-Прабанг и Вьентьян он уже отверг. Далее шли Лай-Чау или Дьен-Бьен-Фу. От Лай-Чау Наварр отказался. Взлетно-посадочная полоса там была очень короткой, причем ее нередко затапливало, а погода слишком часто оказывалась нелетной. Из-за того, что аэродром размещался в лощине, французские летчики жаловались, что вражеские зенитки бьют по ним даже не снизу, а сверху. В таком случае оставалась только Дьен-Бьен-Фу. Стратегические плюсы этой позиции признавал не кто иной, как сам Зиап. В своей книге он пишет: “Дьен-Бьен-Фу расположена в горном районе на северо-западе и находится в долине протяженностью 18 километров и от шести до восьми километров в ширину. Это самая большая и самая богатая из четырех равнин в этом гористом регионе поблизости от вьетнамско-лаосской границы. Деревня стоит на стыке важных дорог, ведущих на северо-восток к Лай-Чау, на восток и на юго-восток к Туан-Гиао, Сон-Ла, На-Сану, на запад к Луанг-Прабангу и на юг к Сам-Нёа. На театре военных действий в Бакбо (то есть в Тонкине) и Верхнем Лаосе Дьен-Бьен-Фу является стратегической позицией первостатейной важности, способной стать чрезвычайно удобной базой для пехоты и авиации противника, осуществляющего агрессию в Юго-Восточной Азии”‹29›.

Вместе с тем существовали два существенных противопоказания для создания там дальнего плацдарма с взлетно-посадочной полосой. Первое, войска, занимавшие Дьен-Бьен-Фу, невозможно было пополнять и снабжать по дорогам, и второе, плацдарм находился в 295 километрах от французских аэродромов под Ханоем, Такая дистанция являлась предельной для действенного применения авиации. В результате французские истребители, используемые как штурмовики (для воздушной огневой поддержки наземных частей), могли находиться в небе над Дьен-Бьен-Фу не более четверти часа. К тому же у французов имелось всего от 70 до 100 транспортных самолетов, которые из-за большого расстояния могли перебрасывать на отдаленный плацдарм лишь ограниченное количество живой силы и необходимых грузов. Наварр прекрасно знал об этом.

И наконец, Наварр подчеркивает, что месторасположение Дьен-Бьен-Фу создавало стратегические проблемы для Вьетминя точно так же, как и для французов. Этот пункт находился в 200 километрах от дельты и в 300 километрах от китайско-вьетнамской границы, через которую силам Вьетминя поступало все необходимое от “китайских товарищей”. Наварр считал, что нехватка грузовиков и значительное расстояние не позволят Зиапу доставить в район Дьен-Бьен-Фу большое количество боеприпасов и продовольствия, вследствие чего численность войск Вьетминя там окажется ограниченной‹30›.

Наварр думал, что долина будет в безопасности от артиллерийского огня неприятеля с окружающих гор. Он замечает, что высоты, с которых артиллерия Вьетминя могла бы обстреливать аэродром, находились от него на удалении в десять-двенадцать километров. Затем, ловко перекидывая вину на других, он пишет, будто французские артиллеристы сказали ему, что коммунистам придется выдвигать свои орудия на передние склоны, иначе снаряды не долетят до летного поля. Когда же артиллерия Вьетминя выйдет на эти позиции, как говорили главнокомандующему специалисты, французы накроют ее контрбатарейным огнем или же уничтожат с воздуха‹31›. Бернард Фэлл замечает, что оценки Наварра представляются спорными. Фактически аэродром мог простреливаться прямым артогнем с высот, находившихся от него всего в пяти километрах‹32›.

Мы выяснили, почему Наварр решил защищать Северный Лаос, почему остановился на концепции “ежа” и почему выбрал именно Дьен-Бьен-Фу. И тем не менее всего этого мало для того, чтобы отправить тысячи людей на задание, сопряженное с большой опасностью, да к тому же еще, вполне возможно, бесперспективное. Должно быть что-то еще.

Должно быть и, конечно, есть. Одним из основных факторов, повлиявших на решение Наварра, была оценка разведывательного отдела штаба, считавшего, что операция будет сопряжена с небольшим или вовсе ни с каким риском. Эксперты говорили главнокомандующему, что врагу не удастся сконцентрировать под Дьен-Бьен-Фу значительной группировки войск. Поверив им, он писал, что возвращение Дьен-Бьен-Фу было бы “…вполне целесообразным, при условии того, что нам придется иметь дело с такими вражескими силами, какие мы можем ожидать встретить там”‹33›. Наварр пребывал в убеждении, что Зиапу понадобится несколько недель для передислокации к Дьен-Бьен-Фу даже одной дивизии и что противнику не удастся на протяжении сколько-нибудь длительного времени держать там силы, равные двум дивизиям. Разведка доносила Наварру вновь и вновь, что коммунисты не смогут подтянуть к деревне большого количества орудий и что артиллеристы Вьетминя будут страдать от нехватки боеприпасов. Данную оптимистическую точку зрения ранее разделял и Салан, который в мае 1953-го указывал на то, что большое расстояние, отвратительное состояние дорог и нехватка у коммунистов грузовиков не позволят Зиапу широко применять артиллерию и прочее тяжелое снаряжение.

По мере того как события во Вьетнаме разворачивались своим чередом, в Париже разыгрывался другой эпизод трагедии. 13 ноября Национальный комитет обороны собрался в столице Франции для обсуждения вопроса, связанного с Дьен-Бьен-Фу. Премьер-министр Ланьель при поддержке комитета решил сесть за стол переговоров с Хо и Вьетминем. Главным вопросом было, когда обратиться с этим к Хо Ши Мину. Сделать это сейчас или, может, подождать, когда позиция французов станет сильнее? Большинство членов комитета высказалось за безотлагательные переговоры. Перемирие, недавно подписанное воюющими сторонами на Корейском полуострове, развязывало руки китайцам и позволяло им направить еще более значительную помощь Вьетминю. К тому же успех операций “HIRONDELLE” и “MOUETTE” как будто бы повышал шансы на успех в переговорах для французов.

На совещании решили направить во Вьетнам секретаря Национального комитета обороны контр-адмирала Кабанье, которому было поручено узнать мнение Наварра относительно того, когда лучше “подступиться” к Хо. Поскольку проблемы с “утечками” по-прежнему не позволяли давать секретные приказы в письменной форме, Кабанье получил наказ передать кое-что Наварру на словах. Адмиралу предстояло сообщить главнокомандующему в Индокитае, что дополнительной помощи из Франции не будет и что ему придется “выкраивать” планы в соответствии с имеющимися людскими и материальными ресурсами, а также то, что он может ограничиться лишь сдерживанием неприятеля. Но важнее всего то, что комитет опять не соблаговолил дать Наварру точных распоряжений относительно Лаоса. 15 ноября Кабанье убыл из Парижа во Вьетнам.

19 ноября, по прибытии в Сайгон, адмирал Кабанье немедленно связался с Наварром, в тот день находившимся на севере Вьетнама, и испросил разрешения прибыть в Ханой, чтобы лично передать главнокомандующему послание комитета. В ответ Наварр попросил адмирала оставаться на месте и сообщил, что их встреча состоится в Сайгоне утром 20-го числа.

В 09.00 20 ноября Кабанье и Наварр встретились в кабинете последнего в Сайгоне. После краткого обмена любезностями Кабанье задал Наварру вопрос, ради которого преодолел 8000 километров: как считает главнокомандующий, когда лучше начать переговоры с руководством Вьетминя, сейчас или следует подождать новых достижений военных в Индокитае? Наварр показал Кабанье сообщение, где говорилось о том, что как раз сейчас, пока они тут беседуют, парашютисты находятся на пути к Дьен-Бьен-Фу. Затем Наварр ответил, что, по его мнению, к весне ситуация улучшится и потому с переговорами надо подождать. Кабанье получил ответ, а сражение за Дьен-Бьен-Фу должно было вот-вот начаться.

1. Donald Lancaster, The Emancipation of French Indochina (London: I Oxford University Press, 1961), p. 264.

2. Navarre, Agonie, p. 159.

3. Ibid., p. 76.

4. Ibid., p. 72.

5. Ibid., p. 85.

6. Gareth Porter, Vietnam: The Definitive Documentation of Human Decisions 2 vols. (Stanfordville, NY: Earl M. Coleman Enterprises, 1979), 1:452-453.

7. Ibid., 1:463 (quoting a JCS report to the secretary of defense, 28 August 1953).

8. Navarre, Agonie, p. 159.

9. Ibid., p. 161.

10. Bernard B. Fall, Hell in a Very Small Place: The Siege ofDien Bien Phu (New York: J. B. Lippincott, 1967), p.

11. Navarre, Agonie, p. 86.

12. Fall, Street, p. 315.

13. Navarre, Agonie, pp. 337-338.

14. Fall, Hell, p. 33.

15. Treaty between France and the government of Laos, signed 22 October 1953.

16. Navarre, Agonie, p. 339 and 190.

17. Vo Nguyen Giap, Dien Bien Phu, (Hanoi: Foreign Languages Publishing House, 1964), p. 63.

18. Navarre, Agonie, p. 161.

19. Giap, Dien Bien Phu, pp. 57-59.

20. Ibid., p. 51.

21. Ibid., pp. 54-55. 22. Fall, Hell, p. 37.

23. Roy, Battle, p. 32.

24. Navarre, Agonie, p. 190.

25. Fall, Street, p. 315. Letter to Le Figaro, 25 May 1959.

26. Fall, Hell, p. 35.

27. Charles de Gaulle, The Edge of the Sword (New York: Criterion Books, 1960), p. 45.

28. Navarre, Agonie, pp. 191 and 199.

29. Giap, Dien Bien Phu, p. 77.

30. Navarre, Agonie, p. 195.

31. Ibid., p. 196.

32. Fall, Street, p. 317.

33. Navarre, Agonie, p. 196.

Глава 9.

Дьен-Бьен-Фу. Период подготовки к сражению.

20 ноября 1953 – 13 марта 1954 гг.

Штурм Дьен-Бьен-Фу с воздуха начался в 10.35 20 ноября 1953 года, когда бойцы 6-го колониального парашютного батальона (6-го ВРС, BataiUon de Parachutistes Coloniaux) стали приземляться в зоне выброски “NATASHA”, расположенной в 200 метрах к северу от деревни{60}. Практически одновременно приступил к десантированию 2-й батальон 1-го егерского парашютного полка (II/1RCP, Chasseurs Parachutisles), район выброски которого, “SIMONE”, находился в 600 метрах к югу. Вместе с 1I/1RCP высаживалось командное звено тактических сил – управление 1-й воздушно-десантной группы. Задача этой группы состояла в том, чтобы очистить Дьен-Бьен-Фу от противника и установить контроль над небольшой грунтовой взлетно-посадочной полосой к северу от деревни. Оба штурмовых батальона были ударными частями экспедиционного корпуса, командовали десантниками два выдающихся старших офицера, батальонные шефы Бижар (6-й ВРС) и Брешиньяк (II/1RCP){61}. Итак, французы запустили “первую команду”.

Противник отреагировал быстро и эффективно. В Дьен-Бьен-Фу находился штаб элитного 148-го отдельного пехотного полка Вьетминя, закаленного в боях и в основном укомплектованного представителями горных племен. В день высадки французов в Дьен-Бьен-Фу находился только 910-й батальон из состава 148-го полка. Французы знали заранее, что у противника в деревне всего один батальон, однако не догадывались, что там же занимаются боевой подготовкой минометная рота, артиллерийская батарея из 351-й (тяжелой) дивизии и рота пехоты из 320-й дивизии.

Когда началась выброска, бойцы Вьетминя находились па полевых учениях поблизости от деревни. Коммунисты, немедленно открыв стрельбу по парашютистам 6-го ВРС, поразили нескольких из них в воздухе, а тех, кто приземлился, прижали к земле огнем. Ситуация для французов еще больше осложнилась из-за обычного при десантировании беспорядка. Части были разбросаны, две роты из батальона Бижара приземлились мимо цели, а рация разбилась. Однако 6-й ВРС состоял из закаленных ветеранов, и Бижар постепенно обрел контроль над батальоном. В 12.15 в воздухе появился маленький французский самолет-наблюдатель. Используя машину как радиорелейную станцию, Бижар начал вызывать на помощь кружившие над головой бомбардировщики В-26{62}. При содействии 1-го ВРС, высадившегося в зоне “NATASHA” во второй половине дня, 6-му ВРС удалось выбить с позиций коммунистов, которые отошли к югу. Предполагалось, что II/1RCP приземлится в районе выброски “SIMONE” и заблокирует Дьен-Бьен-Фу с юга, однако батальону не удалось справиться с задачей. Части его рассеялись и также утратили свои рации. В результате бойцам Въетмиия удалось ускользнуть, воспользовавшись для прикрытия густым кустарником, которым порос берег реки Намъюм. Первый день операции прошел для французов успешно. Им удалось выполнить задание, несмотря на хаос в начале операции – обычное дело при десантировании, – они понесли сравнительно небольшие потери: одиннадцать человек убитыми и пятьдесят два ранеными. Парашютисты захватили документы 148-го полка и насчитали в деревне и вокруг нее по крайней мере девяносто трупов коммунистов.

Вдень “Д” + 1 (21 ноября) французы выбросили на плацдарм воздушно-десантную группу, состоявшую из еще двух парашютных батальонов – 1-го иностранного (1-го ВЕР, Bataillon Etranger de Parachutistes) и 8-го ударного (8-го ВРС, Bataillon de Parachutistes de Choc), один артиллерийский дивизион, а также командование всей операции во главе с генералом Жиллем{63}. В этот же день французы начали сбрасывать тяжелое снаряжение в зоне “OCTAVIE”, находившейся в 300 метрах к юго-западу от Дьен-Бьен-Фу.

День “Д” + 1 заслуживает упоминания и еще по одной причине, одновременно и любопытной, и вызывающей разные толки. 21 ноября Коньи дал пресс-конференцию в Ханое, где говорил о многих вещах: о партизанах, о положении дел в дельте и, конечно, о воздушно-десантной операции в Дьен-Бьен-Фу. В отношении последней он заявил: “Если бы укрепленный лагерь в На-Сане был на колесиках, я бы перекатил его в Дьен-Бьен-Фу еще пять месяцев назад”‹1›. Обескураживающее заявление из уст человека, за несколько дней до операции бурно возражавшего против ее проведения. Странность и, если хотите, причудливость такого странного “разворота” в том, что изречение Коньи вовсе не означало, что теперь он за операцию. Просто он высказался так из необходимости заявить о своей солидарности с воинами, сражавшимися под Дьен-Бьен-Фу, а также в знак лояльности Наварру. Что, безусловно, странно, так это то, что теперь Коньи ратовал за создание дальнего плацдарма с взлетно-посадочной полосой в Дьен-Бьен-Фу – а как еще понимать слова о “перекатывании” лагеря из На-Сана? – хотя сам Наварр, по всей видимости, еще окончательно не свыкся с этой идеей. Наварр (и другие) припомнят заявления, сделанные 21 ноября Коньи, когда придет время делить ответственность за поражение.

Вдень “Д” + 2, то есть 22 ноября, в зоне выброски “NATASHA” приземлился шестой и последний парашютный батальон, 5-й вьетнамский (5-й BPVN, Bataillon de Parachutistes Vietnamiens){64}. Парашютисты привели в порядок полосу и подготовили ее к приему небольших воздушных судов, вырыли легкие полевые укрепления и отправили дозоры и аванпосты к первой линии на горной гряде Пока все шло хорошо{65}.

На исходе ноября, когда французы консолидировались в Дьен-Бьен-Фу, Зиап приступил к ответным действиям. Он ожидал от противника чего-то подобного, но из-за режима секретности, которая окружала приготовления к операции, не знал точного времени и места. Из-за утечек информации он тем не менее давно уже знал, что Наварр предпримет попытку защитить Лаос. Зиап предвидел, что предпринятое 27 октября движение 316-й дивизии Вьетминя к северо-западу заставит французов послать в данный район какие-то силы.

Зиап мог предполагать, что реакция Наварра на северо-западе Вьетнама будет зависеть от степени угрозы со стороны коммунистов. Если она окажется незначительной, Наварр попытается удержать и Дьен-Бьен-Фу и Лай-Чау, но с возрастанием опасности, как мог предвидеть Зиап, Наварр откажется от Лай-Чау и будет защищать Дьен-Бьен-Фу. Если же угроза Вьетминя станет максимальной, Наварр укрепится в Дьен-Бьен-Фу и примет решающий бой или же постарается отвести французские части назад в дельту. Как считал Зиап, первейшей его задачей становилось создание максимальной угрозы Дьен-Бьен-Фу и Лай-Чау. Соответственно, он приказал 148-му полку (находившемуся в том районе) и 316-й дивизии (уже двигавшейся в северо-западном направлении) атаковать Лай-Чау. В то же самое время (24 ноября) он приказал 308-й, 312-й и 351-й (тяжелой) дивизиям ускоренным маршем выступить из Вьет-Бака к Дьен-Бьен-Фу.

Благодаря радиоперехватам французских связистов, о содержании приказов Зиапа сразу же стало известно Коньи. Относительно того, какова была численность сил, продвигавшихся к Дьен-Бьен-Фу, возникли сомнения. Во-первых, целиком ли выступили дивизии, или же к деревне идут лишь некоторые части из их состава? Во-вторых, когда дивизии (или их части) прибудут в Дьен-Бьен-Фу? Дать ответ на последний вопрос было проще, чем на первый. Взяв в расчет время и расстояние, офицеры разведки Коньи сделали вывод, что 316-я дивизия может достигнуть Дьен-Бьен-Фу к 6 декабря, 308-я – к 24 декабря, 351-я – к 26 декабря, а 312-я – к 28 декабря. Между тем 25 ноября не существовало способа вычислить размеры направлявшихся к плацдарму сил противника. Коньи и его разведка считали, что Зиап двинул к Дьен-Бьен-Фу дивизии в полном составе, но Наварр и Бертей сходились на том, что туда посланы лишь их части. Коньи основывал свои выводы на перехваченном по радио прикаазе, предписывавшем вьетминьским инженерам подготовить мост и паромную переправу, с помощью которых за одну ночь Красную реку могли бы перейти 6 000 человек‹2›. Наварр, однако, полагался на более обоснованные, как представлялось ему, соображения относительно неспособности коммунистов осуществлять в районе Дьен-Бьен-Фу тыловую поддержку четырех полных дивизий, а потому считал, что Зиап не станет стягивать к деревне такие большие силы. В действительности же Наварр и его штаб тешили себя надеждой, что радиосообщения Вьетминя, по всей вероятности, являлись частью кампании дезинформации, направленной на прикрытие крупной атаки, запланированной Вьетминем в дельте, или были попыткой соблазнить французов идеей напасть на якобы оголенный Вьет-Бак, где их будет ждать засада.

29 ноября 1953 года произошли три события, в значительной мере определившие поражение французов в Дьен-Бьен-Фу. Первым стало появление статьи в шведской газете “Экспрессен”. В ней содержалось нечто вроде интервью с Хо Ши Мином, который в одном из своих ответов сообщил, что готов идти на переговоры о заключении перемирия с правительством Франции при условии, что оно проявит искреннюю готовность обсуждать подлинную независимость Вьетнама. Интервью ошеломило французов и лидеров прочих западных демократий, считавших (и небезосновательно), что время работает на Вьетминь.

Между тем Наварр держался противоположного мнения. Он догадывался, что Хо и Зиап знали о его планах, в результате реализации которых к концу 1954 года у французов могли появиться мобильные силы, не уступающие по численности подвижным войскам Вьетминя и плюс к тому способная наконец сражаться Национальная вьетнамская армия. Наварр, по всей видимости, переоценивал перспективы и то впечатление, которое производили на противников его замыслы. Конечно, в 1954-м Хо и Зиап не могли начисто сбрасывать со счетов возможность роста боеспособности французских войск, к тому же, Вьетминьцев подталкивали к переговорам СССР и Красный Китай. Они испытывали все возрастающую тревогу относительно путей решения корейской проблемы новым президентом США, Дуайтом Эйзенхауэром, и стремились к прекращению конфронтации в Азии вообще, в том числе и в Индокитае. Вне зависимости от мотивов, побуждавших руководителей Вьетминя договариваться с противником, заявление Хо говорило о появлении нового и довольно угрожающего фактора в том, что касалось баланса сил в Индокитае. Противоборствующие стороны понимали, что любые договоренности, которых удается достигнуть за столом переговоров, есть лишь отражение реального расклада сил на полях сражений, а потому тот, кто добьется больших результатов там, и будет диктовать условия.

Заявление Хо, кроме всего прочего, лишало смысла долгосрочные программы как коммунистов, так и французов. Если есть надежда к середине 1954-го достигнуть каких-то договоренностей, то ни Наварру, ни Зиапу нет нужды наращивать силы и создавать войска, которые предполагается использовать в будущем. У противников появлялся дополнительный стимул одержать решительную победу, в особенности у Зиапа, владевшего инициативой и могущего позволить себе не считаться с потерями из опасения настроить против себя общественное мнение. Сделанным заявлением Хо невольно или намеренно приоткрывал карты, лежавшие на покерном столе Индокитая.

В тот же день произошло второе событие, способствовавшее поражению французов. Наварр в сопровождении Коньи впервые посетил дальний плацдарм, вручив Croix de Guerre некоторым парашютистам, заслужившим награды в ходе высадки 20 ноября. Чем больше Наварр осматривал окрестности, тем больше ему там все нравилось. В долине было достаточно места для маневра, в частности для применения легких танков, которые предполагалось сбросить на парашютах по частям и собрать на месте. Дьен-Бьен-Фу позволял французам организовать “кавалерийские действия” – серию комбинированных ударов силами танков и пехоты по вьетминьцам, угрожавшим плацдарму со стороны предгорья. Конечно, окружающие долину высоты оказались господствующими над французской позицией, но артиллеристы не переставали убеждать Наварра в том, что смогут быстро нейтрализовать артогонь противника с гор. Кроме того, как продолжал думать Наварр, организация тыла не позволяла Зиапу сосредоточить вокруг Дьен-Бьен-Фу большого количества орудий и в достатке снабдить их необходимыми боеприпасами. Осматривая лагерь, французский главнокомандующий постепенно склонялся к мысли, что, имея дальний плацдарм в Дьен-Бьен-Фу, можно подумать и о чем-то более значительном, нежели простое сдерживание наступления Вьетминя на Лаос. Ведя подвижную оборону, тут можно одержать над противником решительную победу.

Сидя в транспортном самолете С-47 на обратном пути из Дьен-Бьен-Фу, Наварр и Коньи приняли важное решение. Они обсудили вопрос о том, кто сменит командующего штурмовыми силами Жиля страдавшего от хронической сердечной болезни. Коньи обещал генералу парашютистов, что найдет ему замену, как только закончится первая фаза операции. И Коньи и Наварр предполагали назначить на место Жилля полковника Кристиана де Кастри. Он, кавалерист, как и Наварр, был нужен главнокомандующему для претворения в жизнь его концепции подвижной защиты в Дьен-Бьен-Фу. К тому же Кастри отличался желанием драться, храбростью и лихостью, в общем, выглядел этаким Мюратом середины XX века.

И все же, останавливая выбор на Кастри, Наварр совершил непоправимую ошибку, неверно оценив характер будущих событий, центром которых становился Дьен-Бьен-Фу. Главнокомандующему плацдарм виделся базой, откуда будут совершаться стремительные “кавалерийские” рейды. На деле гарнизон ждала осада – кровопролитная, тягостная борьба за выживание. Здесь потребовался бы Улисс С. Грант, а не Джеб Стюарт{66}. Выбор Наварра диктовался и тем, что он очень давно знал своего протеже. Кастри всегда бы следовал за Наварром на две ступеньки позади по военной иерархической лестнице. Когда Наварр был лейтенантом, тот служил в его взводе сержантом. Когда Наварра повысили до капитана, Кастри стал у него лейтенантом. Когда во время Второй мировой войны полковник Наварр командовал полком, Кастри был у него эскадронным шефом. Наварр, вероятно, придерживался высокого:мнения о Кастри, и не без веских на то оснований.

Кастри, этот аристократ, спортсмен-конник международного класса, завзятый дамский угодник и игрок, этот жизнелюб в красном шарфе и в кепи офицера спаги, казался анахронизмом – человеком XVIII века, перенесенным в двадцатое столетие. Имея командорскую степень ордена Почетного легиона, он был трижды ранен в боях и шестнадцать раз отмечен в приказах за храбрость. Он окончил во Франции престижный Военный коллеж и отслужил уже два срока во Вьетнаме, где показал себя способным и деятельным командиром легких бронечастей. Де Латтр, еще один кавалерист, под начальством которого Кастри служил свой второй вьетнамский тур очень хорошо отзывался о нем. Де Латтру импонировали не только отвага и инициативность этого полковника, но и присущий ему боевой пыл. Получив назначение, соответствующее его способностям Кастри, при наличии военного счастья, мог бы хорошо или даже блестяще проявить себя и в своем третьем вьетнамском туре. Однако ему не повезло ни с должностью, ни с фортуной.

На следующий день после решения о назначении Кастри штаб Коньи направил командующему французскими войсками в деревне директиву номер 739. Этот документ, по-видимому, явился реакцией Коньи на радиоперехват переговоров Зиапа относительно выдвижения к Дьен-Бьен-Фу четырех дивизий или частей из их состава. Коньи предполагал, что противник может окружить и атаковать деревню и долину силами, по меньшей мере, одной дивизии, а возможно, целыми четырьмя дивизиями. Из опыта На-Сана Коньи знал: когда дивизии врага обложат Дьен-Бьен-Фу, дни “набегов” из “бухты” уйдут в прошлое и начнется осада.

Директивой 739 Коньи давал командующему в Дьен-Бьен-Фу три задания. Во-первых, тот обязан был “обеспечить, как минимум, полноценное функционирование аэродрома”. Для этого приказ специально оговаривал, что “оборонительную позицию в Дьен-Бьен-Фу необходимо удерживать без малейших мыслей об отступлении”. Во-вторых, командующему предписывалось “любыми средствами добывать необходимые сведения”, касательно положения дел на восточном и северо-восточном направлении, откуда ожидалось появление противника. В-третьих, силы, занимавшие плацдарм, должны были оказать содействие гарнизону Лай-Чау, когда штаб Коньи одаст последнему приказ об отходе к Дьен-Бьен-Фу‹3›. Суть директивы была простой и ясной – готовьтесь ко второму На-Сану.

Вероятно, Коньи хотя бы в общих чертах согласовал директиву с Наварром, когда тот посещал Ханой и Дьен-Бьен-Фу. Значит, у Коньи не могло вызвать особого удивления, когда 3 декабря На-варр издал личную и секретную инструкцию номер 949 (Insruction personnelle et secrete, сокращенно IPS 949), где, в частности, говорилось: “Я пришел к решению принять сражение на северо-западе при следующих основных условиях: 1) Центром обороны… должен стать Дьен-Бьен-Фу, удерживать который необходимо любой ценой”‹4›.

Большинство авторитетных специалистов, писавших о битве при Дьен-Бьен-Фу, указывают на IPS 949 как на главный фактор, определивший поражение французов. Считается, что, издав данную инструкцию, генерал Наварр, который изначально хотел избежать кульминационного сражения на севере в сезоне 1953 – 1954 гг., диаметральным образом изменил прежнее намерение. Такое мнение искажает истинную картину и не отражает значения IPS 949. Она вовсе не означает полной смены стратегической концепции. Наварр считал, что никакого “кульминационного сражения” под Дьен-Бьен-Фу не произойдет, поскольку пребывал в убеждении, что Зиап сможет действовать там только силами одной дивизии. Таким образом, французский главнокомандующий усматривал в Дьен-Бьен-Фу возможность повторения На-Сана. Бои за этот форт, в контексте событий всей войны, являлись не более чем эпизодом. В конце ноября 1953-го Наварр действовал в рамках прежней стратегии. Он старался избежать решающей битвы на севере, защитить Лаос, используя элементы концепции “ежа”, а тем временем готовился к крупному наступлению, операции “ATLANTE” (“Атлант”), в ВР V.

Примечателен тот факт, что нигде в своей книге Наварр не упоминает IPS 949 от 3 декабря, вероятно полагая, что документ не заслуживает специального комментария. Наварр отрицает то обстоятельство, что он будто бы намеренно избрал Дьен-Бьен-Фу, надеясь там “сокрушить” войска Вьетминя в решающей битве, но замечает, что стремление нанести поражение противнику – не есть нечто противозаконное для любого командующего. Он стоит на том, что возвратился в Дьен-Бьен-Фу и принял там бой, поскольку, принимая во внимание силы, находившиеся в его распоряжении, не видел иного способа защитить север Лаоса‹5›.

4 декабря Наварр получил письмо Национального комитета обороны, освобождавшее французского главнокомандующего от обязанности оборонять Лаос. Как и многие другие обстоятельства, касающиеся событий, приведших к поражению в Дьен-Бьен-Фу, этот факт также окутан туманом. Спор фактически является чисто академическим. Главное здесь то, что, когда Наварр получил новые указания, будь то послание, переданное адмиралом Кабанье 20 ноября, или же прямая директива, доставленная 4 декабря, операция “CASTOR” уже началась. Горькая правда состоит в том, что правительство Франции пожало то, что посеяло своей нерешительностью и неспособностью надежно хранить государственные тайны.

Однако ни у одних лишь французов работала военная канцелярия издававшая приказы и директивы. 6 декабря Зиап объявил повестку дня, обозначив задачи, сформулированные Центральным комитетом ПТВ, на предстоящую “Северо-Западную кампанию”. Вот что там говорилось:

ВОЗЗВАНИЕ К КОМАНДИРАМ И ВСЕМ БОЙЦАМ НА ФРОНТЕ ПОД ДЬЕН-БЬЕН-ФУ

Товарищи,

По приказу Центрального комитета партии, правительства и президента Хо Ши Мина этой зимой вы отправитесь на северо-запад, чтобы:

– ослабить войска врага,

– привлечь на свою сторону местное население,

– освободить районы, все еще находящиеся под властью противника.

Враг оккупирует регион возлюбленного нами Северо-Запада, стремясь посеять раздор между нашими соотечественниками и держать их под своей пятой, пытаясь вызвать смятение в нашем тылу.

Нам предстоит приводить в порядок дороги, бороться с трудностями, терпеть нужду, храбро сражаться, переносить голод и холод, взбираться на горы и спускаться в долины, преодолевать огромные расстояния и нести на себе тяжелые грузы, преследуя бегущего врага, уничтожая его и освобождая наших соотечественников.

Этой зимой, с ненавистью к империалистам и феодалам, которая укрепилась в наших сердцах во время недавних политических занятий в армии, с новыми техническими средствами и военными знаниями, приобретенными в последнее время, мы, несомненно, упрочим результаты нашей победы в Северо-Западной кампании зимы 1952 года, мы разовьем их и наверняка разгромим врага.

Идите же в бой и сражайтесь отважно.

6 декабря 1953 г. Генерал ВО НГУЕН ЗИАП

Это обычное увещевательное послание, одно из тех, с которыми иные военачальники, особенно коммунистические, считают необходимым обращаться к своим подчиненным. Если где-то в нем и есть какое-то практическое значение, так это в третьем абзаце. Там открыто говорится о том, что Вьетминь предпринимает серьезную попытку одолеть врага, к тому же постоянно повторяются слова “северо-запад”, которым упоминание Зиапа о зимней кампании 1952 года придает особое значение. Становится ясно, что направление действий сил Вьетминя – Лаос, а также и Дьен-Бьен-Фу. Важна ссылка на “недавние политические занятия” и “военные знания, приобретенные в последнее время” бойцами частей Главных сил Вьетминя. Это означает, что войска коммунистов не только занимались боевой учебой, но и подвергались сильнейшей психологической обработке. Готовя личный состав своей армии к военному сезону 1953 – 1954 гг., Зиап, как обычно, выдвигал на первый план политическое воспитание и идеологическую “накачку”.

Два дня спустя, 8 декабря, Кастри принял командование французскими силами в Дьен-Бьен-Фу. Данное событие осталось как бы в тени, поскольку в тот же день началась эвакуация гарнизона Лай-Чау в Дьен-Бьен-Фу. Коньи с самого начала кампании осознавал, что если Зиап всерьез вознамерится взять форт Лай-Чау, расположенный в шестидесяти пяти километрах к северу от Дьен-Бьен-Фу, то французам не удастся удержать его. С Дьеи-Бьен-Фу Лай-Чау связывала узкая тропа, пройти по которой могли только пешеходы и животные. Взлетно-посадочная полоса у Лай-Чау была короткой, к тому же она легко простреливалась с окрестных гор и часто оказывалась затопленной.

Причина, заставившая Коньи эвакуировать гарнизон Лай-Чау, заключалась в следующем. В начале декабря рота 1 -го ВРС из Дьен-Бьен-Фу напоролась на засаду в нескольких километрах к северу от этой деревни. После короткой, но ожесточенной схватки бойцы Вьетминя отступили, оставив на земле несколько трупов. У одного из убитых французы нашли документы, позволившие определить принадлежность погибшего к 178-му полку 316-й дивизии.

Факт нахождения 316-й дивизии в районе Лай-Чау – Дьен-Бьен-Фу убеждал Коньи в необходимости срочного вывода гарнизона из Лай-Чау. Генерал отдал приказ 7 декабря, а на следующий день эвакуация началась. Французские ВВС вывезли из Лай-Чау по воздуху большую часть подразделений, прихватив и наиболее важных тай-цев из числа гражданских лиц, включая и правителя Део Ван Лонга. Тайские партизаны остались в форте, чтобы уничтожить боеприпасы и прочие цепные предметы, а затем с тайским гражданским населением отправились пешком в Дьен-Бьен-Фу{67}. Из 2100 человек, вышедших из Лай-Чау 9 декабря, только 185 добрались до цели 22 декабря. Остальные погибли, попали в плен или дезертировали.

11 декабря французские войска в Дьен-Бьен-Фу предприняли серьезную попытку помочь партизанам, отходившим из Лай-Чау. 2-я воздушно-десантная группа, состоявшая из трех батальонов, устремилась на север на соединение с тайскими ротами, двигавшимися в южном направлении. Выполнить задачу группе не удалось, и она с потерями отступила в Дьен-Бьен-Фу.

21 декабря 2-я воздушно-десантная группа сделала еще одну вылазку из Дьен-Бьен-Фу. На сей раз парашютисты сумели соединиться с франко-лаосским контингентом, выступившим на север из Лаоса 3 декабря{68}. Отряд французов и лаосцев продвигался с боями и достиг лаосской деревни Соп-Нао, где встретился с подразделениями 2-й воздушно-десантной группы. Сама эта группа на своем пути не имела столкновений с противником, но испытала большие трудности во время марша через густые джунгли и известняковые скалы. После соединения оба контингента вернулись на исходные позиции.

Стратегически соединение не дало никакого выигрыша. Рейд являлся чисто пропагандистской уловкой с целью показать, что Дьен-Бьен-Фу можно использовать как “бухту” для “набегов”. В действительности французские командиры не могли не увидеть обратного – концепция превращения базы в Дьен-Бьен-Фу в грозное орудие против тыловых коммуникаций Вьетминя полностью провалилась. Враг был слишком сильным, джунгли – слишком густыми, а известняковые скалы – слишком высокими. Более того, теперь даже Наварр убедился в том, что для ведения боевых действий на подобной местности французские войска недостаточно обучены и вооружены, а также не имеют необходимой психологической подготовки. Оставалось два пути: как можно быстрее убраться из Дьен-Бьен-Фу или быть готовым выдержать долговременную осаду, которая будет осуществляться главными силами Вьетминя.

Только один Наварр, в характере которого удивительным образом сочетались холодная осторожность и ничем не подкрепленный оптимизм, усматривал два выхода. 29 декабря, через несколько дней после соединения боевых групп в Соп-Нао, Наварр приказал Коньи подготовить перспективный план, позволивший бы гарнизону в Дьен-Бьен-Фу отойти с боями. Считая подобную возможность нереальной, Коньи взялся за выполнение приказа начальства с прохладцей и представил Наварру схему действий не ранее 21 января 1954 года. К тому времени плацдарм уже находился в окружении, обложенный основными силами противника, а потому Коньи отметил, что привести в действие план вывода войск из Дьен-Бьен-Фу не представляется возможным. Наварр с ним согласился, поскольку и сам никогда всерьез не думал об осуществлении этого плана.

Со своей стороны, гарнизон не предпринял значительных усилий для того, чтобы подготовиться к осаде. Кастри все еще лелеял мечту осуществить возложенную на него миссию. Однако устраивать дальние рейды (“набеги”) с плацдарма стало практически невозможно. Район действий французов ограничивался долиной, где располагалась Дьен-Бьен-Фу, но даже и здесь каждая вылазка сопровождалась тяжелыми потерями. Вместе с тем в последних числах декабря Наварр все еще не выражал пессимизма в отношении судьбы контингента в Дьен-Бьен-Фу. В сообщении в Париж, датированном 1 января 1954 года, Наварр отмечал, что Зиап подтянул в район боевых действий тяжелую артиллерию, зенитные орудия и большое количество предметов снабжения, но что он (Наварр) “не склонен проявлять чрезмерную озабоченность”‹6›.

Для Наварра Дьен-Бьен-Фу продолжала оставаться второстепенным объектом, основные помыслы главнокомандующего сосредотачивались на задуманном им наступлении в Аннаме, операции “ATLANTE”. Именно на возможность добиться преимущества над противником в данном районе Наварр в 1954-м возлагал большие надежды. В Аннаме положение Вьетминя было куда более слабым, к тому же тамошний климат позволял вести войну в другое время года, чем в Тонкине или Кохинхине. 12 декабря Наварр издал директиву номер 964, в которой среди прочего говорилось: “Важнейшая задача на 1953 – 1954 гг. – пресечение активности Вьетминя в зоне от Да-Нанга до Нья-Транга и до Южного горного плато, а также уничтожение войск противника в Льен-Ку V (ВР V). Ввиду значительности стратегических и политических результатов, которые можно ожидать от этой операции, я решил подчинить ее интересам всю Индокитайскую кампанию первой половины 1954 года”‹7›. (Курсив Наварра.)

Под “значительными стратегическими и политическими результатами”, которых Наварр ожидал после очистки Аннама от присутствия коммунистов, подразумевалось следующее. Население данного региона составляло два с половиной миллиона человек, и он имел ценность как крупный поставщик риса и рыбы. Освобождение и передача данной территории под управление национального вьетнамского правительства способствовали бы подъему морального состояния как правящих кругов страны, так и народа.

Наварр собирался добиться политических результатов исключительно военными мероприятиями. На территории ВР V действовало двенадцать батальонов частей Главных сил Вьетминя и пять или шесть боеспособных батальонов Региональных сил. Всего войска коммунистов, включая и подразделения поддержки, насчитывали примерно 30 000 человек. Хотя по вооружению, уровню подготовки и организации силы Вьетминя в ВР V отставали от северовьетнамских дивизий Зиапа, боеспособность частей в центральных районах Вьетнама постоянно росла, а потому Наварр опасался, что во второй половине 1954-го, а тем более в 1955-м противник в Ан-наме будет представлять более серьезную опасность, чем теперь. Анализируя вероятную стратегическую значимость деятельности сил противника в ВР V, Наварр далее указывает, что их расположение на “внутренних линиях” и разбросанность сети складов позволяет коммунистам угрожать на севере Да-Нангу, на юге Нья-Трангу или же на западе – Контуму и Плейку. Для уничтожения всех этих разбросанных частей, по замыслу Наварра, требовалось пять или шесть французских мобильных групп. С его точки зрения, французские войска могут достичь более ощутимых результатов, ведя наступательные действия в Аннаме, чем сидя в обороне в Тонкине‹8›.

Тактически, по замыслу Наварра, операция “ATLANTE” разделялась на три фазы. На первом этапе, проводимом силами тридцати батальонов, планировалась высадка амфибийного десанта в Туй-Хоа, откуда французы затем должны были двигаться в северном направлении, чтобы очистить от противника и удержать прибрежную зону по шоссе № 19 от Куи-Нгона до Ан-Ке. Каковы задачи, которые предполагал решить главнокомандующий на второй и третьей фазе операции “ATLANTE”, теперь не вполне ясно. Но по всей видимости, далее французы атаковали бы противника в ВР V из Да-Нанга на севере и из Контума и Плейку на западе. Для проведения второго этапа наступления требовалось тридцать девять батальонов, а для третьего – пятьдесят три.

И Руа и Фэлл критикуют Наварра за концепцию, положенную им в основание операции “ATLANTE”. Они настаивают на том, что район ее проведения не имел сравнительно большого стратегического и политического значения, а потому во избежание потерь главнокомандующему следовало бы отказаться от наступления. Они также указывают, что правильнее было бы задействовать дополнительные силы французских наземных войск и авиации в других местах, в том же Дьеи-Бьен-Фу или, например, в Тонкинской дельте‹9›. Наварр отводит первый аргумент (касающийся важности ВР V), указывая на ущерб, который части Вьетминя нанесли французам в данном районе в период с января по май 1954-го. Он возражает и против второго довода критиков (в отношении того, что войска можно было бы с большей отдачей применить в других точках), обращая внимание на то, что четыре из шести мобильных групп в Аннаме состояли из туземных частей, набранных из жителей Центрального Вьетнама, а потому их нельзя было использовать вдали от родных мест‹10›. С этим Фэлл соглашается.

Такое положение сохранялось и во время войны Соединенных Штатов с Северным Вьетнамом. Семьи южновьетнамских солдат жили в казармах или в ближайших деревнях. Если бы войска ушли, семьи военнослужащих остались бы без защиты и без средств, что вызвало бы массовое дезертирство и возвращение в родные края. Кроме того, служа в родных и знакомых им местах, солдаты находились в привычных климатических условиях и общались с населением на родном диалекте. Здесь у них было за что сражаться, в то время как в других местах такие побудительные мотивы отсутствовали.

В отношении двух других мобильных групп, Наварр говорит, что 10-я группа, состоявшая из североафриканцев, могла действовать в любом районе. В то же время 100-ю группу, переброшенную в Индокитай из Кореи{69}, приходилось значительно доукомплектовывать за счет южных вьетнамцев, вследствие чего ее также не представлялось возможным использовать вне данной территории. Более того, Наварр (и, вероятно, небезосновательно) настаивает на том, что два вышеназванных формирования (10-я и 100-я группы) были нужны ему в регионе для поддержки остальных. Касательно утверждений Фэлла и Руа о том, что операция “ATLANTE” оттягивала на себя силы транспортной авиации, Наварр уверяет, что самолеты, поддерживавшие части в Аннаме, имели малый радиус действия и находились в таком плохом техническом состоянии, что все равно не могли быть использованы для обеспечения поставок в Дьен-Бьен-Фу‹11›.

Причина расхождения во мнении между Фэллом и Руа, с одной стороны, и Наварром – с другой, обуславливается временем, когда они делали свои выводы. Исследователи рассматривают Первую Индокитайскую войну в ретроспективе, когда катастрофа в Дьен-Бьен-Фу стала свершившимся фактом. Наварр же, принимая судьбоносные решения в декабре 1953-го, не имел такого ценного преимущества. 12 декабря он не предполагал, к каким последствиям приведет сражение за Дьен-Бьен-Фу, зато осознавал необходимость перехватить инициативу хоть на каком-то участке. Подобный подход уже принес ему некоторый успех летом и в начале осени. В декабре главнокомандующий также ощущал потребность вдохнуть в сердца бойцов хоть немного “наступательного духа”. Эти два соображения и определяли концепцию развертывания экспедиционного корпуса. Зиап точно оценил возможности противника, написав: “Наварр неоднократно заявлял, что должен поступать в соответствии с лозунгом: "всегда владеть инициативой… всегда наступать"”‹12›.

В начале декабря Зиап также активно действовал. 316-я дивизия преследовала отступавших из Лай-Чау тайцев, а три других ускоренным маршем спешили к Дьен-Бьен-Фу. 308-я дивизия, “непритупляющееся острие копья” Вьетминя, достигла окрестностей Дьен-Бьен-Фу 23 декабря, точно в тот день, когда и предсказывали офицеры разведки Коньи. 312-я дивизия подошла туда в последних числах декабря – начале января вместе с частями 351-й (тяжелой) дивизии. Последней удалось подтянуть к Дьен-Бьен-Фу всю свою артиллерию и средства ПВО не ранее конца января. И наконец, 57-й полк из состава 304-й дивизии выступил из южной зоны Тонкинской дельты на север в начале января и, двигаясь форсированным маршем, прибыл на заданные позиции к 23 января. Таким образом, к концу января Зиап сосредоточил под Дьен-Бьен-Фу армейский корпус, состоявший из трех дивизий, с подразделениями артиллерийской и противовоздушной поддержки, а также с подобающими корпусу тыловыми службами. То, как быстро и четко войска противника сконцентрировались вокруг Дьен-Бьен-Фу, должно было бы насторожить Наварра, Коньи и Кастри, поскольку становилось очевидным, что период “студенчества” для Зиапа и его подчиненных закончился. Такое перемещение войск требовало от Вьетминя скрупулезной работы профессионального штаба. Не говоря о том, что пришлось рассчитать маршруты следования, наметить места стоянок, предусмотреть меры для защиты колонн от атак с воздуха и с земли, нужно было еще обеспечивать тыловую поддержку 30 000 или 40 000 солдат и офицеров на их пути к Дьен-Бьен-Фу. Приходилось расширять дороги, ремонтировать мосты, чтобы ничто не мешало перевозить грузы на грузовиках, которые поступали к вьетнамским коммунистам от “китайских товарищей”. Надо было набрать подходящее количество носильщиков, организовать их работу и питание, а также провести с ними политико-воспитательную работу, чтобы патриотический дух помогал “кули” забывать о тяжести груза на их спинах, о тяготах пути и возможности расстаться с жизнью под бомбами французской авиации.

В конце декабря Зиап перенес свой командный пункт (или ставку) из Бакбо поближе к Туан-Гиао, расположенному примерно в пятидесяти километрах к северо-востоку от Дьен-Бьен-Фу. Теперь будущий “архитектор вьетнамской победы” знал, что Дьен-Бьен-Фу станет для Вьетминя местом решительного и решающего сражения.

Для понимания того, как развивались боевые действия под Дьен-Бьен-Фу в контексте войны в Индокитае в целом, необходимо проанализировать ситуацию, сложившуюся к 20 декабря 1953 года на всем ТВД.

Партизанская война, которую вели коммунисты в Тонкинской дельте, не ослабевала ни на день. В то же время, с уходом трех лучших дивизий на северо-запад, угроза со стороны частей Главных сил Зиапа в этом районе уменьшилась. Французы тоже отправили ударные части в Дьен-Бьен-Фу, но их положение на базовых позициях в дельте оставалось прочным, и Наварр считал дислоцированные там французские войска своим резервом на севере Вьетнама. В южном секторе Северного Вьетнама, вокруг города Винь, Зиап сосредоточил недавно сформированную 325-ю дивизию. Ее он усилил одним полком из состава 304-й дивизии, которая обычно занимала позиции напротив южного оборонительного рубежа французов в Тонкинской дельте. Усиленная 325-я дивизия могла двигаться в северном, южном или западном направлениях, в зависимости от развития ситуации. Фактически французам хватало сил удерживать лишь крупные города на юге Северного Вьетнама. В Аннаме и на Центральном плоскогорье (в ВР V Вьетминя) каждая из воюющих сторон располагала силами, примерно эквивалентными двум дивизиям. Наварр намеревался начать здесь операцию “ATLANTE”, у Зиапа также имелись свои планы относительного данного района. Оба знали (или написали о том позднее) о планах противника‹13›. В Южном Вьетнаме силы Вьетминя были представлены преимущественно партизанами. Они могли нападать на французских солдат, перерезать линии коммуникаций, но не обладали достаточным потенциалом для серьезных атак.

Центром военных действий на северо-западе Вьетнама оставался Дьен-Бьен-Фу. На плацдарме численность сил французов выросла с первоначальных шести батальонов до девяти или десяти батальонов, при этом большинство парашютных батальонов было заменено пехотными{70}. К 20 декабря коммунисты стянули и продолжали подтягивать части 316-й и 308-й дивизий. Зиап активно занимался организацией системы тылового снабжения, способной обеспечить потребности сосредотачивавшегося под Дьен-Бьен-Фу войскового соединения, численно равного корпусу. В сложившейся обстановке север Лаоса стратегически являлся как бы довеском к северо-западу Вьетнама. Наварр считал, что через создание дальнего плацдарма в Дьен-Бьен-Фу обеспечивает оборону Лаоса. Что же до Зиапа, то, сконцентрировав силы Вьетминя вокруг Дьен-Бьен-Фу, он мог выбрать направление удара – крупный лагерь противника здесь, или же Северный Лаос, или же, если позволит складывающееся положение, и вражеский плацдарм и Лаос.

Оба полководца полагали, что успех зависит от того, в чьих руках окажется инициатива. В статье, написанной им спустя десять лет (7 мая 1964 г.) для армейской газеты Северного Вьетнама “Ньян-Дан”, Зиап дает оценку стратегическим концепциям, своей и противника. В 1964-м, когда события остались далеко в прошлом, Зиап писал: “Победа в решающей битве на поле боя достается той армии, руководство которой смогло овладеть инициативой. Победа приходит к тому, кто заставляет врага сражаться на продиктованных ему условиях и там, где неприятелю воевать не выгодно”‹14›.

Планы обоих командующих не отличались сложностью. Наварр собирался обороняться везде, кроме ВР V, где намеревался нанести удар по позициям коммунистов. Зиап рассчитывал одержать решающую победу в Дьен-Бьен-Фу и одновременно развернуть партизанскую деятельность по всему Индокитаю, а также провести серию атак на противника в Лаосе и на Центральном плоскогорье (в Ан-наме). По замыслу Зиапа, активизация его сил в других районах не позволит французам послать оттуда подкрепления в Дьен-Бьен-Фу. Тяжелые потери на северо-западе и в других районах вынудят Наварра ослабить какой-нибудь другой важный участок (Тонкинскую дельту, например).

Перспективы воплощения в жизнь стратегических планов такими, какими они были 20 декабря, выявляли слабость французов. Наступление Наварра в ВР V могло принести успех, однако влияние, оказанное им на результаты войны в Индокитае в целом, было бы минимальным. Зиап мог позволить себе потерять ВР V (маловероятный вариант) – он все равно не проигрывал при этом войну. Ему не пришлось бы даже отдавать инициативу, снимая с более важного фронта части для спасения ВР V. С другой стороны, для Наварра потеря Тонкинской дельты, Дьен-Бьен-Фу, больших территорий на севере и в центре Лаоса или Кохинхины равнялась бы поражению. Решительная победа Зиапа в любом из вышеназванных районов означала конец французского владычества в Индокитае. Итак, Зиап имел шанс выиграть на нескольких направлениях, Наварр – ни на одном.

20 декабря Зиап сделал первый шаг на пути претворения в жизнь своего плана – атаковал неприятеля одновременно и в центре и на юге Лаоса. В тот же день 101-й полк 325-й дивизии в секторе города Винь, усиленный 66-м полком 304-й дивизии, выдвинувшись через перевал Му-Гиа, уничтожил несколько маленьких французских форпостов на границе Центрального Вьетнама и Лаоса. Затем 101-й полк продолжил движение в западном направлении по шоссе № 15 к городу Такек. Французы оставили его 25 – 26 декабря, отступив в южном направлении к Сено. Тем временем 66-й полк, наступая на юг, атаковал французские форпосты по шоссе № 9, чем заставил противника отходить на запад к Сено. 25 декабря Наварр перебросил туда по воздуху из Тонкинской дельты три парашютных батальона. Это было сделано своевременно, поскольку 4 – 5 января бойцы Вьетминя устремились на штурм города. К 9 января французам при помощи посланных подкреплений удалось отбить все атаки, хотя небольшим уроном для себя. После неудачного штурма 101-и полк “растворился” в зарослях на склонах известняковых гор Лаоса, а 66-й двинулся в долгий обратный путь к месту дислокации 304-й дивизии в Тонкинской дельте.

20 декабря Зиап дал старт нацеленному на юг Лаоса наступлению вьетнамских частей и сил Патет-Лао. Преодолев большое расстояние по горным тропам, эта группа разгромила французский батальон в предместьях Атгопё и овладела городом. Затем коммунисты повернули на север, где создали угрозу важным городам, Са-равану и Паксе, чем вынудили Наварра усилить гарнизон последнего пункта, занимавшего ключевое положение на реке Меконг.

20 января Наварр сделал свой ход (см. карту на с. 217). Он начал операцию “ATLANTE”, двинув из Нья-Транга в северном направлении пятнадцать батальонов, наступление которых поддержал амфибийный десант, высадившийся около Туй-Хоа в тылу у войск Вьетминя. Наземные силы состояли преимущественно из частей недавно сформированной и наскоро обученной Национальной вьетнамской армии. Атакующим предстояло наступать на север и выйти на линию Куи-Ньон – Ан-Ке, очистив на своем пути прибрежный участок ВР V. Зиап предвидел такое развитие событий и приказал командирам Вьетминя не принимать решительного боя, а только нападать на колонны неприятеля и замедлять их продвижение. Коммунисты так старательно выполняли приказ начальства, что скоро наступление противника захлебнулось. Солдатам вьетнамских национальных войск не очень-то хотелось сражаться, и они дезертировали группами (иногда целыми подразделениями) и поодиночке. В одном случае они взбунтовались и подвергли разграблению все, что только подвернулось им под руку. Некомпетентные и коррумпированные чиновники гражданской администрации, власть которых насаждалась по приказу Наварра на отвоеванных территориях, были еще хуже, чем неспособная драться Национальная вьетнамская армия. Наварр сам отозвался о вьетнамских чиновниках как о “absolute incapables” (совершенно никуда не годных)‹15›. Итак, первая фаза операции “ATLANTE” с треском провалилась. Высказываясь подобным образом о вьетнамских чиновниках и солдатах, Наварр сам это признавал.

Зиап не собирался проявлять пассивность в борьбе за обладание инициативой. 26 января он нанес удар на двух разных, довольно удаленных друг от друга направлениях, на Центральном плоскогорье и в Северном Лаосе. Воспользовавшись тем, что внимание Наварра отвлечено на операцию “ATLANTE” и на приморский участок ВР V, 26 января вьетминьцы атаковали французские форты к северу от Контума и к 2 февраля захватили ключевой пункт Дак-То (за него шла постоянная борьба на протяжении всех индокитайских войн). Наварр перебросил к Контуму 100-ю мобильную группу. Взяв Дак-То и обойдя Контум, 803-й отдельный полк Вьетминя 5 февраля бросился на штурм Дак-Доа, расположенного в двадцати восьми километрах к югу от Контума. Несмотря на большие потери, французы деревню удержали. В тот же день подрывники 803-го полка взорвали все мосты по шоссе № 14 к северу от Контума, и одновременно вьетминьцы начали окружение 100-й мобильной группы в этом городе.

Наварр принял разумное решение не принимать боя за Контум и 7 февраля эвакуировал войска, жителей-европейцев и вьетнамскую гражданскую администрацию в Плейку. 100-я мобильная группа окопалась вокруг этого города, а 803-й полк, проследовав за ней до Плейку, начал тревожить французов на их позиции. Вьетминьцы 11 февраля снова атаковали Дак-Доа и после кровопролитной атаки “живыми волнами” ворвались в населенный пункт, где уничтожили 103 его защитника. 20 февраля к Плейку в помощь 803-му полку подошел 108-й отдельный полк Вьетминя. Совместно они усилили натиск на 100-ю мобильную группу. 23 февраля 100-я мобильная группа осуществила бросок к Дак-Доа, но неприятеля там не обнаружила. Однако на обратном пути в Плейку ее арьергардный взвод подвергся нападению роты 108-го полка и был почти полностью истреблен.

Желая ослабить давление противника на 100-ю мобильную группу, Наварр 1 марта высадил в Плей-Боне, на шоссе № 19 к востоку от Плейку, 3-ю воздушно-десантную группу, состоявшую из трех парашютных батальонов. Эта группа отправилась на безуспешные поиски 803-го или 108-го полков. Но их и след простыл. В конечном итоге операцию пришлось свернуть.

Одновременно с наступлением в Аннаме Зиап развернул еще одну диверсионную операцию, на сей раз на севере Лаоса. 308-я “Железная” дивизия, усиленная 148-м отдельным полком, ушла из-под Дьен-Бьен-Фу и вместе с отрядами Патет-Лао ударила на Му-онг-Куа, где совместными усилиями коммунисты уничтожили оборонявший пост французский батальон (см. карту на с. 161). Затем части Вьетминя быстро выдвинулись на юг к долине реки Намху и в направлении Луанг-Прабанга. 3 февраля коммунисты достигли Муонг-Нгой, населенного пункта, расположенного примерно в ста пятидесяти километрах севернее лаосской столицы, а 8 февраля передовые подразделения вьетминьцев находились всего в тридцати километрах от Луанг-Прабанга. В этот момент Наварр по воздуху послал в столицу Лаоса пять батальонов. Коммунисты остановились и, как они делали это и прежде, занялись уборкой урожая опия, требовавшегося правительству Вьетминя для расчетов с “китайскими товарищами”. 23 февраля 308-я дивизия с приданными ей формированиями возвратилась к Дьен-Бьен-Фу.

Отвлекающие маневры Зиапа в Лаосе и в Аннаме заставили Наварра посылать подкрепления в угрожаемые районы, что привело к снижению численности войск в Тонкинской дельте с сорока четырех до двадцати батальонов. Воспользовавшись этим, в конце февраля Зиап нанес чувствительные удары по французам на юге и на западе дельты, “освободив” несколько деревень. Части Главных сил при поддержке партизан то и дело перерезали шоссе № 5, важнейшую дорогу между Ханоем и Хайфоном. Иногда она находилась в их руках несколько дней подряд.

В период с 20 ноября 1953-го по 1 марта 1954 года действия Зиапа можно назвать мастерскими. Он повсеместно владел инициативой, ему удалось нейтрализовать наступление Наварра и нанести французам чувствительный урон в живой силе. Он заставил Наварра рассеивать свои резервы и, как следствие, вынуждал французскую транспортную авиацию расточать и без того скудные ресурсы вместо того, чтобы сосредоточить все силы на снабжении гарнизона в Дьен-Бьен-Фу.

И Зиап и Наварр уловили главное – тот, кто выиграет “битву тылов” вокруг Дьен-Бьен-Фу, тот победит и на поле боя. Оба осознавали, что выигрыш в битве тылов складывается из двух составляющих. Первое, надо обеспечивать снабжение своих войск, а второе, нельзя позволить неприятелю организовывать бесперебойные поставки всего необходимого для его армии. Особенно важно было второе, и противники понимали это.

Тыловая система поддержки Вьетминя зависела от грузовиков И носильщиков. Первые доставляли под Дьен-Бьен-Фу артиллерию, большую часть боеприпасов и прочие тяжелые грузы. “Кули” перетаскивали на спинах более легкую поклажу, преимущественно продукты. Эти две основные службы снабжения помогли коммунистам одержать верх в битве тылов.

Грузовой автопарк Вьетминя включал в себя около 800 русских машин, грузоподъемностью две с половиной тонны каждая, а также около 200 американских грузовиков “Дженерал моторе”, также 2,5-тонных. Последние были либо отбиты вьетминьцами у французов, либо поступили от китайцев, которые, в свою очередь, захватили их у сил ООН в Корее. Около 350 машин было приписано к 16-му грузовому полку АСВ, задача которого заключалась в том, чтобы доставлять грузы с китайско-вьетнамской границы на главный склад под Дьен-Бьен-Фу. Полк состоял из девяти рот по 100 человек и по тридцать пять грузовиков в каждой‹16›. За каждой ротой закреплялся строго определенный участок маршрута. При этом отрезок начинался и заканчивался там, где имелись какие-то “узкие места” вроде перевалов или мостов, каковые могли быть блокированы противником или атакованы с воздуха. Если коммунисты находили мост разрушенным, а перевал перекрытым, то выгружали все из машин и на себе обходными путями перетаскивали туда, где начинался участок пути, закрепленный за другой ротой. Если не хватало собственных сил личного состава роты, “на подхвате” всегда имелась армия “кули”. Такая система имела и еще одно преимущество. Каждый водитель ездил по одному и тому же маршруту много раз и в конце концов так хорошо запоминал дорогу, что мог вести по ней машину даже ночью с потушенными фарами.

Линии коммуникаций (ЛК) делились на основную ветвь и на две дополнительные. Основная ЛК начиналась от двух разных пунктов у китайско-вьетнамской границы – перевала Нан-Куан (Донг-Данг) и Као-Банга. Пути, ведущие из них, соединялись в Туйен-Куанге, затем линия пересекала Красную реку у Ен-Бая, а уже оттуда шла по трассам № 1 ЗА и № 6 к Туан-Гиао, главной передовой базе снабжения. Одна дополнительная ЛК вела из Лао-Кая вниз по Красной реке к Ен-Баю, где соединялась с основной ЛК. Вторая дополнительная ЛК тянулась от Бан-Нам-Коума, населенного пункта на северо-западной границе Вьетнама, к Лай-Чау и оттуда до Туан-Гиао.

Коммунисты приложили гигантские усилия для того, чтобы частью привести в порядок, частью буквально воссоздать заново и замаскировать свои ЛК. Пятидесятипятикилометровый отрезок пути от главного склада в Туан-Гиао к Дьен-Бьен-Фу пришлось полностью перестроить. Зиап описывает дорогу в ее первоначальном виде как “тропу для мулов, пролегающую по горам и долинам с высокими скатами и крутыми подъемами, пересекаемую почти сотней больших и маленьких ручьев”‹17›. Работы по реконструкции дороги потребовали труда 10 000 “кули”, двух саперных полков частей Главных сил, пехотного полка и 7000 новобранцев. Зиап воздает должное рабочим, построившим дороги и осуществлявшим по ним доставку предметов снабжения. Он пишет: “Сотни тысяч мужчин и женщин дан кот, не боясь труда и не страшась опасности, полные энтузиазма отдавали свои силы фронту, вклад их составил три миллиона человеко-дней”‹18›.

Зиап заложил в основу системы функционирования дорожной службы тот же “сегментный” принцип, по которому действовал 16-й грузовой автотранспортный полк. Когда французская авиация перерезала ЛК, местное население на каждом из участков мгновенно принималось за починку пути. Когда французы стали действовать против этих коммуникаций с большей систематичностью и целенаправленностью, коммунисты выявили сорок точек, в которых неприятель мог предпринять попытку перерезать ЛК, и разместили рядом с ними большие бригады дан конг, которые приводили дорогу в порядок сразу же после бомбежки. Французы наносили удары по рабочим, сбрасывали на дорогу бомбы замедленного действия, и все равно в большинстве случаев через двадцать четыре часа вьетнамцам удавалось наладить движение на поврежденном участке. Не меньше делалось и для маскировки. На наиболее важных отрезках пути ЛК вьетнамцы сплетали ветки деревьев, в результате чего до-Рога превращалась в туннель, засечь который не могла воздушная разведка, и в том числе аэрофотосъемка. Наварр сам признавал, что маскировка совершенно сбивала с толку французов‹19›.

Важный вклад в победу Зиапа в тыловой войне внесли не только грузовики, перевозившие самые тяжелые грузы, но и носильщики, доставлявшие в лагерь коммунистов под Дьен-Бьен-Фу в основном рис. Семьдесят шесть процентов этого продукта поступало из провинции Тань-Хоа на юге Северного Вьетнама‹20›. Для его доставки руководство Вьетминя создало еще одну ЛК, по которой беспрестанно курсировали 260 000 “кули”. Пролегая из Тань-Хоа в Туан-Гиао вверх по долине реки Сонгма, этот путь составлял 400 километров по прямой дистанции, однако сильно пересеченная местность увеличивала его протяженность до 550-650 километров.

С помощью автотранспорта, носильщиков, вьючных животных и лодок коммунистам удалось бесперебойно снабжать 49 000 бойцов под Дьен-Бьен-Фу и еще 40 000 – 50 000 человек из тыловых подразделений, разбросанных вдоль различных ЛК. Система обеспечивала поступление сотен тысяч патронов для стрелкового оружия, тысяч снарядов для орудий ПВО и от 100 000 (по французским оценкам) до 350 000 (по сведениям Вьетминя) артиллерийских и реактивных снарядов, а также минометных мин. Снабженцы Вьетминя проделали огромную работу и внесли неоценимый вклад в победу коммунистов под Дьен-Бьен-Фу.

Достижение вьетнамских тыловиков особенно впечатляет, если учесть при этом, как много сделала французская авиация (в том числе морская) для того, чтобы прервать идущий к Дьен-Бьен-Фу поток снабженческих грузов. Французы проиграли сражение по нескольким причинам. Во-первых, неверной явилась сама концепция изоляции заданного района с воздуха. Уроки истории учат, что никакие воздушные силы не помешают противнику доставлять все необходимое на передовую. Немцам удавалось это во время Второй мировой, то же самое проделывали северокорейцы и китайцы в ходе войны в Корее, вьетминьцы и северовьетнамцы – соответственно в Первой и Второй Индокитайских войнах.

Авиация тут не виновата, просто предметы снабжения просачиваются через кольцо воздушной блокады, как вода через дырку в кастрюле. Всех дырок никогда не заткнешь, но можно свести протечки к минимуму. Просачиваясь, “вода” наполняет неприятельские “емкости”. Необходимо, чтобы наземные войска заставляли неприятеля тратить как можно большее количество боеприпасов. Французы не смогли помешать Вьетминю “наполнять емкости”, потому что не вынуждали коммунистов в большом количестве “тратить воду”.

Вторая причина провала французской программы по перекрытию с воздуха путей снабжения противника заключалась в неадекватности средств, которые задействовались при осуществлении соответствующих мероприятий. Для того чтобы не допустить бесперебойных поставок предметов снабжения коммунистам под Дьен-Бьен-Фу да и повсюду на севере Вьетнама, французы имели тридцать два истребителя, сорок пять штурмовиков и от тридцати до сорока семи средних бомбардировщиков В-26. Вдобавок у них было шесть транспортных самолетов С-119, приспособленных для проведения напалмовых бомбежек, и пять противолодочных дозорных самолетов-бомбардировщиков “Прайвэтир”{71}, каждый из которых мог нести в глубь вражеской территории от двух до четырех тонн бомб‹21›. Однако даже это скудное количество боевых машин являлось иллюзорным, поскольку французы могли задействовать разом не более 75 процентов своего самолетного парка. Их авиаремонтная служба была укомплектована личным составом только на две трети, так что в конце войны на ее усиление были тайно отправлены механики из ВВС США.

Помимо неработоспособной концепции и нехватки самолетов, существовала еще третья причина, не позволившая французам выполнить свою программу по пресечению снабжения сил противника под Дьен-Бьен-Фу. Ею оказалась система ПВО, прикрывавшая ЛК Вьетминя от налетов авиации. Основная ЛК превратилась в “коридор зениток”, и почти все французские самолеты, атаковавшие вьетминьские грузовики и войска на этом пути, получали попадания в результате огня зенитных орудий и пулеметов. Этот заградительный огонь вынуждал летчиков заходить на цели с более значительных высот, что снижало качество бомбометания. Начиная с 26 декабря 1953 года французам пришлось отряжать часть своего скудного летного парка на подавление средств ПВО противника, в результате чего количество машин, участвовавших в мероприятиях по отсечению неприятеля от источников снабжения, только уменьшилось.

Коммунисты выиграли “войну тылов” и в том, что касается срыва воздушных поставок оружия, боеприпасов и других необходимых грузов гарнизону французского укрепленного лагеря. Существовали две основные причины провала французов на этом направлении. Первая заключалась в том, что у них не хватало транспортных самолетов для полноценного снабжения войск в Дьен-Бьен-Фу. Есть разные данные относительно численности парка транспортной авиации, имевшегося в распоряжении экспедиционного корпуса. По сведениям Объединенного комитета начальников штабов, для поддержки операции в Дьен-Бьен-Фу у французов состояло в наличии сорок три С-119, двадцать девять С-47, а также несколько других транспортных самолетов разных типов‹22›. В анализе, проведенном специалистами из Командования США по оказанию военной помощи Южному Вьетнаму (КОВПЮВ) в 1968 году, говорится о 100 транспортных воздушных судах, “некоторые из которых С-119, но в основном С-47” (‹23›. Тэнхэм, ссылаясь на командующего французскими ВВС на Дальнем Востоке генерала Шассэна, говорит, что в марте 1954-го французы располагали 124 грузовыми самолетами на всем Индокитайском ТВД‹24›. Несмотря на некоторые расхождения в данных, можно сделать вывод, что для организации тыловой поддержки контингента в Дьен-Бьен-Фу французы имели от семидесяти пяти до ста легких транспортных самолетов. В оперативных условиях надо делать небольшую поправку на состояние материальной технической базы. Таким образом, по наиболее реальным прикидкам получается, что всего французская транспортная авиация могла использовать примерно от шестидесяти до семидесяти пяти исправных машин.

Кроме того, французам не хватало аэродромов, и все они находились в районе Ханоя “на пределе” радиуса действия самолетов{72}. Оборудовать летные поля на более близком расстоянии к Дьен-Бьен-Фу практически не представлялось возможным. В горах трудно было найти подходящую площадку, к тому же там почти безраздельно господствовали отряды Вьетминя. Почва на равнинах, как правило, отличалась слишком большой рыхлостью. В каждый квадратный метр взлетно-посадочной полосы приходилось утрамбовывать по тонне щебня.

Ко всему прочему, воздушные массы во Вьетнаме отличаются значительной подвижностью, погода меняется очень часто и большую часть года бывает нелетной. У французов же не имелось в наличии необходимого количества метеорологических станций, чтобы правильно предсказывать погоду. И наконец, у французских летчиков не было внушавших доверие карт. Высоты горных вершин проставлялись неточно, что в оперативных условиях представляло большую опасность. Наземная служба слежения не могла толком руководить действиями пилотов, даже если самолет был виден, не говоря уже о полетах в плохих погодных условиях или в ночное время.

Второй важнейшей причиной срыва французской программы по пресечению коммуникаций Вьетминя были умелые действия противника. Зиап быстро осознал, что ахиллесовой пятой укрепленного лагеря французов в Дьен-Бьен-Фу является система его снабжения. Первым делом он решил нанести удар по французской авиации на земле. 6 – 7 марта диверсанты просочились на территорию двух главных военно-воздушных баз в Тонкинской дельте, Гиа-Лам и Кат-Би, где уничтожили или вывели из строя семьдесят восемь самолетов, преимущественно транспортных. Диверсанты намеренно “охотились” за ними, поскольку Зиап осознавал всю важность таких воздушных судов для организации снабжения французского плацдарма. Во-вторых, коммунисты начали подвергать артиллерийским обстрелам аэродром в Дьен-Бьен-Фу. В результате летное поле покрылось воронками от снарядов, а некоторые из стоявших там машин были уничтожены, так что уже в середине марта французам приходилось сбрасывать все необходимые грузы с парашютами. Даже в идеальных условиях такой способ очень неэкономичен, условия же Дьен-Бьен-Фу были весьма далеки от идеала. Концентрация заградительного огня зенитной артиллерии Вьетминя вынуждала французов сбрасывать грузы с высоты 800 м, когда же потери самолетов возросли, “планку” подняли до 2 000 м, а затем почти до 3 000 м. Конечно, пропорционально увеличивались и потери грузов из-за рассеивания. Во время сражения при Дьен-Бьен-Фу (с 13 марта по 7 мая 1954 года) французы сбрасывали в день около 120 тонн различных предметов снабжения, из которых к защитникам плацдарма обычно попадало не более 100 тонн. Остальные грузы доставались врагу, в том числе и тысячи присылаемых из Соединенных Штатов 105-миллиметровых снарядов, которые подходили к гаубицам вьетминьцев, а потому применялись ими против защитников плацдарма.

Существовала еще “головная боль” со сбором грузов, приземлившихся в зоне обороны гарнизона. По мере того как артиллерия Вьетминя постепенно уничтожала немногие грузовики и Джипы, доставленные на плацдарм по воздуху, собирать все необходимое приходилось вручную, что было чрезвычайно утомительно и зачастую просто физически невозможно. Централизованная система снабжения в Дьен-Бьен-Фу рухнула, и защитники каждого французского опорного пункта пользовались только теми грузами, которые падали с неба прямо на их позицию или рядом с ней.

Размеры проигрыша французов в “войне тылов” можно продемонстрировать наглядно. Эксперты по вопросам снабжения из армии Соединенных Штатов подсчитали, что для поддержания боеспособности гарнизона в Дьен-Бьен-Фу требовалось минимум 200 тонн грузов в день, а получал он от силы половину. Коммунисты совершенно очевидно одержали верх в “битве тылов” под Дьен-Бьен-Фу. Эта “битва” больше, чем какой-либо из боев за траншеи или опорные пункты, повлияла на исход событий. Проиграв ее, французы проиграли сражение при Дьен-Бьен-Фу и в целом всю войну в Индокитае.

К 13 марта Зиап завершил приготовления к сражению. Французский гарнизон находился в плотном кольце закаленных в боях дивизий Вьетминя. В распоряжении этих соединений находилось большое количество артиллерийских орудий, обеспеченных боеприпасами. Зиап не позволил Наварру прислать подкрепление гарнизону и наладить ритмичное снабжение контингента всем необходимым. Войска Вьетминя были обучены тактике и технике уничтожения французских укрепленных пунктов – скоординированным действиям пехоты и артиллерии, атакам против зарывшегося в землю врага. Но самое главное, бойцы Зиапа получили отличную идеологическую подготовку, о которой сам главнокомандующий отзывается так: “…Политико-воспитательная работа играла огромную роль. (Курсив Зиапа.) В качестве ядра использовались партийные ячейки, где солдаты и командиры получали политическое образование и идеологическую подпитку, дававшую им силы во время боев за Дьен-Бьен-Фу. Благодаря политико-воспитательной работе все осознавали, что успеха в ходе кампании, как и во всей революционной борьбе, можно добиться, только отважно сражаясь и терпеливо перенося трудности. Все понимали, что для победы придется затратить громадные усилия и принести огромные жертвы, и осознание этого возбуждало в сердцах людей величайшую решимость сражаться – сражаться и победить. Не все бойцы и командиры поначалу принимали принцип: продвигаться осторожно и бить наверняка. Политическая работа наилучшим образом помогла нашим солдатам усвоить это правило и научила их не страшиться физического утомления и потерь. Благодаря идеологической закалке в них не гасла решимость сражаться без устали и так долго, как только потребуется”‹25›.

Зиап был готов к своей величайшей битве – к сражению, выиграв которое бывший школьный учитель станет знаменитым.

1. Navarre, Agonie, p. 198.

2. Fall, Hell, p. 41.

3. Ibid., p. 40.

4. Ibid., p. 44.

5. Navarre, Agonie, pp. 199-200.

6. Roy, Battle, p. 100.

7. Fall, Hell, pp. 45-46.

8. Navarre, Agonie, pp. 174-177.

9. Roy, Battle, p. 76; Fall, Hell, p. 46.

10. Navarre, Agonie, p. 176.

11. Ibid.

12. Giap, Dien Bien Phu, p. 44.

13. Giap, Dien Bien Phu, p. 56; Navarre, Agonie, pp. 163 and 171-172.

14. Giap, Nhan Dan, 1 May 1964, quoted in JCS Study, 31 January 1968.

15. Navarre, Agonie, p. III.

16. Tanham, Warfare, p. 71.

17. Giap, Dien Bien Phu, p. 100.

18. Ibid., p. 104.

19. Navarre, Agonie, p. 208.

20. Chi, Colonialism, p. 66.

21. Full, Hell, pp. 130-133.

22. JCS, Khe Sank Study, Annex B., p. 4.

23. MACV, Study of the Comparisons Between the Battle of Dienbienphu and the Analogous Khe Sanh Situation, March 1968.

24. Tanham, Warfare, pp. 105-106.

25. Giap, Dien Bien Phu, pp. 107-108.

Глава 10.

Дьен-Бьен-Фу. Сражение

12 марта – 7 мая 1954 гг.

Ключ к пониманию любого боя дает анализ численности живой силы и техники сторон, их вооружения, занимаемых позиций и подготовки личного состава. 13 марта 1953 года Зиапу удалось стянуть к Дьен-Бьен-Фу 49 000 бойцов, а также 10 000 – 15 000 человек из частей тыловой поддержки. В состав боевых сил Вьетминя входили 308-я, 312-я и 316-я пехотные дивизии, два отдельных полка – 148-й и 57-й (последний принадлежал 304-й дивизии) и 351-я тяжелая дивизия. Если исчислять эти войска в пехотных батальонах (базовых штурмовых частях), то Зиап имел тридцать три батальона, из которых двадцать семь готовились атаковать французский лагерь, а шесть остальных располагались так, чтобы в случае необходимости блокировать части противника, пытающиеся прорваться к осажденному гарнизону из Лаоса. 351-ю тяжелую дивизию составляли: 151-й инженерно-саперный полк, 237-й полк тяжелого оружия (82-миллиметровых минометов), 45-й артиллерийский полк (105-миллиметровых гаубиц), 675-й артиллерийский полк (с 75-миллиметровыми гаубицами, перевозимыми на вьюках, и 120-миллиметровыми минометами), 367-й зенитный полк (с крупнокалиберными пулеметами и 37-мм орудиями радарного наведения) и, наконец, часть полевой реактивной артиллерии, оснащенная гвардейскими минометами “Катюша”. По сей день специалисты не имеют единого мнения по поводу подлинной численности артиллерии Вьетминя, сосредоточенной под Дьен-Бьен-Фу. Зиап нигде не указывает количества орудий и минометов и не называет калибра. Он даже никогда открыто не уточняет, какие именно крупные пехотные части участвовали в операции. Приведенная ниже таблица дает приблизительные оценки артиллерии Вьетминя, содержащиеся в различных американских и французских источниках.

105-мм гауб. 75-мм гауб. 120-м МИНОМ. 82-мм МИНОМ. 37-мм зенит. оруд. Зенитн. пулем. Реактивные минометы “Катюша” Наварр (Navarre, p.218) 20 20 80 100 ОКНШ США (US JCS, Annex В, р. 5) 48 48 48 36 80 12-16 КОВПЮВ (MACV, Annex A, p.7) 24 15 20 24 более 50 неизвестно Фэлл (Fall, Hell, p.486) 24 15 20 40 20 50 Pya (Roy, p. 1 54) 20 18 80 100

На основании имеющихся данных можно сделать вывод о том, что при Дьен-Бьен-Фу Зиап имел от двадцати до двадцати четырех 105-миллиметровых гаубиц, от пятнадцати до двадцати 75-миллиметровых гаубиц, двадцать 120-миллиметровых минометов, не менее сорока 82-миллиметровых минометов, восемьдесят 37-миллиметровых зенитных орудий (вероятно, с расчетами из китайцев), 100 зенитных пулеметов и от двенадцати до шестнадцати установок реактивных минометов “Катюша” (каждая с шестью направляющими).

Войска Вьетминя располагали хорошим вооружением, прошли всеобъемлющую подготовку, их действиями руководили профессиональные опытные командиры. Кроме того, с помощью политико-воспитательной работы комиссарам удалось поднять боевой дух личного состава до высочайшего уровня. Войска находились в полной готовности для выполнения поставленных перед ними задач.

Ко всему прочему, коммунистам благоприятствовала местность. Они занимали позиции на господствующих высотах, возвышавшихся над уровнем взлетно-посадочной полосы на 3000-4000 метров и над укреплениями противника – на 1500-2000 метров. Это давало артиллеристам возможность вести по позициям французов обзорный огонь, то есть использовать примитивный, но действенный способ “прицеливаться через ствол”. Покрывавшая горы густая растительность позволяла вьетминьцам маскировать артиллерийские орудия и средства ПВО, а также скрытно передислоцировать пехотные части из одной точки в другую.

Армии Зиапа французы могли противопоставить 10 800 человек, имевшихся у них в Дьен-Бьен-Фу и в долине вокруг деревни. Однако только 7 000 представляли боевой контингент, который состоял из двенадцати пехотных батальонов, оборонявших Дьен-Бьен-Фу и прилегающие укрепления. Пехоту поддерживали два артиллерийских дивизиона: двадцать четыре 105-мм гаубицы, четыре 122-мм миномета и батарея из 155-мм гаубиц (последние предназначались для подавления огня артиллерии противника){73}. Французы смогли доставить в укрепленный лагерь десять легких танков в разобранном виде и собрать их на месте{74}. В начале боевых действий в наличии у французов на летном поле в Дьен-Бьен-Фу имелись шесть истребителей и шесть самолетов-наблюдателей‹2›.

По своим боевым качествам французские войска были неоднородны. Некоторые формирования – парашютисты, легионеры и отдельные североафриканские части – являлись первоклассными. Другие, особенно тайские части и подразделения, совершенно никуда не годились. Чем дальше, тем все больше и больше множилось число “внутренних дезертиров” – тех, кто не принимал участия в боевых действиях и отсиживался в норах и пещерах около реки Намъюм. К концу осады таких “внутренних дезертиров” насчитывалось от 3 000 до 4 000 человек, и это на гарнизон численностью в 10 000 солдат и офицеров‹3›.

В целом при Дьен-Бьен-Фу силы Вьетминя по пехоте превосходили противника, по меньшей мере, в пять раз, имея при этом более высокий, чем у французских войск, уровень боеспособности и морального духа. Что касается артиллерии, то тут превосходство вьетминьцев выражалось не только в количестве орудий. Коммунисты сумели создать большие запасы всевозможных боеприпасов, прежде всего артиллерийских снарядов и минометных мин, тогда как французам постоянно не хватало всего, особенно боеприпасов. Ну и, наконец, как уже упоминалось, вьетминьцы имели заметное позиционное преимущество.

Оценив силы и позиции сторон, посмотрим на то, какими планами руководствовались противоборствующие полководцы. Концепция Зиапа и пути претворения ее в жизнь отличались простотой. По его замыслу, коммунистам надлежало сначала провести серию атак с целью уничтожения внешних форпостов, затем максимально затруднить процесс снабжения гарнизона и в конечном итоге лишить французов возможности получать все необходимое по воздуху, а “под занавес” нанести удар по главной оборонительной позиции на юге, называвшейся Изабель{75}. Тактические приготовления велись тщательно и, что называется, с дальним прицелом. Для выведения своих частей в зону перед французскими позициями Зиап использовал специальную технологию, позволявшую избежать излишних потерь. Это была известная тактика окопной борьбы времен Первой мировой войны – ходы сообщения, сапы, огневые ячейки и блиндажи.

Штурмовые части Вьетминя разделялись на четыре группы. Первая имела тяжелое вооружение поддержки (пулеметы, минометы, безоткатные орудия) и оказывала непосредственную огневую поддержку на поле боя другим группам. Кроме того, по возможности ее бойцы должны были уничтожать вражеские командные пункты, блиндажи, радиостанции и выводить из строя огневые точки и тяжелое вооружение. Бойцы второй группы, так называемые “саперы”, они же подрывники, являлись штурмовыми инженерами. Они занимались уничтожением проволочных заграждений и других препятствий с помощью “бангалорских торпед” и подрывных зарядов в подсумках, или же обвязывались взрывчаткой и ныряли под заграждения из колючей проволоки, или подбирались вплотную к брустверам и блокгаузам. В саперы брали добровольцев, из которых фактически формировали “команды самоубийц”. Если такой подрывник выживал, то присоединялся к атакующим пехотинцам. Третья группа – штурмовая пехота – устремлялась вперед, после того как первая подавляла огневые точки противника, а вторая проделывала бреши во вражеской обороне. Обычно штурмовые части атаковали массой на узком фронте. Четвертая группа являлась резервом. Она поддерживала огнем наступление третьей, а потом, если той удавалось достигнуть успеха, следовала за ней или, в случае неудачи, прикрывала отход.

Зиап и подчиненные ему командиры продумывали операции тщательно, учитывая все вплоть до мелочей. Для наглядности при объяснении задачи войскам почти всегда использовались ящики с песком, где макетировались местность и неприятельские позиции. В отдельных случаях возводились копии оборонительных сооружений противника. Каждую атаку “репетировали” по нескольку раз, по итогам такого прикидочного боя происходил разбор действий участников, которым указывали их ошибки, после чего учебный штурм повторялся снова. Ключевую роль в победе Вьетминя сыграла политико-воспитательная работа, превращавшая солдат в храбрецов или даже в фанатиков. Немногие сражения современной военной истории отмечены такими проявлениями героизма с обеих сторон, как Дьен-Бьен-Фу. Опытного военного, отдающего заслуженную дань доблести французских солдат, не может не восхищать, а порой и пугает тот жертвенный героизм, с которым бросались в схватку бойцы Вьетминя.

Однако храбрость и боевая выучка вьетминьской пехоты все же произвели меньшее впечатление на французов, чем количественное превосходство в артиллерии, которое обнаружилось у Зиапа, и то, как искусно он использовал этот род оружия. Прежде всего, французское командование считало, что при Дьен-Бьен-Фу неприятель выставит против них только 75-мм горные гаубицы и некоторое количество 82-мм минометов. В действительности же, Зиап смог подтянуть в зону боевых действий не только гораздо больше 75-мм орудий, чем ожидали французы, но сумел доставить туда также от двадцати до двадцати четырех 105-мм гаубиц, обладавших гораздо более сильным поражающим эффектом. Запасы артиллерийских снарядов, созданные противником, неприятно удивили французов, полагавших, что орудия Вьетминя замолчат через пять-шесть дней после начала боев. На самом деле, на протяжении 55-дневного сражения вьетминьцы выпустили по врагу, по меньшей мере, 93 000 артиллерийских снарядов‹4›.

Но более всего обескуражило французов то, что противник вел по ним огонь прямой наводкой, то есть расчеты видели цели и самостоятельно наводили на них орудия. Французы ждали, что вьетминь-Цы поставят четырех- или шестиорудийные батареи в укрытиях за горами и будут корректировать их стрельбу по укреплениям плацдарма в Дьен-Бьен-Фу с помощью выдвинутых вперед наблюдателей. Стрельба непрямой наводкой позволяла надежнее замаскировать артиллерию и концентрировать огонь сразу нескольких орудий на том или ином участке вражеской обороны, но при этом требовала хорошо налаженной связи и наличия опытных специалистов-корректировщиков и наводчиков. Все западные армии применяли именно этот способ.

У Зиапа же не было ни высококлассных артиллеристов, ни надежных средств связи, кроме того, если бы он разместил орудия за горами, снаряды бы не долетали до французских позиций. Поставив батареи на склонах, обращенных к Дьен-Бьен-Фу, Зиап получал возможность напрямую обстреливать французские укрепления, однако так орудия вьетминьцев оказывались открытыми для контрбатарейного огня противника и уязвимыми для налетов вражеской авиации.

Вот какое описание того, как Зиап применял артиллерию и зенитки, дает сам Наварр: “Мы знали, что противник подготовил большое количество позиций для артиллерийских орудий и средств ПВО, однако маскировка осуществлялась так искусно, что перед началом наступления нам удалось выявить лишь немногие из них”.

“Обученное китайскими советниками (коммунистами), командование Вьетминя использовало приемы, отличные от классических методов. Орудия устанавливались на позиции по одному… Они были размещены в защищенных от осколков блиндажах и стреляли через бойницы, или же прислуга для ведения огня выкатывала их из укрытия, а затем возвращала обратно, как только с нашей стороны начиналась ответная контрбатарейная стрельба. Такое применение артиллерии, возможное только благодаря наличию в горах, где размещались полевые и зенитные орудия Вьетминя, "муравьиных нор", опрокидывало все расчеты наших артиллеристов. Это была главная неожиданность, с которой мы столкнулись в ходе сражения”‹5›. (Курсив автора.)

* * *

В отличие от замыслов Зиапа, планы французского командования не отличались новизной и свежестью. Французам под Дьен-Бьен-Фу явно недоставало способности реально мыслить, к тому же они постоянно опаздывали. Поскольку Кастри не имел особого выбора, схема его действий также была проста. Главным для него становилось продержаться до середины мая, когда юго-западный муссон сделает невозможным любые бои в долине. К концу января Кастри полностью утратил способность наносить более или менее серьезные упреждающие удары, способные нарушать планы противника. С начала марта Кастри мог уже только защищаться, надеясь выиграть решительное сражение с помощью полевых укреплений, проволочных заграждении, минных полей, плотного заградительного огня и сверх того контратаками.

Кастри расположил свои силы классическим способом – в виде взаимосвязанных позиций, поддерживающих одна другую. Центром главной боевой позиции являлась деревня Дьен-Бьен-Фу, или то, что от нее осталось. Вокруг нее находились четыре узла обороны, занятых пятью пехотными батальонами, дивизионом 105-мм орудий и четырьмя 155-мм гаубицами{76}. В центре также располагался резерв, состоявший из двух батальонов, 8-го ВРС и 1-го парашютного батальона Иностранного легиона (1-го ВЕР). Кастри собирался использовать эти две части, а также семь легких танков в качестве контратакующих сил. В двух-трех километрах к северу, северо-западу и северо-востоку от основной позиции французы разместили вспомогательные опорные пункты, дав им имена: Ann-Мари, Габриель и Беатрис. Каждый из них защищал один батальон. Они предназначались для прикрытия центра обороны и противодействия силам противника, наступающим с северного направления, откуда, как верно рассчитали французы, Зиап должен был начать свою первую крупную атаку. В семи километрах к югу от деревни французы расположили другой узел сопротивления, названный ими Изабель. Там Кастри разместил два пехотных батальона, две батареи 105-мм орудий и три легких танка{77}. Важнейшей задачей опорного пункта Изабель являлась артиллерийская поддержка главной позиции. Кроме того, находившиеся там части должны были служить дополнительным резервом для проведения контратак. Военные аналитики критически оценивают месторасположение Изабель, указывая на то, что с такого расстояния пехота не могла быстро прийти на выручку защитникам основной позиции, а также на то, что артиллерийский огонь из Изабелъ не накрывал противника, атакующего с севера два северных опорных пункта, Габриель и Беатрис.

В долине французы оборудовали два аэродрома. Основная взлетно-посадочная полоса находилась внутри главного оборонительного рубежа. Там помещались шесть истребителей “Хеллкэт”{78}и шесть самолетов-наблюдателей. Аэродром мог принимать также транспортные самолеты С-47 и С-119 “Товарные вагоны”. Запасная взлетно-посадочная полоса находилась чуть севернее Изабелъ, однако никогда не использовалась.

Руководствуясь классическими правилами, французы предполагали встретить бойцов Вьетминя минометным и артиллерийским огнем в самом начале атаки или же еще при выходе коммунистов на исходные рубежи. При этом французская пехота оставалась бы за фортификационными сооружениями, прикрытая от огня поддерживающих наступление орудий Вьетминя. Когда вьетминьцы попытаются прорваться сквозь минные поля и проволочные заграждения, то попадут в зону пулеметного и ружейного обстрела. И наконец, если нападающим удастся пробиться к укреплениям и захватить какое-то из них, французские парашютисты силами одного или двух батальонов контратакуют неприятеля при поддержке танков.

Сами по себе замыслы Кастри были разумными, но ему, к сожалению, не удавалось претворять их в жизнь. Возможно, главной слабостью обороны являлась ненадежность полевых фортификационных сооружений. Прошло много времени, прежде чем в конце декабря французское руководство осознало, что Дьен-Бьен-Фу не может оставаться наскоро укрепленной “бухтой”, поскольку его защитникам придется пережидать артобстрелы и сдерживать массированные атаки вражеской пехоты. Но потерянное время стало не единственной проблемой. Прежде всего, в долине не хватало материала для строительства основательных оборонительных рубежей. Раскатав по бревнышку все постройки в округе, французы добыли лишь 5 процентов требовавшегося им дерева‹6›. Командам, которые отправлялись на заготовку леса к подножиям ближайших гор, не давали работать бойцы Вьетминя. Ограниченная пропускная способность французского воздушного моста, через который гарнизон получал все необходимое, не позволяла авиации осуществлять сверх того еще и крупномасштабные поставки строительных материалов.

Не имея крупных бревен, стальных конструкций и цемента, защитникам плацдарма приходилось поглубже закапываться в землю и надеяться на лучшее. Однако и тут существовали свои сложности. Почва в долине была настолько слабой и рыхлой, что гарнизону с трудом удавалось вырыть неглубокие траншеи и оборудовать огневые точки, а артиллерия противника быстро “перекапывала” всю эту грязь, сводя на нет усилия французов. И без всяких снарядов вода размывала земляные укрепления, когда же в апреле необычно рано пришел муссон, то, вопреки ожиданиям, он не смыл коммунистов с гор, но затопил защитников плацдарма в долине. Позиции их частично ушли под воду. Что же касается опорного пункта Изабель, то он оказался почти полностью затопленным.

Еще одним слабым местом французской обороны являлось отсутствие возможности маскироваться и прятаться. Все имевшиеся в округе деревья пришлось срубить на строительство укреплений, кустарник же пошел на дрова для костров. В результате французские рубежи отлично просматривались с гор, бойцы Зиапа видели все артиллерийские, минометные и пулеметные огневые точки, все окопы и заграждения из колючей проволоки. Благодаря этому вьетминь-цы могли создавать точные модели вражеских линий обороны и сколько угодно проигрывать предстоящие атаки. Почему французы не пользовались легкой и простой в транспортировке камуфляжной сеткой, остается так и не разгаданной загадкой.

Вдобавок ко всему французам не хватало артиллерийской поддержки. По американским меркам, французам следовало бы разместить в Дьен-Бьен-Фу втрое больше орудий. При этом корректировка огня находилась на таком низком уровне, что нередко снаряды французских гаубиц попадали по собственным войскам. Контрбатарейная борьба, для которой в долину по воздуху доставили 155-мм гаубицы, велась неэффективно. Причиной тому становились не только хитрости коммунистов, умело маскировавших и прятавших свои орудия в зарослях, но и неумение французов грамотно обнаруживать цели и выстраивать правильные схемы ведения огня. И наконец, французы размещали гаубицы в открытых орудийных окопах, без какой-либо защиты над головой, в результате чего во время сражения артиллеристы оказывались ранеными или убитыми, а обслуживаемые ими орудия получали повреждения и выходили из строя‹7›.

И последнее, самое главное – планирование контратак, этот важный элемент любой обороны. Все понимали, что рано или поздно упорный противник взломает рубежи. Потому в ретроспективе особенно удивительным представляется то, что Наварр, Коньи и Кастри, возлагавшие основные надежды на контратаки, так мало сделали для подготовки к ним. Ни один из немногих разработанных вариантов контратаки не был отрепетирован заранее. Генерал Катру, возглавлявший комиссию, расследовавшую причины поражения в сражении на северо-западе Вьетнама, обвинял Коньи в том, что тот вел лишь “бумажную” подготовку и не организовал никаких практических занятий, включавших перемещения войск на местности. Катру заявляет, что тренировочные учения выявили бы недочеты планов контратак‹8›. В марте 1968 года, когда аналогичная ситуация разворачивалась вокруг базы Ке-Сань, штаб Командования США по оказанию военной помощи Южному Вьетнаму (КОВПЮВ), тогда возглавляемого генералом Вестморлендом, провел детальное изучение сражения при Дьен-Бьен-Фу. По результатам исследования аналитики из этого штаба пришли к выводу, что недоработки при планировании контратак стали наиболее слабой стороной всей французской операции по обороне Дьен-Бьен-Фу. Помимо того что, как отмечал генерал Катру, французы пренебрегли тренировочными учениями, аналитики из американского штаба указали на то, что не была проведена разведка маршрутов и позиций атаки. Также специалисты из КОВПЮВ констатировали факт, что, хотя возглавлять контратаку предстояло танкам, французское командование не запланировало и не провело ни одного практического занятия по координации действий пехоты и бронетехники‹9›.

Всеми перечисленными выше недостатками и недоработками, всеми слабостями обороны французы были, прежде всего, обязаны недооценке Зиапа и Вьетминя. Французское командование пребывало в пагубном убеждении, что коммунисты располагают лишь минометами и небольшим количеством 75-мм гаубиц, и тешило себя напрасной надеждой, что Зиапу не хватит боеприпасов даже для такого маленького артиллерийского арсенала. Французы рассчитывали на то, что им удастся подавить огонь противника с помощью контрбатарейной борьбы и атак с воздуха, и потому не озаботились проблемой строительства мощных оборонительных рубежей.

С самого начала кампании недоработки в концепции ведения боевых действий и просто недостаток элементарного понимания целей и задач операции помешали французскому командованию выработать верный план обороны. Со времени выброски воздушного десанта 20 ноября прошел целый месяц, прежде чем Наварр и Коньи отказались наконец от мысли превратить Дьен-Бьен-Фу в центр, откуда будут осуществляться дальние “лучевые рейды” по тыловым базам и линиям коммуникаций противника. Муссируя химерические идеи, французское руководство не сделало почти ничего для подготовки плацдарма к длительной и упорной борьбе. Даже когда войска Зиапа плотно обложили Дьен-Бьен-Фу, а концепция “бухты” приказала долго жить, Коньи продолжал строить оборону на серии контратак, удары которых будут направлены во все стороны.

По крайней мере, к началу марта Наварр яснее видел опасность ситуации, складывавшейся вокруг Дьен-Бьен-Фу. 4 марта главнокомандующий решил переправить в долину по воздуху два или три дополнительных батальона, чтобы дать возможность Кастри оборудовать еще одну оборонительную позицию между центральным узлом обороны и опорным пунктом Изабель. Коньи возразил, что в Дьен-Бьен-Фу и так уже слишком много народу, не хватает места для всех, а командование транспортной авиации не сможет обеспечить всем необходимым дополнительный воинский контингент. Энергичный генерал Коньи убедил Наварра, что находившиеся тогда в Дьен-Бьен-Фу двенадцать пехотных батальонов с приданными им подразделениями поддержки представляют собой вполне достаточную силу для того, чтобы одержать “крупную победу на оборонительных рубежах”.

После поражения при Дьен-Бьен-Фу, когда пришло время делить ответственность, неумеренный оптимизм командующего войсками в Тонкинской дельте стал причиной перепалки между Коньи и Навар-ром. Коньи никогда не отрицал сделанного им (в присутствии главнокомандующего и Кастри) заявления. Он объяснил свое высказывание стремлением поддержать Кастри, чтобы тот не падал духом, в то время как сам в действительности думал иначе. Жюль Руа замечает, что если у Коньи и были какие-то причины высказываться подобным образом, находясь в Дьен-Бьен-Фу, то свою озабоченность обстановкой и возможными последствиями он мог бы выразить в самолете, увозившем обоих генералов обратно в Ханой‹10›.

Поведение Коньи заслуживает в данном случае самого сурового осуждения. Он делал свое заявление не перед рядовыми и младшими офицерами – в подобном случае его паттоновская бравада была оправданна как средство поддержания морального духа личного состава. Коньи обращался к непосредственному начальнику и старшему из подчиненных, причем оба они являлись профессионалами военного дела. И Наварр, и Кастри имели полное право услышать от Коньи искреннее мнение о ситуации. В американской армии в таких случаях в общем-то справедливо говорят, что “у старших офицеров нет боевого духа”. Старшие начальники часто прибегают к попыткам морально поддержать военнослужащих более низкого ранга, в то время как сами остаются по большей части невосприимчивы к воздействиям подобного рода. Находясь среди равных по званию коллег, они ждут от них правдивого суждения о ситуации, даже когда эта ситуация безнадежна. Поведение Коньи 4 марта было, по меньшей мере, непрофессиональным, если не сказать больше – бесчестным.

Специалисты в области военной истории задаются вопросом, Почему Наварр, Коньи и Кастри не удосужились вывести два тайских батальона и одиннадцать рот тайской же мобильной группы из Дьен-Бьен-Фу и не заменили их частями, обученными сражаться в условиях изматывающей осады. Наварр считает данную оплошность одной из причин поражения‹11›.

Мы все больше говорили о стратегических ошибках и просчетах Наварра и Коньи, однако за катастрофу в Дьен-Бьен-Фу несет ответственность также и Кастри. Похоже, что с самого своего вступления в должность командующего войсками в Дьен-Бьен-Фу он по большей части занимал пассивную позицию, позволяя, так сказать, событиям управлять собой. Конечно, отсутствие надежных укреплений можно объяснить объективными факторами (главным образом физической неспособностью транспортной авиации справиться с поставками необходимых материалов), но Кастри следовало обеспечить маскировку позиций, чтобы иметь возможность спланировать контратаки и потренировать личный состав, а также позаботиться о том, чтобы поместить Изабель поближе к главным позициям. У полковника не существовало ни обоснованного плана, ни четко выстроенной схемы приоритетов. Поневоле приходишь к выводу: оборона не являлась стихией Кастри, а потому он не годился для решения возложенных на него задач.

Наверное, особенно наглядно разница между тем, как была организована подготовка к сражению у Зиапа и у его противника, просматривается в том, где командующие двумя противоборствующими армиями разместили свои ставки. Наварр направлял действия французских войск из огромного здания с кондиционерами в Сайгоне, Коньи из другого, не менее впечатляющего строения в Ханое, а Кастри из укрепленного блиндажа в Дьен-Бьен-Фу, где обедал на столе, застеленном чистейшей, без единого пятнышка, скатертью и заставленном серебряной посудой. Зиап же в декабре перенес свой командный пункт в пещеру около Туан-Гиао. Из своего личного бомбоубежища он руководил сложнейшей операцией, в итоге принесшей ему победу. Он находился в постоянном контакте с командирами, вместе с ними переносил нужду и воодушевлял их на великие свершения. Отличались, конечно, не только сами штаб-квартиры руководителей, отличались их стили жизни, культуры, к которым они принадлежали, но самое главное, не шли ни в какое сравнение преданность делу и воля к победе.

Фаза I – 13-28 марта

Фаза I штурма Дьен-Бьен-Фу началась в 17.00 13 марта 1954 года. Зиап тщательно подбирал и время и дату. Час позволял артиллерии Вьетминя обстреливать французские позиции при дневном свете, тогда как пехотную атаку прикрывали бы сумерки раннего вечера. 13 марта привлекало Зиапа тем, что на этот день приходилось новолуние, что делало ночь темной, но не настолько, чтобы атакующие не могли координировать свои действия. Спустя полтора десятка лет американцы назовут это время “луной Вьетконга”. В течение многих лет коммунисты будут разворачивать наступления под лунным серпиком, повернутым в ту или другую сторону.

Из радиоперехватов французы знали день и час вражеского штурма. Не являлось для них секретом и направление. Неделями защитники наблюдали за тем, как силы Вьетминя медленно концентрируются в районе Габриель и Беатрис. Эти опорные пункты находились на отшибе, артиллерия из Изабель не могла оказать им поддержку, а французским частям с центральной позиции было трудно выручить их своей контратакой. Словом, все говорило о том, что первым делом Зиап атакует здесь.

Зиап вполне разумно решил начать с Беатрис. И Беатрис и Габриель обороняли лучшие части, Беатрис – батальон Иностранного легиона, а Габриель – алжирский батальон, покрывший себя славой в предыдущих сражениях{79}. Габриель был более мощным опорным пунктом, единственным, имевшим вторую оборонительную линию. К тому же его легче было поддержать контратакующими силами с центральной позиции.

Зиап запланировал продолжительный штурм силами шести батальонов из 141-го и 219-го полков 312-й дивизии, сгруппированными в три колонны по два батальона. Каждая колонна нацеливалась на сектор, обороняемый одной неполной по численности французской ротой. Пехоту должны были поддержать огнем 105-мм и 75-мм гаубицы и 82-мм и 120-мм минометы. Зиап собирался начать артподготовку по Беатрис, Габриель и огневым точкам французской артиллерии в центре плацдарма в 16.00 13 марта. Но, как это часто бывает на войне, случилось непредвиденное. Обнаружив у себя под носом, всего в 200 метрах от Беатрис, позиции штурмовых частей Вьетминя, французы в 12.00 послали подразделение на зачистку, чем вынудили артиллерию коммунистов открыть огонь раньше намеченного часа. Артиллеристы Зиапа стреляли точно и снарядов де жалели. Восточные укрепления Беатрис обратились в прах, минометная батарея с Габриель умолкла. Противник накрыл французскую артиллерию также и на главной позиции, выведя из строя два орудия и убив и ранив несколько бойцов расчета. Артогонь вьетконговцев обрушился и на аэродром, отчего находившиеся там самолеты, склады горючего и боеприпасов начали взрываться и гореть. Тут же французов поджидал и другой сюрприз. Когда уцелевшие самолеты взлетели, чтобы нанести удар по вьетминьцам или же просто для того, чтобы спастись, они немедленно угодили под прицельный огонь 37-мм зениток. В итоге на летном поле и в воздухе было уничтожено несколько французских самолетов.

Ровно в 17.00 штурмовые пехотные части 312-й дивизии устремились вперед на ошеломленных легионеров – защитников опорного пункта Беатрис. В 18.15 батальонный шеф Пего, командовавший легионерами, вызвал огонь французской артиллерии прямо в зону перед последней линией обороны. В 18.30 снаряд, выпущенный из вьетминьского орудия, угодил в командный пост на Беатрис, где погиб Пего вместе со всем штабом. Через несколько минут другой снаряд сразил подполковника Гоше, командира северного сектора обороны, непосредственного начальника Пего{80}. Так, два выстрела лишили Беатрис обоих командиров и возможности корректировать огонь. Очень скоро каждая из трех рот легионеров стала вести свое отдельное сражение. В 22.30 перестала существовать 10-я рота. В 23.00 от 11-роты пришло радиосообщение о том, что бой идет возле ее командного бункера. В 00.15 14 марта вызвала огонь французской артиллерии на себя и ушла из эфира 9-я рота. Обе стороны понесли большие потери. Согласно одному источнику, погибло 400 из 500 защитников Беатрис‹12›, по другим данным, 550 из 750{81}. 312-я дивизия лишилась значительной части своих штурмовых сил, потеряв 600 человек убитыми и 1200 тяжелоранеными.

На следующее утро, в 07.30 14 марта французы попытались организовать контратаку в направлении Беатрис силами танков и парашютистов с центральной позиции. Интенсивным огнем вьетминьцы быстро “вогнали атаку в землю”. Пока парашютисты и танки перегруппировывались, к ним приковылял из Беатрис израненный лейтенант легионеров, который принес послание от генерала Ле Тронг Тана, командира 312-й дивизии Вьетминя. Тан предлагал на четыре часа прекратить боевые действия, чтобы стороны могли вынести раненых и убитых из разрушенных укреплений Беатрис. После некоторых колебаний, запросив разрешение из Сайгона, Кастри согласился. Он отложил контратаку на Беатрис, а позже, когда яснее разобрался в ситуации, и вовсе отказался от этой идеи.

Взятие Беатрис еще больше воодушевило коммунистов и произвело удручающее впечатление на французов. Зиап хорошо понимал важность первой победы в сражении за Дьен-Бьен-Фу для морального состояния бойцов Вьетминя. Руководители вновь и вновь не уставали повторять своим людям, что они могут бить французов и разобьют их. Зиап сам говорит о том, что он и другие командиры были готовы на все, чтобы воодушевить солдат и вселить в них веру в успех в первом бою‹14›. Зиап совершенно очевидно усвоил непреложный закон, известный каждому ветерану: “всегда побеждай в первом бою”.

14 марта 1954-го у обеих сторон хватало дел. Зиап перемещал живую силу и артиллерию для броска на Габриель. Часть орудий Вьетминя продолжала “утюжить” аэродром, уничтожая последние самолеты, полосу, диспетчерскую башню и радиомаяк. Так, уже на второй день сражения французы лишились возможности пользоваться летным полем. Отныне они должны были сбрасывать гарнизону подкрепления и все необходимые грузы только на парашютах, то есть применять самый неэффективный из всех способов обеспечения, используемых в современной войне. Уничтожив аэродром, Зиап окончательно одержал победу в “войне тылов”, жизненно важной борьбе, от исхода которой так сильно зависела судьба сражения за Дьен-Бьен-Фу.

14 марта французы готовились к вражескому штурму Габриель, Которого ожидали предстоящим вечером. В 14.45 с “Дакот”, косяком пролетевших над плацдармом, десантировался 5-й вьетнамский парашютный батальон (BPVN), приземлившийся в прежних зонах выброски около центрального узла обороны. По каким-то неведомым причинам транспортные самолеты избежали заградительного огня средств ПВО Вьетминя, но сами парашютисты понесли потери от вражеской полевой артиллерии, накрывшей место их приземления. Так или иначе, к 18.00 5-й BPVN закрепился на позиции Элиан.

В 17.00 14 марта орудия Зиапа открыли сильный огонь по форту Габриель и артиллерийским огневым позициям в центре французской обороны. В 20.00 на штурм Габриель с северо-запада и с северо-востока бросились 88-й и 102-й полки 308-й дивизии Вьетминя. Коммунисты продвигались медленно, неся серьезные потери. К 12.00 французам удалось остановить наступление противника. В 2.30, уже 15 марта, артиллерия вьетминьцев прекратила обстрел Габриель, а пехота окопалась на занятых позициях. Передышка оказалась непродолжительной. В 03.30 с новой силой заговорили гаубицы и минометы вьетминьцев, а их пехота вновь пошла вперед. Две французские роты с северной стороны Габриель лишились всех офицеров и понесли большие потери. Медленно, с боем, остатки обеих северных рот начали подаваться назад и отступать к остальным ротам, державшим оборону на вершине и южном склоне холма, возвышавшегося в центре опорного пункта.

В 04.00 вьетминьский артиллерийский снаряд попал в командный пункт батальона, тяжело ранив командира{82}, его заместителя и, большинство военнослужащих штаба. В результате этого попадания батальонный командный пункт утратил всякую радиосвязь со своими ротами, а также с Кастри. Защитники Габриель, подобно их товарищам в Беатрис накануне ночью, из-за одного выстрела лишились управления и возможности координировать собственные действия.

Кастри приказал полковнику Ланглэ, ранее командовавшему частями парашютистов, а теперь возглавлявшему резерв и отвечавшему за оборону главных позиций, контратаковать силами танков и пехоты. Ланглэ назначил головным подразделением роту 1-го парашютного батальона Иностранного легиона (1-го ВЕР), а затем выбрал в качестве основной группы атакующих прибывший накануне 5-й вьетнамский парашютный батальон (5-й BPVN). Тем самым он совершил крупную ошибку, обрекшую рейд на провал еще до начала. Солдаты и офицеры 5-го BPVN были измотаны тяготами предшествующего дня и не знали структуры сложного комплекса проволочных заграждений в Дьен-Бьен-Фу. Они находились в юго-восточном секторе главного участка обороны, а значит, чтобы выйти на позиции для контратаки, им предстояло пересечь весь центр укреп-района. Но что всего важнее, 5-й BPVN не обладал ни решимостью, ни опытом двух других имевшихся в наличии частей, 1-го ВЕР и 8-го ударного парашютного батальона (8-го ВРС). Ланглэ никогда и нигде не давал сколь-либо вразумительного объяснения сделанному выбору. Фэлл предполагает, что полковник стремился оберечь парашютистов, ранее бывших под его командой, от ненужных потерь в акции, которая, как он предвидел, могла закончиться неудачей‹15›.

Контратака началась в 05.30. К 07.00 части вышли к броду через небольшой ручей, протекавший между центральной позицией и Габриель. Здесь они попали под минометный и артиллерийский обстрел, а также под огонь пехотного батальона вьетминьцев, окопавшегося в нескольких сотнях метров к северо-западу. Танкисты и рота 1 -го ВЕР, хорошо знавшие местность, на скорости проскочили вперед и понесли лишь минимальные потери. Небольшая часть 5-го BPVN последовала за авангардом и тоже ушла из зоны обстрела. Остальные же залегли, скованные ужасом, не находя в себе сил подняться под градом мин, снарядов и пуль. В результате контратака была фактически сорвана. Остаткам алжирского батальона, защищавшего Габриель, удалось соединиться с танками и ротой 1-го ВЕР, напоровшимися на сильный огонь к югу от Габриель. В начале девятого часа утра все эти сильно потрепанные части начали трудное отступление к центру плацдарма, куда и добрались спустя примерно час.

Снова, как и в боях за Беатрис, обе стороны понесли серьезные потери. Оборона Габриель и неудачная контратака обошлись французам примерно в 1 000 человек. Урон коммунистов составил от 1000 до 2000 убитыми и, вероятно, вдвое больше ранеными. Зиап дорого заплатил за обладание Беатрис и Габриель.

Интересно, что ни Наварр, ни Зиап в своих книгах не посвятили большого места сражениям за Беатрис и Габриель. Наварру хватило страницы текста, Зиапу – приблизительно двух. Наварр. с его тенденцией все упрощать, списывает потерю обоих опорных пунктов на внезапную потерю управления, вызванную попаданиями снарядов в командные бункеры‹16›. В свою очередь, Зиап ни словом не упоминает о первоначальной атаке против Габриель, очевидно, потому, что французам удалось ее отбить. Зиап заявляет, что пехота Вьетминя пошла на штурм не ранее 02.00, – явная ложь, о чем говорят и большиe потери, понесенные вьетминьцами накануне вечером‹17›.

После падения Беатрис и Габриель на северной полуокружности обороны остался только опорный пункт Анн-Мари, занимаемый 3-м тайским батальоном{83}. Он пал 17 марта, став жертвой политической дay трань. На протяжении недель коммунисты забрасывали тайцев листовками. Работа налаженной пропагандистской машины в сочетании с падением Беатрис и Габриель способствовала полной деморализации тайской части. В ночь 15 марта тайцы начали дезертировать из Анн-Мари, а к утру 17 марта под прикрытием тумана 3-й тайский батальон практически целиком перебежал к противнику. Некоторые, устав воевать, подались к семьям в горы. Французы и немногие оставшиеся тайцы ушли к центру плацдарма, присоединившись там к защитникам опорного пункта Югетт.

Опытному солдату трудно упрекнуть тайцев. Прежде они хорошо сражались, даже во время осады На-Сана, но бои, происходившие при Дьен-Бьен-Фу, были не в их стиле. Отдел пропаганды армии Зиапа потрудился на славу, и если у тайцев еще оставалась какая-то воля к сопротивлению, то ее последние остатки улетучились, когда после падения Беатрис и Габриель они увидели, какая судьба их ожидает. Для того чтобы после этого остаться в Анн-Мари, требовались огромное мужество и крепкая дисциплина.

В том, что произошло, в первую очередь надо винить Кастри, Коньи и Наварра, разместивших тайскую часть в долине, да к тому же на ключевом форпосте.

С оставлением Анн-Мари закончилась фаза I сражения. Несмотря на потери, понесенные коммунистами, счет был, несомненно, в их пользу. Решение Зиапа начать боевые действия с уничтожения трех северных форпостов следует признать вполне обоснованным. Несколько удаленное от центра положение делало эти опорные пункты уязвимыми, а разбросанность позволяла штурмовать их поодиночке. Порядок, в котором осуществлялись атаки на укрепления, диктовался холодным расчетом, строившимся на оборонительном потенциале каждого отдельного пункта, начиная с самого слабого и кончая таким, где ситуация позволяла решить дело без боя. Зиап твердо усвоил главное – бойцам Вьетминя необходимо выиграть первые бои, чтобы показать и себе и противнику, что они могут захватывать хорошо укрепленные позиции.

Потери войск Зиапа были тяжелыми, особенно в атаках на Габриель, где они потеряли больше людей, чем при овладении любым другим опорным пунктом во время всего сражения. Знаменитая 308-я дивизия была настолько ослаблена понесенным там уроном, что не смогла оправиться до самого конца кампании. Однако, оценивая события в ретроспективе, поневоле приходишь к выводу: иного выхода, кроме развернутой атаки в лоб, у Зиапа не существовало, а потому ему приходилось оплачивать победы кровью своих солдат – большой кровью.

Затишье – 17-30 марта

Период с 17 по 30 марта отмечен ослаблением боевой активности, это – передышка между фазой I и фазой II. Обе стороны активно занимались подготовкой к новому этапу боев – сражению за опорные пункты на восточных холмах (Элиан и Доминик), господствовавших над центральной позицией, а также за Югетт 7 и 6 – укрепления, которые прикрывали аэродром с севера и северо-запада. За эти двенадцать дней солдаты Зиапа прорыли свыше 100 километров траншей. Коммунисты окружили форты в центре плацдарма, отрезали от главной позиции опорный пункт Изабель и приготовились штурмовать Элиан, Доминик и Югетт.

Для французов указанный период отмечался не только быстрым возвращением к ним утраченного наступательного духа, но и, что особенно важно, кризисом командования. Утрата Беатрис, Габриель и Анн-Мари сделала очевидным как для старших офицеров окруженного гарнизона, так и для генерала Коньи, находившегося в Ханое, некомпетентность полковника де Кастри в роли руководителя обороны Дьен-Бьен-Фу. Хуже того, после потери северных форпостов он самоизолировался в своем бункере, фактически перестав исполнять обязанности командующего.

17 марта, около полудня, Коньи попытался добраться в Дьен-Бьен-Фу, но артиллерийский и минометный огонь, который вели вьетминьцы по летному полю, не позволил самолету приземлиться, и генералу пришлось вернуться в Ханой. Совесть и чувство долга начали терзать Коньи. Он сознавал или, по крайней мере, чувствовал, что Кастри не может и не сможет должным образом организовать оборону Дьен-Бьен-Фу. Какое-то время – наверное, несколько дней – генерал мучительно спорил с собой относительно того, не стоит ли ему прыгнуть с парашютом, чтобы, приземлившись в Дьен-Бьен-Фу, лично взять на себя командование гарнизоном. Чувство персональной ответственности за Дьен-Бьен-Фу говорило командующему войсками в дельте, что так ему и следует поступить, но здравый смысл диктовал обратное. Штаб указывал начальнику, что круг его обязанностей не ограничивается Дьен-Бьен-Фу, а потому он не может, бросив все, добровольно запереть себя в стенах укреплений окруженного лагеря. Офицеры указывали командиру и на то, что в случае падения Дьен-Бьен-Фу сам он может оказаться ценным приобретением для противника. Во-первых, Коньи владел важнейшими военными тайнами, к тому же в роли заложника он, несомненно, превратился бы в руках коммунистов в удобный инструмент пропаганды и психологического давления. В конечном итоге штабисты убедили начальника, однако из-за решения отказаться от попытки десантироваться в Дьен-Бьен-Фу Коньи, человеку, безусловно, храброму, пришлось жить дальше с чувством неизбывной вины.

Главный вопрос, возникающий в данной ситуации в отношении Коньи (да и любого другого офицера, оказавшегося на его месте), звучит так: а могло ли его присутствие в Дьен-Бьен-Фу кардинальным образом все изменить? Учитывая то, какие силы стянул и сосредоточил Зиап вокруг долины, представляется крайне сомнительным, что даже Коньи, лично командуя контингентом в Дьен-Бьен-Фу, смог бы предотвратить или хотя бы в значительной степени оттянуть его падение. Жюль Руа утверждает, что, отказавшись в конце концов от идеи спуститься на парашюте в Дьен-Бьен-Фу, Коньи поступил правильно. Руа аргументирует это тем, что за Дьен-Бьен-Фу отвечал Наварр, а потому с моральной точки зрения Коньи поступил правильно, отказавшись от решения лично возглавить оборону плацдарма‹18›. Бернард Фэлл, комментируя мнение Руа, называет его оценку действий Коньи “благовидным предлогом” и указывает на то, что командующий войсками в Тонкинской дельте полностью разделял с Наварром ответственность за выброску десанта 20 ноября. Фэлл считает, что, если Коньи хотел избежать последствий, ему в знак протеста следовало подать в отставку. Как командующему ему в любом случае приходилось отвечать за организацию обороны плацдарма, а потому, десантировался бы он в Дьен-Бьен-Фу или нет, не имело ровным счетом никакого значения‹19›. И тут Фэлл, безусловно, прав.

Можно сочувствовать Коньи, но вместе с тем трудно понять, почему он не предпринял сам или не рекомендовал Наварру пойти на шаг, к которому совершенно очевидно подталкивала ситуация, – заменить Кастри. Вне сомнения, в Индокитае или во всей французской армии должен был найтись полковник, бригадный или даже дивизионный генерал (в конце концов силы в Дьен-Бьен-Фу достигали по размерам дивизии), способный принять на себя командование контингентом защитников плацдарма и воодушевить их. Наварр в своей книге вскользь касается данного вопроса, но лишь пишет, что Кастри являлся лучшим из имевшихся в наличии офицеров, а кроме всего прочего, в распоряжении у него (Наварра) было очень мало генералов‹20›. Из всего этого поневоле напрашивается вывод, что, хотя Наварр и думал о том, как исправить ситуацию, в конечном итоге его больше заботил поиск подходящего объяснения.

Неизбежно улаживать вопросы, от решения которых так или иначе отказались их начальники, приходилось подчиненным Кастри. Любые пустоты, в том числе и “вакуум командования”, заполняются. Кастри фактически сложил с себя полномочия, Коньи и Наварр не спешили заменить его, обязанность коменданта Дьен-Бьен-Фу предстояло принять на себя кому-то из старших офицеров на месте. В этом вопросе много неясностей. Бернард Фэлл пишет, что 24 марта полковник Ланглэ, руководивший войсками на центральных позициях, и его соратники – командиры парашютных частей, все в полном вооружении, явились к Кастри и прямо потребовали от него, чтобы тот передал Ланглэ фактические командные полномочия (при том, что формально Кастри останется на своем посту)‹21›. По всей видимости, Кастри не стал возражать. Начиная с того момента, по словам Ланглэ, дававшего показания перед комиссией Катру, главной функцией Кастри стало посредничество между Дьен-Бьен-Фу и Ханоем‹22›.

Вместе с тем сведение роли Кастри исключительно до некоего “почетного курьера” представляется попыткой упростить ситуацию. Вероятно, полковник все же продолжал исполнять какие-то обязанности командира. 27 марта, спустя три дня после того, как Ланглэ, по его собственным словам, принял фактическое руководство, Кастри вызвал батальонного шефа Бижара, командира одного из парашютных батальонов, и приказал ему сформировать тактические силы для уничтожения зенитных орудий, угрожавших аэродрому. Когда Бижар попросил увеличить время, отведенное на подготовку к выполнению задания, Кастри отказал и велел действовать. Все это заставляет усомниться в пассивной роли Кастри. С другой стороны, если бы организовать атаку приказал Коньи (из Ханоя), тогда Кастри поступил бы именно так, как поступил. Фэлл упоминает, что Кастри продолжал оказывать некоторое влияние на организацию обороны‹23›. Вероятно, правда заключается в том, что Ланглэ принял на себя фактическое руководство действиями защитников плацдарма, а Кастри превратился в “почетного командира”, передающего сообщения в Ханой и “дававшего советы” относительно того, что нужно делать в Дьен-Бьен-Фу. Очевидно и то, что по мере ухудшения ситуации на оборонительных рубежах Кастри все больше дистанцировался от реальных дел и все меньше влиял на события.

Любой опытный военный смотрит на любую узурпацию командования с большой настороженностью. При самом скверном раскладе, смещение командира в военной части чревато мятежом и развитием неуправляемой ситуации. Но даже если подобная узурпация власти предпринимается с благими намерениями и не влечет за собой самых пагубных последствий, такая акция не проходит даром Для офицеров, решившихся на столь трудный шаг из-за того, что их коллега, их товарищ не справился с задачей. Еще больнее бьет по Узурпаторам осознание того факта, что действиями своими они неминуемо наносят удар по самой системе военной иерархии, по фундаменту, на котором стоит здание дисциплины воинской части, по Тому, без чего немыслима никакая армия.

Период затишья с 17 по 30 марта был отмечен не только фактической сменой командира французского контингента в Дьен-Бьен-Фу, но и последней французской наступательной операцией в долине. Организовать ее французов побудило отчаяние, вызванное потерями их авиации от зенитного огня Вьетминя, который велся с позиций к западу от основного рубежа плацдарма. Утрата северных форпостов нанесла серьезный удар по французской системе воздушного снабжения войск и эвакуации раненых. Из-за огня артиллерии и зенитных пулеметов, простреливавших летное поле, 26 марта пришлось отказаться даже от таких “полетов милосердия”. Что же касается поставок всего необходимого, французы попытались сбрасывать грузы на парашютах с небольших высот. Однако при таком подходе транспортная авиация несла серьезные потери от огня средств ПВО Вьетминя – 37-мм зениток и крупнокалиберных пулеметов. 27 марта полковник Нико – тот самый офицер, который указывал Наварру на сложности, которые неминуемо возникнут у французов с организацией авиасообщения с Дьен-Бьен-Фу, – отдал приказ пилотам, до того осуществлявшим выброски грузов с 800 метров, в дальнейшем увеличить высоту до 2000 м. Но даже после принятия таких мер предосторожности все равно ожидалось, что потери будут большими. В общем, в тот же вечер Кастри, вероятно по настоянию Коньи и Нико, вызвал Бижара, приказав ему на следующий день сделать вылазку и уничтожить зенитные установки в районе деревень Бан-Бан и Бан-Онг-Пет, находящихся в трех километрах к западу от Дьен-Бьен-Фу. Бижар, сидя в блиндаже Кастри, за шесть часов разработал на карте комбинированную операцию, к проведению которой предполагалось привлечь три парашютных батальона (8-й ударный, 6-й ВРС и 1-й ВЕР), пехотный батальон Иностранного легиона, танковый эскадрон и всю артиллерию с центральной позиции. Наземным частям должна была оказать непосредственную поддержку с воздуха французская штурмовая авиация. В 02.00 28 марта Бижар, возглавлявший тактическую группу, отдал приказы подчиненным ему командирам и офицеру связи с ВВС. По собственным словам Бижара, действовать все должны были “точно, аккуратно и быстро”‹24›. Зенитчиков прикрывала закаленная в боях воинская часть, 36-й полк 308-й дивизии. Местность, по которой предстояло наступать французам, не давала им шанса скрытно подобраться к цели. Вместе с тем действовать надо было так, чтобы застать противника врасплох, в противном случае лучшие боевые части гарнизона понесли бы невосполнимые потери.

План Бижара был прост. Фактор внезапности предполагалось обеспечить быстротой проведения операции. Войска должны были ворваться на позиции противника, уничтожить зенитные пулеметы и уйти, прежде чем артиллерия Вьетминя сможет открыть по атакующим французам сосредоточенный огонь. Защитники плацдарма уже осознали недостатки метода, применяемого вражескими артиллеристами, всю неповоротливость их системы стрельбы прямой наводкой. Коммунисты не могли быстро переносить огонь большого количества орудий на тот или иной участок, и французы собирались воспользоваться этим. Рейд должен был предваряться непродолжительной, но интенсивной артподготовкой. Парашютистам и танкистам надлежало вступить в дело, следуя за “подвижным огневым валом”. 8-му ударному батальону предстояло атаковать Бан-Бан, а 6-му ВРС – Бан-Онг-Пет. Два батальона Иностранного легиона предполагалось использовать как резерв. Танки должны были сопровождать пехоту, а авиация – наносить удары по обеим деревням и возвышенностям между ними.

Старик Мольтке говорил: “План – всегда первая жертва боя”. Несмотря на справедливость этого замечания, в данном случае, как это ни странно, все прошло именно так, как планировалось. Операция стартовала практически сразу же после того, как Бижар закончил разработку схемы предстоящих действий. Штурмовые части устремились вперед в 06.00, а в 15.30 они уже возвращались обратно без заметных потерь, уничтожив или захватив семнадцать пулеметных зенитных установок, убив 350 бойцов Вьетминя и взяв десятерых в плен. Показания пленных свидетельствовали о том, что вьетминьцы были застигнуты врасплох атакой французского гарнизона, который они считали полностью деморализованным. Потери французов составили двадцать человек убитыми и девяносто ранеными. V Предпринятая гарнизоном вылазка означала конец затишья между фазами I и II.

Фаза II – 30 марта – 30 апреля

На данном этапе главными целями Зиапа стали форпосты на пяти небольших возвышенностях к востоку от центра плацдарма. Французами эти пять пунктов были обозначены как (с юга на север) Элиап 2, Элиан 1, Доминик 2, невысокий холм между Доминик 1 и 2{84} и Доминик 1. Зиап поручил их штурм двум дивизиям, 316-йи312-й. Он также предусматривал провести отвлекающую атаку силами 308-й дивизии, Которой предстояло наступать на позиции Югетт 1, 6 и 7, расположенные к северу, северо-западу и северо-востоку от летного поля.

Пять восточных позиций защищали смешанные силы из французов, легионеров, вьетнамцев, африканцев и тайцев, всего около четырех некомплектных батальонов. Парашютные части, также неполные, составляли резерв. Позиции Югетт обороняла еще одна смешанная группа, равная по численности одному небольшому батальону.

Знал собирался применить те же тактические приемы, которые обеспечили ему захват Беатрис и Габриель. Вьетминьцы должны были начать сражение с массированной артподготовки перед самым наступлением сумерек. Когда темнота сгустится, в дело вступит пехота (в этом роде войск Зиап имел пятикратное превосходство над защитниками укреплений), саперы-подрывники бросятся на французов всей массой и, не жалея ни своих, ни чужих жизней, проложат путь товарищам. Несмотря на цену, которую предстояло заплатить за победу, Знал не видел иного выхода. Принимая во внимание дух самопожертвования, насаждавшийся в штурмовых частях Вьетминя, такая тактика должна была принести успех.

В 17.00 30 марта Зиап, завершив тщательную подготовительную работу, приступил к операции в рамках второй фазы кампании. Бойцы 312-й дивизии Вьетминя с такой скоростью устремились к укреплениям Доминик 1 и Доминик 2, что почти все проскочили зону заградительного огня французов. Защищавшая позиции алжирская часть быстро смешалась и в беспорядке отступила. 312-я дивизия овладела Доминик 1 к 18.30, а Доминик 2 – к 19.00, в результате чего создалась крайне опасная ситуация для всей обороны. Если бы такая же участь постигла Доминик 3 и 5, для французских укреплений к востоку от реки создалась бы прямая угроза с фланга, зона главного штаба в центре плацдарма оказалась бы открытой. Доминик 3 обороняла рота алжирцев, соотечественники которых так легко отдали врагу Доминик 1 и 2. Как долго продержалась бы рота? Ответить на вопрос не представляется возможным, поскольку в бой вступило другое подразделение французов, занимавшее Доминик 3, – африканская батарея 4-го колониального артиллерийского полка. Когда через их позиции побежала алжирская пехота, артиллеристы спокойно опустили стволы 105-мм гаубиц{85} до минимального угла возвышения, командиры орудий отдали приказ: “трубка ноль”, а бойцы прислуги установили взрыватели снарядов в нулевое положение. Превратив свои гаубицы в пушки, батарея открыла по массам вьетминьских пехотинцев, накатывавшимся на ее позицию с холмов Доминик 1 и 2. Залпы пробили целые коридоры в боевые порядках 312-й дивизии, и “умывшиеся кровью” вьетминьцы в замешательстве попятились. Но тут на них обрушился смертоносный “свинцовый дождь”, которым их стали поливать зенитные установки 12,7-мм пулеметов, расположенных около аэродрома. Бойцы Вьетминя частью залегли, частью попытались отойти, чтобы избежать губительного огня. Тут-то они и напоролись на минное поле. Атака 312-й дивизии захлебнулась. Так неожиданное действие батареи 4-го колониального артиллерийского полка, ставшее одной из тех случайностей, которые весьма часто влияют на исход итого или иного боя, фактически спасло Дьен-Бьен-Фу.

Более успешно действовала 316-я дивизия Вьетминя против марокканцев, защищавших Элиан 1. Этот укрепленный пункт пал через сорок пять минут после начала атаки. Позиция Элиан 2 с 17.00 подвергалась мощному обстрелу из гаубиц и минометов, а вскоре после того, как стемнело, части 316-й дивизии массой ринулись на ее штурм. К полуночи коммунистам удалось захватить примерно половину позиции и вытеснить французов с высоты.

Пока 312-я и 316-я дивизии Вьетминя сражались на восточной стороне французского лагеря, 308-я атаковала очень уязвимую позицию Югетт 7. Приступ, предпринятый вскоре после наступления темноты, увенчался успехом – коммунистам удалось разрушить и захватить северный бункер. Когда пехота Вьетминя устремилась в образовавшуюся брешь, стало:видно, что падение Югетт 7 предрешено. Однако один французский сержант, возглавив уцелевших защитников, сумел выбить противника с оборонительного рубежа и исправить ситуацию. К полуночи 30 марта положение французов стало критическим. На востоке они потеряли Доминик 1 и 2, а также Элиан 1, самую важную из пяти имевшихся там позиций. Кроме того, в руках вьетминьцев находилось более половины позиции Элиан 2, а их 308-я дивизия овладела частью Югетт 7.

Потеря Беатрис и Габриель кое-чему научила французских командиров. Один из этих уроков заключался в том, что контратака может увенчаться успехом, если будет начата сразу, до того, как противник успеет закрепиться на захваченных им опорных пунктах. Вскоре после полуночи смешанная группа, состоявшая из парашютистов иностранного легиона, марокканцев и французов (всех тех, кого коммунистам удалось выбить из Элиан 2), устремилась на врага и сумела вернуть половину утраченной ранее позиции. Не вполне ясно, кто приказал провести контратаку. Это мог сделать лейтенант Люккиани, командир парашютной роты, ранее отступившей с Элиан 2. Возможно, приказ отдал батальонный шеф Никольс, возглавлявший оборону Элиан 2, или же Бижар, находившийся на Элиан 4 и никогда не колебавшийся, когда ему приходилось вступать в бой самому. В любом случае Бижар поддержал ответную атаку Люккиани на Элиан 2, послав лейтенанту одну из своих рот с Элиан 4. Несмотря на то что французам удалось временно вернуть большую часть Элиан 2, в целом обстановка на пяти восточных возвышенностях для них складывалась незавидная. Они лишились Доминик 1, Доминик 1 и Элиан 1, а эти позиции, особенно Доминик 2, доминировали над французскими оборонительными рубежами к востоку от реки. Поэтому Ланглэ решил во второй половине дня 31 марта контратаковать противника на Доминик 2 и Элиан 1.8-му ВРС предстояло наступать на Доминик 2, а 6-му ВРС, усиленному подразделениями 5-го BPVN, – на Элиап 1. Контратака должна была стать самым важным делом почти для всех бойцов гарнизона, еще сохранивших способность сражаться.

Акция началась в 13.30. После ожесточенной борьбы 8-й ВРС отбил у противника Доминик 2, а 6-й ВРС вместе с вьетнамскими парашютистами овладел Элиан 1. Однако эти успехи французских частей оказались недолговечными. Вьетминьцы, не желавшие смиряться с неудачей, готовились вновь штурмовать высоты, а у утомленных боем французов уже не осталось подкреплений.

Вскоре после 15 часов Бижар, руководивший всеми участвовавшими в контратаке силами, сказал командиру 8-го ВРС, что помощи не будет, и если он не сможет удержать Доминик 2 имеющимися силами, то пусть потихоньку отходит. В 15.30 8-й ВРС начал отступать с Доминик 2. Поскольку с оставлением Доминик 2 открывался фланг Элиан 1,6-й ВРС и 5-й BPVN, в свою очередь, отошли к Элиап 4. Первоначальные достижения обратились в прах.

По замыслу Ланглэ, 3-й батальон 3-го пехотного полка Иностранного легиона и несколько танков должны были утром 31 марта подтянуться из Изабель и поддержать контратаку, проводимую после полудня. Ничего не вышло. Легионеры и танкисты, встреченные к северу от Изабель 57-м полком 304-й дивизии Вьетминя, были вынуждены вернуться на свой опорный пункт, потеряв пятнадцать человек убитыми и пятьдесят ранеными. В результате Ланглэ лишился последних резервов и понял, что форт Изабель теперь полностью отрезан от центра.

В 11.30 31 марта французские командиры уже знали, что батальон Иностранного легиона в Изабель не сможет прорваться и поддержать контратаки на Доминик 2 и Элиан 1, и все же отдали приказ о начале акции. Они ожидали, что Коньи пришлет им парашютный батальон. Такая надежда на то, что в последний момент к ним придет помощь с неба, лучше, чем что-либо еще, характеризует отчаяние французов.

С этими не прибывшими подкреплениями связана странная история. В начале вечера 30 марта Кастри попросил штаб Коньи прислать 31 марта в помощь осажденному гарнизону еще один воздушно-десантный батальон. Ему отказали, но форма отказа все же оставляла надежду на то, что позднее решение будет пересмотрено. Однако ничего подобного не произошло. Причины же того, что случилось, показались бы любому американскому офицеру просто невероятными.

История берет свое начало в Сайгоне во второй половине дня 30 марта, когда Наварр прочитал подробное донесение о потере восточных позиций. Около 17.00 главнокомандующий решил отправиться в Ханой и лично обсудить положение с Коньи. В Ханой Наварр прибыл в 01.45 31 марта – усталый, полусонный и раздраженный. Встречал главнокомандующего начальник штаба Коньи полковник Бастиани. Он извинился за отсутствие генерала, сказав, что тот так утомился событиями истекшего дня, что лег спать. Наварр молча сел в машину и поехал в штаб Коньи, где офицеры ввели главнокомандующего в курс дела‹25›.

Наварр, по-видимому, так и не ложился. В 04.00 31 марта он послал за Коньи, но адъютант сказал, что генерал не велел будить его. После такого ответа Наварр, как можно предположить, принял руководство штабом Коньи на себя. Они вместе с Бастиани разработали набор подробных инструкций для Кастри. К сожалению, Наварр не отдал распоряжения относительно отправки парашютного батальона, ожидавшего команды в аэропорту Гиа-Лам около Ханоя.

Такова версия событий утра 31 марта у Руа. Однако он известен как апологет Коньи. У Фэлла свое видение ситуации – куда менее выигрышное для командующего войсками в дельте. Исследователь уверяет, что Коньи не спал, а присутствовал на “дружеской вечеринке”, почему и не встретил Наварра‹26›. В любом случае Коньи не явился ни на летное поле, ни на штабное совещание. И то и другое – нарушение законов военной этики и протокола.

В 07.00 Наварр вновь послал за Коньи. Тот появился в штабе примерно в 07.45 и доложил Наварру о ситуации по состоянию на минувшую полночь. Беда в том, что с тех пор обстановка существенно изменилась, и Наварр, находившийся в ставке всю ночь, об этом знал. Позднее Наварр признавался Руа: “Я взорвался и наорал на него. А он в ответ высказал мне прямо в лицо то, что говорил за спиной”‹27›.

Диалог вышел далеко за рамки объективной дискуссии по поводу разных взглядов на тактику и стратегию. Оба спорщика, что называется, “перешли на личности”, забыв о военных традициях и правилах вежливости. В ходе этой перепалки или во время другого диспута между двумя генералами, состоявшегося спустя день или два, белый от злости Коньи закричал: “Если бы вы не были четырехзвездным генералом, я бы съездил вам по физиономии”‹28›.

Американскому офицеру трудно представить, как эти двое могли вести себя подобным образом утром 31 марта. В армии Соединенных Штатов не встретить самолет начальника младший по званию может только в случае оперативной необходимости. Касательно кризиса 30 – 31 марта в Дьен-Бьен-Фу Коньи оправдывает себя тем, что занимался срочной работой. Однако ничем подобным он не занимался, так как его не было в ставке тогда, когда он должен был быть там, чтобы принимать решения в момент, когда французский контингент в Дьен-Бьен-Фу находился в критическом положении. Нежелание прибыть на командный пункт по первому вызову Наварра можно расценивать со стороны Коньи как проявление крайней невежливости по отношению к начальнику, как нарушение служебного долга.

Поведение Коньи, не явившегося на повторный вызов Наварра, когда тот посылал за ним в 04.00, и вовсе не поддается объяснению. Он проспал по меньшей мере три часа, и это уже немало, принимая во внимание гибель, грозившую гарнизону Дьен-Бьен-Фу. Не только главнокомандующий ждал Коньи, его ждали его подчиненные, его обязанности. Появление Коньи в 07.45 с устаревшим как минимум на восемь часов докладом могло расцениваться Наварром как очередной демарш. Кроме того, главнокомандующий имел полное право считать Коньи на какой-то период времени оставившим командование.

Самым большим нарушением дисциплины со стороны Коньи была его грубость во время спора и угроза рукоприкладства по отношению к старшему начальнику. Офицера Вооруженных сил США, позволившего себе подобную дерзость, ожидал бы военный суд, и, разумеется, его дальнейшая карьера оказалась бы перечеркнута.

О мотивах поведения Коньи можно только догадываться, поскольку нигде, в том числе у Фэлла и Руа, нет тому никаких объяснений. Попробуем все же дать их. Первое и наиболее извинительное для Коньи предполагает, что в ночь с 30 на 31 марта генерал пережил приступ помутнения рассудка. В течение многих дней его нервы находились на пределе. Он видел, что люди в Дьен-Бьен-Фу, скорее всего, обречены. В присутствии других Коньи упрекал в сложившемся положении Наварра, но в душе винил в надвигавшейся катастрофе и самого себя. Это он не выступил против планов Наварра, это он, артиллерист, не сумел предвидеть то, с какой чрезвычайной результативностью будет действовать артиллерия Зиапа. Это on согласился оставить в Дьен-Бьен-Фу тайские батальоны вместо того, чтобы заменить их более боеспособными частями, когда еще имелась возможность сделать это в начале декабря. Это он не возражал против идеи назначения Кастри командующим войсками в Дьен-Бьен-Фу, более того, это он так и не заменил полковника после падения Габриель и Беатрис, когда всем стало ясно, что у Кастри нет ни умения, ни решимости защищать укрепленный лагерь. Кроме того, Коньи, наверное, все еще терзал себя из-за того, что не отправился в Дьен-Бьен-Фу сражаться плечом к плечу со своими людьми и, если придется, сложить голову вместе с ними. Вместо этого он. практически беспомощный, в безопасности сидел в Ханое, когда они умирали там, в грязных окопах Дьен-Бьен-Фу. Коньи, человек храбрый и благородный, начинал сомневаться в собственной отваге и мужестве.

Временные, но очень тяжелые депрессии, охватывающие командующих перед лицом неминуемой военной катастрофы, не есть нечто невиданное. У всех такое состояние проявляется по-разному, однако от подобных неприятностей не застрахованы самые “великие воители” и самые замечательные полководцы. Наполеон, бросивший свои войска во время отступления от Москвы, несколько дней сидел молча без движения в карете, увозившей его в Париж. Величайший из американских генералов Роберт Э. Ли, выехав навстречу виргинцам, которые отходили назад после неудачной атаки Пикетга под Геттисбергом, поскакал прямо под огонь юнионистской артиллерии, стрелявшей по отступающим конфедератам. Увидев, куда направляется их командующий, подчиненные схватили его коня за поводья и закричали: “Назад, генерал Ли!” Так что, возможно, Коньи, терзаемый виной за судьбу Дьен-Бьен-Фу, временно утратил способность контролировать себя.

Есть и другое объяснение. Коньи мог намеренно добиваться отстранения. 30 марта он, должно быть, уже не сомневался в скором падении Дьен-Бьен-Фу, как и в том, что сразу же после этого начнется поиск козлов отпущения. Генерал мог стремиться к возможности обратиться к общественному мнению раньше, чем это сделает главнокомандующий. Если бы Наварр отстранил Коньи, тот получил бы полную свободу публично критиковать бывшего начальника. Кроме того, отстранение спасло бы Коньи от ответственности за окончательное поражение в Дьен-Бьен-Фу, которое, как мог предполагать генерал 31 марта, есть дело ближайших дней, в крайнем случае недель. Конечно, ни один офицер не станет добиваться, чтобы его сняли с должности. Но лучше уж отстранение, чем обвинения в гибели и пленении 10 000 соотечественников.

Действия Коньи, таким образом, поддаются тем или иным объяснениям, но позиция Наварра совершенно ставит в тупик. Ни один генерал, ни один офицер, ни в одной армии не стал бы сносить серию столь вызывающих оскорблений. Только представьте, что подобное позволил бы себе кто-то из подчиненных де Голля или де Латтра. И если Наварр еще мог снести личные оскорбления – а он не должен был, не мог! – то он просто не имел права оставить безнаказанным откровенное нарушение Коньи служебного долга в момент военного кризиса. За такой проступок генерала надо было с позором отстранить от должности. Когда Коньи не явился на вызов главнокомандующего в 04.00 31 марта, Наварру следовало бы сказать адъютанту Коньи о том, чтобы тот сообщил своему генералу по его пробуждении, что он (Коньи) может считать себя свободным от обязанностей с того момента, как проснулся, и потому должен немедленно покинуть Ханой. Затем Наварру надлежало бы информировать штаб о том, что он как главнокомандующий принимает на себя руководство Северным командованием впредь до назначения преемника Коньи.

Но Наварр не поступил так, как имел полное право поступить. Чтобы дать ответ на вопрос “Почему?”, нужно знать Наварра. Скорее всего, он не отстранил Коньи потому, что не хотел дать тому свободу действий критиковать себя за промахи в Индокитайской кампании и особенно за Дьен-Бьен-Фу. Пока Коньи оставался во Вьетнаме, Наварр еще сохранял способность как-то контролировать его заявления. Оказавшись в Париже, Коньи сделался бы центром внимания международной общественности. Если Наварром двигали именно эти соображения, то он расплачивался за возможность достигнуть цели ценой утраты самоуважения.

Тем временем в Дьен-Бьен-Фу события вечера 31 марта принесли офицерам, старавшимся поддержать оборону, ощущение почти полной беспомощности. Воздушно-десантные подкрепления так и не прибыли, и защитникам плацдарма пришлось сдать Доминик 2 и Элиан 1. У них отсутствовали резервы, а запасы снарядов и мин почти совсем истощились. Вьетминьцы готовились предпринять следующую атаку с наступлением ночи, а по данным радиоперехвата французы знали, что в долину прибыл сам Зиап, чтобы лично руководить войсками в бою‹29›. Вскоре после того, как стемнело, Ланглэ передал Бижару по радио, что тот может оставить Элиан 2 и Элиан 4 и отходить на западный берег реки. Бижар ответил ему: “Пока у меня останется хоть один живой солдат, я не уйду с Элиан. В противном случае с Дьен-Бьен-Фу будет покончено”‹30›.

Зиап оценивал ситуацию так же, как и Бижар, а потому ночью 31 марта приказал двум полкам 316-й дивизии атаковать Элиан 2.

Как раз тогда, когда уже казалось, что опорный пункт вот-вот падет, появилось несколько французских танков. Несмотря на то что четыре из них были подбиты, а один уничтожен, пехоте с их помощью удалось отстоять Элиан 2. Позиция Элиан 4, испытавшая меньший натиск со стороны противника, также осталась в руках защитников. Поздно вечером 31 марта коммунисты повторно атаковали Югетт 1. В 23.00 войска Вьетминя обстреляли северный участок рубежа из орудий и минометов и бросились на штурм. Французы тогда оставили северный бункер, вызвав на него массированный огонь артиллерии. С рассветом защитники Югетт 1 контратаковали не ожидавших нападения и деморализованных вьетминьцев и выбили их с позиции.

К утру 1 апреля французы удерживали Элиан 4, половину рубежа Элиан 2 и целиком Югетт 1. Тогда же, утром 1 апреля в Ханое состоялось совещание относительно подачи помощи лагерю в Дьен-Бьен-Фу. Как Нико (командующий транспортной авиацией), так и полковник Сованьяк (отвечавший за парашютные пополнения) в один голос заявили, что поскольку самолетам придется лететь на большое расстояние на малой высоте, то, принимая во внимание плотность заградительного огня противника, любая попытка выбросить целый воздушно-десантный батальон могла привести лишь к напрасной гибели летчиков и парашютистов. По рекомендации Нико и Сованьяка Коньи в конечном итоге решил осуществлять десантирование ночью с отдельных самолетов, которые появлялись бы над лагерем через неравные промежутки времени. Разумность такого подхода была продемонстрирована французам той же ночью, когда они осуществили попытку выброски 2-го батальона 1-го полка егерей-парашютистов (II/IRCP). Десантироваться удалось только одной роте, которая потеряла семь человек. Из-за крайне интенсивного зенитного противодействия самолеты с остальными тремя ротами батальона оказались вынуждены вернуться в Ханой.

В эту ночь коммунисты предприняли новый штурм Югетт 1 и Элиан 2. К 04.00 2 апреля бойцам Вьетминя удалось отбить у французов весь рубеж Югетт 1 за исключением одного бункера. Когда конец обороны этой укрепленной позиции казался уже предрешенным, 100 французских пехотинцев при поддержке трех танков контратаковали вьетминьцев и выбросили их с Югетт 1. Но отсутствие подкреплений вновь свело на нет усилия французов. Оборонительные сооружения были фактически разрушены, а потому пехоте не удалось бы выдержать там следующую атаку войск Вьетминя. Утром маленький французский отряд отступил.

В эту же ночь Элиан 2 подверглась новой атаке бойцов Вьетми-ня. Зиап описывает бои за позиции как “самые напряженные” на протяжении всей второй фазы операции. Он отводит штурму Элиап 2, предпринятому его войсками 1 апреля, всего одно предложение: “1 апреля мы начали третью атаку, превратившуюся в напряженное перетягивание каната”‹31›. Обе стороны несли большие потери, но продолжали упорно цепляться за каждый клочок земли на Элиан 2.

В ночь со 2 на 3 апреля силы Зиапа продолжили натиск на Элиап 2, а также “попробовали на зуб” Югетт 6 и Югетт 1. Тогда же на французский плацдарм прибыло еще одно небольшое подкрепление из состава II/IRCP, а прилетавшие спорадически транспортные самолеты сбросили несколько партий боеприпасов. Прибывшее пополнение не могло даже возместить потерь, понесенных французами за один день.

Следующей ночью войска Зиапа безуспешно штурмовали Элиан 2. Однако главной целью коммунисты избрали Югетт 6. Они пошли на приступ сразу после того, как стемнело, и, как обычно, поначалу продвигались быстро. Ланглэ бросил в бой резерв – неполную роту парашютистов и три танка. Им удалось застать бойцов Вьетминя врасплох на открытом месте. Огонь танковых пушек и пулеметов вынудил коммунистов обратиться в бегство. В эту ночь десантировалась основная часть II/IR.CP, причем самолеты сбрасывали парашютистов не в одном месте, а куда попало, над всем укрепленным лагерем. Такая высадка привела к потерям, но меньшим, чем следовало ожидать.

Утром 4 апреля новоприбывший II/IRCP занял позиции на Доминик 3. Вскоре после полудня французы с Элиан 2 сообщили, что на данном участке силы Вьетминя отходят. Зиап об этом ничего не говорит. Напротив, в отношении Элиан 2 он пишет: “4 апреля мы все еще сражались с врагом за каждую пядь земли…”‹32› Тем временем на юге коммунисты продолжали опутывать Изабелъ сетями траншей и окопов, подбираясь все ближе к позициям защитников. В ту ночь три французских танка сделали вылазку из Изабелъ и обстреляли траншеи и бункеры вьетминьцев.

Но главные события ночи с 4 на 5 апреля разворачивались вокруг Югетт 6, удерживаемой девятью десятками легионеров. Зиап послал против этой позиции целый 165-й пехотный полк 312-й дивизии. Далее разгорелся самый беспорядочный и, если воспользоваться термином из лексикона Зиапа, “напряженный” бой. Всего французы использовали для контратак четыре отдельных отряда. Последний из них, возглавляемый Бижаром, вступил в дело как раз тогда, когда коммунисты бросились на финальный приступ. Французы смяли противника, а на рассвете их артиллерия и штурмовики добили остатки 165-го полка, застигнутого на открытом пространстве. Только на Югетт 6 и вокруг нее французы насчитали 800 трупов. Но и французские потери оказались велики – 200 человек, которых, в отличие от выбывших из строя вьетминьцев, некем было заменить.

Этот бой положил конец второй фазе кампании. Зиапу требовалась пауза, чтобы оценить ситуацию. Ему удалось овладеть пятью укрепленными пунктами на восточной стороне реки, а также позицией Югетт 1. Но он не смог добиться всего того, что намечал на фазу II, не говоря уже о том, что коммунисты понесли огромные потери. 5 апреля французы перехватили радиообращение Зиапа к руководителям тыловых районов с приказом о присылке тысячных пополнений. Изучив положение, Зиап решил попробовать достигнуть целей, намеченных в рамках фазы II, но по возможности с менее тяжелыми потерями. Он предполагал добиться своего рытьем траншей и неуклонным окружением защитников плацдарма.

Следующий период, с 5 апреля по 1 мая, стал для Зиапа второй стадией фазы II, хотя сам он такого определения не применяет. На этот неполный месяц приходится крупная атака французов на Элиап 1, большая контратака Вьетминя на тот же укрепленный пост, а также падение Югетт 1 и Югетт 6. На данном этапе возможности тыловой поддержки французов заметно уменьшились из-за сужения площади, контролируемой гарнизоном, интенсификации заградительного огня ПВО Вьетминя и почти полного выхода из строя грузовиков и джипов, необходимых для того, чтобы собирать упавшие грузы. И наконец, в данный период времени у коммунистов появились серьезные сложности с поддержанием боевого духа в частях Вьетминя.

Идея штурма Элиан 1 возникла 6 апреля, когда Коньи пообещал прислать для усиления гарнизона 2-й парашютный батальон Иностранного легиона (2-й ВЕР). Бижар, надеясь на присылку обещанных подкреплений, решил возвратить Элиан 1. Укрепления на этой возвышенности, оставленной французами 31 марта, стали источником постоянной опасности для центральной позиции, а также наиболее серьезной угрозой для Элиан 4. По замыслу, штурму должна была предшествовать короткая, но яростная артподготовка (1 800 выстрелов за десять минут). Пехоте предстояло продвигаться маленькими группами, следуя сразу за огневым валом, обходя зоны сопротивления, прямо к главным позициям Вьетминя. Затем штурмовые колонны, как только те выполнят свою задачу, предполагалось заменить свежими силами. Бижар, не имевший правильного военного образования, даже не осознавал того, что он, правда на уровне небольших подразделений, взял на вооружение так называемую “тактику фон Хутьера”{86}. Применяя этот прием, немцы во время Первой мировой войны одержали победу в сражениях под Ригой и Капоретто, он же способствовал их стремительному продвижению в наступлении на Сомме в 1918-м. Откровенного говоря, сражение за Дьен-Бьен-Фу представляло собой военный анахронизм, оно как бы возвращало воюющие стороны (по крайней мере, одну из них) на сорок лет назад в окопы Западного фронта Первой мировой. Те же траншеи, блиндажи, минные поля, заграждения из колючей проволоки и массированный артиллерийский и пулеметный огонь. Глухая оборона. И наступления очень похожие. Сапы и галереи, короткие артиллерийские подготовки и атаки специально отобранных “штурмовых войск”. Даже танки французы применяли только для поддержки пехоты, точно как во время Первой мировой войны. Характерны для Дьен-Бьен-Фу и большие потери, как при Пашендейле{87} и под Верденом, только, если можно так сказать, в миниатюре, применительно к численности сражавшихся сил. Ну и, конечно, при Дьен-Бьен-Фу не использовались газы.

Атака Бижара на Элиан 1 началась в 05.50 10 апреля. Все шло почти по плану, и к 14.00 штурмовые роты находились на вершине холма. В 16.00 Бижар заменил их двумя свежими подразделениями. Не успели новые роты как следует обосноваться на занятой позиции, как коммунисты обрушились на них силами полка. К 21.00 вьетминь-цы начали выдавливать французов с возвышенности, а Бижар бросил в бой все имевшиеся у него резервы – легионеров и вьетнамских парашютистов – всего четыре некомплектных роты. Одновременно Зиап со своей стороны послал в атаку еще один батальон. После ожесточенной схватки бойцы Вьетминя отступили, оставив 400 трупов на укреплениях и на склонах вокруг форта Элиан 1. На этот раз действия французов увенчались успехом.

Зиап не заставил себя ждать с ответом. 12 апреля он послал против 300 французских и вьетнамских парашютистов, закрепившихся на рубеже Элиан 1, два батальона. Скоро нападающие сошлись с защитниками в ближнем бою, и всю ночь на позиции рвались ручные гранаты и происходили яростные рукопашные схватки. К утру немногочисленные “пара”, получившие ночью себе в помощь еще две неполных роты, очистили возвышенность от вьетминьцев. И снова обе стороны понесли значительные потери.

В этот критический момент среди солдат Вьетминя наметился упадок боевого духа. Французы перехватывали радиосообщения, из которых следовало, что у противника целые подразделения отказывались подчиняться приказам командования. Попадавшие в плен вьетминьцы показывали на допросах, что офицеры и сержанты гнали их в наступление, размахивая пистолетами и грозя в противном случае пристрелить. Зиап признавал, что у него возникли серьезные трудности с поддержанием дисциплины и морального состояния войск. Пользуясь напыщенными выражениями, характерными для коммунистических вождей, Зиап пишет: “Однако как раз в то время среди наших бойцов и командиров распространилась реакционная и негативная тенденция (курсив Зиапа), принимавшая различные формы. То это была боязнь потерь, усталости, трудностей и лишений, то склонность переоценивать силы противника, субъективизм и самомнение”‹33›.

Удивительно, что ничего подобного не случалось прежде. По состоянию на 13 апреля, общий урон войск Зиапа под Дьен-Бьен-Фу достигал 16 000 – 19 000 человек, из них 6 000 убитыми, вероятно, от 8 000 до 10 000 тяжелоранеными и 2 500 пленными. Эти потери были эквивалентны двум полнокровным дивизиям или, точнее, равнялись по численности всей пехоте (“острию копья”) трех дивизий Вьетминя, окружавших Дьен-Бьен-Фу.

На моральное состояние солдат Вьетминя оказывал влияние и еще один фактор: им, как и французам, приходилось жить по шею в грязи в окопах, которые теперь, кроме всего прочего, стали наполняться водой из-за преждевременного прихода муссона. С поставками продовольствия у них, опять же как и у французов, случались перебои, и они часто голодали. Но наверное, самым тяжелым было отсутствие нормальной медицинской помощи. Ничто так пагубно не влияет на моральное состояние солдат, как осознание того, что, получив рану, он фактически будет брошен на произвол судьбы. На всех 50 000 бойцов, согнанных под Дьен-Бьен-Фу, у вьетминьцев имелся один хирург и еще шесть его помощников. Сами по себе методы лечения сводились фактически к ампутации конечностей и пресечению инфекций. Конечно, никаких данных никто и никогда не обнародует, но можно с уверенностью говорить о том, что количество вынесенных с поля боя и умерших от ран равнялось числу убитых в боях или даже превосходило его.

Для борьбы с падением боевого духа Зиап собрал на партконференцию кадровых политработников и комиссаров из воинских частей. По словам Зиапа, он развернул “кампанию по повышению идейно-политического уровня и борьбу за идеологическое воспитание, проводимую сверху вниз от партийных комитетов к ячейкам, от офицеров к солдатам и так во всех боевых частях. Кампания эта имела большой успех… и помогла добиться самых больших достижений (курсив Зиапа), которых только удавалось добиться в сфере политико-воспитательной работы за всю историю борьбы нашей армии”‹34›.

14 апреля, вероятно вследствие падения боевого духа и размеров недавних потерь, Зиап приказал трем батальонам (двум из 148-го отдельного полка и одному из 176-го полка 316-й дивизии) вернуться из Лаоса к Дьен-Бьен-Фу. Он также распорядился подтянуть 9-й полк из 304-й дивизии на усиление другого, 57-го полка из ее состава.

Пока французы и коммунисты дрались за Элиан 1 в период с 10 по 12 апреля, с другой стороны от лагеря, вокруг Югетт 1 и Югетт 6, разыгрывался не менее важный эпизод сражения за Дьен-Бьен-Фу. С самого начала осады коммунисты постоянно рыли ходы и траншеи, которые теперь почти окружили и почти полностью изолировали друг от друга обе эти позиции. 11 апреля защитники Югетт 1 нанесли удар по системе окопов Вьетминя. Разгорелся ожесточенный бой. В дело вступили французская артиллерия с рубежа Клодип и два танка, но и это не помогло отбросить коммунистов. Обруч, которым Зиап сжимал Югетт 1 и 6, оказался слишком крепким.

Начиная с 14 апреля французы предприняли несколько попыток обеспечить защитников Югетт 6, питьевой водой и боеприпасами. Группа снабжения прорвалась на эту позицию в ночь с 14 на 15 апреля, но понесла серьезные потери. Примерно через сутки с боем и также с потерями прошла вторая команда, доставившая только сто литров воды. 16 – 17 апреля французам удалось снабдить гарнизон Югетт 6 необходимым количеством воды, но урон в живой силе, понесенный за четыре прошедших дня, убедил Ланглэ и Кастри в неизбежности оставления укрепленного пункта.

В 02.00 18 апреля Бижар предпринял атаку в направлении Югетт 6, с тем чтобы вывести защитников обреченного рубежа. Атака не удалась, и в 07.30 капитан Бизар, командовавший гарнизоном Югетт 6, оказался перед выбором – либо сдаться, либо попытаться прорваться. Бизар решил прорваться, причем немедленно. В 08.00 маленький отряд вышел из развалин Югетт 6 и ударил на вьетминьцев, совершенно не ожидавших этой атаки. Перескочив через вражеские траншеи, французы, поддерживаемые минометным огнем из центра укрепленного лагеря, устремились по направлению к главным позициям. Прорыв из окружения обошелся французам недешево – лишь немногим храбрецам посчастливилось добраться до своих.

Когда противник оставил Югетт 6, Зиап сосредоточил усилия на Югетт 1. Применяемая им тактика ничем не отличалась от той, которая использовалась против Югетт 6, – изоляция, прощупывание и постоянное давление. Французы попытались оказать помощь защитникам опорного пункта водой и боеприпасами. С 18 апреля до ночи с 21 на 22 апреля обороняющиеся предприняли серию вылазок, которые, так же как и в случае с Югетт 6, стоили больших потерь. Но на сей раз прорваться не удалось. Около часа ночи 22 апреля вьетминьцы устремились на штурм укрепленного пункта и к 02.30 взяли Югетт 1.

Главным итогом падения Югетт 1 и 6 стало еще большее уменьшение площади, на которую обороняющиеся могли принимать сбрасываемые с парашютом грузы. Район выброски “съежился” и не превышал теперь по площади двух квадратных километров. При этом все пространство над ним простреливалось средствами ПВО Вьетминя. Французские летчики, летавшие еще во время Второй мировой войны, утверждали, что заградительный зенитный огонь над Дьен-Бьен-Фу был плотнее, чем над Дюссельдорфом. В таких условиях как люди, так и грузы, спускавшиеся с парашютами, нередко попадали в руки вьетминьцев.

Падение Югетт 1 и “съеживание” района выброски собрало Кастри, Ланглэ и Бижара на “совет обреченных”. В отношении попытки возвращения Югетт 1 Ланглэ и Бижар сказали однозначное “нет”. В атаку пришлось бы бросить последний резерв, 2-й ВЕР, но даже если бы она увенчалась успехом, все равно у французов не хватило бы сил удержать Югетт 1. Полковник де Кастри, который всегда с особой заботой относился к обеспечению необходимых условий для снабжения и пополнения гарнизона по воздуху, настаивал на немедленном – До 16.00 того же дня – штурме Югетт 1. Ланглэ поручил планирование акции Бижару, своему “заму по контратакам”. Бижар строил операцию на артподготовке и поддержке с воздуха. Он проинструктировал подчиненных в отношении схемы предстоящих действий, но проведение атаки доверил батальонному шефу Лизенфельту, командиру 2-го ВЕР, единственной задействованной в ней боевой части.

Затея провалилась. Штурмовые роты быстро оказались прижатыми к земле на открытой местности и понесли потери, а командир батальона в сложившейся обстановке не сумел принять правильные меры. Когда Бижар, вмешавшись, восстановил контроль над ситуацией, все, что ему удалось сделать, – это отвести потрепанные части обратно к центру оборонительных позиций. Французы потеряли убитыми и ранеными 150 человек, а с ними вместе лишились последнего резерва. Лизенфельт был отстранен от командования.

Укрепленная позиция Изабель также испытывала постоянный нажим со стороны сил Вьетминя. Как Зиап, так и Кастри считали ее второстепенной по отношению к главному лагерю. Для французов это была обороняемая небольшим контингентом пехоты и несколькими танками артиллерийская база, способная поддерживать огнем гарнизон в центре плацдарма. Зиап предполагал, что отдельная позиция падет следом за главным лагерем, а пока делал все, чтобы изолировать Изабель от остального французского гарнизона, и старался по возможности нейтрализовать огонь размещенных там орудий.

Гарнизон Изабель изначально состоял из 3-го батальона 3-го пехотного полка Иностранного легиона{88}, 2-го батальона 1-го алжирского стрелкового полка, двух батарей 105-мм гаубиц и взвода легких танков из трех машин. Туда же Ланглэ отослал остатки частей, бежавших со своих позиций, – тайцев из Анн-Мари и алжирцев из Габриель. По состоянию на 30 марта численность защитников Изабель составляла около 1 700 человек.

Изоляцию и нейтрализацию Изабель Зиап поручил 57-му полку 304-й дивизии, усиленному одним батальоном из 176-го полка 316-й дивизии, а также артиллеристам и минометчикам. Всего в этих частях насчитывалось около 3500 человек. До 30 марта, когда Зиап перешел к операциям в рамках фазы II, боевые действия вокруг Изабель носили отрывочный характер. Вьетминьцы “пробовали на зуб” прочность позиций противника, вели нейтрализующий огонь по артиллерии опорного пункта, устраивали засады и проводили частные атаки, чтобы воспрепятствовать любым передвижениям французов между Изабель и главным лагерем.

30 марта коммунистам удалось не допустить прорыва из Изабель 3-го батальона 3-го полка Иностранного легиона, вызванного руководством обороны плацдарма для поддержки контратаки на Доминик. Начиная с того момента и до окончания сражения при Дьен-Бьен-Фу Изабель оставалась изолированной. Также 30 марта вьетминьцы сконцентрировали на Изабель, в первую очередь на ее артиллерии, мощный контрбатарейный огонь из орудий, выдвинутых ими на позиции вокруг опорного пункта.

В период с 4 по 24 апреля происходившее у Изабель напоминало то, что делалось возле центрального лагеря. То же рытье траншей со стороны коммунистов, такие же атаки французов, проводимые, чтобы очистить и разрушить эти окопы, и тот же интенсивный огонь артиллерии Вьетминя. Защитники Изабель испытывали те же самые трудности, что и их товарищи в главном лагере, и даже в большей степени. Так, например, грязи и воды в расположенном на болоте опорном пункте Изабель было больше, чем на центральных позициях, а из-за ограниченной площади, которую он занимал, возрастали и потери грузов, сбрасываемых над ним с самолетов. К концу апреля ситуация со снабжением в Изабель стала критической. У гарнизона кончились почти все продукты и артиллерийские боеприпасы.

В то же время интенсивность артиллерийских и минометных обстрелов бункеров и орудийных окопов Изабель все возрастала. Траншеи Вьетминя подходили все ближе к укреплениям опорного пункта, и это означало, что решающий штурм Изабель совпадет по срокам с мощной атакой Зиапа на французские позиции в центре плацдарма.

Фаза II завершилась, приходила пора играть финал.

Фаза III – 1-7 мая

Решающий удар коммунисты нанесли поздним вечером 1 мая 1954 года. К 02.00 2 мая пали Элиан 1 к Доминик 3, а защитники Элиан 2 сдерживали массированную атаку. На другой стороне плацдарма артиллерия Вьетминя в течение часа исступленно утюжила Югетт 5, после чего устремившаяся на штурм пехота овладела укреплениями. Силы французского гарнизона находились на пределе. Дожди и артиллерия Зиапа превратили французские окопы и блиндажи, и без того представлявшие собой неважные убежища, в сплошное месиво грязи и щепок. Солдаты и той и другой стороны часто сражались по пояс в воде. Раненые страдали от гангрены, недостатка медицинского ухода и от нечистоты полевых госпиталей. Кроме всего прочего, Дьен-Бьен-Фу стал для всех сражавшихся за него местом боли, страданий и величайшего героизма.

Позиция Элиан 2, за которую на протяжении долгого времени велись тяжелые бои, теперь вновь стала ареной кровавой борьбы. В начале вечера 6 мая лучший полк Зиапа, 102-й (Столичный) из 308-й дивизии, атаковал искореженные укрепления оборонительного рубежа, источавшие зловоние сотен гниющих трупов. Атаке предшествовала артподготовка из гаубиц и минометов. Добавилось и кое-что новенькое – завыли, выбрасывая огненные стрелы, советские реактивные установки “Катюша”. “Катюши” необходимо применять батареями и вести залповую стрельбу, поскольку для их неуправляемых снарядов характерно значительное рассеивание огня. Однако вой, который издают “Катюши”, крайне деморализующе действует на непривычных к нему солдат, к тому же, если ракетчикам удается накрыть залпом какое-то укрепление, эффект обычно оказывается впечатляющим.

Около 19 часов 6 мая 102-й полк, поддержанный другим ударным полком из состава 308-й дивизии, 88-м, “пошел на вершину”, где располагалось то, что осталось от Элиан 2. Французская артиллерия оказалась наготове и встретила находившуюся на открытом пространстве пехоту Вьетминя “огневым налетом” – сконцентрированным, четко скоординированным огнем различных батарей, открывающих стрельбу в разное время (в зависимости от расстояния до цели каждой из огневых позиций), чтобы все снаряды накрывали цель в один и тот же момент. Французские орудия затем повторили залпы несколько раз, после чего передовой артиллерийский наблюдатель на Элиан 2 попросил прекратить огонь, чтобы убедиться в произведенном эффекте. Когда дым и пыль рассеялись, волна штурмующих исчезла – от нее осталось только несколько сотен новых трупов. Первый раунд боя за обладание Элиан 2 остался за французами, но поединок был еще далек от завершения.

Зиап кое-что приготовил для Элиан 2. Это вновь был прием, используемый в Первую мировую войну или даже раньше, при осаде Питерсберга в ходе нашей собственной Гражданской войны{89}. Коммунисты подвели под Элиан 2 минную галерею и загрузили в подкоп полторы тонны тринитротолуола. В 23.00 саперы Вьетминя буквально подняли на воздух Элиан 2, после чего 102-й полк опять взошел на холм, или на то, что от него осталось. Невероятно, но немногие уцелевшие французы продолжали сражаться как герои. Тем не менее это отчаянное сопротивление уже ничего не могло изменить, и к 05.00 вьетминьцы окончательно подавили его.

Ближе к полудню 7 мая ситуация для французов стала безнадежной. Бои еще шли на западном фланге около Kiodun и на восточном берегу реки Намъюм, но сопротивление быстро ослабевало, и то там, то тут начали появляться белые флаги. В 15.00 Зиап отдал приказ о полно-j масштабном штурме центра плацдарма силами всех частей. К 17.30 7 мая 1954 года войска Вьетминя захватили центральный лагерь и взяли в: плен его защитников. Гарнизон Изабелъ продолжал еще какое-то время сопротивляться, затем почти безуспешно пытался вырваться из ловушки. Его судьба, однако, является частью другой истории.

В последующие дни сдавшиеся французские войска были собраны в одном месте и отправлены в лагеря для военнопленных{90}. Сражение при Дьен-Бьен-Фу завершилось. За многие века до него греческий историк Фукидид заготовил эпитафию, в данном случае вполне подходящую для французов, написав следующие слова: “Сделав все, что только могли, они вынесли все, что были должны”. Для Зиапа, по его собственным словам, 7 мая стало днем “великой победы”‹35›. Он выиграл битву, а вместе с ней и войну.

Отчет о событиях сражения за Дьен-Бьен-Фу оказался бы неполным без рассказа о трех планировавшихся операциях, получивших названия птиц, появление которых люди обычно считают дурным знаком, – “VULTURE” (“Гриф”), “CONDOR” (“Кондор”) и “ALBATROSS” (“Альбатрос”). Задачей всех этих порождений отчаяния было спасти осажденный гарнизон в Дьен-Бьен-Фу от Зиапа и Вьетминя. Названия говорят сами за себя – они отражают пессимизм французского командования. “VULTURE” была особым образом связана с Соединенными Штатами, а ее отголоски, ее “что могло бы быть” аукаются и по сей день.

“VULTURE” началась с визита в Вашингтон 20 марта 1954 года генерала Эли, начальника штаба Вооруженных сил Франции. Эли явился в роли просителя. Он хотел получить еще самолетов – бомбардировщиков В-26, истребителей F-8F и транспортных С-47. Он также ждал подтверждения намерений Соединенных Штатов вмешаться в войну в Индокитае, если в нее вступит коммунистический Китай. Самолеты Эли получил, как и косвенное обещание поддержки со стороны СИТА в случае китайской интервенции. Перед самым отъездом Эли, запланированным на 25 марта, председатель Объединенного комитета начальников штабов, адмирал Артур Рэдфорд, попросил своего французского коллегу задержаться еще на один день. Встретившись с Эли 26 марта, Рэдфорд предложил ему, чтобы 75 – 100 американских бомбардировщиков В-29{91}, размещенных на авиабазе Кларк на Филиппинах, провели три или четыре ночных рейда к Дьен-Бьен-Фу и нанесли удар по войскам Знала. Эскортировать бомбардировщики должны были 170 истребителей палубной авиации ВМФ США, которые имелись на двух авианосцах, находившихся в водах Южно-Китайского моря или вблизи от них. В разговоре с Эли Рэдфорд выразил уверенность, что правительства США и Франции одобрят план. Затем состоялось обсуждение перспектив применения трех атомных бомб, хотя сведения относительно того, кто и насколько серьезно рассматривал подобные варианты, туманны и противоречивы‹36›.

Так или иначе, когда смотришь на все происходившее тогда через “мутный кристалл” последующих событий во Вьетнаме, в которых США приняли самое активное участие, предложение Рэдфор-да, более чем экстраординарное даже в 1954-м, представляется совершенно невероятным. Во-первых, не существовало никакой уверенности в успехе операции “VULTURE”, то есть в том, что бомбардировки нанесут такой ущерб Вьетминю, что вынудят Зиапа прекратить осаду. Применение атомного оружия – еще более серьезная проблема. Не говоря уж о реакции в мире – о переполохе, который непременно вызвала бы повсеместно подобная акция, – возникли бы технические сложности. Тепловой эффект, ударная волна и радиация оказались бы практически в равной степени губительными как для коммунистов, так и для французских солдат. Производить бомбометание пришлось бы с ювелирной точностью, если, конечно, авторы идеи не хотели превратить в пыль вместе с осаждающими и осажденных. В ночное время потребовалось бы задействовать систему ближней радионавигации “SHORAN” (short range navigational radar), а в Индокитае такой установки не существовало. Как не было решительно никакой возможности разместить три необходимых комплекса такого оборудования (а работать с ним пришлось бы американцам) в горах вокруг Дьен-Бьен-Фу.

Однако возникал и более важный вопрос. Даже если удастся достигнуть требуемой точности, можно ли будет при помощи бомбардировок (атомными или обычными средствами) нанести силам Зиапа вокруг Дьен-Бьен-Фу смертельный удар? Если повезет и удар окажется точным, то пехота вьетминьцев, несомненно, пострадает, но укрытая под горами артиллерия Зиапа вполне может уцелеть. Как и средства ПВО Вьетминя, которые по-прежнему не позволили бы французам садиться и взлетать с аэродрома на плацдарме. Таким образом, даже при самых оптимистических прогнозах, максимум на что могли рассчитывать французы, – создание под Дьен-Бьен-Фу патовой ситуации. Осажденные не смогли бы прорваться через многокилометровые заросли джунглей, кишевшие бойцами Вьетминя, ни в Лаос, ни в дельту, а коммунисты лишились бы возможности одолеть защитников лагеря. Впрочем, пат означал бы победу французов.

Возникал и еще один фундаментальный вопрос, невольно возникавший у других американских начальников штабов. Вопрос выглядел так: а что будут делать Соединенные Штаты, если авиарейды не дадут результата и не помогут снять осаду? Что же тогда? Америка просто пожмет плечами и признает, что ее попытка “одноразовой интервенции” провалилась? Чувствовали ли себя США готовыми продолжить бомбардировки с воздуха более крупными силами? А ввести во Вьетнам наземные части? Даже и адмирал Рэдфорд должен был признать, что понадобится участие армии и морской пехоты США.

Генерал Мэттью Б. Риджуэй, начальник штаба сухопутных войск США, возглавил оппозицию “VULTURE”. Риджуэй обосновывал собственное мнение немалым опытом, приобретенным американцами во время войны в Корее. Он считал, что и в Индокитае силами авиации и флота не удастся достигнуть большего, чем удалось в Корее. Далее он резонно замечал, что народ Соединенных Штатов не поддержит ввод войск во Вьетнам, что было необходимо для закрепления успеха. Позиция Риджуэя оказалась неприступной, доводы разумными и, как показало время, зловеще пророческими. Генерал Натан Твининг, начальник штаба ВВС, и адмирал Роберт Карни, начальник управления морских операций, поддержали возражения, выдвинутые Риджуэем против схемы действий Рэдфорда. Они руководствовались и другими мотивами, помимо опасений Риджуэя в отношении военных действий на Азиатском континенте. Твининг и Карни заботились о “сохранении лица” своих родов войск. Они – первый больше, второй несколько меньше – имели веские основания предполагать, что неудача бомбового рейда на войска Зиапа под Дьен-Бьен-Фу нанесет сокрушительный удар по престижу ВВС США и поколеблет их позиции в борьбе соперничавших в ту пору между собой родов войск.

В то время как военные перспективы операции “VULTURE” не внушали большого оптимизма, дипломатические, политические и психологические последствия и вовсе выглядели малоутешительными. Что, если в результате авианалетов Рэдфорда в Индокитай хлынут миллионные массы китайских коммунистов? Не присоединится ли к Китаю Россия, особенно если придется применить против Китая ядерное оружие? Не встанут ли таким образом Соединенные Штаты на скользкую дорожку, которая в конечном итоге приведет к третьей мировой войне? А как насчет союзников? Готовы ли США и Франции сражаться с врагами “один на один”? Подобные вопросы ставили под сомнение само существование Соединенных Штатов, а ответа не знал никто. И вот еще как на все это посмотрит американский народ? Поддержит ли страна, насилу выпутавшись из Корейской войны, очередную азиатскую авантюру? Даст ли общественное мнение в США военным и политикам санкцию выступить на помощь французским “колониалистам” против “сражающихся за независимость Вьетнама” бойцов Вьетминя?

Как ни удивительно, несмотря на военный и политический риск предложенной им операции, адмирал Рэдфорд смог найти в Америке двух ее сторонников, или, вернее, квазисторонников. Ими оказались Джон Фостер Даллес, “непробиваемый” и “несгибаемый” борец с коммунизмом{92}, и вице-президент Ричард Никсон. Даллеса не только не пугала идея Рэдфорда о нанесении бомбардировщиками В-29 ударов по войскам Зиапа под Дьен-Бьен-Фу, он даже считал это полумерами и выдвигал долгосрочный план, предусматривавший создание международной организации по недопущению захвата Юго-Восточной Азии коммунистами. Вице-президент Никсон также поддерживал “VULTURE”, но проявлял больше “кровожадности”, откровенности и реализма, чем даже адмирал Рэдфорд. Он выражал готовность поддержать ввод американских сухопутных сил во Вьетнам в случае неудачи бомбового удара, тогда как Рэдфорд старательно избегал ответа на этот важный и очень щекотливый вопрос.

Президент Эйзенхауэр в характерной для себя манере то выказывал склонность оказать поддержку плану Рэдфорда, то проявлял тенденцию к обратному. Он дал указание Даллесу организовать собрание лидеров конгресса, на котором бы сам Эйзенхауэр как президент не присутствовал. Встреча конгрессменов произошла 3 апреля в Белом доме и стала “моментом истины” для “VULTURE”. Среди собравшихся находились сенаторы Ноуленд и Милликен (оба от республиканской партии) и сенаторы-демократы Рассел, Клементе и Линдон Бейнс Джонсон. Нижнюю палату представляли конгрессмены Мартин, Маккормак и Прист, а исполнительную власть – Даллес, министр обороны Роджер Кейес и министр ВМС Андерсон. Что очень важно, адмирал Рэдфорд был единственным военным из присутствовавших на заседании высокопоставленных лиц.

Рэдфорд прямо и без оговорок указал на три основных момента:

(1) Юго-Восточная Азия и Индокитай находились в сфере интересов национальной безопасности Соединенных Штатов; (2) французское правление во Вьетнаме со дня на день обещало рухнуть, и страна могла попасть в руки коммунистов; (3) США надлежало немедленно принять меры, если только потом Америка не собиралась заплатить еще большую цену. Затем Рэдфорд в общих чертах обрисовал план операции “VULTURE”.

Предложение Рэдфорда ошеломило представителей законодательной власти, один репортер, описывая их состояние, употребил выражение “долбанутые”‹37›. Затем собравшиеся принялись задавать вопросы. Означает ли эта акция вступление страны в войну? Рэдфорд ответил утвердительно. Вмешаются ли китайцы? Даллес сказал, что он не знает, но считает, что нет. Понадобится ли участие сухопутных сил? Рэдфорд признался, что не знает. Затем сенатор Клементе “выстрелил” первым ключевым вопросом: “Кто еще из Объединенного комитета начальников штабов поддерживает ваш план?” Рэдфорд ответил, что никто. “Как вы это объясните?” – поинтересовался сенатор. Рэдфорд сказал: “Я провел на Дальнем Востоке времени больше, чем любой из них, и лучше знаком с обстановкой”‹38›. Удивительно, но законодатели фактически позволили Рэд-форду уйти от ответа, сделав это, мягко говоря, не вполне соответствующее истине заявление. Затем Линдон Джонсон “обрушил” на сторонников плана следующий залп: “На союз с какими странами мы сможем рассчитывать и смогут ли они послать в регион сообразные по численности войска? Велись ли уже переговоры с союзниками?” Даллес ответил, что переговоров не было. После двухчасового заседания стало очевидно, что лидеры законодательного органа не намерены поддержать план Рэдфорда, по крайней мере, если участия в акции не примут “серьезные союзники”. Идея “VULTURE” получила смертельную рану, но ее сторонники не собирались легко сдаваться.

Вопрос, касавшийся союзников, стал самым труднопреодолимым препятствием на пути претворения в жизнь плана Рэдфорда. Британцы, в лице самого Уинстона Черчилля, этого мужественного старого бойца, и его министра иностранных дел Энтони Идена, выступили решительно против военных операций США в Индокитае. Они опасались вторжения в регион войск Китая, дальнейшей эскалации событий, вмешательства России и, как следствие, третьей мировой войны. Британцы не хотели каким-либо образом поставить под угрозу срыва Женевскую конференцию, намеченную на 26 апреля с целью урегулирования положения в Индокитае.

Даже французы, которые-по крайней мере, в военном отношении – более других выигрывали от операции “VULTURE”, колебались – то поддерживали план, то выступали против него, то вновь склонялись к его поддержке. 4 апреля они информировали правительство Соединенных Штатов о том, что одобряют американский замысел, если только будут предприняты немедленные и широкомасштабные действия. Американцы ответили уже на следующий день, 5 апреля. Соединенные Штаты не смогут ничего предпринять в том случае, если не будет сформирована коалиция, в которую войдет и Британское Содружество. По всей вероятности, сыграло свою роль мнение, выраженное конгрессменами 3 апреля. Затем 6 апреля французы внезапно высказались против плана Рэдфорда и создания коалиции для обороны Юго-Восточной Азии, поскольку, как значилось в заявлении французского кабинета министров, общественное мнение во Франции более не готово поддерживать войну. Страна желала развязаться с индокитайской проблемой, а предстоящая конференция в Женеве виделась самым быстрым средством достижения цели. Нельзя предпринимать каких-либо мер, вроде операции “VULTURE”, способных помешать принятию компромиссного решения в Женеве. Еще одно очко не в пользу “VULTURE”.

Однако 23 апреля, когда ситуация в Дьен-Бьен-Фу для французов ухудшилась, правительство вернулось к поддержке плана Рэдфорда. Оно обратилось к госсекретарю Даллесу с просьбой пересмотреть решение от 5 апреля и начать операцию “VULTURE”. Даллес отказался и привел несколько веских причин: надо получить согласие союзников, а для этого требуется время, военные Соединенных Штатов считают, что теперь уже слишком поздно и развертывание “VULTURE” не сможет спасти гарнизон, а кроме того, падение Дьен-Бьен-Фу вовсе не означает, что Франция должна капитулировать в Индокитае.

Но идея операции “VULTURE” не хотела умирать. 24 апреля французы в последний раз воззвали к заокеанскому союзнику. Американцы решили все же начать операцию, в том случае если британцы примут в ней пусть даже символическое участие вместе с США и Францией. Британцы отказались, и, подергавшись в агонии, “VULTURE” приказала долго жить.

Вглядываясь из настоящего в прошлое – в туманную дымку, все еще окутывающую некоторые аспекты “VULTURE”, – не перестаешь удивляться провидческим взглядам Никсона, Даллеса, Рэдфорда и Риджуэя. Первые трое пусть смутно, но смогли разглядеть через годы неизбежность американского вмешательства в дела Индокитая и понять, что если уж вступать в войну там, то скорее раньше, чем позже. Однако прославленный солдат, Мэтт Риджуэй, сумел увидеть нечто большее и более важное, чем просто военное вмешательство. Он сознавал, что воевать во Вьетнаме придется не только американской авиации и флоту, что это повлечет за собой длительную и кровопролитную кампанию на Азиатском континенте.

Пока “VULTURE” (Гриф) напрасно размахивал крыльями, курсируя между Вашингтоном, Лондоном и Парижем, “CONDOR” пытался подкрасться на помощь к Дьен-Бьен-Фу из Лаоса. Если американская импровизация, операция “VULTURE”, являлась порождением внезапно проснувшейся заботы о судьбах Индокитая и Юго-Восточной Азии, планы операции “CONDOR” появились на свет как попытки утишить неспокойную совесть и развеять глубокое отчаяние. Обладавший прекрасным чувством реальности, Зиап посвятил операции “CONDOR” абзац из четырех строк. Замысел “CONDOR” возник в штабе Наварра еще в декабре 1953-го и претерпел ряд изменений. С каждым разом суровая действительность – нехватка транспортных самолетов – вносила безжалостные коррективы в планы французов, сокращая масштабы задуманной акции. В итоге решили приступить к осуществлению мероприятия силами четырех батальонов пехоты, а также отряда партизан, состоявшего из дружественных туземцев{93}. Предполагалось, что вся эта группа выдвинется к Дьен-Бьен-Фу с линии реки Намху, от которой по прямой до плацдарма было около семидесяти километров. Примерно на полпути к цели основную группу должны были поддержать три или четыре батальона парашютистов. Таким образом, всего в операции “CONDOR” приняло бы участие примерно 5 000 – 6 000 человек.

Поневоле задаешься вопросом: что, Наварр и прочие французские командиры серьезно собирались проделать все это? В своей книге Наварр откровенно признает невыполнимость плана операции “CONDOR” в том виде, в котором он был в итоге принят. Наварр пишет, что для осуществления замысла “CONDOR” потребовалось бы от пятнадцати до двадцати батальонов, а транспортная авиация могла обеспечить поддержку только максимум семи. Как говорит далее Наварр. такие скромные силы не сумели бы помочь снять осаду с Дьен-Бьен-Фу, самое большее, чего удалось бы достигнуть, – это отвлечь Зиапа от атак на лагерь‹39›.

Когда 5 апреля стало очевидно, что Соединенные Штаты не начнут операции “VULTURE”, Наварр уже готовился дать старт операции “CONDOR”, но нехватка воздушного транспорта заблокировала ее реализацию. Отчаянное положение со снабжением в Дьен-Бьен-Фу требовало участия в рейдах к плацдарму каждого транспортного самолета, и Наварру вновь пришлось отложить акцию. В итоге Наварр решил послать к Дьен-Бьен-Фу только пехоту и дружественных партизан, а батальоны парашютистов направить в качестве подкреплений в Дьен-Бьен-Фу. При таком варианте количество самолетов, которое французы могли выделить для поддержки “CONDOR”, становилось еще меньше. Пехота и партизаны продвинулись на некоторое расстояние к северу, однако труднопроходимая местность, джунгли и сильная влажность замедляли ход колонны и становились причиной потерь. Около 2 мая она остановилась в каких-то тридцати километрах к югу от Дьен-Бьен-Фу, а затем ушла в обратном направлении. Таким образом, “CONDOR” разделил судьбу “VULTURE”.

Из всех трех самой химерической оказалась операция “ALBATROSS”. Согласно замыслам разработчиков “ALBATROSS”, предполагался прорыв французов с плацдарма тремя группами – на юго-запад, на юг и на юго-восток. Наварр направил соответствующие указания в штаб-квартиру Коньи 3 мая. План вызвал резкие возражения со стороны как самого Коньи, так и его штаба. Они считали, что, даже если произойдет чудо и французам удастся прорваться, все равно коммунисты настигнут их в джунглях и непременно уничтожат. Тем не менее 4 мая штаб Коньи направил Кастри директиву, предоставлявшую ему самому выбрать время для начала прорыва (или вообще отказаться от подобной акции). Тот счел план способным лишить последних крупиц мужества и без того упавших духом солдат, а потому Кастри, Ланглэ и Бижар решили пока повременить. Бижар назвал операцию “PERCEE DE SANG” – операция “Кровопускание”‹40›. Командиры в Дьен-Бьен-Фу понимали, что их люди чересчур измотаны и не смогут прорвать кольцо, а потом еще и вьщержать длительный марш через джунгли. Когда Кастри решил все же попытаться привести план в действие, войска Вьетминя захватили главный лагерь.

В Изабель все пошло немного по-другому. В ночь на 7 мая гарнизон этого опорного пункта осуществил попытку прорыва в южном направлении. Подавляющему большинству так и не удалось выбраться из долины. Тем не менее около семидесяти человек в конечном итоге смогли спастись и присоединиться к французским силам в Лаосе.

Сражение за Дьен-Бьен-Фу закончилось. В итоге французы потеряли империю, а коммунисты обрели свое государство. Мир же узнал о новом полководце-победителе – Во Нгуен Зиапе.

1. Navarre, Agonie, p. 128; Fall, Hell, Appendix D, p. 486.

2. Navarre, Agonie, p. 213; JCS Study, p. 4; Fall, Hell, Appendix A, pp. 480-481.

3. Fall, Hell, p. 453.

4. JCS, Study, Annex B., p. 5.

5. Navarre, Agonie, pp. 218-219.

6. Fall, Hell, p. 89.

7. O'Neill, Giap, p. 145.

8. Fan, Street, pp. 318-319.

9. MACV, Snwfy, p. 5.

10. Roy. Battle, pp. 151-152.

11. Navarre, Agonie, p. 251.

12. Roy, Battle, p. 171.

13. Fall, Hell. p. 148.

14. Giap, Dien Bien Phu, p. III.

15. Fall, Hell, p. 150.

16. Navarre, Agonie, p. 222.

17. Giap, Dien Bien Phu. p. 113.

18. Roy, Battle, p. 189.

19. Fall, Hell, p. 167.

20. Navarre, Agonie, p. 205.

21. Fall, Hell, p. III.

22. Roy, Battle, p. 195.

23. Fall, Hell, pp. 185 and 179.

24. Ibid., p. 186.

25. Roy, Battle, p. 206.

26. Fall, Hell, p. 204.

27. Roy, Battle, p. 207.

28. Ibid., p. 215.

29. Fall, Hell, pp. 205-206.

30. Roy, Battle, p. 210.

31. Giap, Dien Bien Phu, pp. 102-121.

32. Ibid.

33. Ibid., p. 130.

34. Ibid., pp. 131-132.

35. Ibid., p. 136.

36. Roy, Battle, pp. 203, 213, 225; Fall, Hell, p. 299; Devillers and Lacouture, End of a War, pp. 71-99; Richard Nixon, RN: The Memoirs of Richard Nixon (New York: Grosset amp; Dunlap, 1978), p. 150.

37. Fletcher Knebel, “We Nearly Went to War Three Times Last Year” Look, 8 February 1955.

38. Chalmers Roberts, “The Day We Didn't Go to War” The Reporter, 14 September 1954.

39. Navarre, Agonie, p. 247.

40. Fall, Hell, p. 399.

Глава 11.

Дьен-Бьен-Фу. Критический анализ

В своих книгах, где говорится о сражении за Дьен-Бьен-Фу, оба главнокомандующих, Зиап и Наварр, приводят причины победы одного из них и поражения другого. Они признают, что резкий рост помощи со стороны Китая после прекращения Корейской войны в значительной мере помог коммунистам одержать победу в Северном Вьетнаме. Зиап отмечает еще два главных фактора, которые привели его к успеху: правильная стратегия и высокий боевой дух войск Вьетминя‹1›. Несмотря на тенденцию к упрощению ситуации, которое позволяет себе Зиап, в общем и целом он не ошибается.

Наварр приводит более сложные доводы, впрочем, проигравшему всегда приходится вдаваться в особенно пространные объяснения. Начинает Наварр с наименее существенных причин, к каковым относятся: (1) удаленность северных форпостов и южного опорного пункта Изабель на слишком значительное расстояние от центра обороны; (2) ошибка в том, что не была своевременно произведена замена тайского контингента; (3) раздробленность и разбросанность центральных рубежей, вынуждавшие французов постоянно контратаковать; (4) непрочность укреплений; (5) нецелесообразное использование резервов; (6) неспособность организовать эффективную контрбатарейную борьбу против артиллерии Зиапа; (7) недостаточная энергичность Коньи; и (8) плохая координация действий авиации и сухопутных сил.

Но, как замечает далее Наварр, не в этом заключалась настоящая причина падения Дьен-Бьен-Фу. Наварр считает causes profondes (глубинными причинами – его слова) этого рост китайской помощи и определяет это как второй фундаментальный фактор, сыгравший на руку противнику. Первым же он называет недостаточную численность и слабую оснащенность французских сухопутных сил и авиации‹2›.

Еще одной основной причиной случившегося Наварр называет недоработку разведки. Нет, в этом направлении его люди в Индокитае работали как надо, однако данные, поступавшие “от других организаций” (как можно предположить, из французских национальных разведывательных агентств), в том что касается участия китайцев и, прежде всего, замыслов главного командования Вьетминя, оказывались недостаточными. Он делает также упор на “утечки” из правительственных кругов Франции и прессы, которые помогали Зиапу быть в курсе планов французов.

Последней “глубинной” причиной Наварр считает решение французского правительства принять участие в Женевской конференции в поисках способа положить конец войне. Он настаивает на том, что решение это, о котором немедленно стало известно Хо и Зиапу, подтолкнуло последнего к усилению натиска на Дьен-Бьен-Фу, поскольку он (Зиап) понял, что после этого сражения “завтра не будет”. Данный довод не лишен смысла, но только отчасти. Обе стороны с самого начала кампании на северо-западе Вьетнама знали о возможности начала скорых переговоров. Обоим приходилось учитывать вышеназванный фактор, но Зиап сделал лучшие выводы, чем Наварр.

Как и следовало ожидать, ни одну из causes profondes Наварр не относит на свой счет, а ведь не кто иной, как он, руководил действиями войск в Индокитае. Лукавя, в подтексте он перебрасывает остывшие угли вьетнамского поражения “в огород” французского правительства в Париже. Именно французское правительство, как намекает Наварр, не дало ему достаточных средств для защиты Индокитая, а его (правительственные) разведывательные службы не поставили в известность его (главнокомандующего) о значительно возросшей помощи Китая вьетнамским коммунистам и о замыслах Зиапа. Вследствие “утечек” из французских правительственных кругов Вьетминю становились известными планы Наварра, а намерение официального Парижа искать мира с вьетнамскими коммунистами в Женеве подорвало основу, на которой он строил свою стратегию.

Наварр называет только часть причин поражения. Например, он не вносит в этот список собственных ошибок в отношении Коньи и Каст-ри, оба из которых показали свою неспособность справиться с возложенными на них обязанностями. Наличие решительных и энергичных руководителей в Дьен-Бьен-Фу и Ханое могло поправить положение.

Наварр не всегда с должной глубиной рассматривает и те причины, которые перечисляет. Так, например, он говорит о низкой боеспособности некоторых из частей в Дьен-Бьен-Фу. При этом он умалчивает о том, что незадолго до конца сражения 3000 – 4000 человек из десятитысячного гарнизона превратились во “внутренних дезертиров”, так называемых “намъюмских крыс”. Они не сражались, но поглощали изрядную часть невоенных грузов снабжения, прежде всего пищевых продуктов. Разве остальных 4000 храбрых солдат было достаточно, чтобы изменить исход боев за Дьен-Бьен-Фу? Бижар, единственный из всех французских командиров, способный верно оценивать суть сражения, понимал это. Спустя годы он заметил: “Если бы мне дали 10 000 эсэсовцев, мы бы выстояли”‹3›. Вполне возможно, хотя и спорно.

А вот что бесспорно, так это то, что одной из главных причин поражения являлась неспособность Наварра одержать верх в “войне тылов”. Он не смог “перекрыть краны” артерий снабжения войск Зиапа, тогда как тому удалось изрядно повредить “воздушный мост” французов. В конце концов даже самые стойкие гарнизоны вынуждены были сдаваться, когда у них кончалось все необходимое. В американской истории мы имеем такие примеры этого, как Виксберг и Коррехидор{94}. То же самое произошло и с французами в Дьен-Бьен-Фу. Однако, хотя проигрыш “войны тылов” стал ключом к поражению Наварра, это лишь следствие двух других глобальных промахов, приведших к столь печальным результатам.

На первую из фундаментальных причин Наварр намекает -хотя и упускает главное, – когда говорит в своей книге о “неадекватности средств”. Он дает понять, что не в его силах было исправить положение и устранить “неадекватность”, но Наварр снова лукавит. Проблема состояла не в “неадекватности средств”, а в iнеспособности строить планы в соответствии с возможностями (средствами). Наварр, и никто другой, своим решением оборонять север Лаоса чрезмерно “поднял планку”. Для того чтобы выполнить возложенную им на себя задачу, у французского главнокомандующего средств действительно не хватало, но так получилось лишь потому, что он нарушил первое правило военачальника. Знаменитый британский писатель Б. X. Ли-делл Харт, наверное самый выдающийся из современных стратегов-теоретиков, обосновал первый принцип полководческого искусства: “Ставьте перед собой цели, достичь которые вам позволяют имеющиеся средства. Мудрость командира на войне, – пишет он далее, – начинается с умения понимать, что возможно, а что нет”‹4›.

Но все же главная ошибка Наварра заключалась не в том, что он попытался совершить то, что было не по силам ему и Французскому экспедиционному корпусу. Роковой промах его заключается в том, что он не смог предусмотреть неожиданного и при этом значительного роста боеспособности армии Вьетминя, что и спутало все расчеты французского главнокомандующего. Иными словами, самой большой его ошибкой – и Наварр, хотя и не явно, признается в этом в нескольких местах своей книги – стала крупнейшая недооценка сил Вьетминя и талантов Зиапа. Наварр замечает, что французские командиры на протяжении всей войны постоянно совершали ту же самую пагубную ошибку. Наварр верно называет это “первейшим уроком на военном поприще”‹5›.

Зиап здесь вполне соглашается с главнокомандующим войсками противника и пишет, что “…наиглавнейшим промахом Наварра было то, что, как буржуазный генерал, он не мог предвидеть того, каковы возможности народной армии и всего народа, сражающегося за независимость и мир. Ему оказалось не под силу представить, какой прогресс произошел в жизни нашего народа и армии…”‹6›.

Если первая из важнейших причин поражения Наварра состояла в недооценке противника, то признать вторую куда труднее. Между тем факт остается фактом – Зиап переиграл французского главнокомандующего как полководец полководца.

Сражение за Дьен-Бьен-Фу, а с ним и Первая Индокитайская война были выиграны летом 1953 года за сколоченным из неструганых досок столом, за которым где-то в пещере в джунглях Вьет-Бака собрались на совещание Хо, Зиап, Фам Ван Донг и Труонг Чинь. Главное командование Вьетминя пришло к одному основополагающему выводу-войну с французами надлежит закончить победой в 1953 – 1954 гг., поскольку благоприятное для коммунистов “соотношение сил”, сложившееся в середине 1953-го, было хрупким и зыбким. Если французам удастся претворить в жизнь свои планы, в 1954-м такой удачный расклад может и не получиться, и уж точно не случится в 1955-м.

Зиап ясно представлял, как одержать победу в 1954 году. В первую очередь он считал оптимальным для Вьетминя сузить поле военных действий, ограничив его севером Северного Вьетнама и севером Лаоса, поскольку там сосредотачивались основные силы (штурмовые дивизии). Затем партийный комитет предлагал атаковать французов в Тонкинской дельте. Однако тень де Латтра и событий 1951-го, “замаячив на горизонте”, предостерегла главное командование коммунистов, и они мудро предпочли отказаться от затеи помериться силами с французами на главных рубежах обороны. Тогда Зиап решил поставить Наварра перед трудным стратегическим выбором – создать угрозу на северо-западе Вьетнама и на севере Лаоса и посмотреть, как Наварр отреагирует. Если он откажется от защиты данных территорий, коммунисты одержат легкую, но убедительную политическую и психологическую победу. Даже если вследствие этого французам и не придется отказаться от продолжения войны в регионе – хотя Наварр и другие считали, что придется, – все равно ситуация в Индокитае коренным образом изменится.

Если бы Наварр пошел на защиту севера Лаоса и северо-запада Вьетнама, французы оказались бы в невыгодном положении из-за труднопроходимой местности, больших расстояний, отделявших эти территории от центра обороны (Ханоя), и недостаточной подвижности их частей. Если бы Наварр попытался нанести удар по базам коммунистов во Вьет-Баке, Зиап, сражаясь с противником в данном районе, опять оказывался в выгодном положении, так как имел там превосходство в живой силе и хорошо знал местность. Для реализации своей концепции Зиап составил простой план. Одна дивизия, 316-я, выступит к Лай-Чау и Северному Лаосу, в то время как остальные дивизии останутся во Вьет-Баке до того, как станет ясно, что в ответ предпримет противник. Классическая, с позиции правильного военного образования, стратегическая концепция Зиапа позволяла ему овладеть инициативой и поставить Наварра, независимо от того, что тот будет делать, в положение полководца, вынужденного лишь реагировать на действия неприятеля. Одним словом, этот гибкий план позволял использовать как преимущества Зиапа, так и слабые стороны Наварра. В тот момент, должно быть глядя на землю из Вальхаллы{95}, великий Наполеон салютовал вьетнамскому ученику.

После высадки французского парашютного десанта в Дьен-Бьен-Фу 20 ноября 1953 года Зиап быстро сконцентрировал свои силы в заданном районе. Он опасался шага, о возможности которого французское военное руководство заговорило много позднее, – эвакуации контингента из Дьен-Бьен-Фу по воздуху. Между тем, хотя отвод войск лишил бы Зиапа “верной добычи”, это все равно не смогло бы спутать его планов. Зиап не ждал, а действовал. За счет быстрой переброски четырех дивизий к Дьен-Бьен-Фу – что само по себе являлось мастерской акцией в смысле задумки и организации – коммунисты заперли французов в удаленной от дельты долине.

Наибольшую опасность для Зиапа представляла возможная атака Наварра на базы и ЛК Вьетминя во Вьет-Баке. Но существовали и другие проблемы, хотя и не столь важные, но ожидавшие решительных действий со стороны Зиапа. Как ограничить размеры французского контингента в Дьен-Бьен-Фу? Как предотвратить наращивание там противником запасов предметов снабжения в месяцы, предшествующие началу активных боевых действий? Как свести на нет опасность, которую таила в себе задуманная Наварром операция “ATLANTE”?

Шаги, предпринимаемые коммунистами после 20 ноября, предусматривали нанесение ударов на широком фронте по объектам, наиболее уязвимым для французов с политической и военной точки зрения. Причем Зиап не ставил действующим на разных направлениях командирам задачу захвата того или иного населенного пункта или территории. Требовалось лишь создать угрозу там или здесь и вынудить противника послать в подвергшийся нападению район войска, чтобы он не мог использовать их в других местах – для нанесения удара по ЛК и для усиления контингента в Дьен-Бьен-Фу. Кроме того, такие упреждающие удары распыляли и истощали силы транспортной авиации французов. Самолеты приходилось задействовать для “тушения костров”, разожженных по всему Индокитаю, вместо того, чтобы максимально использовать их для создания запасов всего необходимого в Дьен-Бьен-Фу.

Нейтрализация операции “ATLANTE” требовала специальных мер. Отчасти задача решалась путем нанесения ложных ударов в различных точках региона. Обманные маневры не позволяли Наварру сконцентрировать в Аннаме большое количество войск, необходимое для развертывания широкомасштабного наступления на ВР V. Однако Зиап изучил проблему и убедился в том, что, по выражению любимого им Мао, затея французского главного командования есть не более чем “бумажный тигр”. Самое главное, в ВР V для Вьетминя не было ничего жизненно важного, ничего такого, что коммунистам пришлось бы отстаивать. Ситуация диктовала Зиапу схему действий: отвести силы коммунистов накануне предстоящего наступления французов, мешать продвижению войск противника, нападать на них из засад, контратаковать в Контуме и на центральных плоскогорьях. Реализация замысла вполне удалась.

Операция “ATLANTE” высвечивает глубинное понимание Зиа-пом фундаментальных основ стратегии в контрасте с поверхностным их видением Наварра. Чтобы ложная атака оказалась успешной – а “ATLANTE” и являлась не чем иным, как отвлекающим маневром, -.удар ее необходимо было нацеливать на объект или объекты, жизненно важные для неприятеля, чтобы ему пришлось защищать их. Так, французам приходилось реагировать на создаваемые вьетминьцами угрозы, в то время как операция “ATLANTE” оказалась неспособной поставить в такое же положение Зиапа. Фактически Наварр работал на план Зиапа, поскольку “ATLANTE” оттягивала на себя часть сухопутных сил и транспортной авиации французов. Зиап отзывался об “ATLANTE” как о “…стратегическом просчете… он (Наварр) рассеял главные свои силы, сделал то, чего следовало избегать…”‹7›. Не очень уж часто случается, чтобы ошибки полководца так удачно сочетались со стратегическими замыслами его оппонента. Если бы Зиап имел возможность приказывать Наварру, диктовать ему схему действий, то и тогда, наверное, не смог бы выдумать ничего более выгодного для Вьетминя, чем операция “ATLANTE”.

Некоторые историки склонны осуждать Зиапа за его тактику в сражении при Дьен-Бьен-Фу главным образом из-за потерь, понесенных там войсками Вьетминя. Однако Зиап был крайне ограничен в выборе средств, оказавшись перед необходимостью отбивать у противника один укрепленный рубеж за другим. Существовало только два пути достигнуть цели – уморить защитников плацдарма голодом или штурмовать их позиции “в лоб”. Для первого варианта Зиап не располагал временем в свете грядущих переговоров в рамках Женевской конференции. Учитывая данное соображение, критиковать тактический подход Зиапа в данном случае просто бессмысленно. Напротив, чем глубже погружаешься в изучение тактики, избранной им в сражении при Дьен-Бьен-Фу, тем больше убеждаешься в ее достоинствах.

Во-первых, в ситуации, не предполагавшей применения разного рода уловок и военных хитростей, Зиаггу удалось “поразить воображение” противника концентрацией артиллерийского и зенитного огня и технологией применения гаубиц, минометов и средства ПВО. Сам На-варр признавал сокрушительный и разрушительный эффект закопанных в землю орудий и неожиданного для французов плотного и меткого артиллерийского и зенитного огня. Другим тактическим триумфом Зиапа с полным правом можно считать использование осадных приемов из арсенала времен Первой мировой войны. Рытье траншей позволило войскам Вьетминя подвигать свои позиции как можно ближе к неприятелю, не оказываясь при этом без защиты перед губительным заградительным огнем. Операция Зиапа по минированию позиции Элиан 2 также производит впечатление, а при большей удаче и лучшем выборе времени она могла бы иметь решающее значение.

Зиап вполне заслуживает похвалы за то, в какой последовательности он выбирал для штурма три северных французских форпоста. Первой он атаковал Беатрис, поскольку Габриель имела лучшие укрепления и могла быстрее получить помощь с центральной позиции. Затем он послал войска на взятие Габриель, которая после потери французами Беатрис оказалась в более уязвимом положении. Он правильно рассчитал, что печальный пример соседей окажет деморализующее влияние на тайцев, защищавших Аил-Мари, что в сочетании с активной пропагандистской деятельностью помогло коммунистам овладеть этим опорным пунктом без боя.

Делает честь Зиапу и то, как он организовал штурмы первых двух форпостов. Для полной уверенности после проведения мощной артиллерийской и минометной подготовки он послал в атаку штурмовые силы пехоты, обладавшие подавляющим численным превосходством над противником. Если бы штурмы Беатрис и Габриель не удались, история сражения за Дьен-Бьен-Фу могла бы, вероятно, окончиться по-другому. Боевой дух – нежное растение, постоянно подверженное пагубным “ветрам просчетов” командования и “утренним заморозкам” неудач. Соки же, питающие такой цветок, есть не что иное, как глубокая и непоколебимая уверенность солдат в том, что они способны победить противника. Даже при благоприятных условиях поддерживать моральное состояние войск на должном уровне непросто, а уж если часть угодила в переделку, то порой на восстановление у ее бойцов желания драться может уйти несколько месяцев.

Зиап вступил на поприще военного стратега и тактика как любитель, а закончил свой путь как признанный профессионал. Он также показал себя прекрасным организатором работы тыла, настоящим гением в этой области.

Похоронный набат по французскому контингенту в Дьен-Бьен-Фу и вообще по владычеству Франции в Индокитае отдавался затем тревожным звоном на протяжении десятилетий. 27 апреля 1977 года в одной газете вышла статья с фотографией. В материале говорилось о встрече французского героя битвы при Дьен-Бьен-Фу Бижара и министра иностранных дел Северного Вьетнама Фам Ван Донга, приглашенных на официальный завтрак президентом Франции Валери Жискаром д'Эстеном. На снимке лысый толстяк Бижар – на тот момент уже четырехзвездный генерал и заместитель министра обороны -запечатлен во время рукопожатия с Донгом, причем последний выглядит чем-то озабоченным. Бижар признавался, что приглашение президента “заставило меня вспомнить о погибших”. Позднее он сказал: “Мне кажется, что все случившееся в Дьен-Бьен-Фу было вчера. Я словно бы все еще там”. Дух его, и верно, присутствует там поныне. Он всегда останется там вместе с тенями всех прочих храбрецов, сражавшихся при Дьен-Бьен-Фу с обеих сторон.

1. Giap, Dien Bien Phu, p. 146-147.

2. Navarre, Agonie, p. 252.

3. Fall, Hell. p. 453.

4. Basil. H. Liddell Hart, Strategy, 2d ed. (New York: Frederick A. Praeger, 1967), p. 348

5. Navarre, Agonie, p. 324.

6. Giap, Dien Bien Phu, p. 86.

7. Ibid., p. 160.

Глава 12.

Interbella (Период между войнами).

1954 – 1964 гг.

Ученые-схоласты говорят, что в войнах не бывает победителей – только побежденные. В некоем отвлеченном философском смысле такое утверждение, возможно, и верно, однако солдаты и государственные мужи – практики и потому лучше разбираются в данном вопросе. Они знают, что есть победители и есть проигравшие, и по итогам Первой Индокитайской войны победителями оказались вьетнамские коммунисты, а побежденными – французы. Проиграв войну, они лишились своей империи в Азии.

Вьетминьцы стали праздновать победу в Ханое начиная с 9 октября 1954 года. Французы спустили трехцветный флаг, их войска в тишине покинули город, и туда с помпой вступила ставшая теперь знаменитой 308-я дивизия Вьетминя. На следующий день в увешанном кроваво-красными коммунистическими стягами городе состоялся грандиозный парад. Ни Зиап, ни кто-либо из других коммунистических лидеров не стоял на трибуне, чтобы принять парад победителей и разразиться по этому случаю “патентованной” трехчасовой речью. И ни Зиап, ни кто-либо из других руководителей Вьетминя никогда не объяснял причин своего отсутствия. Наверное, Хо велел им держаться в стороне. А как же скверно, должно быть, чувствовал себя эгоистичный Зиап, вьетнамский Наполеон, лишенный триумфа. Так или иначе, Зиап прибыл в Ханой 12 октября. И хотя празднество уже завершилось, он появился в городе первым из всех вождей как национальный герой, победитель французов, великий полководец.

Как и другим великим генералам до него, Зиапу предстояло узнать, что, когда стихают пушки, проблемы не исчезают, они лишь меняются. Первой задачей, которую предстояло решать Хо, Зиапу и прочим лидерам коммунистического руководства, стал “капитальный ремонт” Северного Вьетнама. Хотя скудная промышленность страны и не пострадала во время войны, французы и настроенные профранцузски вьетнамцы демонтировали почти все оборудование и увезли его в Южный Вьетнам. В отличие от промышленности, сельскому хозяйству боевые действия нанесли серьезный урон. Авто- и железные дороги, особенно вокруг Ханоя и в зоне Вьет-Бака, были почти полностью уничтожены.

За дело превращения Северного Вьетнама в полнокровное, индустриальное и самодостаточное государство под руководством коммунистических вождей взялся весь народ. Авангардом его стала армия, бойцы которой превратились в рабочих, трудившихся на строительстве дорог и домов, восстановлении плотин и на уборке урожаев. Солдаты сражались с паводками и помогали крестьянам бороться с прочими стихийными бедствиями. В соответствии с требованиями политической day трат, провозглашенной Хо и Зиапом, военные вели постоянную пропагандистскую работу по превращению крестьянских масс в твердых сторонников коммунистического правления и почитателей марксизма.

В 1958 году северовьетнамские лидеры решили расширить участие армии в делах гражданской экономики. Некоторые части Главных сил создали коллективные хозяйства, в которых сами же и трудились. К 1959-му в разных регионах страны насчитывалось уже сорок таких хозяйств, некоторые из которых только организовывались, а другие уже давали продукцию. Некоторые подразделения работали на фабриках, а другие добывали уголек на шахтах. В 1959 году Зиапа стало всерьез раздражать подобное положение Армии Северного Вьетнама (АСВ). Хотя в публичных выступлениях он поддерживал использование военных в качестве тружеников города и села, “за кулисами” он яростно оспаривал позиции Ле Зуана и Труонг Чиня (ярых сторонников такого подхода), указывая на то, что первая обязанность армии в мирное время – занятие военной подготовкой. По всей видимости, это сражение Зиап проиграл, так как вскоре его соперник, Нгуен Ши Тань, выдвиженец Ле Зуана, получил четвертую звезду старшего генерала и стал равен по званию Зиапу. Таким образом, Тань получил преимущество в политическом противоборстве с Зиапом.

Однако внимание Зиапа в пятидесятые годы привлекали и другие проблемы чисто военного характера. Он сознавал, что борьба за контроль над Индокитаем еще не закончилась, и начинал готовиться к будущим битвам, которые считал неизбежными. Зиап понимал, что части Главных сил, сумевшие победить французов, могут не выстоять в войне с другим, более грозным противником – американцами. Прежде всего, офицерский корпус АСВ получал свое образование в сражениях с французами и не имел четкого представления об иных аспектах своей профессии. Все командиры выдвинулись на занимаемые должности во время боев, и каждый знал и умел только то, чему научил его жестокий учитель – война.

Требовалось срочно заниматься повышением квалификации офицерского состава. Так в Ханое открылись пехотное, артиллерийское и штабное училища, преподавателями в которых стали китайские военные специалисты. Основываясь на опыте боев с французами, Зиап особо упирал на необходимость ввести в программу обучения методологию борьбы с самолетами противника. Хо нужна была и своя авиация, и, заглядывая в будущее, Зиап отправлял вьетнамцев в Китай обучаться летному делу. Не забыл он и о морской науке, открыв соответствующее училище в Донг-Хае. Поскольку в распоряжении ВМФ Северного Вьетнама находились только суда береговой охраны, в училище готовили офицеров патрульных катеров. Именно такие патрульные катера и обстреляли в 1964-м американский эсминец, спровоцировав открытое вмешательство Соединенных Штатов во Вторую Индокитайскую войну.

Училища решали вопрос подготовки командного состава, но оставались еще трудности, касавшиеся обучения воинских частей. Зиап устраивал небольшие маневры и комбинированные учения для отработки взаимодействия различных родов войск. Поскольку основой армии оставались пехотные формирования, Зиап создал множество стрельбищ и требовал от инструкторов добиваться от бойцов высокого уровня владения стрелковым оружием. Создавались также артиллерийские полигоны, где офицеры артиллерии овладевали навыками стрельбы с закрытых позиций и учились вести сосредоточенный огонь.

В конце пятидесятых Зиапу пришлось столкнуться с проблемами, касавшимися неоднородности материальной части армии. Части Главных сил имели в своем распоряжении разношерстную технику, вооружение и снаряжение, доставшиеся войскам Вьетминя от французов, китайцев, японцев и американцев. На вооружение частей Главных сил поступала и различная советская техника, в том числе ПТ-76 (устаревшие, очень легкие плавающие танки) и некоторое количество артиллерийских орудий калибра 122 мм. Зиап боролся, хотя по большей части безуспешно, с бессистемностью и неуклюжестью системы снабжения, часто задерживавшей продвижение частей Главных сил во время войны с французами. Главнокомандующий создавал постоянные склады, задействовал солдат на реконструкции дорог. Он приказал перестроить гавани Хайфона и Хон-Гая на севере и Бен-Туя, около Виня; также благодаря Зиапу в значительной мере была улучшена работа радио и телеграфа. Он расширял армейский парк автомобильного грузового транспорта, занимался подготовкой водителей и механиков. Несмотря на прогресс в решении проблем поддержки боевых частей, недостатки тыловой системы будут в течение многих лет сдерживать и ограничивать эффективность подразделений Армии Северного Вьетнама.

В середине пятидесятых Зиапу пришлось иметь дело с “бичом” всех армий – проблемой администрации. Западные армии, как правило, отличаются раздутыми штатами управленцев, что убедительно показала в армии США операция “Охота за бумажками”{96}. Однако у Зиапа было все наоборот – ему не хватало административного аппарата. Части Главных сил управлялись на манер партизанских отрядов. Все, что касается производства в очередные звания, выплаты жалованья, оставалось в полном беспорядке. Бойцов частей Главных сил надлежало снабдить военной формой и знаками различия. Руководство приобрело форму, однако многие ветераны войны с французами отказывались носить ее, даже находясь при исполнении служебных обязанностей. Похоже, в Армии Северного Вьетнама начальство сталкивалось с хорошо известным в других вооруженных силах упрямством старых солдат и их нежеланием “сдавать позиции”.

И наконец, ко всему прочему для Зиапа добавилась Программа земельного реформирования Северного Вьетнама и связанные с ней акты насилия. Недовольных бросали в тюрьму, убивали, и Зиапу пришлось выполнять работу, которая ненавистна любому солдату, – стрелять в своих сограждан. Недовольство северовьетнамских крестьян чудовищными методами земельной реформы Труонг Чиня привело 2 ноября 1956 года к взрыву и открытому выступлению народа в провинции Нге-Ан. Восстание, оказавшееся совершенно неожиданным как для Хо, так и для прочих коммунистических вождей, привело их в замешательство. Крестьянский бунт, да не где-нибудь, а в провинции Нге-Ан, на родине Хо, остававшейся на протяжении многих лет оплотом коммунистов. Очаг мятежа быстро расширялся, и местное ополчение уже не могло остановить процесс. Тогда Хо приказал Зиапу принять меры, и тот отправил на усмирение недовольных политикой партии дислоцированную поблизости, в Вине, 325-ю дивизию. Наверное, Зиап колебался, прежде чем принять решение послать именно это соединение, укомплектованное вчерашними крестьянами из той самой мятежной Нге-Ан и соседних с ней провинций. 325-я могла перейти на сторону восставших. Однако, как бывало не раз во время индокитайских войн, аспекты организации тыла превалировали над всеми прочими соображениями. 325-я могла быстро добраться в заданный район, тогда как другие части Главных сил располагались на большом расстоянии от цели. Мятеж же надлежало подавить как можно быстрее. Вне зависимости от личных симпатий и привязанностей 325-я прекрасно справилась с заданием, утопив в крови пожар восстания бывших земляков. Точных данных не знает никто. Некоторые авторитетные источники говорят о 1000 убитых и 6000 высланных крестьян‹1›. По данным Пентагона, погибли многие тысячи‹2›.

Величайшей проблемой, вставшей не только перед Зиапом, но и перед всем Политбюро, оказался вопрос о базовых приоритетах. Что важнее, поднять экономику Северного Вьетнама и наладить жизнь его народа или же направить все силы и средства на “освобождение” Южного Вьетнама и воссоединение его с Северным? Вопрос в действительности являлся лишь “верхушкой айсберга”. Подводной его частью были противоречия, заложенные в самом дуализме основ стратегии ведения борьбы, разделявшейся на вооруженную дay трань и политическую дay трань. Дело состояло не в том, какую из них предпочесть, а на какую сделать основной упор, на политическую дay трань или же на вооруженную? Отсюда вытекал другой вопрос: на каком этапе находится революция? Если она еще на первой стадии, тогда законы революционно-освободительной войны диктуют отдать предпочтение политической дay трань, чтобы создать опору для революции в народных массах. Если же процесс вступил в следующую фазу, тогда приоритет надо предоставить вооруженной дay трань Однако другие стратеги считали, что не всегда следует руководствоваться теориями, и настаивали на том, что складывающееся положение определяет необходимость выбрать вооруженную дay трань, несмотря на то даже, что работа по созданию политического фундамента для опоры на народ еще не закончена. Вот вокруг этого и шел спор между двумя фракциями – “сторонниками приоритета Северного Вьетнама” и “сторонниками приоритета Южного Вьетнама”.

“Сторонники приоритета Северного Вьетнама”, Труонг Чинь и Зиап (при умеренной поддержке Фам Ван Донга), усматривали серьезные различия между стадиями, на которых находится революция на Севере и на Юге. Север был освобожден, и основной задачей партии и народа здесь становилось “построение социализма” главным образом посредством подъема экономики страны. Юг же стоял перед необходимостью совершения “национальной народно-демократической” революции, то есть находился на первом этапе, и сделать этот шаг – совершить революцию – должны были сами южане. “Сторонники приоритета Южного Вьетнама”, возглавляемые Ле Зуаном, Нгуен Ши Танем и Ле Дук Тхо. считали концепцию Труонг Чиня, основанную на разграничении между различными стадиями революции, чисто теоретической и не имеющей практического значения. Для Ле Зуана и его единомышленников главной задачей, стоявшей на тот момент перед руководством Северного Вьетнама, являлось объединение всей страны под знаменами коммунизма. Если ради этого придется пожертвовать экономическим ростом Севера, что ж, путь будет так.

Концепция приоритетов руководства Северного Вьетнама отражалась, естественно, и на стратегии. Фракция “сторонников приоритета Северного Вьетнама” видела перспективы в затяжной борьбе народа Южного Вьетнама за свободу, где доминирующими рычагами станут партизанская война и политические действия. Ле Зуан и члены его когорты считали необходимым ускорить течение революционного процесса за счет вооруженного вмешательства сначала со стороны собственных сил Южного Вьетнама, а затем, если потребуется, и армейских частей Северного.

Разница точек зрения между двумя группами северовьетнамских вождей определялась их жизненными путями и ролью в предшествовавших победе событиях. Труонг Чинь, Зиап и Донг родились и в период войны с французами боролись с врагом в Северном Вьетнаме, тогда как представители фракции “сторонников приоритета Южного Вьетнама” появились на свет и служили делу революции на юге страны. Ле Зуан руководил действиями вьетминьцев в Южном Вьетнаме и оставался там после войны, по крайней мере, до 1957 года. Ле Дук Тхо во время войны являлся помощником Зуана, а Нгуен Ши Тань занимал пост секретаря партийной организации в провинции Туа-Тьен, расположенной на севере Южного Вьетнама.

Основные споры по поводу приоритетных задач партии можно разделить на несколько четко очерченных периодов. Первый начинает свой отсчет с подписания Женевских соглашений в 1954 году, заканчивается в январе 1959-го и знаменуется доминированием точки зрения Труонг Чиня и Зиапа. В 1954-м Хо, не без понуканий из Москвы, решил сосредоточиться на политической дay трань в Южном Вьетнаме при одновременной работе над подъемом экономики Северного Вьетнама. Резоны Хо для выбора именно такого варианта очевидны. Во-первых, казалось, что южновьетнамское правительство Нго Динь Дьема обречено. Дьему досталась в наследство от французов полная неразбериха – мешанина из конфликтующих между собой политических клик и религиозных фракций, неэффективные и почти не существующие органы государственной власти, полиция и армия. Вероятно, Хо рассчитывал, что власть Дьема рухнет сама собой, а ему останется только нагнуться и поднять ее. Это соображение стало еще одним фактором, побудившим Хо в 1954-м остановить выбор на “мирных политических действиях”. Так как по условиям Женевских соглашений многие бойцы Вьетминя были репатриированы из Южного Вьетнама на Север, боеспособность коммунистов на Юге в середине пятидесятых не позволяла организовать там вооруженную борьбу. Так или иначе, в 1954-м коммунисты с Севера дали указания товарищам с Юга развернуть агитацию за “личные права, свободу и пропаганду организации всеобщих выборов, во исполнение условий Женевских соглашений”‹3›.

Несмотря на некоторый ропот “южан”, политика “мирных политических действий” продержалась до середины 1957-го. Затем, после того как идея всеобщих выборов не осуществилась, а Дьем начал преследование коммунистических мятежников на Юге, волна критики со стороны “сторонников приоритета Южного Вьетнама” стала все больше нарастать. Запевалой в этом хоре был Ле Зуан, который принялся продвигать тезис относительно того, что политическую борьбу “иногда должно поддерживать вооруженными акциями”‹4›. Голос Ле Зуана приобрел еще большую силу, когда правоохранительные органы правительства Дьема стали еще результативнее бороться с коммунистами в Южном Вьетнаме. В 1957 и 1958 гг. коммунисты были вынуждены признать, что Дьем “последовательно и эффективно уничтожает нашу партию”‹5›. Партийные документы, захваченные спустя годы, позволяют сделать вывод, что количество коммунистов Южного Вьетнама, агитировавших за переход к вооруженной борьбе, неуклонно возрастало. В 1957-м Хо Ши Мин начал постепенно склоняться к мнению Ле Зуана, которого вызвал из Южного Вьетнама в Ханой, где вскоре, назначив на место Труонг Чиня, сделал вторым после себя человеком в Политбюро.

В 1958 году Политбюро ЦК ПТВ начало “дрейфовать” в направлении Ле Зуана и его фракции “южан”. Год ушел на подготовку руководства и народа к смене курса, после чего в январе 1959 года было решено поднять вооруженное восстание в Южном Вьетнаме. В мае 1959-го Пятнадцатый пленум ЦК официально одобрил избранный курс и направил соответствующие распоряжения в Южный Вьетнам. Захваченные в 1966-м документы и недавние заявления высокопоставленных особ из АСВ дают возможность считать май 1959 года началом северовьетнамской интервенции. В июле авангард из 4000 подготовленных боевиков начал просачиваться в Южный Вьетнам‹6›. В сентябре 1960 года правительство Северного Вьетнама официально признало свою поддержку повстанческому движению на Юге.

Решение Хо Ши Мина перейти от “мирных политических действий” к “вооруженному восстанию”, то есть перенести акцент с политической на вооруженную day трань, вызвало в Политбюро дебаты по поводу путей претворения в жизнь нового курса. Спорили о том, какие формы должно принять восстание в Южном Вьетнаме, будет ли оно развиваться по образу и подобию событий августа 1945-го, или же нужно взять на вооружение идеи и методы, приведшие к поражению французов в 1954 году. Расстановка фигур на доске осталась без изменений. Нет ничего удивительного в том, что Труонг Чинь, Зиап и “северяне” считали правильным путь, подсказываемый опытом антифранцузской войны. “Французская модель” предполагала минимальное вмешательство со стороны Северного Вьетнама. В то же время Ле Зуан и его сторонники-южане отдавали предпочтение варианту образца августа 1945 года. Эта концепция предусматривала широкомасштабные военные действия и быстрое решение южновьетнамской проблемы, не исключая использования частей Армии Северного Вьетнама. Этот сценарий действий, вызывавший опасность вмешательства Соединенных Штатов, чреватый прямой военной угрозой Северному Вьетнаму, пугал фракцию “северян”.

Хотя споры не прекратились, действия, предпринятые северными вьетнамцами в 1959 году, ясно демонстрируют, что Ле Зуан и его сторонники одержали верх. В том же году в составе АСВ была сформирована 559-я транспортная группа, предназначенная для осуществления тыловой поддержки операций в Южном Вьетнаме через “лаосский выступ”. В 1959-м южновьетнамские коммунисты создали центр по подготовке боевиков из числа людей, переехавших в 1954-м в Северный Вьетнам, и в том же 1959 году примерно 4500 таких подготовленных бойцов начали инфильтрацию на Юг, чтобы стать впоследствии ядром батальонов и полков Вьетконга.

Для Зиапа решение об изменении курса, принятое Хо в 1959-м, и события следующих двух лет являлись серьезным поражением. Хотя Зиап сохранил пост министра обороны и главнокомандующего Армией Северного Вьетнама, Хо освободил его от руководства боевыми действиями на Юге, поручив это дело секретариату, состоявшему из “южан” Ле Зуана, Нгуен Ши Таня и Ле Дук Тхо. Дальше – больше. В 1959 году давний соперник Зиапа, Тань, получивший звание старшего генерала, фактически возглавил командование операциями на Юге. Затем, в 1960-м, на Третьем съезде партии как Зиапа, так и Труонг Чиня передвинули немного вниз по иерархической лестнице. Вместо Чиня вторым человеком в Политбюро стал Ле Зуан, а Зиап переместился с четвертой на шестую ступеньку. “Побитый” Зиап исчез с политической сцены Ханоя и занялся “поправкой здоровья”. Все ключевые позиции теперь принадлежали Ле Зуану и его команде.

С принятием в 1959 году Политбюро ЦК ПТВ решения о переходе к “вооруженному восстанию” и о поддержке Северным Вьетнамом “южновьетнамских товарищей” война между Севером и Югом пошла, что называется, всерьез, и в 1960 году верх в ней одерживали Вьетконг и северные вьетнамцы. Вьетконговцы контролировали дельту Меконга, Центральное плоскогорье Аннама и прибрежные равнины. В ноябре 1960-го в результате заговора коммунистам чуть было не удалось свергнуть Дьема. Вьетконговцы силами батальонов и полков начали нападать на форпосты и форты АРВ (Армии Республики Вьетнам). К 1961 году, с ростом интенсивности и масштабов атак Вьетконга, ситуация для Дьема еще более ухудшилась, а в начале 1961-го стала почти критической.

Постоянное ухудшение положения правительства Южного Вьетнама в январе 1961-го произвело сильное впечатление на нового главу Белого дома, Джона Ф. Кеннеди. Не только Вьетнам, но и другие тучи омрачали ясный небосклон над челом президента, делая далекую южноазиатскую страну последней ставкой в покере сверхдержав. Началась эта игра еще до инаугурации Кеннеди, когда 6 января 1961 года Никита Хрущев заявил, что “войны за национальное освобождение” есть войны справедливые и потому мировой коммунизм поддержит их. Вскоре после этого Ханой признал Национальный фронт освобождения (НФО), фасад, которым прикрывали свою деятельность коммунисты Южного Вьетнама. В апреле 1961-го фиаско в заливе Свиней{97} стоило Кеннеди значительного числа очков в “покерной игре”. В июне 1961 года Хрущев попробовал блефовать с Кеннеди в Вене, пригрозив молодому президенту блокадой Берлина. Кеннеди отчаянно нуждался в каком-то козыре, в точке на карте, которая помогла бы ему набрать очки. Вьетнам подходил, хотя даже в 1961-м президент считал его политическим и дипломатическим минным полем. Вмешательство в дела Вьетнама могли создать трения не только с коммунистическим блоком, но и доставить президенту – особенно президенту демократической партии – немало неприятностей дома.

С того самого момента, когда США стали принимать то или иное участие в делах Вьетнама, политика их в отношении этой страны находилась под мощным влиянием двух мифов. С 1949-го, когда республиканцы заклеймили Гарри Трумэна клеймом “человека, потерявшего Китай”, сердца демократов замирали при мысли потерпеть еще одно поражение в Азии в период правления президента-демократа. Разумеется, Трумэн не “терял Китая”, поскольку нельзя потерять то, чем не владеешь. У Трумэна в 1949-м не было никаких действенных рычагов, способных помешать Китаю упасть в объятия коммунизма. Все это ничуть не мешало республиканцам “наживаться” на “потере” Китая, и они, несомненно, только выиграли бы от еще одного поражения демократов в Азии.

Вторым мифом являлось древнее и навязшее на зубах предостережение относительно опасности ведения широкомасштабных войн на Азиатском континенте. Между тем ни Дину Ачесону, ни Дугласу Макартуру, провозгласившим эту “аксиому”, ничто не помешало возглавить войну в Корее, как раз на Азиатском континенте. Конечно, такие мудрые и опытные люди, как эти двое, понимали, что при определенных обстоятельствах войну в Азии можно вести и выиграть, но для опереточных шутов от политики и “простых людей” подобная упрощенная сентенция являла собой откровение свыше, неоспоримую истину и весомое руководство к действию.

Третьим весомым фактором, оказывавшим влияние на мнение президента относительно Вьетнама, была предполагаемая реакция Советского Союза и Красного Китая. Хотя Вьетнам имел значение для Кеннеди, в 1961 году обстановка в этой стране все же не была столь угрожающей, чтобы из-за нее идти на риск развязать третью мировую войну. Таким образом, действия Соединенных Штатов во Вьетнаме следовало ограничить до такой степени, чтобы американская активность в регионе не повлекла за собой вступления в конфликт двух великих коммунистических держав.

Фактически все эти негативные моменты как бы сами собой вдалбливали президенту в голову: “Не потеряйте Вьетнам, но смотрите, не ввяжитесь в большую войну в Азии и не используйте оружия, сил и стратегических походов (например, не бомбите плотины в Северном Вьетнаме и не вводите войск на территорию этой страны), способных вовлечь в активные действия Россию и Китай”. Три вышеуказанных фактора создавали ловушку, на протяжении целого следующего десятилетия вынуждавшую президентов США прибегать к полумерам в отношении Вьетнама.

В таких вот кандалах президент Кеннеди в начале 1961-го нехотя ступил в бурные мутные воды политики Вьетнама. С самого начала камнем преткновения становилась отправка в эту страну американских войск. В начале шестидесятых Соединенные Штаты оказывали Дьему и его правительству щедрую финансовую помощь, направляли в Южный Вьетнам сотни советников, наращивали поставки оружия, но никак не решались послать туда воинский контингент. Первый шаг в данном направлении был сделан 20 апреля 1961 года, когда Кеннеди назначил межведомственную рабочую группу для определения путей спасения Южного Вьетнама. В качестве одной из рекомендаций группа предлагала “…послать небольшой контингент сухопутных сил Соединенных Штатов в Южный Вьетнам…”. Кеннеди оставил предложение без внимания, но неделю спустя дал указание Министерству обороны (МО) и Объединенному комитету начальников штабов (ОКНШ) подготовить докладную записку, касающуюся вопроса целесообразности отправки американских войск во Вьетнам, а также размера и состава предполагаемого контингента. Своим ответом, датированным 10 мая, ОКНШ отпасовал мячик президенту, рекомендовав ему послать войска во Вьетнам, “при условии наличия политического решения удержать Юго-Восточную Азию…”. Кеннеди опять никак не отреагировал, лишь распорядился продолжить проработку вопроса. 12 мая 1961 года вице-президент Линдон Б. Джонсон встретился с Дьемом в Сайгоне и спросил, готов ли тот к вводу войск Соединенных Штатов. Дьем ответил Джонсону, что хотел бы подобного шага с американской стороны не иначе как только в случае явного вторжения с Севера‹7›.

Все лето 1961 года бойцы Вьетконга продолжали фактическое завоевание Южного Вьетнама. Войска Дьема почти совсем ушли из сельских районов, а правительственные органы там оказались реально не способны что-либо предпринимать. В августе 1961-го Кеннеди одобрил (по-видимому, без долгих колебаний) предложение поддержать увеличение численности военнослужащих АРВ с 170 000 до 200 000 человек‹8›. Летом, по мере того как правительство и армия Дьема все больше и больше утрачивали контроль за положением в стране, вопрос об отправке воинского контингента Соединенных Штатов был поднят вновь. Объединенный комитет начальников штабов высказывался “за”, как и глава Консультативной группы по оказанию военной помощи Южному Вьетнаму (КГОВПЮВ) в Сайгоне генерал-лейтенант Лайонел Макгарр. Президент Дьем тоже уже как будто не возражал, хотя чего он в действительности хотел, понять трудно.

Правда состоит в том, что летом 1961 года никто ни в Вашингтоне, ни в Сайгоне, похоже, серьезно не думал, что американские войска станут сражаться с Вьетконгом. Скорее, по распространенному убеждению, силам США (если их вообще введут во Вьетнам) отводилась роль инструкторов по подготовке местных военных. Также американцы могли бы взять на себя функции обороны объектов, высвободив охранявших их бойцов АРВ для наступательных акций против Вьетконга. Но главное, присылка войск США во Вьетнам продемонстрировала бы коммунистам решимость Америки не допустить захвата Южного Вьетнама. Вопрос поднимался не только в мае, но и в июне и в июле, однако идея, облетев официальные кабинеты в Пентагоне и в Белом доме, так и не материализовалась в конкретные действия.

Сложилась уже своеобразная модель манипулирования этим “колючим” вопросом. Кто-нибудь – обычно ОКНШ – поднимал его, а затем с помощью бюрократических фокусов проблема – несомненно, с попустительства президента Кеннеди – как бы исчезала прежде, чем он успевал принять решение. Все это говорит о том, что в 1961-м президент в действительности не хотел отправки войск Соединенных Штатов во Вьетнам. Гипотеза? Да, но гипотеза, позднее получившая подтверждение.

Когда же наступила осень 1961-го и листья, как им и положено, стали опадать, президент Кеннеди убедился в необходимости принятия позитивных мер по предотвращению сползания режима Дьема в бездну коммунизма. На протяжении 1961 года организованные атаки на форпосты АРВ значительно участились. Количество убийств южновьетнамских чиновников возросло с 239 в 1959 году до более 1400 в 1961-м‹9›. В сентябре 1961 года вьетконговцы силами полка (атаковали и захватили Фуок-Бинь, столицу провинции, расположенную всего в шестидесяти пяти километрах к северу от Сайгона‹10›. Постоянно росло число ярых коммунистов, просачивавшихся на Юг из Северного Вьетнама, а силы Вьетконга увеличились с 5 500 человек в начале 1961-го до более чем 25 000 к концу года.

Кеннеди осознал, что ему нужен совет – очень хороший, очень дельный совет относительно того, что же все-таки делать. Президент выбрал из “колчана” советников самую острую и прямую стрелу – специального военного представителя генерала в отставке Максвелла Д. Тейлора. В 1961-м Максу Тейлору исполнилось шестьдесят. Он был генералом “прямо из Камелота”{98}, симпатичным, моложавым уверенным в себе интеллектуалом, владевшим, помимо английского языка, также корейским, японским и двумя или и тремя романскими языками. За плечами у генерала, занимавшего в свое время едва ли не все “престижные” посты, была прекрасная карьера. Во время Второй мировой он командовал знаменитой 101-й воздушно-десантной дивизией в момент ее выброски в Нормандии. После войны занимал должность директора Вест-Пойнта, возглавлял Берлинское командование (когда Берлин являлся горячей точкой), служил офицером по оперативным вопросам в управлении генштаба армии, командовал 8-й армией на заключительном этапе войны в Корее и, наконец, в 1955 – 1959 гг. возглавлял штаб Армии США.

Невзирая на все вышеперечисленное, Максу Тейлору кое в чем не везло – он все время опаздывал на “большую игру”. Во время Второй мировой он находился в Штатах, когда его 101-ю воздушно-десантную дивизию бросили в Бастонь, чтобы сдержать напор немцев во время “Битвы за Выступ”. Не он, а его заместитель, генерал Тони Маколифф, сделался национальным героем за свое “Nuts!”, брошенное в ответ на требование немцев сдаться{99}. Сразу же после Второй мировой Тейлор занял кресло директора Вест-Пойнта, точь-в-точь как Дуглас Макартур после Первой, но в отличие от Макартура, перестроившего всю работу училища в начале двадцатых годов, ничем особенным себя не проявил. 8-я армия досталась Тейлору в 1953-м, когда военные действия в Корее по большей части закончились. Героем этой войны стал Мэтт Риджуэй, а не Макс Тейлор.

На посту начальника штаба сухопутных войск США Тейлор запомнился введением зеленой “служебной” формы и как “шеф”, шумно, но безуспешно протестовавший против попытки Эйзенхауэра “кастрировать армию”. И тут Тейлору не подфартило. Героем стал генерал-лейтенант Прыгающий Джим{100} Гэвин, досрочно подавший в отставку в знак протеста против политики Эйзенхауэра. Вьетнаму не суждено было сделаться компенсацией для Тейлора за все упущенные шансы. Опять мимо. Приличный человек, он заслуживал лучшего.

В общем, Кеннеди отправил Тейлора во Вьетнам, чтобы тот мог придумать, как же все-таки спасти Дьема, а с ним вместе и престиж Америки. Вместе с генералом должен был лететь Уолт Ростоу, ведущий советник по вопросам обороны и международных отношений, а также подобающая им свита из “экспертов” и “людей с чемоданчиками”. Миссия Тейлора прибыла в Сайгон 18 октября 1961 года. К 24 октября в мозгу Тейлора стали выкристаллизовываться пути решения. Предварительное заключение его (как говорится в сообщении президенту от двадцать четвертого числа) было таково: (1) военно-политическая ситуация в Южном Вьетнаме критическая, (2) боевые операции АРВ против Вьетконга нерезультативны из-за плохой работы разведслужб и неэффективных рычагов руководства. Генерал Тейлор сказал, что собирается предложить ряд мер по улучшению положения дел с АРВ. Вдобавок ко всему он поднял щекотливый вопрос о вводе сухопутных сил США и предложил, по крайней мере на начальном этапе, “закамуфлировать” военных под силы по борьбе с последствиями паводков. Тейлор сознавал тонкость вопроса и в том же сообщении писал: “Я считаю, что мы должны ввести контингент, состоящий преимущественно из подразделений тыловой поддержки, с целью принять участие в борьбе с наводнениями, и в то же самое время обеспечить военное присутствие Соединенных Штатов во Вьетнаме… Если мы свяжем появление наших частей с борьбой с паводками… то обозначим необходимость оказания помощи в решении особой гуманитарной задачи как главную причину ввода наших войск… Ввиду особенностей поставленной задачи, после ее решения мы всегда сможем при желании вывести войска. Напротив, если мы захотим оставить их там на более длительный срок, у нас будет возможность найти им еще какое-то (подобное) применение. Касательно же количества военнослужащих, я предполагаю, что их должно быть от шести до восьми тысяч… Кроме тыловых подразделений необходимо будет включить в контингент и боевые части… При этом нужно помнить, что среди личного состава могут быть потери”‹11›.

Через несколько дней, однако, Тейлор подкорректировал свои выводы. В телеграмме на имя президента, датированной 1 ноября 1961 года, Тейлор развивает идею ввода американского воинского контингента. Тут уже нет и следа идеи борьбы с наводнениями. Теперь генерал предлагает задействовать американских военных на Центральном плоскогорье и на прибрежных равнинах, при этом оба региона не пострадали от паводков. Как хороший солдат Тейлор указывает верховному главнокомандующему на опасности, связанные с отправкой войск во Вьетнам. В своей пророческой телеграмме Тейлор приводит такие доводы: “(1) стратегические резервы Соединенных Штатов будут истощаться в течение периода времени неизвестной продолжительности; (2) хотя престиж США уже поставлен на южновьетнамскую карту, с вводом воинского контингента ставки возрастут; (3) если первая группа окажется не в состоянии добиться желаемых результатов, будет трудно отказаться от необходимости прислать подкрепления… сколько всего войск потребуется, сказать нельзя; (4) ввод сил Соединенных Штатов может… создать риск эскалации конфликта и возникновения большой войны в Азии”. Все предсказания генерала оправдались. Несмотря на все вышесказанное, Тейлор твердо высказывается за отправку американских войск в Южный Вьетнам. Далее следует: “…по сравнению с преимуществами, которые дает безотлагательный ввод воинского контингента США (во Вьетнам), риск и сложности невелики. Откровенного говоря, я не вижу способа спасти Южный Вьетнам, если мы не предпримем подобного шага”‹12›. Сейчас, когда война во Вьетнаме уже осталась в прошлом, поневоле удивляешься оптимизму генерала Тейлора. Ответ в общем-то прост. Для Тейлора вопрос стоял так: или ввести американские войска во Вьетнам, или потерять его без борьбы – сдаться, а Максвелл Тейлор никогда не сдавался.

Телеграмма генерала Тейлора и последующий отчет от 3 ноября содержали и другие рекомендации по спасению Южного Вьетнама. Вот наиболее важные: (1) улучшить совместную работу южновьетнамской и американской разведки; (2) силами вьетнамцев и американцев произвести анализ положения в каждой провинции, чтобы прийти к общему пониманию характера действий мятежников и выработать план по нейтрализации их активности; а также (3) усилить Консультативную группу по оказанию военной помощи Южному Вьетнаму (КГОВПЮВ) и превратить ее в “нечто более похожее на оперативный штаб ТВД”‹13›. Самым важным из советов Тейлора было предложение направить во Вьетнам три вертолетных эскадрильи, а также легкую авиацию с целью повышения подвижности частей АРВ.

Рекомендации Тейлора, даже та, которая касалась вертолетов, вызвали в Вашингтоне лишь незначительный интерес. Нечто подобное уже мыслилось и даже получило предварительное одобрение президента еще до отбытия Тейлора во Вьетнам. А от слов “послать во Вьетнам американский воинский контингент” у всей администрации разом поднималось давление – тут свое дело делали старые “принципы действий в Азии”. Кеннеди должен был предпринять нечто, чтобы остановить сползание Южного Вьетнама в объятия коммунизма, но перспектива войны на Азиатском континенте пугала его. В общем, он опять отложил решение. И снова сработала бюрократическая уловка: президент получил от Макнамары и Рас-ка рекомендацию: вопрос о вводе войск должен “быть изучен”.

Кеннеди может вызывать симпатию. Он и его советники осознавали даже в 1961 -м, что отправка войск во Вьетнам будет иметь далеко идущие последствия. Им приходилось выбирать из трех зол. Вариант I: Кеннеди ничего не делает и спокойно смотрит, как Дьем и с ним весь Южный Вьетнам погружается в пучину коммунизма. В США к 1964 году это привело бы к политической катастрофе (“демократы потеряли Вьетнам!”) и подтолкнуло бы Хрущева к расширению конфронтации и коммунистической агрессии по всему миру. Вариант II: президент решает ввести боевые части. Но и это политически рискованно, и к тому же может стать первым шагом к мифическому кошмару – войне на Азиатском континенте. В 1961-м мысль о вводе войск в Южный Вьетнам вызывала у Кеннеди отвращение. В разговоре со своим доверенным лицом, Артуром Шлезингером, президент сравнил отправку воинского контингента во Вьетнам с первым глотком алкоголика. Он сказал Шлезингеру, что “войска войдут туда… потом нам скажут: присылайте еще. Это как выпивка, сделал один глоток, сделаешь и второй”‹14›. Вариант III, хотя и самый неопределенный, казалось, смягчал риск с обоих флангов. Смысл его состоял в том, чтобы усилить команду советников (особенно за счет отправки во Вьетнам двух вертолетных рот вместо трех эскадрилий, как советовал Тейлор) и надеяться на лучшее. Вот на этом президент и остановился.

Годы спустя либералы и апологеты Кеннеди, авторы книги “Документы Пентагона”, выскажутся о последствиях решения, принятого президентом в 1961-м. Мнение их будет довольно двусмысленным. Вот что они написали: “Он (документ) говорит о том, что в 1961 году Кеннеди поступил неразумно. Многие люди согласятся с ним, но другие готовы поспорить, заявляя, что значительного ряда трудностей последних лет можно было бы избежать, если бы в 1961-м Соединенные Штаты в вопросе ввода войск действовали решительно”‹15›.

В то время как в 1961 году Кеннеди тщательно избегал принятия важного решения – отправки контингента сухопутных сил во Вьетнам? – Хо Ши Мин, несмотря на раскол в стане советников, отбросил колебания и выступил в поддержку одобренного им в 1959-м курса Ле Зуана и Нгуен Ши Таня. Невзирая на поражение, нанесенное им в 1959 и 1960 гг., Труонг Чинь, Зиап и их “фракция” продолжали бороться. В апреле 1961 года Чинь написал статью, в которой возвращался к базовой концепции относительно того, что на Севере и на Юге революция находится на разных этапах развития и что народ Южного Вьетнама должен обрести свой собственный путь в революционной борьбе. Также в 1961-м Зиап опубликовал свой знаменитый труд “Народная война, народная армия”, где рассказывал о том, как одержал победу в войне с французами. В качестве руководящих принципов организации действий на Юге в сложившейся там ситуации он предлагал разработанную им с Труонг Чинем стратегию. Зиап особенно предостерегал от стремления вывести на первый план боевые операции, отодвинув в тень политическую борьбу. Кроме того, он указывал, что для успеха в военной кампании требуется проведение серьезной подготовительной работы. В общем, Зиап завел “старую песню”, упирая на то, что в 1961-м в Южном Вьетнаме необходимо сделать упор на политической day трань, поддерживаемую вооруженными акциями. Ле Зуан и его “фракция” гнули свое, настаивая на том, что в равной мере важны и политические и военные меры.

Далее в той же книге Зиап дает Таню бесплатный совет относительно того, как и где использовать коммунистические части в Южном Вьетнаме. Он предлагает Таню создать базы в необитаемых и труднодоступных районах и ждать там момента, когда политические акции в густонаселенных районах потребуют военного вмешательства этих войск. Данная “подсказка” лишний раз отражает точку зрения Зиапа и Труонг Чиня относительно предпочтительности ведения политической day трапь в Южном Вьетнаме в 1961 году. Естественно, Ле Зуан и Нгуен Ши Тань расценили совет Зиапа как неприемлемый. По их мнению, осторожничая, невозможно было создать условия для осуществления успешного вооруженного восстания. И снова Хо выразил поддержку Зуану и Таню, звезда которых взошла как никогда высоко.

На фоне триумфа “южной фракции” Хо в 1961-м предпринял еще один шаг, причем на первый взгляд довольно странный. Он снял Нгу-ен Ши Таня с поста комиссара армии и сделал главой Управления сельского хозяйства при ЦК партии. Мало того, Хо лишил Таня звания старшего генерала. Некоторые специалисты в области изучения жизни и деятельности представителей правящей элиты Северного Вьетнама считают, что к понижению Таня приложил руку Зиап, одержавший победу в “подковерной” борьбе. Факты, однако, свидетельствуют о другом. В марте 1961-го на Юге Хо проводил курс Таня, а не Зиапа, причем акции в рамках этой политики себя оправдывали. Скорее всего, Тань ушел в тень, чтобы взять на себя лично командование силами Вьетконга (хотя и продолжал находиться в Ханое), а его понижение являло собой не что иное, как ширму, призванную скрыть истинное положение дел. Данная точка зрения находит подтверждение, поскольку в 1964-м Тань, открыто принявший на себя командование коммунистическими силами в Южном Вьетнаме, был восстановлен в звании.

Несмотря на “разжалование” Таня, критику и предостережения со стороны Зиапа и Чиня, Ле Зуан, по-прежнему поддерживаемый Хо, продолжал действовать в соответствии со стратегической линией “южан”. И к моменту окончания 1961-го коммунисты в Южном Вьетнаме уверенно наступали на всех фронтах.

В 1962 году маятник войны в Южном Вьетнаме качнулся в другую сторону. Поддержка, которую оказывали правительству и вооруженным силам страны США, стала приносить плоды. Более всего на расстановку сил в 1962-м повлияли присланные из Соединенных Штатов в 1961-м вертолетные роты. “Чопперы”{101} полностью изменили характер боевых действий, придав частям АРВ “аэромобильность”. Теперь правительственные дозоры могли настигать вьетконговцев даже на их отдаленных базах. Неожиданное появление новой техники застало Вьетконг врасплох. Во время стремительных рейдов вертолетчики выкашивали коммунистов сотнями. Действия вертолетных частей оказались настолько успешными, что в начале 1962-го помогли АРВ изрядно потрепать силы Вьетконга.

Оглядываясь назад, не перестаешь этому удивляться. Тридцать три старых “чоппера” (Н-21) задействовались исключительно для транспортировки подразделений АРВ, но и для этой роли были плохо приспособлены. Операции проводились без использования тяжелых транспортных вертолетов и боевых вертолетов огневой поддержки. Отсутствовали все необходимые для достижения успеха составляющие – единое руководство, специально подготовленный личный состав, соответствующая огневая мощь и разведка‹16›.

На этом проблемы “аэромобильных” групп не заканчивались, вертолетные десанты АРВ пользовались рациями, работавшими на низких частотах, и не могли держать связь с истребителями поддержки, где применялись высокочастотные рации. Американские инструкторы тратили уйму ценного времени на то, чтобы научить вьетнамцев организованно грузиться и высаживаться из машин, а также правильно вести себя в полете. При высадке солдаты АРВ часто демонстрировали нежелание прыгать из зависающей машины. Уже на земле они разбегались от вихревых потоков винта “чоппера”, бестолково толкались вокруг, что приводило к неоправданным потерям. Вдобавок оставляло желать лучшего качество работы разведки, а также то, с какой скоростью реагировали вертолетные части АРВ на рейды противника. Вместе с тем вертолетные операции оказывались успешными, поскольку, как когда-то давно, еще во время войны с французами, военные “инновации” застали Зиапа врасплох. Он не мог оценить возможностей нового, незнакомого ему вооружения противника, как некогда не брал в расчет эффекта напалма, огневую мощь морской артиллерии И штурмовой авиации. Даже после того, как налеты “чопперов” в Южном Вьетнаме стали обычным делом, Зиап и его штаб все никак не могли сориентироваться и выработать соответствующую технику противодействия вертолетным десантам. В начале 1962-го коммунисты разработали нечто вроде инструкций. В одном из наставлений с несвойственной им прямотой говорилось: “…на некоторых участках враг нанес нам большие потери. Поэтому нам надлежит разработать средства для борьбы с вертолетными атаками противника…”‹17›

Наконец Зиап и его штаб нашли выход. В случае налета бойцы Вьетконга, вместо того чтобы убегать, начали стрелять по вертолетам и их десантам. Они устраивали засады в местах высадки, прятались в неудобных для проведения вертолетных рейдов горных районах и далеко в джунглях. К началу 1963-го вьетконговцы постепенно научились нейтрализовать организованные на примитивном уровне операции. Но чаша весов в борьбе все равно склонялась на сторону Дьема. Отправка вертолетных частей, а также и другие события, начиная с декабря 1961-го, все глубже вовлекали США во Вьетнамскую и Вторую Индокитайскую войну. Американский контингент во Вьетнаме вырос с 900 человек в ноябре 1961-го до 11 326 – в конце 1962-го‹18›. Соединенные Штаты дали разрешение своим советникам и пилотам принимать непосредственное участие в боях против Вьетконга. В 1961 – 1962 гг. от рук противника погибло тридцать два американца. Консультативная группа по оказанию военной помощи Южному Вьетнаму (КГОВПЮВ) была переименована в Командование по оказанию военной помощи Южному Вьетнаму (КОВ-ПЮВ), оно взяло на себя решение многих оперативных вопросов, которыми организация-предшественница не занималась. К 31 декабря 1962 года США не просто посылали во Вьетнам пилотов и все большее количество советников, они ставили на карту государственный престиж и жизни своих солдат. Америка уже считала, что уйти, не одержав победы, она не может.

Коммунисты отметили возросшую боеспособность войск Южного Вьетнама. Фам Ван Донг в своей речи в начале 1963-го честно признавался, что в 1962-м “…южновьетнамский народ подвергся величайшим испытаниям”. Более того, Донг отмечал, что “…в 1962-м революционно-освободительные боевые действия развивались по неверному пути и стратегия их нуждалась в пересмотре”‹19›. Этот пересмотр привел к важным результатам.

В том, что касалось событий в Южном Вьетнаме, начало 1963 года американские официальные лица встречали с оптимизмом. Правительственные войска Дьема по-прежнему действовали не слишком эффективно, но все же при американском содействии определенного прогресса в сельской местности им достигнуть удалось. Террористическая деятельность Вьетконга в отношении представителей администрации пошла на убыль. У стратегической программы по умиротворению деревни появилось будущее.

К сожалению, при этом все шире становились противоречия в самом правительстве Южного Вьетнама. “Мандарин” Дьем – заносчивый, противоречивый аристократ, бывший, как говорится, себе на уме, – сам начинал превращаться в проблему. Он, никогда не умевший быть вождем своего народа, в сложной ситуации все менее подходил на роль лидера военного периода. Война с Вьетконгом являлась для Дьема чем-то второстепенным, главным же оставалось политическое выживание. Ради поддержки своей падающей популярности он постоянно давил на военное начальство, требуя от него избегать потерь. Командующего, допускавшего, по мнению Дьема, большие потери, вызывали “на ковер” в Сайгон. В южновьетнамской армии модным становилось словечко “благоразумие”.

Затворник Дьем жил в постоянном страхе перед заговором и главным качеством офицеров считал личную их преданность ему. Из опасения военного переворота он постоянно перемещал командующих с места на место и добивался того, чтобы никто из них не распоряжался всеми войсками в подконтрольном регионе. В результате такого подхода все высшие офицеры на ключевых постах были “благоразумными” политизированными придворными, а не бойцами, готовыми ринуться в драку с Вьетконгом. Американские советники пытались изменить пагубное положение, но коль скоро Дьема поддерживали в Вашингтоне, никакие старания не приводили к успеху.

К середине 1963-го в Южном Вьетнаме вновь возник серьезный кризис. Опять стала падать эффективность военных мер, а казавшаяся такой перспективной еще в 1962-м стратегическая программа по умиротворению деревни рушилась на глазах. Кроме всего прочего, на Дьема и его правительство свалилась “буддистская проблема”. Корни ее уходили в глубь вьетнамской истории. Между буддистами и католиками в этой стране существовали трения, чем пользовались агитаторы Вьетконга, подзуживая мечтавших о большей власти представителей буддистской верхушки против “оккупировавших” властные кабинеты католиков. Все эти силы объединились в 1963-м, чтобы потрясти до основания давший уже не одну трещину фундамент режима. Дьем слишком бурно отреагировал на “буддисткий кризис”, что привело к практически полной потере популярности правительства. Армия занялась буддистами, что позволило Вьетконгу начать активную “реконкисту” в сельских районах.

Мятеж буддистов добил Дьема, поскольку осенью 1963-го правительство Соединенных Штатов приняло тайное решение отказаться от его поддержки и начать поиск более подходящей кандидатуры. 1 ноября, с молчаливого согласия посла США в Южном Вьетнаме Генри Кэ-бота Лоджа, группа генералов АРВ низложила властителя, а на следующий день двое младших офицеров убили Дьема и его брата. Вскоре в Техасе погиб и президент Кеннеди. Так, в конце 1963 года Линдон Бэйнс Джонсон унаследовал Белый дом, а заодно и проблему полной хитросплетений политики Соединенных Штатов во Вьетнаме.

После убийства Дьема в результате разгоревшейся борьбы за власть, правительство Южного Вьетнама практически перестало существовать. Вдохновленные разбродом в стане противника, руководители Вьетконга бросили все силы на активизацию политической и вооруженной борьбы, что привело к полному провалу программы умиротворения деревни. В меморандуме от 21 декабря 1963-го министр обороны{102} Макнамара откровенно предостерег президента Джонсона: “Обстановка тревожная. Если все останется по-прежнему, при существующих тенденциях через два-три месяца контроль над ситуацией будет утрачен. И это в самом лучшем случае, вероятнее же всего власть в стране возьмут коммунисты”‹20›. Предчувствие не обманывало Макнамару. Никто в США и в Южном Вьетнаме не знал, насколько тревожно складывавшееся положение, поскольку и правительство Дьема, и правительство Кеннеди получало с мест массу чрезмерно оптимистических отчетов. Макнамара завершил обращение россыпью канцелярских банальностей: “Нам должно внимательно отслеживать ситуацию, надеясь на лучшее, но оставаясь начеку и готовясь к принятию силовых мер…”‹21›

Через два дня после убийства президента Кеннеди Джонсон имел длительную беседу о событиях во Вьетнаме с находившимся в Вашингтоне послом Лоджем, который вовсе не был склонен приукрашивать действительность. “Картина отвратительная, господин президент, – сказал посол. – Кроме вас, Вьетнам спасать некому”. Джонсон ответил без тени сомнений: “Я не собираюсь терять Вьетнам. Я не буду президентом, который позволит всей Юго-Восточ ной Азии пойти по пути Китая”‹22›. “Принципы действия в Азии” работали, по крайней мере один из них.

Итак, 1963 год, казавшийся таким многообещающим для Америки, закончился на очень тревожной ноте.

А каким стал 1963-й для коммунистов? Пересмотр стратегии, на необходимость чего указывал в 1963-м Фам Ван Донг, проходил но тому же сценарию, по которому развивались события, сотрясавшие Политбюро ЦК ПТВ в пятидесятых. Труонг Чинь и Зиап продолжали настаивать на том, что война в Южном Вьетнаме будет длительной и напряженной, поскольку революция на Юге еще не обрела необходимой поддержки в народе, а вооруженная дay трань в этом регионе осуществлялась слишком быстрыми темпами. Ле Зуан и Нгуен Ши Тань отвечали, что возможность одержать быструю победу по-прежнему существует, поскольку боевой дух частей АРВ низок, а правительство страны на грани коллапса.

Идеологические расхождения между СССР и Китаем, выбранный Хрущевым курс на “мирное сосуществование” с США расстраивали планы Ле Зуана и Нгуен Ши Таня по одержанию быстрой победы на Юге, поскольку наносили удар по “революционному рвению” профессиональных революционеров, сражавшихся на Юге. Как можно требовать самопожертвования от Вьетконга, когда лидер мирового коммунизма обсуждает с лидером мирового империализма проблемы процесса разрядки? Ле Зуан и его команда солидаризировались с Китаем, особенно после речи, сказанной Лью Шаоки в мае 1963-го в Ханое, где “председатель” указал на то, что борьба марксистов-ленинцев (китайцев) против ревизионистов (русских) “не мешает людям во всем мире сражаться за дело революции”.

Всю первую половину 1963 года “дядюшка” Хо держался дистанцированно от своих фракций и от трений России с Китаем. Ему, убежденному коммунисту, не могла не причинять боли идеологическая война, разгоревшаяся между двумя красными сверхдержавами, Вражда играла на руку врагам дела коммунизма во всем мире и неминуемо отражалась на размерах помощи, поступавших в Северный Вьетнам от главных доноров. Так или иначе, где-то в июле 1963-го Хо сделал выбор и вновь принял сторону Ле Зуана и Нгуен Ши Таня. Хо был прагматиком и, несмотря на все трения в советско-китайских отношениях, не хотел упустить шанс добить врага, предоставленный ситуацией в Южном Вьетнаме, где ширились выступления буддистов, а правительство Дьема утрачивало завоеванные позиции.

Кроме вышесказанного, Тань, Ле Зуан и Хо в значительной мере полагались на “неиссякаемый революционный дух” коммунистических войск в Южном Вьетнаме‹23›. Несмотря на угрозу вторжения Соединенных Штатов, члены “фракции южан” пребывали в убеждении, что с преданными делу солдатами они могут и должны выиграть на Юге. Здесь их мысли перекликались с сентенциями Мао Цзэдуна, любившего повторять, что “оружие является безусловно значимым, но не решающим фактором в войне, исход которой зависит не от техники, а от солдат”. Зиап думал иначе, но его снова обскакали.

Начиная с середины 1963-го, когда Хо поддержал Ле Зуана и Таня, в ханойской прессе развернулась кампания “антиревизионистской” пропаганды. Под “ревизионистами” понимались представители “северной фракции”, термин приобретал остро негативный оттенок, а борьба за власть в Лаодонг приняла ожесточенный характер. При поддержке Хо когорта Зуана и Таня развернула политическую риторику против “северян” и друзей советских “ревизионистов”. К концу 1963-го Зуан с компанией угрожали вычисткой из партии всем не желавшим поддержать войну с Югом‹24›. Зиапу и Труонг Чиню пришлось уйти в глухую оборону.

Нгуен Ши Тань заклеймил клеймом “ревизиониста” не только самого Зиапа, но и его жену. Спустя несколько лет один северовьет-йамский перебежчик на допросе показал американцам, что Тань обвинял жену Зиапа, уехавшую в начале шестидесятых в Москву на учебу, в том, что она, будучи лично знакома с Хрущевым, сослужила мужу скверную службу. Через нее, как следовало из обвинений Таня, Зиап сблизился с Хрущевым, и они “очень часто” сносились между собой. Тань уверял, что Хрущев оказывал “особенно сильное влияние на Зиапа”. Тот, разумеется, отрицал эти губительные для него “заведомо ложные и клеветнические измышления”.

Неприятности Зиапа только усугублялись из-за его собственной заносчивости и необдуманных поступков. Согласно сведениям разведки, в июне или в июле 1963-го Зиап с женой на вертолете вылетели из Ханоя в курортное место Ха-Лонг. По соображениям безопасности, охрана Зиапа очистила пляж от отдыхающих, чтобы хозяин с супругой могли плавать вдвоем. Соответствующая информация немедленно была направлена в Ханой. Люди выражали возмущением тем, что в то время как многие из них не могут позволить себе купить велосипед для езды на работу, Зиап с женой летают на вертолете купаться.

По данным разведки, Нгуен Ши Тань получил от Хо “милый сердцу” приказ навестить Зиапа и наставить его на путь истинный. В разговоре с женой генерала Тань пожаловался: “Из-за тебя Зиап все никак не избавится от буржуазных замашек. У него нет достоинств, присущих профессиональному революционеру”. О том, как Зиап отреагировал на “товарищескую критику”, в донесении ничего не говорится. Поскольку “достоинствами, присущими профессиональному революционеру” мог обладать только “антиревизионист”, обвинение было очень серьезным, практически оно являлось обвинением в “ревизионизме”. Для борьбы между своими становились хороши любые средства.

В конце 1963 года, когда погиб Дьем, подвергся критике Зиап, а над представителями “фракции северян” нависла угроза “вычистки” из рядов Лаодонг (ПТВ – Партии трудящихся Вьетнама), ЦК партии собрался на свой Девятый пленум. Собрание подтвердило, что целью революции являлась подготовка к всенародному восстанию и переходу во всеобщее наступление, которое представляло собой кульминационный момент вооруженной и политической day трапь и должно было завершиться полной победой. Для ее достижения, как говорил Труонг Чинь (именно он, как ни странно, зачитывал постановление пленума), требовалось следующее: “Главное в данный момент предпринять все усилия для быстрого усиления наших войск в Южном Вьетнаме, чтобы сместить баланс сил в нашу пользу. Пора Северу оказать более значительную помощь Югу и начать играть более важную роль в качестве базы революции в масштабах всей нации”‹25›.

Хо одобрил курс. Если убрать коммунистическую риторику, постановление означало: Вьетконгу предписывалось при активной помощи Северного Вьетнама, но без участия северовьетнамских боевых частей, развернуть широкомасштабное наступление на Юге. На этом и закончился 1963 год. Труонг Чинь и Зиап потерпели фиаско, Зиапу же пришлось перенести унижение. Но 1964-й сулил еще больше огорчений победителю французов.

1. O'Neill, Giap, p. 168.

2. Senator Mike Gravel, Ed., The Pentagon Papers, 5 vols. (Boston, MA: Beacon Press, 1971), 1:247.

3. Thomas Latimer, Hanoi's Leaders and Their South Vietnam Policies, 1954-68 (Washington, D.C.: Georgetown University: Unpublished Ph.D. thesis, 1972), p. 35.

4. Ibid., p. 41.

5. Ibid., p. 47.

6. Guenter Lewy, America in Vietnam (New York: Oxford University Press, 1978), p. 17.

7. Gravel, Pentagon Papers, 11:2,48,49, and 55.

8. Ibid., 11:64.

9. Adm. U. S. Grant Sharp and Gen. William C. Westmoreland, Report on the War in Vietnam (Washington, D.C.: U.S. Government Printing Office, 1968), p. 77.

10. Lt. Gen. Dave Richard Palmer, Summons of the Trumpet: U.S.Vietnam in Perspective (San Rafael, CA: Presidio Press, 1978), p. 20.

11. Gravel, Pentagon Papers, 11:87-88.

12. Ibid., 11:92.

13. Ibid., 11:653.

14. Ibid., 11:117.

15. Ibid., 11:68.

16. Lt. Gen. John J. Tolson, Airmobility 1961-1971, Vietnam Studies (Washington, D.C.: Department of the Army, 1973), p. 28.

17. Ibid., pp. 26-27.

18. Gravel, Pentagon Papers, 11:438.

19. Latimer, Hanoi's Leaders, p. 110.

20. Gravel, Pentagon Papers, 111:494.

21. Ibid., 111:496.

22. Halberstam, Best and Brightest, p. 364.

23. Latimer, Hanoi's Leaders, pp. 138-139.

24. Ibid., p. 144.

25. Lewy, America, pp. 29 and 39; Palmer, Summons, p. 48; U.S. Embassy, Saigon, Viet-Nam Documents and Research Notes, Doc. #96, July 1971, pp. 15,29,40.

Часть вторая

Глава 13.

Кризисный год. 1964 г.

Участники состоявшегося в декабре 1963 года Девятого пленума ЦК партии Лаодонг (ПТВ) приняли решение поддержать войну на юге Вьетнама. В феврале 1964-го Ле Зуан, Ле Дук Тхо и другие “южане” развернули яростную кампанию по борьбе с “ревизионистами”, Зиапом и Труонг Чинем. 11 февраля по радио Ханоя было объявлено о начале “воспитательной” кампании с целью “коренным образом изменить” отношение некоторых отдельных северных вьетнамцев к борьбе товарищей на Юге. Имена не назывались, однако правда все равно всплыла.

Один из высокопоставленных северовьетнамских перебежчиков показал на допросе, что в 1964-м генерал Нгуен Ши Тань получил задание возглавить в ЦК партии Лаодонг отдел по изучению случаев проявления “ревизионизма”. Согласно протоколам допроса перебежчика, создание такого отдела стало первым шагом в ходе кампании по борьбе с “ревизионизмом”, направленной против Зиапа, Труонг Чиня и еще трех высокопоставленных функционеров ПТВ. В результате проведенного Танем расследования все пятеро были признаны “ревизионистами”. “Перевоспитанием” их занялся лично Хо Ши Мин, который, как показал источник информации, не ставил себе задачу вычистить заблуждающихся из партии, а стремился “переориентировать” их. Национальный герой Зиап остался министром обороны, но ответственность за ведение войны на Юге товарищи возложили на стопроцентного “антиревизиониста” Таня.

Как утверждал перебежчик, назначение Таня, личного недруга Зиапа, стало болезненным ударом по престижу последнего.

Хотя влиять на стратегию и тактику военных действий Зиап не мог, он все равно оставался министром обороны и в этом качестве продолжал заниматься обеспечением тыловой поддержки коммунистических сил в Южном Вьетнаме. В соответствии с решением Хо увеличить помощь вьетконговцам Зиап предпринял попытку улучшить их вооружение и техническое обеспечение. Министр обороны Соединенных Штатов Макнамара в своем меморандуме от 16 марта 1964 года заметил, что “начиная с 1 июля 1963-го среди вооружений, захваченных у вьетконговцев, стало попадаться прежде не встречавшееся у них оружие: китайские 75-мм безоткатные орудия, китайские крупнокалиберные пулеметы, американские 12,7-мм крупнокалиберные пулеметы на станках китайского производства. Кроме того, совершенно очевидно, что вьетконговцы применяют китайские 90-мм реактивные гранатометы и минометы”‹2›.

Самое важное, Зиап стандартизировал разномастное вооружение бойцов Вьетконга, которые стали пользоваться преимущественно советскими 7,62-мм автоматами АК-47 китайского производства, пулеметами того же калибра, великолепными противотанковыми гранатометами РПГ-2, а также 57-мм и 75-мм безоткатными орудиями‹3›.

Кроме того, Зиап оказал помощь Вьетконгу кадрами, направив в Южный Вьетнам тысячи (от 3 000 до 12 000) северных вьетнамцев – именно природных северян, а не “перемещенных” южан. Вне сомнения, он предпочел бы посылать на Юг “перемещенных”, но “запас” их на Севере истощился‹4›. На протяжении всей войны разница в диалектах, мировоззрении и обычаях создавала разного рода трения в отношениях между кадровыми революционерами с Севера и их товарищами из местных. Кроме того, на все это накладывалась и вековая вражда представителей двух регионов. Северным вьетнамцам южане казались ленивыми, легкомысленными и неаккуратными. Южане считали северян туповатыми, грубыми, нетерпеливыми и вообще “упертыми”. Лучшее представление о характере проблемы может дать простой пример. Задайтесь вопросом, что могло бы произойти, если бы правительство США направило некоего рьяного молодого человека (или хуже того, женщину) из города Нью-Йорка, говорящего с акцентом, характерным для жителей Бронкса, к примеру, в Джорджию, чтобы организовать работу тамошних “красношеих” фермеров из окрестностей Тобакко-роуд.

Увеличив содержимое арсеналов Вьетконга, а также усилив личный состав кадровыми бойцами с Севера, Зиап и Тань взялись за организацию сил южан в более крупные тактические части и соединения. Так, в 1964 году у вьетконговцев появилась первая дивизия, ныне хорошо известная 9-я дивизия, дислоцированная в провинции Тай-Нинь, к западу от Сайгона. Это соединение было сформировано из 271-го и 272-го пехотных полков Вьетконга и приданных подразделений поддержки. В конце 1964-го 9-я дивизия Вьетконга уже принимала участие в акциях против АРВ‹5›. Подобным же образом батальоны Главных сил Вьетконга были пополнены и реорганизованы в полки, а роты, соответственно, – в батальоны. Обеспечив вьетконговцев новым вооружением и опытными командными кадрами, Зиап приступил к ускоренной подготовке личного состава. О результатах лучше всего судить по отчету посла США в Южном Вьетнаме Максвелла Тейлора. 10 августа он сообщал: “В том, что касается оснащения и обучения, солдаты Вьетконга теперь вооружены и подготовлены лучше, чем когда-либо ранее”‹6›.

Силы Вьетконга возрастали, а руководство Южного Вьетнама лихорадило. 20 января 1964 года правительство “Большого Миня”, сменившее администрацию убитого Дьема, в свою очередь, было свергнуто в результате переворота, возглавляемого генералом Нгу-ен Канем. Это нанесло по американской программе помощи Южному Вьетнаму, и так довольно шаткой, еще один удар. Хуже того, неожиданный поворот событий заставил руководство США усомниться в том, что их представители на месте владеют ситуацией. Ведущим политикам Соединенных Штатов, отвечавшим за курс Америки в отношении Вьетнама, оставалось только трясти головами и бормотать нечто вроде: “Что же дальше? Чего еще ждать?”

Во всяком случае, Вьетконг себя ждать не заставил. Агрессивность коммунистов возросла настолько, что ее начали испытывать на себе уже не только части АРВ, но и американские советники. В период с 3 по 6 февраля силы Вьетконга развернули широкомасштабное наступление против южных вьетнамцев в провинции Тай-Нинь и в дельте Меконга. 3 февраля вьетконговцы напали на резиденцию американских советников в городе Контум. Официальной реакции со стороны Соединенных Штатов не последовало. 7 февраля коммунисты устроили взрыв в столичном театре Кинь-До, когда там находились только американцы. Трое военнослужащих США погибли и пятеро получили ранения. Вновь полная тишина с американской стороны. Объединенный комитет начальников штабов пришел в ярость и 18 февраля вновь выступил с предложением принять серьезные меры против Северного Вьетнама вплоть до нанесения бомбовых ударов.

Инициатива не прошла, и уже практически вышедшая из-под контроля ситуация в Южном Вьетнаме продолжала деградировать, а к середине марта зашла в тупик. США должны были предпринять какие-то радикальные шаги. Министр обороны Макнамара направил президенту датированную 16 марта докладную записку по итогам его (Макнамары) и генерала Тейлора (сделавшегося к тому моменту председателем Объединенного комитета начальников штабов) визита во Вьетнам. Макнамара откровенно заявил президенту: “Обстановка безусловно ухудшилась, по крайней мере с сентября 1963-го. В том, что касается способности правительства контролировать сельские районы, около 40 процентов территории фактически принадлежит Вьетконгу или находится под их влиянием. В двадцати двух из сорока трех провинций страны Вьетконг контролирует 50 и более процентов территории. 2. У большинства групп населения отмечаются признаки апатии. 3. За последние три месяца ухудшение положения правительства сделалось особенно заметным”‹7›.

Кроме этого, в документе содержалось предложение относительно целесообразности коренного пересмотра целей и задач Соединенных Штатов в Юго-Восточной Азии. Прежде США помогали Южному Вьетнаму “бороться с направляемым и поддерживаемым извне коммунистическим заговором”‹8›. В докладной записке Макнамары, на следующий день одобренной президентом и получившей статус Меморандума по вопросу национальной безопасности № 288 (National Security Action Memorandum, сокращенно NSAM 288), говорилось: “Мы хотим видеть Южный Вьетнам независимым некоммунистическим государством… Южный Вьетнам должен иметь возможность… принять внешнюю помощь для обеспечения собственной безопасности”‹9›. На протяжении следующих пяти лет первое положение меморандума стало основополагающим тезисом, определявшим американскую политику в отношении Южного Вьетнама, политику, позволявшую предпринимать любые действия, способные предотвратить захват страны коммунистами. Оно превратится в знамя, вокруг которого будут группироваться “ястребы” из американского правительства, когда на них в очередной раз будут давить “голуби” с их требованиями прекратить эскалацию войны и отказаться от намерения достигнуть “победы”. Вторым принципиальным положением NSAM 288 было распространение политического вмешательства США на всю Юго-Восточную Азию. В документе констатировалось: “Если нам не удастся достигнуть поставленных нами целей в Южном Вьетнаме, это грозит тем, что едва ли не вся Юго-Восточная Азия может оказаться под влиянием коммунизма… Таким образом, в том, что касается международной политики, ставки здесь высоки”‹10›. В данном случае администрация Джонсона явно взяла на вооружение теорию “принципа домино”, унаследованную ею еще от правительства Эйзенхауэра.

В меморандуме президенту предлагалось дать указания соответствующим государственным министерствам и службам предпринять двенадцать различных шагов. Суть первых сводилась к тому, чтобы США “наглядно продемонстрировали” свою поддержку (1) Южному Вьетнаму и (2) конкретно правительству Каня. Еще восемь касались увеличения размеров материальной и технической помощи южным вьетнамцам, один – тактических перелетов авиации США, а в последнем говорилось о “пограничном контроле” за границами с Лаосом и Камбоджой и об “ответных мерах” против Северного Вьетнама. NSAM 288 являлся руководством к действию для президента и Совета государственной безопасности и отмечал собой важную веху на пути вовлечения Соединенных Штатов в дело спасения Южного Вьетнама.

С NSAM 288 связано нечто любопытное. Президент Джонсон принял его менее чем через двадцать четыре часа после представления документа на суд главы государства и Совета государственной безопасности. По всей видимости, углубленному рассмотрению меморандум не подвергался, несмотря на тот факт, что значительно расширял перечень целей США в Юго-Восточной Азии. Тексту NSAM свойственна странная амбивалентность. Он весьма жестким языком описывает обстановку в Южном Вьетнаме и обозначает объекты, в отношении которых следует усилить влияние Соединенных Штатов в регионе в целом, вместе с тем меры, которые предлагается предпринять правительству, по-прежнему весьма ограниченны. По сути дела, авторы документа призывают США увеличить помощь Южному Вьетнаму, но не требуют прямого вступления в войну. Дихотомию, свойственную тексту меморандума Макнамары, отчасти можно объяснить с помощью датированной 1 марта служебной записки, отправленной на имя президента помощником министра обороны Уильямом П. Банди. Текст, касающийся расширения перечня задач Соединенных Штатов в Юго-Восточной Азии, Макнамара позаимствовал непосредственно из записки Банди, однако далее помощник вполне логично предлагал принять жесткие меры – заблокировать доступ в Хайфон кораблей, затем нанести по Северному Вьетнаму удары с воздуха, – тогда как у Макнамары об этом речь не заходила‹11›.

Меморандум Макнамары содержал раздел, который, как правило, никогда не включают в документы подобного рода. Раздел назывался “Другие предполагавшиеся, но отвергнутые схемы действий”. В частности, предлагалось обеспечивать оборону Сайгона и прилегающих территорий силами американских войск, вручить руководство всеми военными действиями в Южном Вьетнаме офицерам и генералам Соединенных Штатов. Отвергнутыми такие планы оказались из-за возможных психологических последствий, которые могло повлечь за собой перераспределение ролей для южных вьетнамцев. Особенно интересной является идея вверить командование американским офицерам. Она как новая ветка, вырастающая на месте срубленной. Объединенный комитет начальников штабов впервые выходил с этим же самым предложением не позднее 22 января 1964 года. Далее оно будет высказываться и затем неизменно отвергаться на протяжении всего периода работы американских советников во Вьетнаме‹12›. Причина отказа все время оставалась одной и той же – негативное влияние подобного рода акции на южных вьетнамцев. Остается только удивляться, почему во время Второй мировой и Корейской войн иметь единое командование считалось жизненно важным и почему подобное представлялось нежелательным и даже невозможным в Южном Вьетнаме. Этот важнейший из вопросов Вьетнамской войны до сих пор не дает покоя специалистам.

Изучив NSAM 288, Объединенный комитет начальников штабов, что вполне естественно, счел рекомендованные меры недостаточными и в служебной записке на имя президента высказался за проведение прямых акций в отношении Северного Вьетнама. Джонсон, оказавшись в предвыборный год между “Сциллой военной необходимости” и “Харибдой политической целесообразности”, не решился последовать совету ОКНШ. В ретроспективе отчетливо видно, что в марте 1964-го пресловутые “принципы действий в Азии” продолжили “жить и работать”. Так, несмотря на то, что голос Америки становился все более грозным, решительные практические шаги Соединенными Штатами по-прежнему не предпринимались.

Тем временем силы Вьетконга продолжали свою военную кампанию, причем наносили яростные удары не только по южновьетнамским, но и по американским войскам и средствам обслуживания. В начале апреля действия противника в окрестностях Сайгона стали настолько агрессивными, что седьмого числа генерал Кань создал специальную оборонительную зону вокруг столицы. Менее недели спустя вьетконговцы овладели Кьен-Лонгом, столицей округа, расположенного в дельте Меконга. При этом было убито 300 южновьетнамских солдат. 2 мая группа подводников-диверсантов потопила стоявший у причала в порту Сайгона американский вертолетоносец “Кард”. США никак не прореагировали на инцидент. 4 июля примерно полк бойцов Вьетконга захватил базу войск специального назначения в Нам-Донге, на севере Южного Вьетнама. Погибло пятьдесят южных вьетнамцев и двое военнослужащих спецназа США. И опять реакции со стороны Соединенных Штатов не последовало.

К середине лета 1964-го стало очевидным, что меры, рекомендованные в NSAM 288, совершенно не сообразуются с требованиями ситуации. Выявилась и еще одна проблема – Кань оказался никуда не годным руководителем. Как и Дьем, он постоянно озирался по сторонам, стараясь не просмотреть зарождающийся заговор, способный лишить его власти, а возможно, и жизни. К лету отчаяние довело Каня до того, что он начал заговаривать с американцами о некоем “марше на Север”, туманно намекая на возможность нанесения удара по Северному Вьетнаму. Чем дальше, тем навязчивая идея “перехода в наступление” все сильнее овладевала Канем. Его настойчивость уже всерьез пугала старших американских советников. Они прекрасно представляли себе – вероятно, и сам Кань тоже, – что правительственные войска Южного Вьетнама не способны к нанесению эффективного удара по Северному Вьетнаму. Хуже того, пустые угрозы Каня давали коммунистам повод отвечать на них “превентивными мерами”, то есть своим наступлением, которое в конечном итоге вполне могло завершиться захватом ими Южного Вьетнама.

Затем, в августе 1964 года произошел полный противоречий инцидент в Тонкинском заливе, изменивший ход течения этой странной войны. Если существует хоть какое-то логическое объяснение атаке северовьетнамских торпедных катеров на американский эсминец в Китайском море, то искать его надлежит в неверной оценке двух независимых друг от друга военных операций Южного Вьетнама и Соединенных Штатов. В рамках программы “OPLAN 34A” (оперативный план 34А) южные вьетнамцы при поддержке американцев предприняли серию небольших и малоэффективных рейдов на военные объекты коммунистов на побережье. ВМФ США со своей стороны проводил операцию “DE SOTO”. Целью ее являлось выявление северовьетнамских кораблей, поддерживавших действия Вьетконга на Юге, также сбор информации о радарах и прочей электронике противника, а кроме того – о навигационных и гидрографических характеристиках данной зоны.

В ночь с 30 на 31 июля 1964 года южновьетнамские коммандос, действовавшие в рамках “OPLAN 34A”, совершили налет на два небольших северовьетнамских островка неподалеку от Виня. В этот момент американский эсминец “Мэддокс” находился примерно в двухстах километрах отданных островов, в нейтральной зоне, с тем чтобы на следующую ночь (31 июля) приступить к выполнению своих обязанностей в рамках операции “DE SOTO”.

Первый день августа не принес никаких событий. А в 16.30 второго числа три северовьетнамских торпедных катера атаковали “Мэддокс”. В момент начала нападения “Мэддокс” находился в сорока пяти километрах от побережья Северного Вьетнама. Катера выпустили по эсминцу торпеды и обстреляли его из 12,7-мм пулеметов. “Мэддокс” открыл огонь из 5-дюймовых орудий и накрыл прямым попаданием один из катеров. Приблизительно в 17.30 в события вмешались четыре истребителя F-8E с американского авианосца “Тикондерога”. Они дали по противнику несколько залпов ракетами, обстреляли катера из пушек и нанесли им повреждения. К 18.00, когда истребителям пришлось покинуть район боя, один северовьетнамский катер был уничтожен, а два других, “подраненные”, спасались бегством на север. Сразу же после ухода самолетов “Мэддокс” направился на юго-восток.

В том, что северовьетнамские торпедные катера атаковали “Мэддокс” в международных водах, сомневаться не приходилось, но возникал вопрос, не стали ли причиной этого провоцирующие действия самих американцев. Те, кто придерживался такой точки зрения, указывали на то, что вьетнамцы могли связать появление “Мэддокса” с рейдами, проводившимися в рамках “OPLAN 34A”. Считалось, что граница территориальных вод Северного Вьетнама находится в двенадцати морских милях от побережья, а по их уверениям капитан “Мэддокса” имел указания держаться от него в восьми милях и в четырех милях от островов. И наконец, они приводят в качестве довода сообщения, поступившие 1 августа от капитана “Мэддокса”, который говорил, что, сознавая опасность задания, не собирается отказываться от его выполнения и менять курс‹13›.

Те, кто не считает действия капитана “Мэддокса” провокационными, упирают на то, что вьетнамцам не следовало атаковать корабль, не убедившись точно в том, что именно он наносил артиллерийские удары по островам 31 июля. Адмирал США Грант Шарп, на тот момент главнокомандующий вооруженными силами США в районе Тихого океана (ГЛАВКОМТИХ), пошел дальше. Он высказывал уверенность в том, что вьетнамцы вели “Мэддокс” радарами с того самого момента, когда эсминец пересек 17-ю параллель, и потому отдавали себе полный отчет в том, что это за судно, и знали, что оно не могло обстреливать острова‹14›.

Шарп и другие настаивают на том, что по заявлению властей Северного Вьетнама их территориальные воды начинались не в двенадцати, а в пяти морских милях от побережья. И наконец, те, кто склонен объяснять нападение на “Мэддокс” происками коммунистов, указывают на то, что в задании, выполняемом эсминцем (протестировать потоки радиоэлектронного излучения с военных объектов на побережье Северного Вьетнама), не было ничего особенного. Такие задания получают корабли и самолеты во всем мире, более того, за несколько месяцев до происшествия ту же самую миссию без каких-либо происшествий выполнял другой американский корабль, эсминец “Крейг”.

Президент Джонсон, поворчав немного и не слишком решительно “погрозив кое-кому кулаком”, поначалу склонялся отнести инцидент на счет ошибки, допущенной северовьетнамской стороной. Намерение это объяснялось чисто политическими соображениями. Сдержанный Джонсон разыгрывал перед выборами “мирную карту” в отличие от его соперника, воинственного республиканца сенатора Барри Голдуотера. Вместе с тем, не желая оказаться чересчур сдержанным, президент отдал указание продолжать выполнение мероприятий в рамках операции “DE SOTO”. В помощь “Мэддоксу” выделили еще один эсминец, “Тернер Джой”. 4 августа оба судна возобновили патрулирование. В 19.15 по каналам Управления национальной безопасности (УНБ) к командиру тактических сил капитану Джону Геррику поступило сообщение о возможном нападении на эсминцы торпедных катеров. В 20.35 корабельные радары засекли на расстоянии примерно пятидесяти километров три быстро приближавшихся объекта, и на обоих кораблях была объявлена боевая тревога. Примерно в половине десятого вечера, в темноте, из-за густой облачности обстановка стала накаляться. Операторы радаров сообщили о приближении объектов с разных точек, а гидроакустики доложили о том, что слышат шумы двигателей двенадцати торпедных катеров противника. Американцы открыли огонь. Капитан “Тернера Джоя” заметил поднимавшийся над водой шлейф черного дыма, но вскоре дым исчез. Летчики поднятых по тревоге с палубы “Тикондероги” самолетов не отметили в указанном квадрате ни вражеских катеров, ни вообще каких-то похожих на них судов.

По сей день никто (кроме северных вьетнамцев) не может сказать, осуществлялась ли в ночь с 4 на 5 августа 1964 года попытка атаковать американские эсминцы силами торпедных катеров Северного Вьетнама. Имеющиеся перехваты радиосообщений противника (не все из них рассекречены) дают право почти с уверенностью говорить о том, что коммунисты решили напасть на американские корабли. Как говорилось ранее, УНБ предупредило об угрозе вражеской атаки, тем не менее, есть мнения, составленные на основании изучения тех же сообщений, что капитаны катеров получили приказ следить за действиями эсминцев‹15›. Последние выводы подтверждаются оригинальными (и, скорее всего, точными) данными радиолокационных приборов, засвидетельствовавшими факт приближения катеров противника. После того как началась пальба, все сообщения о дымах, шумах торпед и даже их приближении, об обнаружении противника радарами и “потоплениях” можно вполне отнести к проявлению фактора горячки боя. Команды обоих судов состояли отнюдь не из ветеранов, кто-то оказался в бою во второй раз, а кто-то и вообще в первый. В таких случаях, да еще практически при нулевой видимости, фантазия запросто может сыграть с человеком курьезный трюк. Капитан Геррик, в отличие от большинства являвшийся опытным военным, первый же и усомнился в реальности факта нападения коммунистов. Через несколько часов после начала странного боя он сообщил начальству следующее: “Вся акция весьма сомнительна, кроме явного намерения противника вначале устроить засаду”‹16›. И по сей день это простое заявление капитана Геррика остается наиболее разумным объяснением “второй атаки”, то есть событий ночи с 4 на 5 августа 1964 года.

У инцидента в Тонкинском заливе есть интересный постскриптум. Северные вьетнамцы сами косвенно подтвердили факт второго нападения, поскольку приурочили к 5 августа праздник или “день” своего ВМФ. Вот как события той ночи виделись из Северного Вьетнама: “Одна из эскадр торпедных катеров изгнала американский корабль "Мэддокс" из наших территориальных вод, так была одержана наша первая победа над ВМФ США”‹17›. Дуглас Пайк совершенно резонно замечает, что если инцидент в Тонкинском заливе является, как утверждают некоторые историки, мифом, созданным Пентагоном, тогда и ВМФ Народной Армии Вьетнама находился в сговоре с американцами”‹18›.

В полдень 4 августа (время в Вашингтоне отстает от вьетнамского на тринадцать часов) президент Джонсон созвал заседание Совета государственной безопасности, где было принято решение провести карательную акцию – нанести удар по базе противника в Вине. В 11.00 (по вьетнамскому времени) 5 августа с авианосцев США поднялись самолеты, совершившие все вместе шестьдесят четыре боевых вылета на цели. По сообщениям пилотов, топливные хранилища в Вине горели и взрывались, дым поднимался на высоту свыше 4000 м, восемь северовьетнамских катеров было уничтожено и двадцать один поврежден. Потери с американской стороны составили два самолета. В своей книге адмирал У. С. Грант Шарп сколь лаконично, столь же и скромно подытожил: “В общем и целом акция была успешной…”‹19›

Ни Хо, ни Зиап нигде не давали никаких объяснений тому, что побудило их предпринять эти атаки. Что касается второго нападения, если оно, конечно, имело место, назвать его иначе как безрассудно глупым нельзя. Президент Джонсон и его ближайшие советники отзывались о второй атаке как о “явно намеренной, спланированной и обдуманной наперед”‹20›. Высокопоставленные представители США усматривали в этом “стремление руководства Северного Вьетнама показать, что оно видит в Соединенных Штатах не более чем "бумажного тигра" или же намерение спровоцировать США”‹21›. В своей книге “Потерянная революция” Роберт Шэплен высказывает соображения относительно того, что нападение могло быть предпринято “…с двумя целями, посмотреть, какой будет реакция Соединенных Штатов и насколько серьезны обещания Китая помочь Вьетнаму”‹22›.

Авторы “Документов Пентагона” выдвигают в качестве предположения, хотя и не без сомнений, два других возможных мотива нападения. В одном месте они пишут: “Причина атаки катеров ДРВ на американские корабли остается загадкой (возможно, она стала следствием попытки попугать и заставить корабли Соединенных Штатов держаться подальше от берегов Северного Вьетнама)”‹23›. Далее авторы рассуждают таким образом: нападения “могли… стать попыткой быстрого воздаяния за жестокий отпор, который получили (коммунисты) от их заклятого врага. Неопытные в проведении военно-морских операций вожди ДРВ, возможно, считали, что темнота поможет им сравнять счет или хотя бы одержать психологическую победу, нанеся серьезные повреждения американскому кораблю”‹24›.

Самым подходящим объяснением является все же тезис относительно “бумажного тигра”. Такой вывод напрашивался сам собой, поскольку правительство США оставило без внимания те атаки против американских военных объектов, которые предшествовали событиям 5 августа. Это было совершенное 3 февраля нападение вьетконговцев на американскую резиденцию в Контуме, взрыв бомбы 7 февраля в сайгонском театре, куда, как все знали, ходили только американцы. 2 мая был потоплен корабль США “Кард”, а 4 и 6 июля подвергся атаке лагерь спецназа. И во всех случаях не последовало никакой реакции со стороны Соединенных Штатов. То, что 2 августа коммунистам сошло с рук нападение на “Мэддокс”, укрепило Политбюро в мысли, что США – возможно, по причинам внутреннего характера – будут молчать и дальше. Как ни поверни, но, с точки зрения Хо и Зиапа, Америка вполне заслуженно считалась “бумажным тигром”.

Летом 1964-го, в год президентских выборов, “мирному кандидату” Джонсону очень хотелось избежать каких-то осложнений во Вьетнаме. По результатам опросов, более двух третей народа Соединенных Штатов относились к Вьетнаму весьма индифферентно, что вполне устраивало действующего президента‹25›. Так, нападения и гибель американцев оставались без ответа. Но возникает вопрос. Что было бы, если бы первые атаки на объекты США во Вьетнаме получили достойный отпор? Если, как уверяют иные ученые мужи, Вьетнамская война была “войной упущенных возможностей”, не являлось ли нежелание Джонсона со всей жесткостью пресечь “тестовые” атаки начала 1964-го как раз одной из таких “упущенных возможностей”?

В нападениях на американские эсминцы прослеживается склонность Зиапа к поспешным действиям. Вспомним хотя бы его “стратегическое” решение начать в отсутствие Хо в 1944-м неподготовленное восстание или же преждевременно предпринятое 1951-м Всеобщее наступление. Вторым “фирменным знаком” Зиапа являлась его неспособность быстро разбираться в чем-то новом для него, будь то неизвестная тактика, не применявшееся ранее вооружение или даже род войск. Таких промахов он допускал немало, начиная с чуть не ставшей для него и Хо роковой атаки французских парашютистов в 1947 году и кончая неумением оказать противодействие вертолетным рейдам в 1963-м. На сей раз промашка вышла с “большой войной” на море.

Одним из важнейших результатов нападения северных вьетнамцев на американские суда стала резолюция по Тонкинскому заливу. 10 августа она прошла, получив полное одобрение в нижней – 416-0 – и почти полное – 88-2 (против голосовали сенаторы Морз и Стивене) – в верхней палате конгресса США‹26›. Данная резолюция предоставляла президенту широкие права, в том числе право использовать любые силы и средства для оказания содействия Южному Вьетнаму и другим союзникам Соединенных Штатов в Юго-Восточной Азии. С течением времени, по мере того как груз войны становился все более ощутимым, вышеназванная резолюция также оказалась под прицелами критиков конфликта.

Но это все в будущем, а тогда, в 1964-м, перед Джонсоном возникали проблемы, требовавшие немедленного решения. Хаос в Южном Вьетнаме по-прежнему нарастал, а конец приближался со все возраставшей скоростью. Правительство Каня, которое и раньше неспособно было навести порядок в стране, фактически уже ничем не управляло. Осенью 1964-го на улицы вышли студенты, буддисты и католики. Все они добивались чего-то своего, часто совершенно противоположных вещей. 3 сентября заместитель министра обороны (по вопросам международной безопасности) Макнотон откровенно говорил: “Обстановка в Южном Вьетнаме ухудшается… Она настолько плоха, что, если мы не придадим новизны характеру нашей политики там – а возможно, даже если и сделаем так, – ситуация все равно будет продолжать регрессировать”‹27›. Из своей резиденции на Гавайях главнокомандующий вооруженными силами США в районе Тихого океана (ГЛАВКОМТИХ) адмирал Шарп направил подчиненным ему командующим датированное 25 сентября послание, где среди прочего говорилось: “1. Политическая ситуация в РВ в настоящий момент настолько нестабильна, что нельзя с уверенностью сказать, какие действия нам придется предпринимать в будущем. Так, например, может сложиться положение, при котором мы будем вынуждены иметь дело с недружественным нам правительством, или же в стране не окажется никакого правительства”‹28›.

Силы Северного Вьетнама и Вьетконга продолжали оказывать все возрастающий натиск на южновьетнамское правительство и на Соединенные Штаты. 11 октября три батальона Вьетконга атаковали части АРВ в провинции Тай-Нинь, причем южные вьетнамцы понесли большие потери. 1 ноября, как раз накануне президентских выборов в США, вьетконговцы подвергли минометному обстрелу авиабазу Соединенных Штатов в Бьен-Хоа, расположенную всего в нескольких километрах от Сайгона. Операция стоила жизни четырем американцам, было уничтожено пять бомбардировщиков В-57, а еще восемь машин получили серьезные повреждения. В Белом доме и в Пентагоне опять сотрясали воздух и размахивали кулаками, но акции возмездия не последовало. Администрация президента пыталась что-то объяснять, но все и так всё понимали. Не мог же “кандидат мира” Джонсон за три дня до голосования бомбить Северный Вьетнам, ставя под угрозу собственную победу на выборах. Недаром же Ленин говорил, что в политике не существует морали, есть только соображения целесообразности‹29›. Все в том же ноябре два полка Вьетконга развернули одно из самых успешных наступлений в провинции Бинь-Динь. К концу месяца ключевая территория полностью находилась в руках коммунистов.

Одержав убедительную победу на выборах 1964 года, Джонсон оказался перед как никогда более реальной перспективой потери Южного Вьетнама. Как военные, так и политические советники требовали от президента решительных действий, тот собирал бесполезные совещания, а в конце ноября вызвал из Сайгона посла Тейлора. Последнему пришлось покидать Белый дом через черный ход, чтобы не попасться на глаза репортерам и не оказаться вынужденным признаться им, что (по совершенно справедливому выражению Макнамары) “ситуация летит к чертовой матери”‹10›.

24 декабря неустановленные лица взорвали в Сайгоне гостиницу, предназначенную для проживания младших американских офицеров. Двое американцев погибли, тридцать восемь получили ранения. Ответственность за акцию взял на себя Вьетконг. Посол Тейлор, ГЛАВКОМТИХ адмирал Шарп и ОКНШ настаивали на том, чтобы президент отдал приказ о проведении авиарейда на армейские казармы в Северном Вьетнаме. И снова получили отказ.

Спустя четыре дня вьетконговцы впервые развернули наступление силами целой дивизии. 9-я дивизия Вьетконга захватила католическую деревню Винь-Гиа, расположенную в семидесяти километрах к востоку от Сайгона. В ходе операции коммунисты уничтожили две элитных воинских части АРВ – 33-й батальон рейнджеров и 4-й батальон морской пехоты. На сей раз вьетконговцы проявили особенную дерзость. Вместо того чтобы скрыться после акции (как всегда случалось прежде), они находились в районе проведения операции в течение четырех дней, после чего отступили. В конце 1964 года и Политбюро ЦК ПТВ и США сознавали, что обстановка в Южном Вьетнаме уже даже не критическая.

Казалось, дальше некуда, но, как выяснилось, могло быть и хуже. В том “черном декабре” 1964-го, что называется, на горизонте замаячил призрак северовьетнамских Главных сил. В декабре в штаб КОВПЮВ поступили верные сведения о том, что на Центральном плоскогорье Южного Вьетнама отмечено появление одного и ожидается прибытие еще двух полков Главных сил АСВ. Все три полка, 101-й, 95-й и 32-й, принадлежали одному соединению, и это означало, что скоро на севере Южного Вьетнама сконцентрируется целая 325-я дивизия АСВ. По сути дела, именно решение высшего северовьетнамского руководства отправить на Юг свои регулярные войска стало одним из “поворотных событий” Второй Индокитайской войны. То, что произошло, явилось самым настоящим вторжением на территорию суверенного государства. Первый шаг вьетнамских коммунистов на пути перехода революционно-освободительной войны из первой фазы во вторую и соответствующая реакция американцев подразумевали адекватное расширение масштабов боевых действий. Отныне ареной конфликта не мог служить уже один только Южный Вьетнам.

Со своей стороны, Политбюро ЦК ПТВ никогда не делало и намека относительно того, что заставило его принять решение об отправке регулярных войск в Южный Вьетнам, оно даже не признавало самого факта присутствия военнослужащих АСВ на территории сопредельного государства. Вместе с тем кое-какие утечки имели место, что позволяет восстановить недостающие звенья в цепи событий.

Главное в этом процессе восстановления “недостающих звеньев” – время. То есть ответ на вопрос, когда руководители Северного Вьетнама приняли решение об отправке частей Главных сил в Южный Вьетнам? Благодаря имеющейся в настоящее время информации можно максимально сузить границы поиска.

В своем “Донесении о войне во Вьетнаме” генерал Вестморленд заявляет, что в декабре 1964 года “поступили сведения о том, что по меньшей мере три регулярных северовьетнамских полка – 95-й, 32-й и 101-й… выдвигались в южном направлении, возможно, с целью их развертывания в Южном Вьетнаме”‹31›. В своей книге (написанной через несколько лет после “Донесения”) генерал Вестморленд приводит несколько иные данные. Он пишет: “Существовали позднее подтвердившиеся сведения о том, что, по крайней мере, один полк 325-й дивизии находился в горах (на севере Южного Вьетнама) с декабря

1964-го”‹32›. (Курсив автора.) По свидетельству госсекретаря Раска, сделанному 18 февраля 1966 года перед сенатским комитетом по международным отношениям, “…в ноябре – декабре 1964-го и январе

1965-го руководство Северного Вьетнама передислоцировало 325-ю дивизию… в Южный Вьетнам”‹33›.

Прикинув расстояние и время, можно сделать вывод, что процесс выдвижения головного полка из Виня в Северном Вьетнаме (место базирования 325-й дивизии) в район Центрального плоскогорья на севере Южного Вьетнама должен был занять около сорока пяти дней. Таким образом, первый полк выступил из Виня в период между серединой октября и началом ноября 1964 года. Надо отсчитать по меньшей мере один месяц назад, поскольку именно такой срок требовался для подготовки к маршу полка тыловых объектов вдоль так называемой тропы Хо Ши Мина. Следовательно, решение принималось никак не позднее середины сентября 1964-го.

Существует в вышеприведенной задачке и еще одно условие, подтверждающее мнение относительно того, что решение принималось до 1 октября 1964 года. Во время допроса в 1971-м высокопоставленного перебежчика с Севера выяснилось, что старый ненавистник Зиапа, Нгуен Ши Тань, которому поручили командование армейскими частями Северного Вьетнама (а также и силами Вьетконга) на Юге, исчез из Ханоя приблизительно в октябре 1964 года. Вне сомнения, он отбыл в южном направлении во исполнение решения об использовании северовьетнамских регулярных войск на территории Южного Вьетнама.

В своей книге “Зов трубы” генерал Д. Р. Палмер предполагает, что судьбоносное решение об отправке частей Главных сил на Юг принималось “в конце лета 1964-го, вероятнее всего, в августе”‹34›. Вполне резонные рассуждения. Представим себе, что обсуждение вопроса вызвало дебаты в Политбюро, тогда дата 15 августа – плюс-минус две недели – по всей видимости, будет верной.

Таким образом, примерно к 15 августа 1964 года Хо, Зиап и остальные успели взвесить все факторы, которые в конечном итоге привели к выработке решения о направлении частей Главных сил АСВ в Южный Вьетнам. Дьема, еще как-то контролировавшего положение, уже не существовало, а его преемники, захватывавшие власть в результате переворотов, оказались еще худшими руководителями. Военная ситуация сложилась далеко не в пользу южновьетнамских генералов, казалось, одного хорошего толчка достаточно, чтобы свалить не имевшее опоры в народе правительство. Вот что писал начальник штаба Армии Северного Вьетнама генерал Ван Тьен Дунг в своей статье, опубликованной в ежедневной газете “Народная Армия” в июне 1967 года: “В середине 1964-го… южновьетнамская революция смело шагала вперед, а марионеточная администрация и вооруженные силы фактически разваливались на глазах”‹35›. По мнению Политбюро, части Главных сил армии Севера, включившись во “всенародное восстание”, как раз вернее всего и могли “подтолкнуть” судорожно балансирующее на краю пропасти “марионеточное” правительство Юга.

Однако в августе и сентябре 1964-го обстановка в Южном Вьетнаме занимала второстепенное место в расчетах Хо и Зиапа. Важнее было то, какой окажется реакция Соединенных Штатов на ввод частей Главных сил на территорию Южного Вьетнама. Терпимость, проявляемая Америкой в отношении становившихся все более дерзкими военных и террористических акций Вьетконга, внушала Политбюро ЦК ПТВ оптимизм, равно как и предвыборные речи президента Джонсона в 1964-м. Все это “политическое снотворное” способствовало неправильному пониманию Северным Вьетнамом степени готовности США к вступлению в конфликт. Коммунисты в Ханое не разбирались в тонкостях момента. Они приняли за чистую монету слова президента Джонсона (сказанные им 12 и 29 августа 1964 года) о том, что он не собирается как наносить бомбовых ударов по Северному Вьетнаму, так и “посылать хороших американских парней сражаться за дело, за которое, по его мнению, должны сражаться хорошие азиатские парни…”‹36›. Хо Ши Мин и его сподвижники с трудом улавливали разницу между предвыборными обещаниями и делами победивших кандидатов в Америке. Таким образом, у них, как думали сами коммунисты, в августе – сентябре 1964-го были все основания не опасаться ввода войск США в ответ на направление в Южный Вьетнам частей Главных сил армии Северного Вьетнама.

Этот вывод подтверждают слова репортера П. Дж. Хани. В сентябре 1966-го он писал, что “Фам Ван Донг в разговоре с одним из западных визитеров в Ханое признался, что для коммунистических лидеров Северного Вьетнама оказалось сюрпризом решение Соединенных Штатов о направлении в Южный Вьетнам широкого воинского контингента американских войск… Он имел в виду… что в Ханое сделали неверные выводы в отношении вероятной реакции правительства Соединенных Штатов… Основной причиной неспособности северовьетнамских руководителей предвидеть дальнейшие шаги Америки стало неумение (коммунистов) разбираться в политических процессах внутри США…”‹37›.

Мнение Хани находит поддержку в книге П. Дж. Макгарви “Образ победы”. Он пишет: “Мы располагаем весомыми сведениями, дающими право утверждать, что в 1964 году коммунистические руководители в Ханое были уверены в том, что США не станут вмешиваться в войну на стороне Юга, в том числе и наносить удары с воздуха по территории Северного Вьетнама”‹38›. Макгарви не открывает источников сведений, однако и в документах ПТВ говорится о том, что “возможность” отправки американских войск в Южный Вьетнам “невелика”‹39›.

Вот как виделась Политбюро ситуация, складывавшаяся в августе – сентябре: 1) если Армия Северного Вьетнама вступит в боевые действия в Южном Вьетнаме, это поможет коммунистам захватить страну, и 2) со своей стороны США не станут посылать в Южный Вьетнам сухопутные войска и наносить авиационные удары по Северному Вьетнаму. Это решение, основанное на неверных выводах, обойдется в сотни тысяч жизней, преимущественно жизней вьетнамцев, проживавших как по одну, так и по другую сторону 17-й параллели.

Приведенное выше мнение относительно мотивов, побудивших Ханой отправить в Южный Вьетнам части Главных сил, разделяют почти все эксперты. Есть, однако, и другие точки зрения, также заслуживающие внимания. Первая была выражена в сообщении, отправленном командующим Командованием по оказанию военной помощи Южному Вьетнаму (КОМКОВПЮВ) генералом Вестморлендом главнокомандующему вооруженными силами США в районе Тихого океана (ГЛАВКОМТИХ) адмиралу Шарпу в середине августа 1964 года. Вестморленд выражал мысль о том, что, хотя США рассматривают удар по базе торпедных катеров Северного Вьетнама как одиночную акцию возмездия, предпринятую в ответ на конкретную провокацию, северные вьетнамцы воспримут рейд американской авиации как акт неприкрытой агрессии. По мнению Вестморленда, коммунисты нанесут ответный удар и в отсутствие у них широкого спектра возможностей произведут сухопутную атаку на объекты в Южном Вьетнаме. Вестморленд предполагал, что наиболее вероятными действиями северных вьетнамцев станет отправка дивизий АСВ для нападения на авиабазы США в Хюэ или в Да-Нанге. Свое сообщение Вестморленд завершил признанием в том, что, по имеющимся у него данным разведки, ничего подобного северные вьетнамцы в ближайшем будущем не планируют‹40›.

Другой военный аналитик, генерал Палмер, также отвергающий общепринятое мнение относительно причин отправки северовьетнамских войск в Южный Вьетнам, признает: “Наиболее распространенная теория состоит в том, что в Ханое считали 1964-й последним годом самостоятельности Сайгона”. Палмер полагает, что если в 1964-м у коммунистов все действительно шло полным ходом к победе, то тогда зачем же они сменили стратегию? “Время, – замечает Палмер, – являлось наименее важным составляющим в его (Хо) уравнении победы”‹41›.

Палмеру можно, конечно, возразить. Первое, хотя в долгосрочной перспективе война – судя по периоду с 1961 по 1964 гг. – могла завершиться победой Вьетконга, коммунистам никак не удавалось нанести решающего удара, способного покончить с вооруженными силами и правительством Южного Вьетнама. Более того, подобная перспектива для самих вьетконговцев была довольно туманной. Да, разумеется, Вьетконг мог выигрывать и дальше, но война – война, поглощающая силы и средства как самого Северного Вьетнама, так и поддерживающих его России и Китая, – все продолжалась бы и продолжалась. И второе: а что насчет Соединенных Штатов? Будут ли они все так же дистанцироваться от событий в Индокитае в 1966-м и в 1967-м, как это происходило ранее, особенно принимая во внимание ввод на территорию Южного Вьетнама частей Главных сил? И наконец, время, выигрышный момент – это же самая драгоценная и самая нестабильная составляющая любого стратегического плана. В сложившейся обстановке коммунистам с Севера казалось, что им выпадает один-единственный шанс, который только может представиться в жизни. Ни один лидер не позволит себе упустить подобную возможность.

Так или иначе, у Палмера имеются свои гипотезы, причем целых две. Первое, по его мнению, северные вьетнамцы решили вмешаться потому, что стали утрачивать доминирующее влияние на Вьетконг. Затем он сам же себя и опровергает, отмечая, что в 1963 – 1964 гг. серверные вьетнамцы усилили свой контроль над Вьетконгом. Вторая и представляющаяся наиболее вероятной Палмеру причина – будто бы в Ханое полагали, что Вьетконг не выигрывает, а проигрывает войну, – и вовсе не выдерживает критики. Сейчас уже ни для кого не является секретом мнение двух самых авторитетных экспертов, генерала Вестморленда и северовьетнамского генерала Ван Тьен Дунга, считавших поражение армии Южного Вьетнама неизбежным.

Итак, по мере того как судьбоносный 1964 год подходил к концу, натиск коммунистов на Юге все усиливался, США, как и раньше, не предпринимали решительных шагов, а Южный Вьетнам катился к катастрофе. Но все меняется в мире, а потому нетерпеливый 1965-й уже расправлял крылья, чтобы своим появлением ознаменовать переход к совершенно другой войне, чем та, что велась прежде.

1. Latimer, Hanoi's Leaders, p. 163.

2. Gravel, Pentagon Papers, (Document #158) III.499.

3. Sharp and Westmoreland, Report, p. 88.

4. Lewy, America, p. 38.

5. Palmer, Summons, p. 52.

6. Gravel, Pentagon Papers, 111:531.

7. Ibid, 111:501.

8. Ibid., 111:50.

9. Ibid., 111:499-500.

10. Ibid., 111:500.

11. Porter, Vietnam, 2:240-246.

12. Ibid., 2:237.

13. Senator Wayne Morse, United States Senate, Congressional Record, pp. 4691-4697, 29 February 1968.

14. Adm. U.S. Grant Sharp, Strategy for Defeat-Vietnam in Retrospect (San Rafael, CA: Presidio Press, 1978), p. 42.

15. “The "Phantom Battle" that Led to War,” U.S. News and World Report, 23 July 1984, p. 62.

16. Morse, Congressional Record, p. 4695.

17. Pike, PAVN, p. 110.

18. Ibid., p. 122.

19. Sharp, Strategy for Defeat, p. 44.

20. Gravel, Pentagon Papers, 111:519.

21. Ibid., 111:520.

22. Robert Shaplen, The Lost Revolution: The U.S. in Vietnam, 1946-1966 (New York: Harper amp; Row, 1965), p. 269.

23. Gravel, Pentagon Papers, 111:108.

24. Ibid., 111:186.

25. Doris Kearns, Lyndon Johnson and the American Dream (New York: Harper amp; Row, 1976), p. 198.

26. Gravel, Pentagon Papers, 111:187.

27. Ibid., 111:537.

28. Ibid., 111:569.

29. George Seldes, The Great Quotations (New York: The Pocket Book Edition, 1967), p. 736.

30. Gravel, Pentagon Papers, 111:248.

31. Sharp and Westmoreland, Report, p. 95.

32. William C. Westmoreland, A Soldier Reports (Garden City, NY: Doubleday, 1976) p. 152.

33. Theodore Draper, Abuse of Power (New York: Viking Press, 1967), p. 74.

34. Palmer, Summons, p. 62.

35. Patrick J. McGarvey, Visions of Victory: Selected Vietnamese Communist Military Writings 1965-1968 (Stanford, CA: Hoover Institute on War, Revolution and Peace, 1969), p. 154.

36. Draper, Abuse, p. 67.

37. Wesley R. Fishel, Anatomy of a Conflict (Itasca, IL: F. E. Peacock Publishers, 1968), pp. 806-807.

38. McGarvey, Visions, p. 32.

39. Porter, Vietnam, 2:364.

40. Halberstam, Best and Brightest, pp. 655-656.

41. Palmer, Summons, p. 64.

Глава 14.

Война, которая никому не была нужна. 1965 г.

В 1965 году США наконец перестали “помогать Южному Вьетнаму – помогать самому себе” и перешли к ведению широкомасштабной войны на Азиатском континенте. Спустя двадцать лет особенно удивительными представляется как крутой разворот политики, так и внезапность и легкомыслие, с которыми администрация Соединенных Штатов приняла на вооружение новую стратегию. Мудрый Франц Йозеф Штраус не так давно писал: “Войны редко начинаются по чьему-либо умыслу. В большинстве своем они возникают из-за нежелания постигать уроки истории, недооценки риска и просто из-за того, что кто-то по неосторожности не замечает, что переходит точку возврата”. Он заканчивает мысль такими словами: “…события происходят словно бы сами по себе и… более не поддаются управлению”‹1›.

Искра, из которой возгорелось пламя большой войны, была высечена 7 февраля 1965 года, когда вьетконговцы атаковали базу ВВС США возле Плейку. В результате акции базе был нанесен значительный ущерб, имелись и потери среди американского личного состава. Случившееся в Плейку стало чем-то вроде убийства в 1914-м эрцгерцога Фердинанда в Сараеве и само по себе не являлось событием огромной важности. Реальное влияние на изменение политики Соединенных Штатов оказал целый комплекс внешних и внутренних причин, побуждавших президента “сделать что-то с Вьетнамом”. Первым из них был старый жупел – сама “ситуация” в Южном Вьетнаме. Начало 1965 года ничем не отличалось от конца 1964-го. Можно даже сказать, что неприятности плавно перетекли из одного года в другой, так как наступление 9-й дивизии Вьетконга на Бинь-Гиа началось 28 декабря 1964-го и продолжилось в январе 1965-го, завершившись крупным разгромом южных вьетнамцев. В то же самое время первая воинская часть Главных сил АСВ вступила в боевые действия при Дак-То в центральном массиве Аннамских гор. Генерал Вестморленд, возглавлявший Командование по оказанию военной помощи Южному Вьетнаму (КОВПЮВ), считал, что Зиап намерен приступить к переходу к фазе III, то есть к Всеобщему наступлению, в феврале или марте. Оно, по мнению Вестморленда, а также и других специалистов из правительственных кругов США, непременно стало бы сокрушительным для Южного Вьетнама. С политической точки зрения южновьетнамское правительство находилось в состоянии хаоса. В Сайгоне кучка не веривших никому генералов плела сети заговора против Каня, а сельские районы один за другим переходили под контроль Вьетконга. Помощник министра обороны США Уильям П. Банди подытожил сложившееся положение в своей докладной записке, где написал о том, что коммунисты “…в самом ближайшем будущем ожидают момента, когда Вьетнам свалится в их объятья”‹2›.

Все помощники президента сходились во мнении, что Ханой нужно как-то осадить, возможно путем нанесения ударов с воздуха по территории Северного Вьетнама. 29 октября 1964 года председатель межведомственной рабочей группы Уильям П. Банди рекомендовал: “…в качестве акта возмездия за ту или иную крупную акцию Вьетконга на Юге нанести массированный удар по ДРВ силами авиации США…”‹3› В конце 1964-го посол Тейлор в Сайгоне с некоторым сомнением высказывался за то, чтобы Министерство иностранных дел США и президент приступили к осуществлению “активной программы Соединенных Штатов по проведению карательных мероприятий… в отношении ДРВ”‹4›. Государственный секретарь Дин Раек озвучил рекомендации Тейлора в беседе с президентом 6 января 1965 года. Штатские сотрудники секретариата Министерства обороны о том же самом говорили министру Макнамаре. Но наиболее последовательными сторонниками жесткой линии, выступавшими за нанесение бомбовых ударов по Северному Вьетнаму, являлись Объединенный комитет начальников штабов и адмирал Шарп, главнокомандующий вооруженными силами США в районе Тихого океана (ГЛАВКОМТИХ). В конце января Объединенный комитет (подстегиваемый Шарпом) вы-йсазался за то, чтобы в случае очередной провокации “дать (коммунистам) решительный, своевременный и адекватный отпор”. К заявлению высокопоставленных военных прилагался список целей для нанесения ударов с воздуха в рамках программы, получившей название “FLAMING DART” (“Пылающая стрела”)‹5›.

Президента Джонсона, одержавшего уверенную победу над сенатором Голдуотером, более уже не сковывали кандалами предвыборные тезисы “кандидата мира”. Теперь он мог изменить свое отношение к методам решения вьетнамской проблемы. Необходимо иметь в виду, что уже 3 ноября 1964 года, сразу же после выборов, Джонсон отдал распоряжение Уильяму Банди и его межведомственной рабочей группе при Совете государственной безопасности изучить возможности принятия альтернативного курса в урегулировании положения в Южном Вьетнаме. Джонсон, большой специалист в области внутренних проблем, не являлся таким же опытным в том, что касалось военных и внешнеполитических аспектов. Вместе с тем единодушное согласие советников в данном вопросе также подталкивало президента к принятию более жестких мер.

Мнение Джонсона об актуальности коммунистической угрозы, причем не только во Вьетнаме, а и повсюду в мире, складывалось под влиянием опыта его поколения, не сумевшего предотвратить Вторую мировую войну. В послевоенных государствах “свободного мира” существовало твердое убеждение в том, что, если бы не благодушие, с которым на начальном этапе отнеслись главы государств и народы к агрессивным замыслам Гитлера, войны можно было бы избежать. Для Джонсона все казалось предельно простым: Северный Вьетнам вел завоевательную войну против соседа, а значит, агрессора надлежало остановить, и остановить как можно скорее.

Кроме того, президента отличала большая чувствительность в вопросе “потери” Вьетнама. В 1970-м, говоря о первых неделях 1965 года, Джонсон признавался биографу Дорис Керне: “Я знал, что, если мы позволим коммунистам захватить Южный Вьетнам, в нашей стране начнутся бесконечные деструктивные дебаты, которые погубят меня как президента, уничтожат мою администрацию и нанесут ущерб нашей демократии. Я знаю, что Гарри Трумэн и Дин Ачесон{1} начали утрачивать позиции после того, как коммунисты одержали верх в Китае”‹6›. Таким образом, для Джонсона проблема заключалась даже не в том, потеряет или не потеряет Америка Вьетнам, а в том, что потеря будет стоить всех его устремлений как президента и прежде всего его детища – социальной программы. И наконец, дело в самом Джонсоне как человеке, воплощавшем в себе идеалы американских переселенцев, более всего ценивших смелость, мужество и отвагу. Линдон Джонсон говорил Кернc, что, если бы он потерял Вьетнам, люди сказали бы, “что я трус, слабак, бесхребетник”‹7›. Для этого сложного и сомневающегося человека Вьетнам становился проверкой на прочность, которую президент как мужчина, как американец был просто обязан выдержать.

И вот тут в 02.00 в ночь с 6 на 7 февраля (в конце новогоднего праздника) вьетконговцы напали на американский аэродром под Плейку и на расположенную в семи километрах от него вертолетную базу в Кэмп-Холлоуэй. По тогдашним меркам, потери оказались серьезными. 137 американцев получили ранения, девять погибли, было также выведено из строя или уничтожено шестнадцать вертолетов и повреждено шесть самолетов.

Практически сразу же президент Джонсон приказал провести акцию возмездия – нанести удар по целям в рамках программы “FLAMING DART”. Рейд тем не менее оказался не слишком успешным. Гражданские лица, принимавшие решение, не смогли учесть возможностей авиации и особенностей объектов. Более того, в сложившихся обстоятельствах принять участие в акции могли только самолеты с авианосца “Рейнджер”. К тому моменту, когда подошли два других авианесущих корабля, “Хэнкок” и “Корэл Си”, из-за нелетной погоды операцию пришлось свернуть. Морская авиация США и ВВС Южного Вьетнама осуществили налеты на военный лагерь северных вьетнамцев в Ву-Коне. Правительство Соединенных Штатов публично объявило об “адекватном акте возмездия”‹8›. Но впереди было нечто посущественнее “адекватных актов возмездия”. 9 февраля министр Макнамара вышел с предложением провести восьминедельную кампанию воздушных ударов по инфильтрационным базам и связанным с ними объектам на юге Северного Вьетнама.

10 февраля вьетконговцы атаковали места расквартирования американского сержантского состава в Куи-Нгоне, убив двадцать трех и ранив двадцать одного военнослужащего. В ответ самолеты ВМФ США бомбили военный лагерь в Чань-Хоа на юге Северного Вьетнама, а южновьетнамские летчики атаковали места дислокации АСВ в Вит-Ту-Лу. На сей раз правительство США характеризовало акции возмездия как общий ответ “на постоянное проявление агрессии со стороны Вьетконга и северных вьетнамцев”‹9›. Хотя такое изменение в обоснованиях и не нашло широкого отклика у публики, оно отражало процесс перехода администрации к иной концепции участия Соединенных Штатов в войне во Вьетнаме. Тремя днями позже, 13 февраля 1965 года, президент Джонсон распорядился о начале “программы проводимых совместно с Южным Вьетнамом взвешенных и ограниченных воздушных рейдов по выборочным целям на территории ДРВ”‹10›. Эта программа, получившая название “ROLLING THUNDER” (“Раскаты грома”), будет действовать еще на протяжении трех с половиной лет.

С самого начала вокруг “ROLLING THUNDER” было много грома, создаваемого гражданскими чиновниками Соединенных Штатов и их противниками из “военного лагеря”, мнения которых в отношении целей и самих методов ведения кампании заметно отличались. Расхождения имели глубокие корни и произрастали: 1) на почве несходства доктрин, философских воззрений, 2) мировоззрений поколений и 3) взглядов на идеологию. Ко всему этому примешивалось нечто новое в американской истории – борьба гражданских и военных кругов за право вырабатывать не только стратегию, но также и тактику проведения боевых операций. В то время как сама концептуальная сущность “ROLLING THUNDER” и методы реализации программы служили предметом спора, военные действия протекали в соответствии с выдвинутой гражданскими чиновниками доктриной “ограниченной войны”.

История вторжения гражданских в область военной стратегии начинает свой отсчет после окончания Второй мировой войны. Те, кто возглавлял американские вооруженные силы, вернулись домой из Европы и с Дальнего Востока идолами – победителями, не имеющими на свой счет сомнений. В конце сороковых и в начале пятидесятых военное руководство Соединенных Штатов не слишком интересовалось разработкой теорий большой стратегии, и небрежение это повлекло за собой возникновение устойчивой традиции. Хотя на американской земле взросли великие стратеги – такие, как Ли, Мэхэн{2} и Макартур, – они являли собой скорее исключения из правила. Начиная с Гражданской войны в США, все войны выигрывались Америкой за счет превосходства над противником в живой силе и технике, что, понятно, снижало значение стратегической концепции. После Второй мировой некоторые офицеры обращали внимание на данный предмет, но ни одного заслуживавшего упоминания стратега в вооруженных силах США так и не появилось. Сыграло свою роль и атомное оружие, мощное настолько, что, казалось, его появление перечеркивает все существовавшие до того законы стратегии. И хотя некоторые храбрые солдаты были готовы “помериться силами” с новым чудовищем, в большинстве своем военных охватило уныние. Так, в конце сороковых и в начале пятидесятых они фактически отказались от роли разработчиков военной стратегии страны.

Пустоту начали заполнять гражданские теоретики, физики и экономисты по образованию и роду деятельности. Одним из самых ярких был, наверное, Герман Кан из Гудзонского института. Наряду с ним можно назвать таких мыслителей, как Бернард Броди, Роберт Э. Осгуд, Томас К. Сниллинг и Сэмьюэл П. Хантингтон. Военный опыт у всех этих людей либо имелся незначительный, либо и вовсе отсутствовал, что сами они недостатком не считали. Они пребывали в убеждении, что атомная бомба изменила все представления о ведении боевых действий, а следовательно, полученный в прошлом опыт военного не имел большого значения. Изучая отдельные операции и используя технику системного анализа, статистики, теории игр и экономического моделирования, гражданские теоретики развивали собственные стратегические концепции, являвшиеся частью вполне разумными, частью по меньшей мере странными. Военные в большинстве случаев не оспаривали теории, считая их бессмысленной забавой кучки “яйцеголовых” вундеркиндов. Впоследствии адмиралы и генералы еще не раз проклянут себя за пагубное благодушие.

Теория “ограниченной войны” как раз и стала продуктом деятельности гражданских стратегов. Они основывались на двух посылках. Первое, США должны сдерживать натиск коммунизма, процесс распространения которого происходит за счет местных, или “туземных”, войн. Второе, необходимо избежать ядерной войны с Китаем или Советским Союзом. В прикладном смысле это предполагало взятие на вооружение стратегии градуализма, то есть аналитики рекомендовали “…не применять максимальных усилий для нанесения военного поражения неприятелю. Использовать силу с умом, задеиствуя полный спектр различных средств – от дипломатии до военных акций – с целью достижения желаемого через воздействие на волю противника”‹11›. Осгуд в своей книге “Возвращение к ограниченной войне” говорит: “В данном принципе присутствует логика, привлекающая новое поколение реалистично мыслящих американских либералов, понимающих, что обязанность их заключается в том, чтобы управлять разумно и в интересах поддержания мирового порядка”‹12›. Неотъемлемым свойством авторов данной доктрины стало недоверие к военным. Ученые либералы пребывали в непоколебимом убеждении, что при случае военные в своих попытках “одержать победу” поведут дело к эскалации любых боевых действий. Чтобы пресечь подобную возможность, теория предусматривала дать в руки президента такие рычаги, которые бы предоставляли ему возможность ограничивать количество сил, применяемых в том или ином регионе, до размеров, которые были бы оправданы политическими соображениями.

До начала Корейской войны стратегия ограниченной войны оставалась не более чем занимательной теорией для обитателей академических аудиторий, читателей эзотерических страничек консультантов из всевозможных “мозговых центров”. События на Корейском полуострове помогли теории “поднять голову”. Война там как •раз и была ограниченной войной, в результате которой удалось предотвратить распространение красной агрессии. Боевые действия в Корее высветили глубинные противоречия между военными стратегами (Макартуром) и адвокатами ограниченной войны (Трумэном и др.). Доктрина “вышла из подполья”, однако проблемы внутренней политики и эмоции помешали приступить к изучению достоинств и недостатков теории. В 1961-м Кеннеди – молодой либерал, начиненный новомодными идеями и свысока посматривавший на все старое, – с жаром взялся развивать концепцию ограниченной войны. Заняв Овальный кабинет, президент Кеннеди занялся разработкой этой концепции, находившейся в упадке в период правления Эйзенхауэра. Кеннеди наводнил Министерство иностранных дел и МО США “вундеркиндами”, ярыми приверженцами идеи ведения ограниченных войн и поддержания мирового порядка.

Таким образом, основные споры велись гражданскими и военными вокруг целей и философии программы “ROLLING THUNDER”. Гражданскую “команду”, отстаивавшую теорию градуального применения авиации против тщательно отобранных и преимущественно не имевших особого значения объектов на территории Северного Вьетнама, возглавлял помощник министра обороны по делам международной безопасности Джон Т. Макнотон. В общих чертах суть предложения сводилась к тому, чтобы “дать сигнал” Ханою: смотрите, США не собираются шутить, прекращайте-ка поддерживать Вьетконг. Такой ограниченный подход предоставлял президенту Джонсону широкую возможность маневра и давал надежду, что на первых порах Советы и “китайские товарищи” не станут горячиться и вступать в войну. К сожалению, политика градуализма способствовала тому, что в Ханое получили совсем не тот сигнал, который им “транслировали” из Соединенных Штатов, а диаметрально противоположный.

На этом недостатки теории градуализма в сфере применения военной силы не заканчивались. ВВС и авиация ВМФ наносили удары отрывочно и по выборочным объектам (в основном не представлявшим большого значения для коммунистов). Благодаря градуализму северные вьетнамцы получали время для подготовки средств ПВО и строительства новых военных объектов. То есть пресловутый постепенный подход давал минимум результатов с любой точки зрения, и, что главное, именно эта позиция американцев более всего устраивала Хо и Зиапа. Война на истощение требовала времени, от недостатка которого вьетнамские коммунисты не страдали и лимит которого у США (хотя их руководители и не осознавали этого в 1965 году) был весьма ограничен.

Военная “команда”, во главе которой стояли начальник штаба ВВС генерал Макконелл и ГЛАВКОМТИХ адмирал Шарп, убеждала президента развернуть кампанию массированных и неожиданных рейдов на аэродромы, хранилища нефтепродуктов, промышленные объекты по всему Северному Вьетнаму. Офицеры настаивали на том, что иначе авиацию использовать нельзя, бессмысленно, в то же время только чувствительные удары по важным объектам могут стать тем самым свидетельством серьезности намерений США. на которое обратят внимание в Ханое. Однако у жесткого курса имелись свои недостатки. В глазах мировой общественности Америка рисковала оказаться этаким громилой, “переростком-второгодником”, обижающим “первоклашку”, что, в свою очередь, могло вызвать у России и Китая желание вступиться за слабого.

Между тем военных и гражданских советников президента разделяла не только доктрина применения авиации против Северного Вьетнама. Генералы происходили из поколения великой депрессии и были “крепкими парнями”. Представители гражданской “команды” принадлежали к другому, послевоенному поколению, не знавшему нужды и с охотой откликавшемуся на все новое. Военные с младых лет усвоили, что война – вещь жестокая, они также твердо знали, что врага надо бить, и бить решительно, потому что не бывает войны без крови и слез. Тот же, кто пытается “сглаживать углы”, неминуемо попадает в беду. Разумеется, гражданским подобные теории представлялись чересчур упрощенными и устаревшими. Для них война во Вьетнаме являлась ограниченной войной, ведущейся для достижения ограниченных целей ограниченными же средствами. Из этого вытекало: слезы и кровь в ограниченной войне должны соответствовать ее масштабам – то есть быть минимальными.

И наконец, обе группы советников разделяла идеологическая пропасть, навести мосты через которую почти так же трудно, как примирить представителей разных религий. Военные, консервативно мыслящие и придерживающиеся спартанских взглядов выпускники Вест-Пойнта и Аннаполиса{3}, являлись убежденными антикоммунистами, патриотами и приверженцами американских ценностей. Гражданские были “просвещенными” либералами (иные даже с уклоном в левизну), закончившими университеты “Лиги Плюща”{4}. Они тоже считали себя патриотами, но понимали патриотизм не так, как генералы и адмиралы. Гражданские видели и хотели исправить недостатки американского образа жизни, стремились к построению “взаимозависимого мирового порядка”, где вышло бы из моды применение военной силы.

Конечно, представители обеих “команд” испытывали друг к другу взаимное недоверие. Гражданские опасались, как бы военные не развязали третью мировую войну. Военные, в свою очередь, боялись, как бы умозрительные теории гражданских не привели к поражению США в войне во Вьетнаме. Гражданским адмиралы и генералы казались “скрипучими стариками” и любителями бряцать оружием. Те же считали гражданских “вундеркиндами”, не нюхавшими пороху военными неофитами. Вестморленд, типичный представитель адмиральско-генеральского отряда, по меньшей мере дважды с презрением называл высоколобых оппонентов “фельдмаршалами”‹13›. Конечно, было бы неоправданной поспешностью и даже заблуждением включать всех военных в команду “ястребов”, а всех гражданских – в команду “голубей мира”. Так, выпускники престижных учебных заведений Дин Раек и Уолт Ростоу до конца оставались “ястребами”, поддерживал военных и Джон Маккоун, бывший в то время директором ЦРУ. Генерал Максвелл Тейлор, тогдашний посол США в Сайгоне, изначально являлся сторонником поэтапного ответа, хотя позднее изменил свою точку зрения.

Посредине между двумя противоборствующими “фракциями” находился только один человек – президент Линдон Бэйнс Джонсон. Включившись в войну (без сомнения, вынужденно), он искал способа подстраховаться и склонялся к гражданским. Не разбиравшийся в правилах ведения военных действий, Джонсон рассматривал бомбардировки через призму внутренней американской политики, где чувствовал себя как рыба в воде. Самолеты, бомбы и разрушения являлись сами по себе лишь аргументами политики, которые, как считал Джонсон, вынудят Хо Ши Мина торговаться. Ничего удивительного, Джонсон, вознесенный на вершины власти благодаря умелому использованию древнего постулата, гласившего, что каждый человек имеет свою цену, верил, что есть она и у Хо. Вот почему слабый старт операции “ROLLING THUNDER” представлялся Джонсону наиболее удобным способом воздействия на Хо.

Непосредственные исполнители “ROLLING THUNDER”, летчики, имели право бомбить только незначительные объекты, расположенные не выше 19-й параллели. Количество самолето-вылетов также жестко ограничивалось. Более всего бесила военных, конечно, концепция подбора целей, которую диктовали Джонсон, Макнамара и их гражданские “шавки”, указывавшие летному начальству, сколько и каких самолетов задействовать в том или другом случае, а иной раз отдававших и распоряжения относительно типа и веса бомб. Представьте себе “великих авиаторов”, Джонсона и Макнамару, склонившимися над столами с картами, изучающими данные аэрофотосъемки, намечающими цели, прочерчивающими курсы бомбардировщиков. Все это само по себе было бы даже смешно, увы, если бы не грустные последствия. На начальном этапе самозваные “маршалы ВВС” (по определению Вестморленда)‹14› своими “неустанными трудами” сводили на нет все возможные результаты “ROLLING THUNDER”, причем как военные, так и политические. Хо Ши Мин не слышал “сигналов”, посылаемых ему Джонсоном.

Трудно сказать, заставила бы Хо Ши Мина более жесткая политика США в 1965-м сесть за стол переговоров или нет, но в 1972-м интенсивные бомбардировки и минная блокада Хайфона вынудили коммунистов искать политических путей решения. Однако ситуация в 1972-м отличалась от ситуации в 1965-м, потому трудно делать какие-то выводы. Вместе с тем Линдон Джонсон выводы делал. Несколько лет спустя он признался генералу Вестморленду, что его (Джонсона) “величайшей ошибкой было не уволить всех, за исключением, может быть, одного Дина Раска, последышей администрации Кеннеди”‹15›. Военный историк С. Л. А. Маршал сообщает: “Как говорят, в последние годы жизни LBJ (Эл Би Джей – прозвище Джонсона, происходящее от аббревиатуры его полного имени Lyndon Baines Johnson) сказал одному из своих друзей: "Я знаю, в чем заключается мой главный просчет в этой войне. Я не оказывал должного доверия военным советникам"”‹16›. Но в 1973-м было уже слишком поздно исправлять ошибки, допущенные гражданским штабом в 1965-м. Робость и застенчивость, с которой поводилась в жизнь программа “ROLLING THUNDER”, повлекли за собой событие еще большей важности – отправку во Вьетнам сухопутных войск США.

Начиная с 1961-го и до событий в Плейку (7 февраля 1965-го) во властных кругах то и дело заходили разговоры о вводе во Вьетнам боевых частей Соединенных Штатов. В докладной записке от 7 февраля Макджорджа Банди на имя президента по-прежнему ни слова о сухопутных войсках, несмотря на то что штаб главнокомандующего вооруженными силами США в районе Тихого океана (ГЛАВКОМТИХ) и командующий Командованием по оказанию военной помощи Южному Вьетнаму (КОМКОВПЮВ) подготовили обобщенный план развертывания войск на Юге. Однако так поступают в подобных случаях все штабы.

Когда программу “FLAMING DART” сменила “ROLLING THUNDER”, генерала Вестморленда стала все больше и больше волновать общая ситуация в Южном Вьетнаме и безопасность аэродромов, на которых базировались боевые самолеты ВВС США. Более всего Вестморленд опасался нападения северных вьетнамцев на главную базу в Да-Нанге. 22 февраля его заместитель, генерал Джон Трокмортон, провел детальную инспекцию системы безопасности АРВ на аэродроме в Да-Нанге. Пораженный тем, что он там обнаружил, Трокмортон предложил направить в Да-Нанг экспедиционную бригаду морской пехоты численностью в три батальона с частями поддержки. Вестморленд, осознавая возможный политический резонанс, остановился на двух батальонах.

Старый солдат, посол Тейлор возразил по поводу присылки морских пехотинцев. Он заметил, что для защиты от нападения Вьеткон-га хватит и одного батальона, однако для того, чтобы не допустить обстрела поля из 81-мм минометов потребуется организовывать оборону по периметру силами не менее шести батальонов. Затем Тейлор высказался в отношении мобильных операций против Вьетконга, за что ратовал Вестморленд. Посол видел рад сложностей, в частности задавался вопросом, подготовлены ли американские войска для выполнения подобных задач, смогут ли взаимодействовать между собой командования частей США и Южного Вьетнама. Несмотря на все “но”, Тейлор высказывался за присылку в Да-Нанг батальона МП.

Данная позиция Тейлора выглядит довольно странной. Разве не сам он в 1961 -м советовал Кеннеди ввести в Южный Вьетнам тактические силы для “борьбы с последствиями паводков”. Даже в августе 1964-го он выступал за высадку в Да-Нанге подразделений для охраны аэродромов и частей МП. Вероятно, опыт общения с нестабильным правительством Южного Вьетнама в конце 1964-го убедил Тейлора в том, что с вводом на территорию страны войск Соединенных Штатов вьетнамцы по мере дальнейшего ухудшения ситуации постараются переложить на них весь груз военных забот. А потом, откуда вдруг взялись сомнения в способности американских солдат вести эффективную борьбу с партизанами и повстанческими частями во вьетнамских джунглях? Кому, как не Тейлору, занимавшему пост начальника штаба армии в 1955 – 1959 гг. и отвечавшему за обучение, организацию и снаряжение войск, знать, насколько хорошо подготовлены солдаты США к решению подобных задач. (Что они затем и доказали во время войны во Вьетнаме.) Наверное, генерал переживал “голубиный период”, поскольку именно тогда он принял сторону гражданских советников Джонсона, поборников градуализма в использовании авиации.

26 февраля 1965 года президент Джонсон одобрил отправку в Да-Нанг двух батальонов МП. Все, начиная с президента и до посла Тейлора и адмирала Шарпа, рассматривали эти батальоны как части охраны и “как исключительное одиночное явление, а не часть последовательной программы”‹17›. Авторы “Документов Пентагона” намекают на то, что один лишь генерал Вестморленд видел в присылке тех двух батальонов первый шаг на пути введения американских войск во Вьетнам. В поддержку своего мнения они приводят довольно слабые доводы‹18›.

Вестморленд отводит обвинения и пишет: “Я не считал присылку морских пехотинцев в Да-Нанг началом ввода сухопутных сил (во Вьетнам)… морская пехота была нужна с одной только целью – защитить жизненно важный аэродром”‹19›. Правда, по-видимому, находится где-то посредине. Вполне возможно, что 22 февраля 1965 года генерал Вестморленд рассчитывал, что два батальона МП станут исключительно защищать Да-Нанг от нападений Вьетконга. Однако когда пехотинцы высадились там 10 марта (или спустя один-два дня), мнение командующего изменилось, как и точка зрения ключевых фигур в американской администрации, включая и самого президента.

Существовали две причины пересмотра взглядов официальных лиц США на проблему ввода войск во Вьетнам. Во-первых, конечно, пресловутая “ситуация”. В конце февраля и начале марта вьетконговцы подозрительно притихли, и Вестморленд, Тейлор и их помощники ожидали вскоре начала крупномасштабного наступления противника. По мнению Вестморленда, вооруженные силы Республики Вьетнам (ВСРВ) не смогли бы продержаться долго. Во-вторых, свою роль сыграла низкая результативность операции “ROLLING THUNDER”, получившей одобрение еще 13 февраля. Вместе с тем первый удар по Северному Вьетнаму ВВС США нанесли 2 марта, а к восьмому числу слабость программы стала настолько очевидна, что посол Тейлор выразил резкое недовольство проволочками, неадекватными масштабами рейдов и ошибочным выбором целей‹20›. В свою очередь, Вестморленд, не ожидавший результатов от “ROLLING THUNDER” ранее чем через полгода, полагал, что так долго правительство Южного Вьетнама не продержится. В том, что касается последнего, мнение командующего разделяли в Вашингтоне практически все, включая и президента. 2 марта президент Джонсон приказал начальнику штаба сухопутных войск генералу Гарольду К. Джонсону отправиться в Южный Вьетнам, чтобы оценить на месте возможности разрешения ситуации. В Сайгоне генерал Джонсон всесторонне обсуждал проблему с генералом Вестморлендом, потому рекомендации начальника штаба армии по прибытии в Вашингтон в значительной мере отражали взгляды Вестморленда. Предложенная Джонсоном программа мер состояла из двадцати одного пункта, в двух из них содержались советы по повышению эффективности “ROLLING THUNDER”. Кроме того, генерал считал необходимым отправить во Вьетнам одну армейскую дивизию для развертывания либо на Центральном плоскогорье (в провинциях Контум и Плейку), либо вокруг аэродромов в Тан-Сон-Нхуте (в Сайгоне) и расположенном поблизости Бьен-Хоа. Генерал Джонсон также предлагал послать в регион, наряду с дополнительным количеством вертолетов и военных советников, и тыловые войска‹21›. 6 апреля в меморандуме № 328 (NS AM 328) президент Джонсон одобрил большинство рекомендованных генералом Джонсоном мер, включая и те, которые касались ужесточения “ROLLING THUNDER”, оставив, однако, без внимания предложение о направлении во Вьетнам тыловых частей и армейской дивизии. Между тем президент согласился на то, чтобы послать туда еще два батальона и одну воздушную эскадрилью МП. Но что важнее всего, он “одобрил изменение задач всех батальонов морской пехоты… чтобы позволить им вести более активные действия при условии, что это будет одобрено министром обороны после консультаций с государственным секретарем”‹22›.

Данная акция, собственно, и являлась первым крупным шагом по пути изменения стратегии правительства в отношении сухопутных сил Соединенных Штатов. Отныне никто не ограничивал войска одной лишь службой по охране военных объектов. Теперь у Вестморленда появилось право не только обороняться, но и нападать. Но в чем все это будет выражаться на практике? Что означали написанные в NS AM 328 слова “более активные действия” и “при условии, что это будет одобрено министром обороны после консультаций с государственным секретарем”?‹23› Максвелл Тейлор, как посол, поднял вопрос, касавшийся новой стратегии США во Вьетнаме. Связавшись 17 апреля с Государственным департаментом, он выразил “очень сильную необходимость в разъяснении наших целей и задач”‹24›.

Разъяснения требовались, конечно, не одному только Тейлору, но и всем прочим ключевым фигурам. 20 апреля 1965 года в Гонолулу состоялось совещание на высшем уровне, на котором присутствовали Макнамара, Макнотон, Уильям Банди, Тейлор, Вестморленд, председатель Объединенного комитета начальников штабов генерал “Бас” Уилер и ГЛАВКОМТИХ адмирал Шарп. На совещании собравшиеся взяли на вооружение предложенную Тейлором так называемую “анклавную” стратегию, предусматривавшую создание серии анклавов вокруг ключевых объектов на побережье, таких, как Да-Нанг, Нья-Транг, Куи-Нгон, Фу-Бай (к северу от Да-Нанга) и Чу-Лай (к югу от Да-Нанга). Американские части, сосредоточенные вокруг этих объектов, получали право устаивать вылазки на расстояние не более чем в восемьдесят километров от места дислокации, с тем чтобы оказывать помощь силам АРВ или действуя в рамках собственных антипартизанских акций.

В анклавной стратегии Тейлора отражалось его негативное отношение к вводу американских войск во Вьетнам и его опасение, что “бледнолицые” солдаты (как он называл их) не смогут эффективно проводить операции против Вьетконга. Его концепция заметно ограничивала размах действий сухопутных войск США, которые ввиду своего компактного размещения в прибрежных зонах могли быть легко и быстро выведены с территории Вьетнама. Такая стратегия вполне импонировала президенту Джонсону, стремившемуся минимизировать участие в конфликте американских наземных сил.

Со своей стороны, генерал Вестморленд и Объединенный комитет начальников штабов высказывались против применения стратегии Тейлора. Они указывали на то, что в таком случае придется размещать американские части в густонаселенных прибрежных районах, что неминуемо приведет к росту антагонизма со стороны весьма подверженных ксенофобии вьетнамцев. Адмиралы и генералы приводили в пример де Латтра и Наварра, бравших на вооружение очень схожую концепцию и оказавшихся вынужденными либо реагировать на действия Вьетминя, посылая войска далеко за пределы анклава, либо сложа руки взирать на то, как коммунисты наводняют территории союзников французов. Попытка Наварра защитить Лаос, как считало большинство американских генералов, привела к Дьен-Бьен-Фу. Несмотря на тенденцию к упрощению, в данном мнении наличествовало рациональное зерно.

Генералы усматривали весьма мрачные перспективы. Они считали, что части АРВ не смогут противостоять Вьетконгу в сельской местности и рано или поздно бросятся спасаться на территорию американских анклавов. В таком случае войска США окажутся окруженными на оборонительных позициях, где, не имея возможности маневрировать, будут подвергаться артиллерийским обстрелам и массированным атакам частей Главных сил АСВ‹25›.

Основной причиной нелюбви военных к стратегии анклавов являлась ситуация, в которую неминуемо попадали войска, вынужденные добровольно отказываться от “наступлений” и отдавать “инициативу” противнику. А как же основополагающий принцип, предписанный армейским боевым уставом, где говорилось, что “нельзя выиграть войну одними лишь оборонительными действиями”? Наступательные операции – “священная корова” войны, а инициатива есть то, без чего они немыслимы. В американских военных училищах учат тому, что одержать победу можно, только навязывая противнику свою волю и вынуждая его принимать решения в соответствии с твоими действиями. История Гражданской войны в США, Первой и Второй мировых войн и даже конфликта в Корее подтверждает верность этого принципа.

Жизнь анклавной концепции, как до нее стратегии, строившейся на обороне баз, оказалась непродолжительной. Родившаяся в середине апреля, к середине июня она уже благополучно почила, замененная другой стратегией – стратегией, суть которой выражалась двумя словами “найти и уничтожить”. Идея анклавов так и не прошла апробации, если не считать одной небольшой и отчасти успешной операции, проведенной морскими пехотинцами в двадцати пяти километрах южнее Чау-Лая в августе 1965-го. Проще всего сказать, что анклавную концепцию убили американские генералы и адмиралы, но на самом деле ее похоронили другие силы. Первой из них была операция “ROLLING THUNDER”. Хотя президент и “ужесточил” ее в начале апреля, авиация продолжала “щадить” важные объекты, нанося удары по не представлявшим важности целям и не применяя бомб большой мощности. Поборники анклавной стратегии приводили в ее защиту тезис относительно того, что она не позволит коммунистам одержать победу на Юге, тогда как “ROLLING THUNDER” станет наказанием для них на Севере. Когда же в середине весны стало очевидно, что “ROLLING THUNDER” не является действенной мерой, способной усадить Хо Ши Мина за стол переговоров, логическая посылка, на которой базировалась стратегия анклавов, рухнула, погребая под собой и саму идею.

Еще одним фактором, разрушавшим анклавную стратегию изнутри, служила застарелая проблема руководства и координирования операций войск США и Южного Вьетнама. Задачи охраны баз были четкими и ясными, концепция анклавов предусматривала оперирование американскими частями в радиусе восьмидесяти километров, где они неминуемо оказывались бы в зоне действий южновьетнамских частей. США не стали бы подчинять свои войска вьетнамскому командованию, в то время как вьетнамцы (из опыта их взаимоотношений с французами) не выражали готовности терпеть над собой американских генералов. На протяжении всего непродолжительного периода жизни анклавной стратегии проблемы координации так и оставались нерешенными. Во время двух крупных сражений в мае и в начале июня, при Ба-Гиа и Донг-Ксоай, части АРВ отчаянно нуждались в помощи, а готовые оказать им поддержку силы США так и не были задействованы.

Не менее болезненный удар по стратегии анклавов нанесло общее ухудшение военной ситуации в Южном Вьетнаме. К концу мая стало вполне очевидно, что АРВ вообще не в состоянии воевать без поддержки американцев. Наступление, которого давно ожидали, началось 11 мая, когда вьетконговцы силами более чем одного полка атаковали Сонг-Бе, что в провинции Фуок-Лонг. Во время захвата города коммунистами погибло несколько военных советников США и большое количество южновьетнамских солдат. Всю ночь населенный пункт оставался в руках вьетконговцев, которые отступили только на следующий день. В конце месяца силы Вьетконга нанесли новый удар в провинции Куанг-Нгай, вблизи небольшого форпоста Ба-Гиа, где они устроили засаду и уничтожили один батальон 51-го полка АРВ. Ожесточенное сражение продолжалось несколько дней и стоило южновьетнамскому полку второго батальона. Хуже того, командиры АРВ продемонстрировали полнейшую неспособность решать тактические задачи и отвратительную трусость. В Сайгоне среди американцев вспыхнула паника. Кошмар полной дезинтеграции АРВ казался явью. Вдобавок к этим неприятностям, разведка донесла об обнаружении в Южном Вьетнаме всех частей 325-й дивизии АСВ и о выдвижении в южном направлении 304-й дивизии АСВ. 7 июня 1965-го генерал Вестморленд направил главнокомандующему вооруженными силами США в районе Тихого океана адмиралу Шарпу сообщение, в котором выражал серьезную обеспокоенность сложившейся обстановкой. Генерал указывал, что бойцы Вьетконга лучше вооружены и подготовлены, чем это бывало прежде, а кроме того, в текущей кампании они еще не показали всего, на что способны. Он отмечал, что дезертирство из рядов АРВ принимает массовый характер, потери больше, чем предполагалось, а боевой дух практически на нуле. Вестморленд делал вывод: “Я не вижу для нас иного выхода, кроме самого скорейшего привлечения к участию в боевых действиях в Южном Вьетнаме дополнительных вооруженных сил США либо третьих стран… Следует продолжать изучение обстановки и разработать планы по развертыванию еще большего количества войск… Сухопутные силы, дислоцированные в выборочных зонах на побережье и на удалении от него, будут использоваться как для наступательных, так и для оборонительных операций… Я убежден, что войска Соединенных Штатов с их энергией, подвижностью и огневой мощью смогут успешно воевать с Вьетконгом… Главная цель рекомендованного мной наращивания военной силы в Южном Вьетнаме в том, чтобы дать нам возможность наносить вьетконговцам чувствительные удары, способные заставить противника убедиться в том, что он не сможет победить”‹26›.

Через три дня пессимистические прогнозы Вестморленда подтвердились. 10 июня два полка Вьетконга атаковали лагерь войск специального назначения в Донг-Ксоае и в длившемся пять дней сражении нанесли АРВ сокрушительное поражение. К середине июня наступление коммунистов начало набирать силу. Противник сфокусировал свое внимание на операциях в центральном массиве Аннамских гор, в зоне ответственности II корпуса АРВ. 25 июня полк северовьетнамских Главных сил захватил штаб-квартиру военного округа в провинции Контум. Другие окружные штаб-квартиры в горных районах Аннама также были атакованы частями Главных сил АСВ. Генерал Вестморленд и президентские советники в Вашингтоне сделали вывод, что задача коммунистов разделить Южный Вьетнам на две части по шоссе № 19, проходящему через Плейку и Куи-Нгон. У противника могла быть и другая, не менее настораживающая цель. Вероятно, в намерения Вьетконга входило создание анклава в горах и учреждения там правления Национального фронта освобождения (НФОЮВ).

В связи с этим в конце июня Вестморленд послал другое сообщение, в котором вновь просил ускорить отправку в Южный Вьетнам боевых частей США и третьих стран. Генерал повторил свои слова о том, что, если американское правительство намерено спасать Вьетнам, нужно “…иметь возможность наносить противнику чувствительные удары… силами, способными свободно маневрировать”‹27›.

На сей раз Вестморленд обратился прямо к президенту. В своем послании он попросил более значительных подкреплений, давая ясно понять, что собирается наступать. Давно пугавший всех призрак наземной войны в Азии превращался теперь в реальность. В середине июня посол Тейлор высказывал столь же мало обнадеживавшее мнение о ситуации в Южном Вьетнаме. “Лед” в Вашингтоне тронулся. 22 июня генерал Уилер сообщил Вестморленду о том, что во Вьетнам в самый кратчайший срок могут быть направлены сорок четыре батальона. 26 июня Вестморленд получил полномочия применять войска США “в тех случаях, когда по мнению КОМКОВ-ПЮВ (командующего Командованием по оказанию военной помощи Южному Вьетнаму) это будет необходимо для усиления позиций правительственных войск РВ”‹28›.

Уже на следующий день Вестморленд приступил к проведению наступательной операции в военной зоне “D”, к северо-западу от Сайгона, задействовав в ней 173-ю воздушно-десантную бригаду Соединенных Штатов, австралийский батальон{5} и пять пехотных батальонов АРВ. Таким образом, 27 июня отметила свой первый день рождения стратегия обнаружения и уничтожения – концепция, затри года своего существования постоянно подвергавшаяся нападкам и порицанию. Тактическое наступление конца июня 1965 года позволило авторам “Документов Пентагона” назвать Вестморленда человеком, втянувшим США в широкомасштабную войну в Азии‹29›. Сам Вестморленд куда более скромен. В своей книге он говорит лишь, что просто сказал начальству, сколько войск потребуется для того, чтобы он как командующий мог выполнять свои задачи. Разумеется, лишь один человек ответственен за ввод американских войск во Вьетнам. Это – Линдон Бэйнс Джонсон.

Вне зависимости от того, какую роль играл Вестморленд в истории вовлечения Соединенных Штатов в войну во Вьетнаме, высшие офицеры, как в самом Вьетнаме, так и в Пентагоне, вскоре и вполне оправданно стали называть этот конфликт “войной Вести”. Он в значительной мере определял стратегию и тактику боевых действий в период с 1965 до середины 1968 гг.

Концепция обнаружения и уничтожения, по Вестморленду, питала чадящие костры многих споров. Сам Вестморленд определял идею так: “операция, в которой войскам ставится задача найти неприятеля и уничтожить его базу и тыловые объекты”‹30›. Формулировка вызывала недоумение даже у старших американских командиров, служивших с генералом во Вьетнаме с 1964 года вплоть до его отъезда в Штаты в 1968-м. Офицеры высказывались более конкретно: найти врага и уничтожить, но не его базу, а солдат противника. В своей книге Вестморленд более откровенен. Он без обиняков заявляет: “Продиктованная политическими соображениями военная стратегия Соединенных Штатов, применяемая во Вьетнаме, являлась исключительно стратегией войны на истощение”‹31›. Итак, сам генерал Вестморленд определяет свою стратегию как стратегию войны на истощение, давая меч в руки критикам, готовым атаковать его концепцию.

Однако в том, что касается войны на истощение, у Вестморленда были не только противники, но и сторонники. Объединенный комитет начальников штабов и ГЛАВКОМТИХ всецело поддерживали стратегию Вестморленда весь период с 1965-го до середины 1968 года. Министр обороны Макнамара и госсекретарь Раек также выступали на стороне КОМКОВПЮВ, хотя Макнамара, покинувший свой пост 29 февраля 1968-го, начиная с середины 1967 года испытывал все большее охлаждение к концепции Вестморленда. Президент Джонсон и его советник по вопросам национальной безопасности Уолт У. Ростоу, по крайней мере в тактическом смысле, склонялись к принятию стратегии войны на истощение. В конечном итоге, кто бы что ни говорил, в 1966-м Вестморленд получил официальную директиву, в которой изматывание врага ставилось наиважнейшей задачей. Что интересно, данная директива была отменена только в августе 1969-го, то есть спустя более года после перевода Вестморленда из Вьетнама.

В стане главных противников курса на изматывание неприятеля находились: заместитель помощника министра обороны Таун-сенд Хупс, генерал-лейтенант Джеймс Гэвин, британец сэр Роберт Томпсон, успешно проводивший мероприятия по подавлению восстания в Малайзии, и посол Роберт У. Комер, главный американский специалист в области политики умиротворения Вьетнама в период 1967 – 1969 гг.

Хупс и Гэвин отстаивали идею некоего варианта стратегии анклавов. Хотя в деталях оба эти человека расходились, она считали, что войска Соединенных Штатов должны контролировать густонаселенные прибрежные районы и проводить там политику умиротворения. Хупс и Гэвин предлагали отказаться от операций по обнаружению и уничтожению неприятеля, поскольку они не обеспечивали надежной защиты населения. Оба советовали прекратить бомбардировки Северного Вьетнама и тем подвигнуть Хо Ши Мина к переговорам. Проведение в жизнь концепции Хупса и Гэвина влекло к уступке врагу большей части территории Вьетнама. Кроме всего прочего, согласно документам самих руководителей Северного Вьетнама, прекращение бомбардировок в 1965-м не способствовало бы проявлению со стороны коммунистов большей готовности решать дело миром. Симптоматично, что в результате посещения Вьетнама в 1968-м генерал Гэвин заявил генералу Вестморленду, что тыловые базы, созданные Вестморлендом в прибрежных районах, “как раз и являлись теми самыми анклавами, о которых он (Гэвин) говорил”‹32›. Вестморленд совершенно справедливо называет замечание Гэвина “нелогичным”. Существует огромная разница между береговыми базами, предназначенными для поддержки наступательных действий, и анклавами, по сути своей призванными решать задачи чисто оборонительного характера.

Сэр Роберт Томпсон, выступая с позиции победителя малайзийских повстанцев, порицал не только самого Вестморленда и его стратегию, но всех американских лидеров и их советников, как военных, так и гражданских. Он считал, что США во Вьетнаме в период между 1965 и 1969 гг. не определили своей цели, развивали неправильную стратегию и упускали три важнейших аспекта войны – не устраняли военной угрозы, не занимались государственным строительством и не проводили политику умиротворения. Томпсон бы назначил “проконсула”, вероятно американского генерала, вверив под его полный контроль все действующие в стране службы США. Томпсон затем выработал бы официальный механизм координации усилий Соединенных Штатов и Южного Вьетнама и выдвинул бы на первые позиции программу умиротворения, сделав военные действия “довеском” к ней. Томпсон прояснил бы цели Соединенных Штатов во Вьетнаме, причем не только в том, что мы там, собственно, собирались делать, но и чем и до каких пределов были готовы пожертвовать – сколько войск могли послать, какие средства и какое время потратить‹33›. Время? Это что-то новенькое.

Роберт Комер, великолепный политик и виртуозный бюрократ, в значительной мере поддерживал критику Томпсона в адрес стратегии Вестморленда. Комер, занимавшийся “деланием политики” в Вашингтоне и Сайгоне с 1966 по 1969 гг., указывал, что концепция войны на истощение плоха тем, что неприятель может сокращать потери, не вступая в серьезные сражения с американцами, и пополнять свои ряды за счет инфильтрантов с Севера. Комер сходится с Томпсоном и в том, что США напрасно разделяли союзнические силы и действовали отдельно от южных вьетнамцев. Комер поддерживал Томпсона в его мнении, что усилия разведчиков во Вьетнаме были направлены не на тот сектор организации противника – на части Главных сил, вместо инфраструктуры Вьетконга. И наконец, Комер утверждает, что попытки проведения в жизнь политики умиротворения практически не предпринимались до 1967 года, когда было уже поздно‹34›.

Анклавные стратегии и теории прекращения бомбардировок, по Хупсу и Гэвину, не выдерживают никакой критики. С Томпсоном и Комером “совладать” не так просто. Вместе с тем Вестморленд задает “искателям блох на своей шкуре” простой вопрос: “Если не война на истощение, то что взамен?”‹35› По политическим причинам он не мог предпринять вторжения в Северный Вьетнам, как не мог и ввести войска в Лаос, хотя и имел под рукой несколько детально разработанных планов, как перерезать тропу Хо Ши Мина. Не мог генерал и нанести удар по военным штабам коммунистов, в частности по центральному управлению Южного Вьетнама (ЦУЮВ), базировавшемуся в Камбодже и руководившему всеми операциями Вьетконга на Юге. Войска Соединенных Штатов должны были применяться только в Южном Вьетнаме и при этом наступать. За два с лишним тысячелетия до этого Сунь-Цзы описал ситуацию, в которой оказался Вестморленд, такими словами: “Наложить узду на талантливого военачальника и в то же время велеть ему покорить хитроумного врага – это все равно что привязать гончего пса, а потом приказать ему ловить прытких зайцев”‹36›.

Вестморленд не обсуждает возможность задействовать войска США в программе умиротворения. Ответ на вопрос, почему это не делалось, можно получить, прочитав другую часть его книги и изучив официальные военные донесения. По мнению Вестморленда, главная опасность, подстерегавшая правительство Южного Вьетнама, проистекала не от партизан и не от Национального фронта освобождения с его политической инфраструктурой, а от частей Главных сил как Вьетконга, так – и особенно – АСВ. Генерал сравнивал партизан с термитами, подтачивавшими здание правительства Южного Вьетнама. Части Главных сил противника он называл “громилами”, которые, если их не приструнить, разнесут это самое здание по кирпичику. Чтобы они не могли терроризировать местное население, Вестморленд считал необходимым владеть инициативой – находить их повсюду и атаковать.

Еще одним аргументом в защиту своей концепции обнаружения и уничтожения Вестморленд выдвигал то соображение, что части Главных сил противника нередко действовали в труднодоступных и малонаселенных районах. Отправляясь на поиски врага, войска Соединенных Штатов покидали места дислокации (как раз густонаселенные территории), вследствие чего возникало меньше разного рода конфликтов на местах. Кроме того, в удаленных районах американцы могли воевать, не связывая себя по рукам и ногам координацией собственных действий с действиями южных вьетнамцев, то есть – вести свою войну без оглядки на союзников. И последним доводом в пользу концепции, суть которой выражалась словами “найти и уничтожить”, заключалась в том, что при таком раскладе проблемами умиротворения по большей части могли заниматься южновьетнамские войска. Как считал Вестморленд, южные вьетнамцы подходили для этой работы куда лучше, чем американцы, пусть даже самые подготовленные.

Интересно, что позднее как Комер, так и Томпсон, похоже, умерили критику стратегии Вестморленда. В 1972-м Комер отмечал, что, хотя концепция войны на истощение, скорее всего, ошибочна, подходя с реалистических позиций, трудно предложить нечто принципиально иное. Основное, подчеркивает Комер, это то, что имеющийся опыт и бюрократические препоны вынуждали службы США и Южного Вьетнама вести войну теми средствами, которые у них имелись, сражаться так, как они умели. В качестве примера он отмечает, что армия Соединенных Штатов была подготовлена и экипирована для ведения боев с крупными частями. Естественно, что именно так она и подходила к войне. В то же время сотрудники ни одной из принимавших участие в боевых действиях в Южном Вьетнаме американских служб не были обучены проводить политику умиротворения и вообще традиционно не интересовались данным вопросом. В результате, как пишет Комер, никакого умиротворения и не получалось.

Сэр Роберт Томпсон делает еще более широкий шаг в сторону запоздалого признания разумности избранной Вестморлендом стратегии. В середине семидесятых, во время семинара о Вьетнамской войне, проводимого им и другими “экспертами”, он заявлял, что в конце 1972-го американцы довели-таки противника до “истощения”‹37›. Прочие участники встречи возражали, однако, что ситуация 1972 года отличалась от той, которая существовала в 1965 – 1968 гг. Они говорили, что тяжелое состояние, в котором находился противник в 1972-м, было в значительной мере обусловлено оказавшимися пагубными для него наступлениями 1968 (Новогодним) и 1972 годов, а не начинаниями Соединенных Штатов в 1965 – 1968 гг. Томпсон, конечно, и тут остался при своем мнении, но запоздалое признание его “не выстрелило”.

Концепция войны на истощение не давала и не дает покоя не только таким авторитетным специалистам, как Гэвин, Хупс, Комер и Томпсон. Один из бывших адъютантов Вестморленда, генерал Д. Р. Палмер, со всей категоричностью заявляет: “Истощение – не может быть стратегией. В действительности такой подход является неопровержимым доказательством отсутствия всякой стратегии. Командующий, прибегающий к войне на истощение, признает тем самым, что не способен ни на что другое. Он отвергает войну как искусство… Льет кровь, вместо того чтобы напрягать мозги. Не стоит сомневаться, политики сделали все, чтобы у военных не осталось выбора, кроме как вести войну на истощение, однако неприятная правда остается неприятной правдой – в 1966 году с точки зрения стратегии США во Вьетнаме оказались полными банкротами”‹38›.

Трудно понять, что же все-таки пытался сказать этим Палмер. Судя по всему, он не ставит в вину Вестморленду выбор стратегии, поскольку сам говорит, что выбора-то у командующего не было. Но вот здесь Палмер ошибается. Вестморленд имел возможность избрать так любезный Комеру и Томпсону путь политики умиротворения. Более того, заявление Палмера о том, что-де “истощение – не может быть стратегией” безапелляционно и безосновательно. Истощение – стратегия, а в правильное время и в правильном месте – стратегия хорошая. Великий Клаузевиц говорил, что если кому-то не удается уничтожить войска противника, то надлежит сконцентрировать силы на “изматывании” (это ровно то же самое, что и истощение). Необходимо сделать войну болезненной для врага через опустошение его территорий, увеличение страданий его людей и ослабление его в моральном и физическом смысле. Американская военная история предоставляет классические примеры такого “изматывания”. Как Первая, так и Вторая мировые войны были войнами на истощение. Грант, Шерман и Шеридан{6} одержали победу в Гражданской войне, используя ту же стратегию. Грант фактически взял на вооружение концепцию поиска и уничтожения противника. Начиная с 1864-го он сосредоточил силы на изматывании армии Ли, атакуя ее при любом удобном случае, что в конечном итоге привело к истощению сил конфедератов и их сдаче. Тем временем Шерман, вторгнувшись в долину реки Шенандоа в Виргинии, опустошал “хлебные амбары” южан. Между прочим, Гранту и его подчиненным повезло, что в то время не было телевизионщиков, а то бы его живо отстранили от командования, стоило только передать в вечерних новостях репортажи о тех огромных потерях, которые понесли северяне во время сражения в Глуши{7}. Шермана и Шеридана, вне всякого сомнения, либералы тоже сожрали бы с потрохами за “несправедливую” и “аморальную” войну, которую те вели.

Стратегия войны на истощение работала и в других случаях. Американские индейцы, эта грозная партизанская сила, были покорены благодаря сериям безжалостных кампаний, направленных на их изматывание и лишение средств к существованию. И хотя американской армии пришлось потратить на это полтора века, все равно, она сломила сопротивление противника не в результате нескольких блистательных побед, а вследствие тяжелой и изнурительной борьбы – войны на истощение.

Другие критики, полковник ВВС США Дональдсон Д. Фриззел, стратег-теоретик из Военно-воздушного колледжа, и гражданский служащий мистер Томас К. Тэйер, во время войны работавший в ведомстве Макнамары, неустанно повторяли, что США не могли должным образом измотать противника, умевшего избегать крупных сражений, обладавшего значительными ресурсами живой силы и готового нести большие потери‹39›. Но ни эти двое, ни Палмер не предложили никакой альтернативы стратегии поиска и уничтожения.

Дебаты относительно правильных и неправильных стратегических концепций заходят в тупик из-за идеологических пристрастий, личного опыта и своекорыстия сторонников различных теорий. Вестморленд, Шарп, члены Объединенного комитета и прочие старшие офицеры рассматривали конфликт как один из вариантов традиционной войны, вести которую они умели. Президент, Макнамара, Раек и иже с ними видели все под несколько иным углом, для них задача сухопутных войск и авиации состояла в том, чтобы своими действиями создать благоприятные условия для ведения переговоров. Сэр Роберт Томпсон и посол Комер фактически ставили знак равенства между этой войной и борьбой с повстанцами. Взгляды Томпсона отражали его личный опыт победителя инсургентов Малайзии (заметим, чистого восстания, без вмешательства войск другого государства). Репутация Комера была тесно связана с успехом (или неуспехом) программы умиротворения, а потому он смотрел на проблему как бы в одной плоскости. Хупс и Гэвин набрасывались на концепцию обнаружения и уничтожения потому, что по идеологическим соображениям питали глубокое отвращение к войне во Вьетнаме и к вводу американских войск в эту страну. Когда силы Соединенных Штатов все же были развернуты во Вьетнаме, Хупс и Гэвин сделались адвокатами оборонительной стратегии анклавов, мотивируя свою точку зрения тем, что так удобнее всего воевать с повстанцами. Перед нами классический пример того, как несколько слепцов, ощупывая с разных сторон слона, пытаются составить правильное описание животного. Все хорошо, только у всех у них получается разный слон.

Так что же насчет концепции Вестморленда? Была ли она верна? Может быть, стратегия умиротворения, с ее операциями по очищению и удержанию территории, сработала бы лучше? Ответа нет. Комер сам признается, что эти вопросы так и останутся извечными “историческими "если"”‹40›.

И все же, почему у всех этих высокообразованных и умудренных опытом людей такие разные мнения? Беда в том, что все они спорят не о том. Обсуждать надлежит не то, какой же надлежало бы быть правильной стратегии войны на территории Южного Вьетнама, а то, какого рода войну вели США во Вьетнаме в тот или иной период времени. Лучше всего отозвался о подобной проблеме Клаузевиц, сказав: “Первое, самое главное и в долгосрочной перспективе наиболее важное, что должны сделать государственный муж и полководец, – это определиться с тем… каков характер войны, на которую они отправляются… не заблуждаясь (в отношении нее) и не пытаясь свести ее к чему-то чуждому ее природе. Это первейший и наиболее всеобъемлющий из вопросов стратегии”‹41›. Если “государственный муж и полководец” верно определятся в отношении того, какую именно войну они ведут, то смогут выработать верную стратегию. Для выявления верной стратегии для Соединенных Штатов на любой из моментов нужно сфокусировать внимание на стратегии и фазах революционно-освободительной войны, которую вели северные вьетнамцы, поскольку именно северным вьетнамцам принадлежала стратегическая инициатива. Огромное преимущество, которым располагали коммунисты, оказывалось у них в руках по причине ограничительных рамок, за которые не могли выйти Соединенные Штаты. Так вот, если революционно-освободительная война во Вьетнаме находилась в фазе I (восстание), тогда верной была бы одна американская стратегия. Если же процесс уже перетек в фазу III (война обычного типа), тогда верной оказалась бы другая стратегия Соединенных Штатов. Соответственно, если борьба представляла собой комбинацию из повстанческих акций и традиционных военных операций (фаза II), требовалась третья стратегия.

Принимая во внимание данное соображение и находясь на выгодной позиции человека, которому известен ответ задачки, можно попробовать установить, какую именно войну должны были бы вести США в тот или иной период. В конце пятидесятых, когда началось неудержимое втягивание Америки в события во Вьетнаме, коммунистические инсургенты с их борьбой находились на первом этапе (в фазе I), или же, как высказался непререкаемый авторитет и знаток вьетнамского коммунизма Дуглас Пайк, вели революционную партизанскую войну‹42›. Разумеется, даже на том этапе действия южан направлялись Политбюро ЦК ПТВ, однако именно направлялись, а не находились под жестким контролем северян. Главные усилия сосредотачивались на политической дay трань, дополняемой иногда вооруженными акциями. В начале шестидесятых революционно-освободительная война все еще оставалась в фазе I, хотя по характеру боевых действий медленно, но верно дрейфовала от чисто партизанской борьбы к обычной, то есть “правильной”, войне.

Так продолжалось до середины 1965 года, когда на территории Южного Вьетнама сконцентрировались сопоставимые по размерам соединения Главных сил Северного Вьетнама и войск США. Американские пехотные дивизии и “полевые силы” (корпуса) стали сражаться с коммунистическими пехотными дивизиями и фронтами (равными по численности корпусам). У американцев все более широкое применение находили авиация и артиллерия, и у обеих сторон имелись разветвленные инфраструктуры тыла. Вместе с тем Вьетконг, по-прежнему опиравшийся на мощную сеть политических учреждений, сохранил приверженность к партизанским методам ведения войны, преимущественно когда речь шла о противодействии программе умиротворения. Таким образом, в период с 1965-го и до начала 1968 года война перешла в фазу П.

Такое положение сохранялось до начала Новогоднего наступления 1968-го, когда процесс вступил в фазу III. Отныне стороны вели самые обычные боевые действия. Партизаны Вьетконга и коммунистическая инфраструктура на местах, “проводники восстания”, оказались почти полностью уничтоженными в результате Новогоднего наступления. Коммунисты все больше и больше “затыкали дыры” в номинально остававшихся вьетконговскими частях за счет пополнений из АСВ. С середины 1968-го до 1972 года методы ведения войны со стороны противника регрессировали от традиционных форм к партизанским, причем партизанской деятельностью занимались хорошо подготовленные северовьетнамские коммандос (которых вьетнамские коммунисты называли “саперами”). Помимо подрывной деятельности время от времени то тут, то там на территории Южного Вьетнама проводились “главные удары”, то есть атаки силами более или менее крупных подразделений АСВ. Все эти акции, вместе взятые, являлись лишь временными мерами и должны были закончиться новым всплеском, новой широкомасштабной агрессией, что и привело в 1972-м к пасхальному наступлению войск Северного Вьетнама.

Теперь, проанализировав переходящую от одной фазы к другой революционно-освободительную войну, попробуем подобрать подходящую стратегию США к той или иной из них. В фазе I, то есть на этапе коммунистического восстания (примерно до середины 1965-го), следовало сосредоточить силы на процессе умиротворения, сопровождаемом военными операциями, направленными на очистку территорий (от противника) и удержание их (под своим контролем). Пассивная стратегия отдавала инициативу крупным подразделениями коммунистов, но до 1965 года у тех не было таких формирований в Южном Вьетнаме. У данного подхода имелись свои преимущества. Первейшим из них была простота. Не требовалось ни напряженной штабной работы, ни сложных коммуникаций, ни тяжелых вооружений. Все усилия направлялись против главного (в данной фазе) противника – партизан и политической инфраструктуры восстания.

Конечно, возникали и сложности. Операции по очистке и удержанию того или иного района приводят к тесным контактам войск с населением, что требует от первых высокой дисциплины. Грабежи, убийства и другие акты насилия со стороны военнослужащих способны свести на нет даже самую лучшую программу умиротворения. Контакты местных жителей с солдатами особенно взрывоопасны, если солдаты – подданные другого государства.

В фазе I есть свои преимущества и у концепции анклавов. При таком подходе значительная часть населения получает реальную защиту на длительный период времени, что необходимо при длительном процессе умиротворения. Как считал генерал Максвелл Тейлор, у американских войск в таких условиях появляются дополнительные удобства – возможность быстрого вывода контингента воздушным или морским путем. Однако были и недостатки, поскольку, создавая анклавы, американцы отдали бы большую часть территории на откуп инсургентам, равно как и совершенно уступили бы им инициативу. При сохранении тенденции перехода от повстанческих форм ведения боевых действий к традиционным можно было бы ожидать, что, сконцентрировав крупные боевые части вблизи анклавов, противник рано или поздно нанесет по ним решающий удар. Кроме того, такой подход также предполагал очень высокий уровень дисциплины.

С точки зрения стратегии наиболее сложно выбрать правильный курс действий именно в фазе II, поскольку на этом этапе США и их союзникам пришлось иметь дело как с инсургентами, так и с регулярными войсками противника. Тут часть сил могла быть направлена на операции по очистке и удержанию районов (южные вьетнамцы), а другая (американцы) – вести с Главными силами АСВ и Региональными силами Вьетконга войну обычными средствами. Именно так и пытался действовать Вестморленд с июня 1965-го по 31 января 1968 года.

Специалистам не дает покоя вопрос, сколько же все-таки американских войск и для какого типа операций следовало задействовать во Вьетнаме. Критики Вестморленда утверждают, что на очистку и удержание направлялась слишком малая часть боевого контингента США. Мало – много и больше – меньше – слишком неопределенные категории, чтобы дать точный ответ.

И наконец, в начале 1968-го война трансформировалась в фазу III, то есть в чисто традиционные боевые действия. К этому этапу относятся Новогоднее наступление, осада базы Ке-Сань и наступление 1972 года. Партизанская активность южновьетнамских коммунистов практически прекратилась, местные инсургенты оказались фактически полностью разгромленными. С этого момента восстание уступило место вторжению одного государства на территорию другого, где стороны от диверсионной и антидиверсионной деятельности перешли к обычным военным действиям.

Критики могут не без некоторых оснований возразить, что, мол, обсуждение фаз Второй Индокитайской войны и различных стратегических концепций есть не что иное, как попытка упрощения. Ведь после Новогоднего наступления 1968-го коммунисты вернулись к ведению боевых действий партизанского характера, и генерал Абрамс (возглавлявший КОВПЮВ с середины 1968 года) правильно сконцентрировал усилия на операциях по очистке и удержанию районов и программе умиротворения. Дуглас Пайк называет этот этап “неореволюционной партизанской войной”, подразумевая переход к ведению боевых действий инсургентного характера. Он совершенно прав в том, что касается возвращения коммунистов к тактике диверсионно-подрывных акций, однако важно помнить, что действия эти велись не местными партизанами, вьетконговцами (то есть повстанцами), а солдатами соседнего государства, “саперами” (диверсантами) из частей Главных сил АСВ.

Сложная проблема определения фазы революционно-освободительной войны еще более усложняется, и “государственным мужам и полководцам” Клаузевица надлежит определить не только характер текущего этапа борьбы, но предугадать будущее на месяцы и даже на годы вперед. Обученная, снаряженная и организованная для ведения борьбы с инсургентами армия окажется в невыгодном положении, если ей придется сражаться с противником в войне, ведущейся обычными средствами. Потребуется много времени, чтобы перепрофилировать противоповстанческие силы в обычные и, соответственно, наоборот. Вьетнам ясно продемонстрировал, что такое может оказаться и вовсе не возможным, однако это уже другая история.

Летом и в начале осени 1965-го, когда Вестморленд разрабатывал свою стратегическую концепцию, всех военных США, занятых проблемами войны во Вьетнаме, волновал один серьезный вопрос: смогут ли американские солдаты справиться с ветеранами частей Главных сил АСВ в сложных погодных условиях на сильно пересеченной местности в труднопроходимых джунглях Южного Вьетнама? Обученные и подготовленные для ведения войны на равнинах Европы, смогут ли джи-ай (GI – прозвище американских солдат) “обтесаться” (воспользуемся словом из их собственного лексикона) во Вьетнаме? Ответ не заставил себя ждать. По иронии судьбы, он пришел из единственной американской части, празднующей собственный разгром, 7-го кавалерийского полка, бойцы которого вместе со своим командиром, Джорджем Армстронгом Кастером, сложив головы в долине реки Литтл-Биг-Хорн, покрыли себя неувядаемой славой{8}. Современные солдаты 7-го кавалерийского “скакали” на вертолетах, а не на лошадях, однако чтили историю своей части и распевали старую полковую песню, “Гарри Оуэн”{9}. 7-й полк входил в состав 1-й кавалерийской (аэромобильной) дивизии США, уникального и во всех отношениях элитного соединения американской армии.

Первое испытание ему пришлось выдержать в долине реки Иа-Дранг на западе Центрального плоскогорья в Южном Вьетнаме. Там между собой столкнулись два полка Главных сил АСВ и 1-й батальон 7-го кавалерийского полка, позднее усиленный другими подразделениями 1-й кавалерийской дивизии. Обе стороны рвались в бой. Кавалеристы стремились перехватить инициативу у противника, атаковавшего отдаленный лагерь сил спецназа. Командовавший войсками АСВ генерал Чу Хюи Ман, один из давних друзей Зиапа, желал одержать победу над только что прибывшими американцами.

14 ноября 1-я кавалерийская дивизия нанесла первый удар, перебросив на вертолетах 1 -и батальон 7-го кавалерийского в район приземления (так называемый X-Ray), находившийся в середине области, где, как считалось, базировались части АСВ. Чтобы уничтожить кавалеристов, генерал Ман бросил к X-Ray три батальона АСВ. Ближе к вечеру положение американцев начало становиться безнадежным, и командир батальона подполковник Гарольд Дж. Мур по радио запросил подкреплений у своего начальника – полковника Томаса У. Брауна, командира 3-й бригады. Браун немедленно выслал на помощь Муру одну роту из другого батальона на вертолетах, а также еще целый батальон наземным путем.

С наступлением темноты старшим военным профессионалам, от Мура и Брауна до самого Вестморленда, наверное, приходило на ум, как бы в долине Иа-Дранг не повторилось то же самое, что некогда произошло с Кастером и его несчастным 7-м кавалерийским полком. Теперь 7-й кавалерийский вновь был окружен в отдаленной долине в несколько раз превосходящими его вражескими силами, стремящимися его уничтожить. Однако Мур и Браун не походили на Кастера и Рено{10}. Они являлись хладнокровными, профессиональными солдатами – находчивыми, упорными и опытными. Да и подчиненные им бойцы отличались от старых, любящих выпивку ветеранов Гражданской войны из команды Кастера. Эти “Гарри Оуэны” были молоды, хорошо обучены и храбры.

Утром 15 ноября генерал Ман начал яростную и хорошо скоординированную атаку на X-Ray силами трех батальонов. Тут разгорелся, наверное, один из самых ожесточенных боев в американской истории, солдаты обеих сторон сошлись почти вплотную на участке, по протяженности чуть ли не равном длине футбольного поля. Интенсивность и характер этого ближнего боя четко отражены в официальном сборнике боевых рапортов армии США. Вот как описывается там схватка одного взвода: “Северные вьетнамцы вели по небольшому периметру такой сильный огонь и стреляли так низко над землей, что лишь немногие из людей Геррика смогли воспользоваться своим шанцевым инструментом и окопаться. Но наши давали достойный ответ противнику. Сержант Сэвидж, стреляя из своей Ml 6, с полудня до вечера уложил двенадцать вражеских солдат. В то же время лейтенант Геррик был ранен пулей, которая попала ему в бедро, прошла через все тело и вышла из правого плеча. Лежа на земле и истекая кровью, лейтенант продолжал руководить обороной периметра. Чувствуя, что конец близок, он передал книжку с инструкциями по использованию средств связи старшему сержанту, взводному Карлу Л. Палмеру, приказав сжечь ее, если плен будет неминуем. Затем лейтенант Геррик приказал Палмеру перераспределить оставшиеся боеприпасы, вызвать огонь артиллерии и при первой же возможности прорываться. Не успел Палмер, к тому времени сам легко раненный, принять командование, как был убит. Руководство взводом принял на себя командир 3-го отделения сержант Сэвидж. Настроившись на волну, он начал вызывать прицельный огонь артиллерии. Через несколько минут артиллерия заработала по периметру с такой точностью, что некоторые снаряды ложились всего в двадцати метрах впереди позиции взвода. Огонь не позволил противнику овладеть периметром, однако положение взвода все равно продолжало оставаться сложным. Из 27 человек 8 погибли, а 12 получили ранения, боеспособность сохранило менее одного отделения из всего состава”‹43›.

Ближе к полудню, из-за перевеса в огневой мощи у американцев, потери противника значительно возросли. Было выпущено свыше 33 000 артиллерийских снарядов из 105-мм орудий. Штурмовики ВВС США не оставляли кавалерию без поддержки, даже “большие птицы”, В-52, не остались безучастными, сбрасывая на головы солдат противника 500-фунтовые бомбы{11}. К утру следующего дня генерал Ман решил, что с него хватит, и, собрав остатки своих частей, ушел к близлежащей границе с Камбоджей.

Первое столкновение американских и северовьетнамских войск закончилось крупной победой Соединенных Штатов. 1-я кавалерийская дивизия потеряла 79 человек убитыми и 121 ранеными. АСВ оставила на поле боя 634 тела, примерно такое же количество трупов коммунисты утащили. Сколько было раненых с их стороны – неизвестно. Фактически оба полка АСВ, мерившиеся силами с “Гарри Оуэнами”, перестали существовать.

Подполковник Мур приписал победу в долине Иа-Дранг “храбрым парням и винтовке Ml6” (недавно поступившей на вооружение его батальона)‹44›. Более объективные наблюдатели склонны в немалой степени относить успех и на счет самих Мура и Брауна; оба они позднее сделались генералами. Если у стратегии обнаружения и уничтожения и имелись какие-то недостатки, то они заключались не в нехватке воинского мастерства и отваги у американских солдат и офицеров.

Разгром сил генерала Мана способствовал усилению и расширению дебатов вокруг стратегии, которые на протяжении многих лет велись между Зиапом и Нгуен Ши Танем. Вступление в действие программы “ROLLING THUNDER” и прибытие американских войск во Вьетнам шокировало северовьетнамских руководителей. По иронии судьбы, Хо Ши Мин вдруг оказался в положении, сходном с тем, в котором довольно долго находился президент Джонсон. Хо теперь тоже приходилось выбирать, выйти ли ему из войны и предоставить Вьетконгу самому вести борьбу на Юге или же продолжать посылать в Южный Вьетнам все новые и новые части АСВ. Однако в глазах Хо никакого выбора не существовало. Таким образом, главный вопрос, на котором сконцентрировалось внимание коммунистов, звучал так: как воевать с США?

Первой проблемой являлись сухопутные войска Соединенных Штатов на Юге. Второй – отражение воздушных атак, то есть противодействие программе “ROLLING THUNDER”. И наконец, третьей – опасения Ханоя относительно возможности вторжения американцев в Северный Вьетнам.

Советский Союз поставлял “братскому вьетнамскому народу” МИГи, ракеты и зенитки, так что в конечном итоге Северный Вьетнам получил мощную систему ПВО. Из СССР “вьетнамским товарищам” присылали техников, механиков и инструкторов. Страдающие ксенофобией северные вьетнамцы, традиционно игнорировали большинство советов русских, а потому число потерь у коммунистов росло. Тем не менее по мере развития событий американским пилотам приходилось относиться к средствам ПВО противника со все большим уважением.

В значительной степени северовьетнамская концепция противовоздушной обороны зависела от традиционного для Хо и Зиапа мировоззрения, суть которого заключалась в том, что каждый человек в стране должен стать ее частью. Главным образом, конечно, это относилось к поддержанию в рабочем состоянии транспортных артерий, по которым на Юг поступало все необходимое. По данным разведки Соединенных Штатов, около 100 000 человек работало на починке обычных и железных дорог в режиме полной занятости, не считая сотен тысяч, трудившихся в перерывах между выполнением основных обязанностей. Система не была централизованной. За каждой группой на местах закреплялся определенный сектор автомагистрали или железнодорожного полотна, вдоль которых содержались склады с материалами. Не успевали летчики отбомбиться, как бригады принимались за починку дорог. Примитивная система успешно работала.

Кроме этого, коммунисты на Севере усиленно готовились к вторжению противника. Американцы знали, что их президент повесил на Северном Вьетнаме табличку “вход воспрещен” – находиться на территории этой страны разрешалось только небольшим группам по сбору разведданных. Зиап этого не знал и рассуждал так: когда программа “ROLLING THUNDER” и применяемая Вестморлендом концепция поиска и уничтожения потерпят поражение, американцы осуществят вторжение в Северный Вьетнам. Зиап был прав в отношении предстоящего краха обеих американских программ, но ошибался относительно решимости президента Джонсона и того пагубного влияния, которое может оказывать на эту решимость внутренняя политика Соединенных Штатов.

Стратегию противодействия вторжению Зиап вновь строил на базе концепции “народной войны”. Проще говоря, каждая деревня, район и провинция организовывали оборону на местах, и каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок должны были сражаться с врагом до конца. Оружие, поступавшее преимущественно из России и Китая, передавалось в распоряжение таких “сил самообороны”. Конечно, в крупных боях с противником стали бы сражаться части Главных сил, но мобилизация крестьян обеспечивала длительную, жестокую и изнуряющую войну на истощение – войну без фронтов. К счастью для северовьетнамцев и для американцев, до проверки на действенность оборонительной концепции Зиапа дело не дошло.

В том, что касалось защиты воздушного пространства и самой территории Северного Вьетнама, в Политбюро ЦК ПТВ царило полное единодушие. Относительно же того, как воевать с американцами в Южном Вьетнаме, между командующим на Юге Нгуен Ши Танем и Ле Зуаном, с одной стороны, и Зиапом и Труонг Чинем – с другой, вновь вспыхнули жаркие дебаты. Тань и Ле Зуан выступали за то, чтобы вести войну обычными средствами, широко используя части Главных сил, Зиап предлагал вести диверсионно-подрывную деятельность малыми по численности подразделениями, оставляя части Главных сил в резерве.

Тань доказывал, что в 1964 году Вьетконг и АСВ уже почти победили АРВ, а потому, невзирая на появление американцев, нельзя упускать инициативу и нужно продолжать наступление, используя также и психологическое преимущество над американцами. В речи, произнесенной в 1966-м одним из подчиненных Таня, говорилось: “Мы столкнулись с войсками США, когда побеждали… это обеспечило нам преимущественные позиции в бою”‹45›. В действительности силы коммунистов утратили инициативу уже в конце 1965-го, отчасти по причине серьезных потерь, понесенных в бою с 1-й кавалерийской дивизией. Это сражение бросило несколько весомых гирек на чашу весов Зиапа в борьбе за стратегию войны на Юге.

Зиап и Тань расходились, прежде всего, в оценке эффективности действий сухопутных войск США и их воздушной поддержки. В произнесенной на всю страну речи Тань раскритиковал Зиапа (хотя и не называя его по имени) за “поспешно сделанные выводы” относительно того, что будто бы для разгрома и уничтожения одного батальона американских войск потребуется от семи до девяти батальонов Вьетконга или АСВ. Тань назвал выводы оппонента “гаданием на кофейной гуще” и не преминул заметить, что такие “гадалки склонны к пораженчеству”‹46›. Тань далее выразил мнение, что соотношение между реальной мощью частей АСВ и Соединенных Штатов куда более ровное, чем представлялось Зиапу. И все это, несмотря на то что Зиап строил свои подсчеты на результатах сражения между двумя полками генерала Мана и 1-м батальоном 7-го кавалерийского полка в долине реки Иа-Дранг.

Если бы выкладки Таня были верны, то предлагаемая им стратегия оправдала бы себя, ему удалось бы перехватить инициативу и обречь на провал избранную Вестморлендом стратегию обнаружения и уничтожения. Более того, крупномасштабные атаки привели бы к большим потерям в лагере американцев – к “гробам, отправляющимся домой”, – и, соответственно, к неминуемому росту протеста против продолжения войны внутри самих США. Зиап строил свою “южную стратегию” на пессимистичных предположениях относительно того, что для победы над американцами АСВ и Вьетконгу придется пойти на громадные, “неподъемные” даже для Вьетнама потери. Если бы расчеты Зиапа оказались правильными, единственно разумной и вообще приемлемой стратегией для коммунистов был бы отказ от крупных сражений с использованием частей Главных сил и переход к партизанской войне.

В своей речи Тань сам косвенно признает правоту Зиапа, когда критикует его (опять не называя) за озабоченность по поводу того, “в какой фазе находится революция”‹47›. По всей видимости, Зиап считал, что в Южном Вьетнаме борьба пребывает в фазе I, тогда как Тань, похоже, полагал, что она уже по меньшей мере в фазе II и на верном пути к фазе III.

Помимо невыигрышного для коммунистов баланса сил на Юге, Зиап строил свою концепцию и на сумме более основательных доводов. В первую очередь он считал, что Ханою следовало рассматривать войну с американцами как испытание воли, а не только военной мощи. Наисущественнейшим элементом любой подобной стратегии являлось время. Чем дольше продолжается война, тем больше смертей, и рано или поздно США потеряют терпение, они отступятся и пойдут на условия, выгодные для коммунистов. Как думал Зиап, такой подход окажется наиболее действенным в отношении американцев, народа крайне нетерпеливого, который уже в 1965 году, едва вступив в дело, ожидал результатов. Концепция Зиапа как раз и строилась на использовании фактора долготерпения, способности коммунистов, по собственным словам Зиапа, вести войну “пять, десять или двадцать лет”‹48›.

Итак, 1965-й, год своеобразного водораздела, завершился, с одной стороны, крупными расхождениями по поводу стратегии войны в стане северовьетнамских руководителей, с другой – ростом военного присутствия Соединенных Штатов в регионе. Так уж вышло, что и Северный Вьетнам и США отчасти случайно, отчасти вследствие неверных расчетов вступили в войну, которая никому из них не была нужна. Американцы могли оглядываться на недавнее прошлое с удовлетворением, в 1965-м им удалось предотвратить попытку коммунистов покорить Южный Вьетнам. И хотя США не выиграли войны, они сумели избежать “потери” Вьетнама. 31 декабря 1965-го журнал “Тайм” вполне заслуженно назвал “человеком года” генерала Уильяма Чайлдса Вестморленда, руководившего Командованием США по оказанию военной помощи Южному Вьетнаму.

1. Franz Joseph Strauss, “After Afghanistan," Policy Review (Washington, D.C.: The Heritage Foundation), Spring, 1980.

2. Gravel, Pentagon Papers, 111:293.

3. Ibid., 111:678.

4. Ibid., 111:295.

5. Ibid., 111:297.

6. Kearns, Johnson, p. 252.

7. Ibid., p. 253.

8. Gravel, Pentagon Papers, 111:305.

9. Ibid., 111:271.

10. Ibid.

11. Robert E. Osgood, Limited War Revisited (Boulder, CO: Westview Press, 1979), p. 10.

12. Ibid.

13. Westmoreland, Soldier, pp. 138 and 144.

14. Ibid., p. 144.

15. Ibid.

16. Thompson and Frizzell, Lessons, p. 52.

17. Gravel, Pentagon Papers, 111:390.

18. Ibid.

19. Westmoreland, Soldier, p. 148.

20. Gravel, Pentagon Papers, 111:278.

21. Ibid., IH:403A04; and Westmoreland, Soldier, p. 153.

22. Gravel, Pentagon Papers, 111:703.

23. Ibid.

24. Ibid., 111:704.

25. Thompson and Frizzell, Lessons, p. 60.

26. Gravel, Pentagon Papers, 111:440.

27. Westmoreland, Soldier, p. 169.

28. Gravel, Pentagon Papers, 111:472.

29. Ibid., 111:462 and 470.

30. Thompson and Frizzell, Lessons, p. 64.

31. Westmoreland, Soldier, p. 185.

32. Ibid., p. 156.

33. Sir Robert Thompson, No Exit From Vietnam (New York: David McKay, 1969), pp. 156-163.

34. Robert W. Komer, Bureaucracy Does Its Thing: Institutional Constraints on U.S.-GVN Performance in Vietnam (Santa Monica, CA: Rand Corp., 1973), pp. vii-xi.

35. Westmoreland, Soldier, p. 185.

36. Sun Tzu, The Art of War, trans, by Samuel B. Griffith (New York: Oxford University Press, 1963), p. 84.

37. Thompson and Frizzell, Lessons, p. 84.

38. Palmer, Summons, p. 117.

39. Thompson and Frizzell, Lessons, pp. 73 and 85.

40. Komer, Bureaucracy, p. xi.

41. Carl Von Clausewitz, On War, Michael Howard and Peter Paret, eds. (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1976), pp. 88-89.

42. Douglas Pike, “Vietnam War,” Marxism, Communism, and Western Society, A Comparative Encyclopedia (Cambridge, MA: The MIT Press), p. 270.

43. John Albright, John A. Cash, and Allan W. Sandstrum, Seven Fire Fights in Vietnam (Washington, D.C.: Office of the Chief of Military History, 1970), p. 22.

44. Westmoreland, Soldier, p. 191.

45. McGarvey, Visions, p. II.

46. Ibid., p. 68.

47. Ibid.

48. Ibid., p. 40.

Глава 15.

Уильям Чайлдс Вестморленд.

Генерал милостью Божьей

Чтобы лучше понять то, как Америка оказалась втянута в войну во Вьетнаме, необходимо больше узнать о главных архитекторах политики США в конфликте. О ведущих действующих лицах, Линдоне Б. Джонсоне, министре обороны Роберте С. Макнамаре, государственном секретаре Дине Раске известно довольно много, почти все. В то время как гораздо меньше внимания уделено таким фигурам, как председатель Объединенного комитета начальников штабов генерал Эрл Дж. (“Бас”) Уилер; главнокомандующий вооруженными силами США в районе Тихого океана (ГЛАВКОМТИХ) адмирал Улисс С. Грант (“Оли”) Шарп; и, наверное, двум самым важным американским командующим во Вьетнаме: генералу Уильяму Ч. (“Вести”) Вестморленду и сменившему его на этом посту генералу Крейтону У. (“Эйбу”) Абрамсу.

Генерал Вестморленд – ключевая американская фигура во вьетнамской трагедии. В период его командования, с 1964 по 1968 гг., ВС США из советников вооруженных сил Южного Вьетнама “переквалифицировались” в главных участников боевых действий против Вьетконга и АСВ. Во время так называемого Новогоднего наступления он сумел одержать победу в крупнейшем для американцев сражении этой войны.

Вестморленд воевал с Зиапом дольше, чем француз де Латтр, и в более сложный период, чем его преемник, генерал Крейтон Абрамс. До сих пор историки не почтили Вестморленда должным вниманием. Единственная полная биографическая работа о нем, книга Фергюсо-на “Вестморленд – генерал Божьей милостью”‹1›, удалась главным образом своим названием, не только “легко запоминающимся”, но и точным по восприятию. Еще в те времена, когда Вестморленд учился в Вест-Пойнте, современники считали, что ему самой судьбой предназначено быть генералом. Примечательно, что Вестморленд собирался поступать не в Вест-Пойнт, а в военно-морское училище в Аннаполисе. Даже закончив Вест-Пойнт, он первоначально не хотел идти в сухопутные войска, желая стать пилотом в армейском Воздушном корпусе (впоследствии реорганизованном в ВВС).

Уильям Чайлдс Вестморленд, единственный сын в семье богатого аристократа-южанина, родился в Сэксоне, в штате Южная Каролина, 26 марта 1914 года. Он хорошо учился в средней школе, занимался спортом, пользовался популярностью среди учеников, был старостой класса и “игл-скаутом”{12}. В 1932-м, проведя год в военном колледже “Цитадель”, он поступил в военную академию (офицерское училище) США в Вест-Пойнте. Перед своим выпуском в 1936 году он имел звание первого капитана (высшее среди кадетов-офицеров), как до него Роберт Э. Ли, Джон Дж. Першинг{13} и Дуглас Макартур. Он занимал 112-е место на курсе из 275 человек и незадого до выпуска был избран однокашниками постоянным заместителем старосты курса. Члены семьи и школьные приятели звали его вторым (“средним”) именем “Чайлдс”, а в военной академии он получил “взрослое” прозвище “Вести”{14}, приставшее к нему навсегда.

Училище выковало из парня мужчину, навсегда усвоившего, что нет ничего важнее “Долга”, “Чести” и “Родины”. Закончив учебу, Вестморленд поступил в полевую артиллерию и получил назначение в Форт-Силл в штате Оклахома, а позднее его направили на Гавайи, на военную базу Скофилд Бэррэкс. С самого начала его считали многообещающим военным, и уже тогда он обладал способностью подать себя. В середине 1941-го, когда Вторая мировая уже стучалась в двери, Вестморленда перевели в 9-ю пехотную дивизию, дислоцированную в Форт-Брэгге, в штате Северная Каролина. Война помогала Вести быстро шагать по служебной лестнице. Очень скоро он от первого лейтенанта дорос до подполковника, став командиром артиллерийского дивизиона, а в начале 1943-го вместе со своей дивизией отбыл в Северную Африку.

9-я пехотная дивизия в годы Второй мировой войны прошла такой большой боевой путь, каким могли похвастаться лишь очень немногие дивизии американской армии. Она сражалась в Северной Африке, в Нормандии, в Арденнах, на Ремагенском плацдарме и в других местах; и все время в ее рядах находился Вестморленд. В1944-м, после восьми лет службы, он получил звание полковника и стал заместителем командующего дивизионной артиллерией, а вскоре после этого был назначен начальником штаба дивизии.

Вторая мировая многому научила Вестморленда. Читая его воспоминания, понимаешь, что он не просто сражался, но и анализировал полученный опыт. Много в них говорится о том, как нужно командиру вести себя в бою, в частности как важно показывать подчиненным свою решимость. Во время Второй мировой войны Вестморленд сумел произвести впечатление на некоторых влиятельных военачальников, которым предстояло сыграть заметную роль в его судьбе. Самыми выдающимися из них по праву можно назвать трех знаменитых генералов воздушно-десантных войск – Мэттью Рид-жуэя, Максвелла Тейлора и “Прыгающего Джима” Гэвина. Дружба с ними, их поддержка окажутся неоценимыми при восхождении Вестморленда к вершинам военной иерархии.

Главным же, что вынес Вестморленд из Второй мировой войны, была уверенность в себе – уверенность человека, сумевшего многого достигнуть. Он прекрасно показал себя в боях, сдав, таким образом, экзамены, необходимые для солдата и офицера, – того, кто хочет предводительствовать войсками в будущих войнах. Вторая мировая укрепила его веру в свою высокую миссию.

В 1945-м, когда боевые действия закончились, тридцатиоднолетний полковник Вестморленд отправился домой с остатками 71 -и пехотной дивизии. Для человека, желающего преуспеть на военном поприще, мирное время не есть время покоя. Сколько блистательных офицерских карьер делается и сколько гибнет именно в мирные времена. Тот, кто хочет носить генеральские звезды, не должен упускать шанса, и Вестморленд не упускал. Он перешел в пехоту и получил квалификацию парашютиста-десантника. Вскоре генерал Гэвин предложил ему принять парашютный полк в 82-й воздушно-десантной дивизии, элитном армейском соединении. Послужив командиром полка, Вестморленд перешел на должность начальника дивизионного штаба, которую занимал в течение трех лет. Это назначение стало высокооктановым бензином для “мотора его карьеры”.

Пока Вестморленд служил в 82-й воздушно-десантной дивизии, генерал Эйзенхауэр, тогда начальник штаба армии, приказал начальнику кадрового управления подготовить список из десяти (некоторые говорят, двенадцати или даже пятнадцати) подающих надежды молодых офицеров, отличившихся во время Второй мировой войны и сразу после нее. Отбор осуществлялся просто. Каждый высокопоставленный генерал направлял начальству свой список, все списки просматривались, просеивались и изучались в течение нескольких лет. Почти все, кто имел отношение к отбору на самых верхах, говорят, что “реактивный” список включал в себя фамилии трех выпускников Вест-Пойнта из курса 1936 года – Крейтона Абрамса, тактика танкового боя, Джона Майклиса, прославившего свое имя во время Второй мировой войны в рядах 101-й воздушно-десантной дивизии, и Уильяма Ч. Вестморленда. Так Вестморленд оказался “на примете”. В 1949 году Вестморленд поступил в Командно-штабной колледж (КШК) в Форт-Ливенворте, штат Канзас, но не как учащийся, а как инструктор – еще одно “высоковольтное” назначение. Тем временем начальник штаба сухопутных войск решил восстановить Военный колледж армии (ВКА), высшее военное училище. Естественно, в новое учебное заведение направили часть персонала из Командно-штабного колледжа, и Вестморленд сделался преподавателем в армейском Военном колледже.

По сравнению с высокопоставленными коллегами и соперниками у Вестморленда оказалось необычайно мало дипломов – только аттестация второго лейтенанта да свидетельство об окончании парашютной школы. Крейтон Абрамс, сменивший его на посту командующего американскими силами во Вьетнаме, закончил КШК в Форт-Ливенворте и Военный колледж армии. Гарольд К. Джонсон, еще один современник Вестморленда и его предшественник на посту начальника штаба армии Соединенных Штатов, был выпускником Пехотного училища, КШК и Национального военного колледжа (сейчас Колледж национальной обороны).

Во времена Вестморленда преподавание в Командно-штабном колледже или Военном колледже армии не означало, что в широком смысле инструктор обладает большими знаниями, чем учащиеся. В КШК инструктор являлся узким специалистом, в случае Вестморленда экспертом в области воздушно-десантных операций. Учащиеся же познавали весь спектр военного дела. В Военном колледже армии преподаватель не был хозяином положения. Кто бы стал безоговорочно подчиняться инструктору, если инструктор ровесник? В общем, когда злопыхатели Вестморленда пытаются выставить его (как, например, делал Халберстем) этаким “военным теоретиком”, гарпун у них проходит мимо цели‹2›. Вот как раз теоретиком-то Вестморленд никогда и не был. В 1986-м он сказал мне, что считает недостаток у него правильного военного образования плюсом, а не минусом, поскольку это не мешало, а помогало ему во Вьетнаме. Он уверен: война во Вьетнаме была “новой и не такой, как другие”, а потому ему, человеку, глаза которого не закрывали шоры правил, впитанных на студенческой скамье, удалось выработать свежий и нетрадиционный подход к ведению боевых действий в этой стране. Подобное мнение не лишено оснований.

25 июня 1950 года все изменилось для армии США и для тех, кто служил в ней. Северные корейцы ринулись на юг полуострова, сметая все на своем пути. Через несколько дней на этот вызов ответила армия Соединенных Штатов, менее, чем когда бы то ни было в ее истории, готовая воевать. Надо ли говорить, что Вестморленд стремился в бой, а престижная в мирное время должность инструктора Военного колледжа стала для него удавкой на шее? Учившийся вместе с ним Джон (Майк) Майклис заработал звезду бригадного генерала в 1950-м за храбрость и воинское искусство, проявленные во главе 27-го пехотного полка. В начале пятидесятых все знали, где становятся генералами, и Вестморленд начал строчить рапорты.

Прошло немного времени, и в середине 1952 года всегда благосклонная к Вестморленду удача улыбнулась ему – он получил под свое командование 187-ю воздушно-десантную боевую группу – отдельный усиленный парашютный полк (то есть не входящий в состав какой-либо дивизии), которым до него командовал бригадный генерал. Несмотря на то что во главе части Вестморленд находился около полутора лет, ему не удалось особо понюхать пороху. Во время Второй мировой войны он успел вовремя, а вот в Корее пришел, что называется, к шапочному разбору. Боевых наград он там не удостоился, но кое-чего все же достиг – получил-таки в свои тридцать восемь лет первую генеральскую звезду.

Как и случается с теми, кто всеми силами стремится сделать карьеру военного, Вестморленда ждал Пентагон и работа в главном штабе армии. Он сделался безликим (и сравнительно молодым) штабным офицером в управлении личного состава. Как и всегда, работал он на совесть, и начальник, трехзвездный генерал, сделал Вестморленда “тараном”, то есть отдавал его “на съедение” разным парламентским комитетам. Мудрый выбор – Вестморленд умел произвести впечатление на конгрессменов, так что порой становилось неясно, кто из них кого “ест”.

Когда его тур в первом отделе штаба стал подходить к концу, Вестморленд организовал себе странное занятие – трехмесячную аспирантуру на факультете управления в Гарвардском университете. В своих мемуарах Вестморленд посвящает этой интерлюдии всего один небольшой абзац, где говорит, что потратил время не зря, поскольку почерпнул в Гарварде немало идей, которые пригодились ему впоследствии. Вместе с тем Гарвард представляется зигзагом на прямом пути к вершинам армейской пирамиды. Возможно, и здесь тоже отражается недоверие Вестморленда к традиционным военным премудростям и образовательным институтам.

После трех месяцев гражданской учебы генерала ждала еще более важная работа в Пентагоне. В 1955-м он получил один из самых властных армейских постов – должность секретаря главного штаба армии. Среди предшественников Вестморленда были Беделл Смит (начальник штаба верховного командования союзных экспедиционных сил при Эйзенхауэре), Роберт Эйчелбергер (прославленный герой Второй мировой войны){15} и сам Максвелл Тейлор, служивший секретарем в ту пору, когда штаб возглавлял генерал Джордж К. Маршалл.

Теперь начштаба был генерал Тейлор, а Вестморленд -секретарем, то есть, как говорят в армии, “начальником штаба начальника штаба”. Что, до известной степени, верно, потому что практически вся документация проходит через секретаря. Хотя секретать носит обычно звание генерал-майора (Вестморленд получил повышение, уже занимая свой пост), а начальники основных отделов штаба – трехзвездные генералы, они очень уважительно относятся к секретарю. И не напрасно. Секретарь кое-что может – может, например, ускорять или замедлять темп прохождения бумаг, важных для начальников отделов, на одних документах он может заострить внимание шефа, а другим “дать пропасть во мгле”. Выполняя эту работу, требующую преданности делу, большой трудоспособности и проницательности, Вестморленд вновь, как и всегда, оказался на высоте.

Он уверенно шагал по служебной лестнице. Наступала пора оставить штабные коридоры и принять под командование боевое соединение. В 1958-м он получил “сливки” – 101-ю воздушно-десантную дивизию, одну из двух “готовых” дивизий, то есть таких, которые в случае возникновения международных проблем можно развернуть в любой момент. Мало того, это было экспериментальное соединение с новым принципом организации, так называемая “пентомическая” (пятеричная) дивизия. Обычно при организации воинских соединений и частей используется принцип троичности, то есть в дивизии три полка, в полку три батальона и так далее. В данном случае структура дивизии была иной – вместо полков и батальонов она включала в себя пять “боевых групп” по 1400 человек в каждой (больше, чем в батальоне, но в два раза меньше, чем в полку), которые должны были действовать непосредственно под началом дивизионного командира и его штаба. Идея принадлежала Максвеллу Тейлору, а потому опиралась на престиж и волю начштаба армии; все прочие сомневались в целесообразности новой организации. Тейлору требовался для экспериментальной (101-й) дивизии такой командир, который бы воспринял его концепцию и не испортил все дело. Вестморленд все понимал и постарался не испортить, однако данные ему расширенные командные полномочия (не считая и других трудностей) вызвали целое море негативных рапортов, а потому идея не прижилась. В 1960-м Тейлора уже не было в штабе, а Вестморленд как раз уходил с поста командира дивизии и посоветовал потихонечку вернуть все на прежние места.

Следующее назначение было самым престижным, которое только мог получить американский генерал-майор, – пост суперинтенданта (директора) Вест-Пойнта, который до Вестморленда в свое время занимали Роберт Э. Ли, П. Г. Т. Борегар, Джон Скофилд (все трое – видные участники Гражданской войны){16}, Хью Л. Скотт (начальник штаба в 1914 – 1917 гг.), Дуглас Макартур и Максвелл Тейлор. Вестморленд любил эту работу. Когда выдавалась передышка в Сайгоне, он не отказывал себе в удовольствии поговорить о службе в Вест-Пойнте в качестве “сьюпа”{17}. Вестморленд был не из тех людей, кто привык почивать на лаврах, однако он явно чувствовал, что славно потрудился в Вест-Пойнте, и испытывал гордость от сознания этого факта.

Вместе с тем в благозвучной песне о старых временах в Вест-Пойнте присутствовала и одна нестройная нота. Как-то вечером за ужином в Сайгоне он завел речь о футбольной команде училища. В 1960-м, когда Вестморленд сделался директором, президент Эйзенхауэр и генерал Макартур, каждый в отдельности, беседовали с ним относительно улучшения состояния этой самой команды. Непросто взять и проигнорировать совет двух “звезд” Вест-Пойнта, особенно если учесть, что и сам Вестморленд считал, что в целях поддержания престижа армии училищу необходима команда футболистов-победителей. После двух небогатых на спортивные трофеи сезонов директор принял решение, что тренер должен уйти, и тот, конечно, ушел. После серии выражений недовольств и обвинений, будто бы Вестморленд украл тренера Пола Дитцела у университета штата Луизиана, Дитцел стал тренировать команду Вест-Пойнта. В конечном итоге шум вокруг “призыва на военную службу” Дитцела сошел на нет, но, к сожалению, сошли на нет и успехи футбольной команды академии. У Вестморленда же был теперь свой, но по-прежнему нерезультативный тренер.

После того как Вестморленд рассказал о Дитцеле, один из сидевших за столом генералов спросил, правда ли, что Вестморленд мог пригласить на работу Винса Ломбарда{18}. Вестморленд ответил: “Да, но Ломбарда! слишком жесток, он помешан на победах, а потом, он ударил курсанта, когда был помощником Реда Блейка. Я не хотел бы, чтобы такой человек находился рядом с кадетами”. Ломбарди стал затем самым знаменитым футбольным тренером в стране, а Дитцел оставил тренерскую деятельность и впоследствии руководил спортивными секциями в различных университетах. Несмотря на это, Вестморленд показал, что не жалеет о своем выборе.

Как-то в другой раз за ужином в Сайгоне Вестморленд сказал, что, будучи на посту директора, отказался от повышения – от звания генерал-лейтенанта. Все, конечно, рты раскрыли. Где это видано, чтобы нормальный охотник за чинами, имея две звездочки, отказался от третьей? Что это? Полное самопожертвование или непробиваемая самоуверенность? Или то и другое? Вестморленд объяснил свой необычный поступок тем, что не мог бросить начатую им программу преобразований в Вест-Пойнте. Что верно, то верно, он очень много сделал для училища. Расширил учебный план, впервые в истории Вест-Пойнта добавив выборочные курсы. Он убедил президента Кеннеди удвоить кадетский корпус, доведя его численность до 4417 человек, и в соответствии с этим планировал расширить казармы и пополнить оборудование учебных корпусов.

Вест-Пойнт – прекрасное место для директора, который хочет показать себя, а Вестморленд конечно же хотел. Высокопоставленные гражданские и военные лица потоком текли “на огонек” к генералу Вестморленду и его очаровательной жене Китси. Эйзенхауэр, Макартур, вице-президент Линдон Джонсон и президент Джон Кеннеди – вот только самые именитые гости. Вестморленд произвел на Кеннеди такое впечатление, что в 1962-м президент даже хотел назначить его начальником штаба армии, хотя Вестморленд был всего лишь генерал-майором‹3›. Опытные люди объяснили молодому президенту, что подобное назначение будет неразумным. Вместе с тем ни у кого не возникало сомнений, что Вестморленд на верном пути на самый верх.

15 июля 1963 года Вестморленд возглавил XVIII воздушно-десантный корпус, состоявший из двух воздушно-десантных дивизий, 82-й и 101-й. Это была генерал-лейтенантская должность, а потому вскоре он получил третью звезду. Долго в корпусных командирах Вестморленд не задержался. 7 января 1964-го начальник штаба армии генерал “Бас” Уилер вызвал его в Вашингтон, где сообщил, что ему предстоит отправиться в Сайгон в качестве заместителя генерала Харкинса, тогдашнего командующего Командованием США по оказанию военной помощи Южному Вьетнаму (КОМКОВПЮВ){19}. 27 января 1964 года Вестморленд, “генерал милостью Божьей”, вступил на вьетнамскую землю в Сайгоне. Пришел его час. В конце концов, именно к этому его готовили на протяжении всей карьеры – всей жизни.

После четырех лет службы во Вьетнаме, в июле 1968-го Вестморленд сделался начальником штаба армии США. Времена были трудные. Из всех щелей повылезали противники войны, и Вестморленд являлся для них очень удобной мишенью. Несколько раз они сжигали его портрет, а однажды генералу пришлось покинуть аудиторию Йельского университета под охраной во избежание телесных повреждений. А в армии начальника штаба ждали новые “драконы”, которых нужно было убивать. Наркотики. Его предшественникам не приходилось сталкиваться ни с чем подобным. Он вынашивал планы введения “добровольной службы в армии”, занимался урегулированием дисциплинарных проблем широкого спектра – от расовых взаимоотношений до длины волос солдат. В армии считают, что как начальник штаба Вестморленд делал все, что мог, но время и его проблемы оказывались сильнее.

Вестморленд, думается, согласился бы с таким мнением. Перед тем как уйти с поста, он признался мне, что армия (а значит, и он) не справилась с наркотиками и расизмом, как не смогла она доказать конгрессу собственную важность и важность своей миссии. Впрочем, с теми проблемами, которые существовали в армии в начале семидесятых, было, пожалуй, не под силу справиться никому. В середине 1972 года Вестморленд ушел в отставку, а Крейтон У. Абрамс, учившийся с ним на одном курсе в Вест-Пойнте, сменил его на посту начальника штаба армии.

Как Дуглас Макартур и Дуайт Эйзенхауэр перед ним, Вестморленд узнал на србственном примере, что старые солдаты не только не умирают, они не сходят с “большой сцены”. В 1974-м он попытался номинироваться на пост кандидата от республиканской партии в губернаторы родной Южной Каролины. Ему не хватило нескольких голосов. А шанс был бы верный. После того как кандидата от демократической партии незадолго до выборов отстранили от участия в голосовании, кандидат-республиканец сделался фаворитом гонки. Не преуспев на политическом поприще, Вестморленд занялся чтением лекций и написанием мемуаров, в 1976-м вышла книга его воспоминаний “Рассказывает солдат”.

Но и в это спокойное время отставки генерала настигла дурная слава. 23 января 1982 года компания CBS (Columbia Broadcasting System) прокрутила полуторачасовой “документальный” ролик. В нем “разоблачался” бывший командующий Командованием по оказанию военной помощи Южному Вьетнаму (КОМКОВПЮВ) генерал Уильям Ч. Вестморленд, который якобы в 1967-м намеренно вводил в заблуждение свое начальство (включая президента), прессу, американский народ и парламент, занижая данные о численности вражеских войск во Вьетнаме. Вестморленд стал “звездой” документального экрана. Обложки журналов и передовицы газет запестрели его фотографиями. В конце концов Вестморленд подал на CBS иск за клевету. Дело так и не дошло до суда присяжных, поскольку перед последним слушанием между Вестморлендом и CBS конфликт был урегулирован. Однако не полностью. Обе стороны заявляли о своей победе. Обвинения, встречные обвинения и претензии эхом отдаются и по сей день. Немало статей и книг породила эта “битва” и, несомненно, еще породит.

Я не собираюсь обсуждать данную тему в этой книге, однако как лицо, которому, в силу занимаемой в 1967 году должности, было кое-что известно, в том числе и о “подковерной” борьбе между ЦРУ и КОВПЮВ, считаю необходимым высказать свое мнение. Первое, генерал Вестморленд не совершал тех преступлений, в которых обвиняли его авторы программы CBS, как не делал он ничего незаконного, несовместимого с моральным обликом и честью офицера. Второе, даже если бы Вестморленд и его начальство приняло бы “накачанные” ЦРУ данные о численности неприятельских войск, ничто – ни политика, ни стратегия, ни тактика – не изменилось бы. В военном отношении вся проблема не стоила и выеденного яйца. Вот уж недаром как-то Александр Поуп заметил, что “из-за банальной чепухи бывает много шума”.

И все же, если отбросить все пересуды, забыть о славе этого человека, то каким человеком был и является Уильям Ч. Вестморленд? Мне нелегко писать об уважаемом мною бывшем командире, о своем боевом товарище в трудные времена, которого я не один год считал другом. Объективность здесь практически невозможна. Прежде всего, я люблю и уважаю “Вести” Вестморленда. Вместе с тем надеюсь, что мои чувства не ослепят меня и не помешают мне видеть его недостатки, недочеты и ошибки в работе, которые он, как и любой человек, конечно же допускал.

Посмотрим на него сначала “с внешней стороны”. Прибыв во Вьетнам в 1964-м, он выглядел и вел себя как победитель. Шлейфом тянувшаяся за ним череда успешных дел убеждала его (и большинство высших офицеров в армии), что ему нипочем любые препятствия, по силам любая задача. Он лично признавался мне в 1984-м, что считает себя “счастливчиком”, а это – колоссальный фундамент для чувства уверенности в себе.

Вестморленд – симпатяга, наверное, один из самых приятных людей своего поколения. Он строен, хорошо сложен, ростом примерно метр восемьдесят, обладает мужественным лицом с мощным выступающим подбородком. У него прекрасная походка спортсмена и великолепная военная выправка. Взгляд его – взгляд властного человека, когда видишь его, чувствуешь: он знает, что делает. Вестморленд всегда искал новых путей для достижения целей в работе, относился взыскательно и к себе, и к другим. На протяжении всех лет службы в армии он всегда заботился о карьере и практически не упускал случая “продвинуть” себя. Он не одинок в подобных устремлениях, что ни в коем случае не заслуживает порицания.

Вестморленду не чуждо высокомерие, однако чванства и заносчивости в нем нет. Его словно бы окружает прочная скорлупа, пробиться через которую непросто. Можно, наверное, сказать: ему чуточку не хватает каких-то человеческих слабостей, причем проявляется это не только в отношениях с людьми, но и в свойствах организма. Даже в самые жаркие и душные дни во Вьетнаме, когда вода буквально висела в воздухе, он никогда не покрывался испариной. Все остальные обливались потом, Вестморленд же в свежей, словно только что принесенной от портного униформе выглядел так, будто находился в вакууме. Однако это лишь внешняя сторона, то, что видят все. И вновь встает тот же вопрос: а там, за фасадом, каков он, Уильям Вестморленд?

Пожалуй, наилучший способ для определения того, каким должен быть полководец, придумал в свое время Наполеон. Бонапарт считал, что генералу необходим баланс ума и духа. Находясь на Святой Елене, он диктовал одному из двух секретарей: “Военачальнику должно обладать в равной степени умом и характером. Человек, наделенный недюжинным интеллектом, но страдающий от недостатка силы духа… подобен кораблю со слишком высокими мачтами, но с пустым трюмом… Основа должна соответствовать высоте”‹4›.

Пользуясь категориями Наполеона, скажем, что в трюме корабля Уильяма Чайлдса Вестморленда всегда хватало груза, то есть от недостатка характера он не страдал. Вестморленду чужды внешние проявления религиозности. Я ни разу не видел, чтобы во Вьетнаме он ходил в церковь, не слышал, чтобы он обращался к Богу с просьбами помочь одолеть врага. В этом отношении Вестморленд ни в коей мере не походил на Джорджа Паттона, однажды приказавшего своему армейскому капеллану молить Всевышнего о хорошей погоде, “чтобы лучше драться с неприятелем”{20}. Вместе с тем внутренне Вестморленд – человек глубоко верный моральному кодексу христианина. Слова из девиза Вест-Пойнта – “Долг”, “Честь”, “Родина” – не были для него лишь пустым звуком. Выпивал Вестморленд очень умеренно и не курил. Он так редко пользовался крепкими словечками, что, когда вдруг произносил их, это производило сильное впечатление на присутствующих. Он вообще всегда владел собой; лишь раз я стал свидетелем крупного разноса, учиненного им одному офицеру.

Брак Вестморленда оказался на редкость удачным. Хотя война во Вьетнаме вынуждала его многие месяцы проводить вдали от своей возлюбленной Китси, о нем никогда не возникало каких-либо дурных слухов, ничего скандального, способного запятнать его личную репутацию. Пользуясь солдатским жаргоном вьетнамских ветеранов, Вестморленд являлся самой прямой из “прямых стрел”.

Вестморленда всегда отличали высокое чувство личной ответственности и преданности делу. Во время Новогоднего наступления 1968-го, когда пресса и политики сделали командующего мишенью для критики, обвинив в том, что он якобы оказался не готов к атаке неприятеля, генерал сносил упреки молча и никому не жаловался на несправедливость. Вестморленд не собирался перекладывать ответственность на кого-либо другого и, подобно Эйзенхауэру во время “сражения на Выступе”, обвинять свою штабную разведку в том, что-де “2-й отдел упустил лодку”{21}. Мне, начальнику второго отдела штаба Вестморленда, вообще не приходилось слышать от командующего несправедливых попреков.

Как-то раз он поручил артиллерийскому генералу командовать пехотной бригадой. В первом же бою этот бригадный командир совершил несколько ошибок, поскольку не имел опыта проведения пехотных операций. Вестморленд освободил его от должности, но всю вину принял на себя – признал, что он (Вестморленд), сделав подобное назначение, допустил самый главный просчет. Генерал впоследствии стал начальником артиллерийской службы главного командования и прекрасно зарекомендовал себя на этом посту.

Нет никаких оснований усомниться в личной храбрости Вестморленда. Во Вьетнаме он как-то прилетел на вертолете в осажденный противником населенный пункт (Кон-Тьен), несмотря на то что командир морских пехотинцев, державших там оборону, просил командующего воздержаться от поездки из-за сильного артиллерийского и минометного обстрела, которому подвергались американские позиции. Вестморленд поблагодарил офицера за предупреждение и спокойно заключил: “Ничего”. Как-то я вместе с ним летал на оперативную базу Ке-Сань, по которой противник также вел интенсивный огонь. Нас самих там чуть не накрыло, когда мы высаживались из С-130. Три снаряда легло рядом, и пилот пошел на взлет, едва мы покинули машину. Вестморленд вел себя так, словно вокруг было совершенно спокойно.

И наконец, среди качеств, присущих Вестморленду, прочное место занимает высокий, сильный, старомодный американский патриотизм. В своей книге и в нескольких журнальных статьях он цитирует слова из инаугурационной речи президента Кеннеди: “…не спрашивайте, что ваша страна может сделать для вас…” и повторяет высказанную им увереность, что этот народ “…вынесет любое бремя, выстоит перед любыми трудностями, поможет каждому другу и даст отпор любому врагу, с тем чтобы обеспечить торжество свободы”. Эти слова отражают собственное кредо Вестморленда – простую и искреннюю любовь к своей стране и к идеалам, за которые она сражается.

Может статься, у меня получился портрет какого-то “игл-скаута”. Что ж, пусть будет так. В конце концов он и был “игл-скаутом”, именно такое определение используют при описании его характера многие современники – человеком высокого духа и в чем-то очень наивным.

Несмотря ни на что, у Вестморленда имелись ненавистники, причем даже среди равных ему представителей генералитета. Что же им не нравилось? Вернемся опять к сравнениям Наполеона. Вопросов относительно “груза” на “корабле” Вестморленда как будто не возникало – с характером все обстояло нормально. Речь шла о “высоте мачт” и “ширине парусов” – то есть об уме и таланте. Вестморленд, безусловно, не китайский болванчик, он – умный человек. Однако в том положении, которое он занимал, быть просто умным недостаточно, надо быть едва ли не гением, по крайней мере, по мнению подчиненных, таких же генералов, у которых чуть меньше звезд на погонах. Старик “Уксусный Джо” Стилвелл{22}, бывало, говаривал в присущей ему непоэтичной манере: “Чем выше по флагштоку влезет обезьяна, тем больше видна ее задница”. Все верно. Любое действие четырехзвездного генерала подчиненные рассматривают словно бы в микроскоп, в котором даже малые ошибки принимают гигантские размеры. Вот и Вестморленд, с точки зрения некоторых коллег, не во всем отвечал поднебесным стандартам всеведущего и всемогущего военного гения.

Я, конечно, интересовался у них, почему они придерживаются такого мнения, и вот что мне удалось установить. Первое – Вестморленд чрезвычайно простодушен, он еще больший “мальчик не от мира сего”, чем даже сэр Галахад{23}. На просьбу высказываться конкретнее, мне отвечали, что на протяжении всего его периода командования во Вьетнаме он неизменно старался быть честным с американскими газетными репортерами и телевизионщиками. Вестморленд полагал, что, говоря представителям прессы правду, он сможет показать им положение дел таким, каким оно виделось ему. Он устраивал пресс-конференции, во время которых вся журналистская братия бросалась на него, точно свора голодных псов, а потом зарабатывала очки, цитируя удачно вырванные из общего контекста фрагменты произнесенных им фраз. Он отказывался понимать, что представители СМИ выступают против войны по идеологическим и конъюнктурным соображениям, а потому они никогда не захотят смотреть на происходящее во Вьетнаме глазами командующего действующих там американских войск. Он же с детским простодушием упорствовал в своем заблуждении.

Совсем не так давно несколько отставных офицеров с сожалением высказывались по поводу согласия Вестморленда отвечать на вопросы Майка Уоллиса на CBS, поскольку всем известна “кровожадность” Уоллиса – палача репутаций тех, кто имел глупость принимать участие в его ток-шоу. Он мастер извращать высказывания людей и выставлять их в дурном свете. В программе CBS Уоллис, по выражению одного строчкотвора, представил Вестморленда этаким деревенским олухом. Как заметил один из тех отставных офицеров: “Любой дурак знает, что Уоллис и CBS враги всему тому, за что стоит Вести, а потому были только рады возможности сожрать его”. Другим критикам кажется, что Вестморленду не хватает рассудительности. Так, во время осады базы Ке-Сань он пытался поставить части авиации МП США под оперативный контроль ВВС. Хотя с практической точки зрения подобное переподчинение выглядело вполне оправданным, оно вызывало панику у начальства корпуса морской пехоты, всегда опасавшегося “растаскивания” его служб по другим родам войск. В результате нарушалась хрупкая взаимосвязь, помогавшая всем войскам США действовать во Вьетнаме скоординированно. Тактический выигрыш, который приносило переподчинение, не стоил утраты единства. Между прочим, ОКНШ тянул с решением вопроса до тех пор, пока не кончилась осада и ничего менять стало уже не нужно.

Нехваткой рассудительности недоброжелатели Вестморленда объясняют и его идею перехода к контрактной службе. А его решение позволить солдатам носить более длинные волосы, держать в казармах пиво, не вставать на утреннюю побудку, как и многие другие “поблажки”, неизменно попадали под огонь критиков. Все это, говорят они, дает неверную установку всем в армии. У новобранцев, чего доброго, возникнет мысль, что не они должны приспосабливаться к службе, а службу надо подгонять под них, точно форму одежды. Старые офицеры, сержанты и старшины-сверхсрочники воспринимали перемены как покушение на их власть и престиж. На какой-то период армия оказалась в тупике, из которого она выбралась главным образом путем возврата к прошлому. Однако вред был нанесен.

Критики обвиняют Вестморленда в неумении видеть всю картину в целом и в тенденции излишне сосредотачиваться на мелочах. Нечто подобное случалось замечать за ним и мне. Другие утверждают, что он не может быстро схватывать суть вещей, прежде ему незнакомых. И наконец – хотя это и может показаться странным, – некоторые считали, что Вестморленд туповат, поскольку не наделен чувством юмора. Это, конечно, чистой воды домыслы, поскольку наличие чувства юмора не гарантирует высокого ума и наоборот. Но возможно, в чем-то критики и правы. Чувство юмора свидетельствует о живости разума и его творческом потенциале. Авраам Линкольн часто подкреплял свои высказывания какими-нибудь забавными историями. Между тем чувство юмора у Вестморленда наличествовало, однако он не считал целесообразным проявлять его во время инструктажей и совещаний.

Вот, собственно, и все основные “противопоказания” для занятия Вестморлендом высокого поста. В чем-то, безусловно, недоброжелатели правы, однако доводы, кажущиеся им серьезными, таковыми не являются. Да, Вестморленд простоват. Он – жертва высоких принципов, которые делают его неспособным понять, как другие люди могут быть бессовестными, лживыми и подлыми. Это что, большой недостаток?

Разумеется, Вестморленд, как и другие высокопоставленные военные и гражданские чиновники, принимая сотни важных решений, допускал какие-то ошибки. Немало их можно вспомнить на протяжении многих лет его службы, собрать вместе и обратить к ним всеобщее внимание. Если же смотреть в целом, то становится очевидным: из всех тех, кто “делал погоду” во Вьетнаме, Вестморленд поступал наиболее разумно и лучше других понимал характер войны, которую вела Америка в регионе. Он быстро понял, что из всех стратегических составляющих главное во Вьетнаме – время, то есть уразумел то, что достигнуть решительных успехов необходимо прежде, чем народ Соединенных Штатов окончательно потеряет терпение. Вестморленд имел ясное видение того, как выиграть войну: путем перехода от стратегической обороны к стратегическому наступлению в Лаосе, Камбодже и на юге Северного Вьетнама.

Хотя над командующим и смеялись из-за якобы произнесенной им фразы по поводу “света в конце тоннеля”, теперь-то хорошо видно, насколько верен был сделанный им тогда прогноз. Вестморленд сознавал необходимость “вьетнамизации” задолго до того, как вообще возник этот термин. В 1967-м он предсказывал, что войска Соединенных Штатов будут постепенно выводиться из Вьетнама начиная с 1969-го. И снова в 1967-м он сказал президенту Джонсону, что, если в стране не произойдет значительного увеличения американского контингента, США придется воевать во Вьетнаме еще лет пять. Так ведь и вышло.

В общем, говорить о том, что у Вестморленда были “малы паруса и низковаты мачты”, значит, мягко говоря, привирать. Тем не менее подобное мнение существовало и существует.

Как и любой человек, Уильям Чайлдс Вестморленд имел свои сильные стороны и недостатки, я же просто попытался посмотреть на него с объективной точки зрения. Я убежден, что в будущем историки в отличие от сегодняшнего дня воздадут Вестморленду по заслугам.

Вне зависимости от истории, однако, он навсегда останется человеком чести. В 1969-м, будучи уже начальником штаба армии, он сделал письменное обращение к офицерам, озаглавив его всего одним словом “порядочность”. В последнем абзаце Вестморленд, уча тому, во что верил сам, написал: “В этом полном неопределенности мире наши лучшие помыслы могут привести к наихудшим результатам. Но существует лишь один путь – путь чести, непоколебимой порядочности и честности в словах и поступках”‹5›. Таков и Вестморленд.

1. Ernest B. Furguson, Westmorland: The Inevitable General (Boston MA: Little, Brown amp; Co., 1968).

2. Halberstam, Best and Brightest, p. 666.

3. Ibid., p. 678.

4. J. Christopher Herold, The Mind of Napoleon (New York: Columbia University Press, 1955), p. 220.

5. William C. Westmoreland, letter to the army, 20 November 1969.

Глава 16.

“Война Оли”, “война Вести” и “ничья война”. 1966 г.

В январе 1966 года генералу Вестморленду не слишком часто приходилось вспоминать о том, что в 1965-м его признали “человеком года”. Война становилась все более многоаспектной, а отсутствие явных подвижек беспокоило как Вестморленда, так и других высокопоставленных американских чиновников. К началу 1966-го сложилась четкая “четырехколейная” стратегия ведения войны. Первой составляющей являлась программа “ROLLING THUNDER”, которую в штабах в Сайгоне, Гонолулу и Пентагоне прозвали “войной Оли”, в честь командующего вооруженными силами США в районе Тихого океана адмирала “Оли” Шарпа. Официально он отдавал приказы о бомбардировках Северного Вьетнама, хотя президент Джонсон и министр обороны Макнамара держали процесс под полным контролем.

К 1966-му стало очевидным, что целей своих “ROLLING THUNDER” не достигла. Север продолжал поддерживать товарищей на Юге, причем активнее, чем прежде. “ROLLING THUNDER” была ужесточена, хотя и не без “скрипа” в верхах. К середине 1965-го верхнюю черту, ограничивавшую зону нанесения ударов, отодвинули с 19-й параллели до 20°33". Список целей также расширился и включал в себя теперь не только военные лагеря, склады, радиолокационные станции, но и мосты, аэродромы и электростанции. Количество боевых вылетов возросло с 200 в неделю в начале 1965-го до 900. И все равно кампания бомбардировок не помогла достигнуть желаемых целей. Виной тому во многом оставалась концепция градуализма, к тому же самые жизненно важные для Ханоя объекты находились на севере, вне зоны нанесения ударов. В конце 1965-го и в начале 1966-го Джонсон и Макнамара продолжали постепенное расширение программы, несмотря на все попытки адмирала Шарпа и Объединенного комитета начальников штабов значительно активизировать проведение операций. Хотя к концу 1965 года список целей возрос с 94 до 236, выбор их по-прежнему диктовался из Вашингтона.

В этой мало ободряющей ситуации Макнамара со своими гражданскими помощниками, в особенности с помощником по делам международной безопасности Джоном Макнотоном, в ноябре 1965 года предложили приостановить бомбардировки. В докладной на имя президента министр Макнамара приводил в пользу такого решения три соображения. 1) У Ханоя появится шанс отказаться от войны или же снизить свою активность на юге, 2) создастся впечатление искренней заинтересованности Соединенных Штатов в переговорном процессе и, наконец, 3) отсутствие встречных шагов со стороны Ханоя послужит не просто оправданием возобновления, но и ужесточения бомбардировок. Президент Джонсон принял предложение и приказал прекратить налеты с 24 декабря 1965 года.

Президент Джонсон действовал крайне нерешительно и в обстановке чрезвычайной секретности. Объединенный комитет, а также Вестморленд и Шарп думали поначалу, что пауза продлится всего несколько дней, но скоро стало известно, что она будет более продолжительной, чем в мае 1965-го. 27 декабря, через три дня после приостановления воздушных операций, Вестморленд телеграфировал в Объединенный комитет начальников штабов, требуя немедленного возобновления бомбардировок и говоря о том, что “…нам необходимо умножить наши усилия”‹1›. Генри Кэбот Лодж, сменивший Максвелла Тейлора на посту посла в Сайгоне, поддерживал мнение Вестморленда, ГЛАВКОМТИХ адмирал Шарп также отправил несколько сообщений в ОКНШ с рекомендацией продолжить налеты‹2›.

С высоты двух десятилетий, прошедших с того момента, пауза декабря 1965 – января 1966 гг. выглядит так, как и определил ее тогда адмирал Шарп, “…отступлением от реальности”‹3›. По мнению гражданских мыслителей в Пентагоне, особенно Макнамары и Макнотона, разработчиков оригинального способа надавить на Ханой путем прекращения давления, “меньшее” иногда становится “большим”. В чем состояла идея? В том, чтобы послать Хо “закодированное” послание: смотрите же, мы можем ужесточить нашу “ROLLING THUNDER”. В Ханое все поняли наоборот. Прошло уже какое-то время, и администрация решила попытать счастья и “намекнуть” коммунистам, что пора бы договариваться. Но ничего не вышло.

Макнамара и Макнотон, умные люди и патриоты, вероятно, имели какие-то основания считать себя правыми, “продавая” президенту концепцию приостановления налетов. Оба относились к “ROLLING THUNDER” отрицательно, полагая, что за нее приходится платить слишком высокую политическую цену. В США все активнее раскручивался маховик антивоенной пропаганды. За границей американцев выставляли агрессорами. Более того, оба “Мака” неоправданно страшились возможности китайского вторжения во Вьетнам в случае, если бомбардировки заденут жизненно важные объекты на севере страны. Эти двое не стремились к модернизации “ROLLING THUNDER” или тем более к интенсификации, они хотели похоронить ее.

Макнамара имел и другие причины косо смотреть на “ROLLING THUNDER”. Его системные аналитики, его “вундеркинды”, уверяли министра в нерентабельности программы. Ничто не могло так быстро остудить энтузиазм Макнамары, как “нерентабельность” предприятия. Оценка с точки зрения рентабельности применения тех или иных стратегических вооружений и войск являлась сердцем концепции планирования национальной обороны по Макнамаре, а в конце 1965-го и в 1966-м системные аналитики говорили ему, что “ROLLING THUNDER” экономически себя не оправдывает. Они указывали, что в 1965-м, по их оценкам, Северному Вьетнаму был нанесен ущерб в размере 70 миллионов долларов, что обошлось США в 460 миллионов. В 1966-м расходы на нанесение противнику ущерба в размере 94 млн. долларов возрастали до 1 247 млн. Разумеется, дисбаланс объяснялся, прежде всего, выбором объектов, чем занимались Макнамара и Джонсон.

Такой упрощенный подход типичен для системных аналитиков. В войне нельзя все измерить деньгами. Разве можно выразить в долларах и центах политический выигрыш, воздействие на моральное состояние северных вьетнамцев, необходимость задействовать части АСВ для починки дорог и подъем духа южных вьетнамцев, понимающих, какую поддержку оказывают им союзники, уничтожая врага? Макнамара, однако, прислушивался к системным аналитикам, а потому его отношение к “ROLLING THUNDER” становилось все более негативным.

Вместе с тем за фасадом в виде нападок “вундеркиндов” на “ROLLING THUNDER” скрывалась жесткая борьба внутри самого Пентагона. Генералы, адмиралы, Объединенный комитет начальников штабов и прочие сторонники “жесткой линии” и усиления бомбардировок, такие, как “Оли” Шарп и Вестморленд, находились по одну сторону “баррикад”, а Макнамара, Макнотон и гражданские из МО – по другую. Обе партии сражались за контроль над проведением боевых операций. Военные во всем не доверяли гражданским чиновникам и наоборот. И по сей день наблюдатели не могут прийти к единому мнению: где же все-таки шла более ожесточенная война, в джунглях и в небе над Вьетнамом или в стенах Пентагона.

В свете этой внутриведомственной борьбы приостановка бомбардировок означала победу Макнамары, Макнотона и остальных “вундеркиндов”. Лидеры в военной форме могли наглядно убедиться, что президент не поддерживает стратегию, рекомендованную ему генералами и адмиралами, сторонниками решительной и болезненной для противника бомбовой кампании. Пауза символизировала переход права формулировать военную стратегию Соединенных Штатов от генералитета к гражданским чиновникам. Борьба за верховенство в этом вопросе будет продолжаться несколько лет, и методы претворения в жизнь “ROLLING THUNDER” -то, какой она должна быть, – станут главным призом и одновременно жертвой противоборствующих “фракций”.

Пока в Пентагоне полыхали жаркие баталии, Ханой продолжал оставаться индифферентным как к “прянику”, так и к угрозам применения “кнута”. В общем, главные игроки со стороны Соединенных Штатов, кто неохотно, а кто и с воодушевлением, стали приходить к мысли о неизбежности возобновления налетов. Спорили теперь не о том, ужесточать или не ужесточать программу, а о том как – постепенно или сразу. Адмирал Шарп и генерал Уилер стояли на немедленном варианте, гражданские из МО во главе с Мак-нотоном, понятно, настаивали на взвешенном подходе.

31 января 1966-го президент приказал возобновить “ROLLING THUNDER”, и внимание неутомимых спорщиков сконцентрировалось вокруг вьетнамских хранилищ горюче-смазочных материалов (ГСМ). Начались они еще до паузы, в ноябре 1965 года, а закончились только на исходе июня 1966-го. Поскольку большинство хранилищ ГСМ располагалось поблизости от Ханоя, гражданские считали, что удары по этим объектам приведут к эскалации войны. Их извечные оппоненты в униформе настаивали на оказании “чувствительного” воздействия на северных вьетнамцев. Наконец 22 июня 1966-го президент одобрил бомбардировки хранилищ ГСМ, а 29 июня ВВС США атаковали семь из девяти таких объектов. Результаты оказались вполне удовлетворительными, однако коммунисты вовремя получили предупреждение и частично рассредоточили запасы топлива, спрятав его в пещерах, в глухих зарослях джунглей и в густонаселенных районах, по-прежнему закрытых для налетов бомбардировщиков. В общем, в полной мере цели акция не достигла, и северные вьетнамцы продолжили натиск на юг.

Хотя Макнамара лично рекомендовал президенту Джонсону нанести удары по хранилищам, адмирал Шарп считал совет министра неискренним. Спустя годы он все продолжал думать, что Макнамара в кулуарных беседах отговаривал президента от бомбардировок объектов хранения ГСМ‹4›. Адмирал Шарп не приводит никаких свидетельств в поддержку обвинения министра в двурушничестве. Как бы там ни было, совершенно ясно теперь одно: неспособность с помощью бомбардировок хранилищ ГСМ приостановить инфильтрацию северных вьетнамцев на Юг в середине 1966-го окончательно убедила Макнамару в убыточности “ROLLING THUNDER”.

В атмосфере интриг и “подковерной” борьбы возникла одна из самых нелепых идей – идея возведения барьера через демилитаризованную зону (ДМЗ) и “лаосский выступ”, предложенная в январе 1966 года неутомимому Джону Макнотону Роджером Фишером с юридического факультета Гарварда. Согласно концепции Фишера (принятой Макнотоном с небольшими усовершенствованиями), предполагалось протянуть от Южно-Китайского моря через Лаос до реки Меконг на границе с Таиландом 250-километровую линию из колючей проволоки и минных полей, снабженную всевозможной техникой слежения. Вдоль антиинфильтрационного барьера предполагалось разместить опорные пункты с гарнизонами, которые могли бы в случае надобности вызывать поддержку артиллерии и авиации.

Идея привлекла Макнотона и затем Макнамару прежде всего присущим ей привкусом псевдонаучности. В середине марта Макнамара обратился в Объединенный комитет за комментариями, откуда план перекочевал к командующему ВС США в районе Тихого океана. Адмирал Шарп, как всегда, был категоричен. Он заявил, что “проект потребует привлечения семи или восьми дивизий армии или МП для сооружения и обороны барьера. Его возведение займет от трех до четырех лет и задержит строительство тыловых объектов на территории Южного Вьетнама”‹5›. ГЛАВКОМТИХ считал, что план вообще нереалистичен, и сразу же порекомендовал поставить на нем крест. Мнение КОМКОВПЮВ генерала Вестморленда совпадало с точкой зрения адмирала Шарпа. По всей видимости, и начальники штабов из Объединенного комитета холодно отнеслись к проекту, хотя официального неодобрения не высказали.

В апреле и мае 1966-го идея постепенно заглохла, тем временем бомбардировки хранилищ ГСМ продолжались. К середине июня коллектив крупных специалистов, собранный Макнотоном и получивший название группы Джейсона Саммера, провел анализ проекта. 30 августа 1966 года ученые вынесли вердикт, что в связи с неэффективностью “ROLLING THUNDER” нужно попробовать построить барьер. Макнамара решил прислушаться к рекомендациям специалистов. У министра не оставалось сомнений в провале “ROLLING THUNDER”. Война в Южном Вьетнаме продолжалась, хранилища ГСМ на Севере остались, и, наконец, никакие бомбардировки и на миллиметр не подвинули Хо Ши Мина и компанию к столу переговоров. Барьер мог стать для Макнамары орудием в борьбе с военными – противоядием для нейтрализации их постоянных попыток эскалации бомбардировок Севера. Более того, если бы, воплотившись в жизнь, замысел сработал, гражданские нанесли бы военным сокрушительный удар, поколебав их позиции как внутри самого МО, так и за его пределами.

В сентябре Макнамара вновь принялся “продавливать” концепцию барьера через Объединенный комитет. ОКНШ отправил план адмиралу Шарпу, тот опять отослал документ назад с соответствующими комментариями. Несмотря на отсутствие поддержки военных, Макнамара одобрил план и отдал приказ приступить к его реализации. В МО вновь развернулись баталии. Военные окрестили идею “линией Макнамары”, намекая на детище другого печально знаменитого министра обороны, француза Мажино. Генералы попытались изменить концепцию, сделали все, чтобы задержать или вовсе сорвать реализацию затеи. Со своей стороны, Макнамара вложил в продвижение проекта весь престиж, влияние и административный ресурс. Битва обещала быть долгой и жестокой.

После четырехдневного визита в Южный Вьетнам в октябре Макнамара ринулся в наступление с новой силой. Министр направил президенту полную пессимизма докладную, где назвал неудовлетворительными не только результаты “ROLLING THUNDER”, но и действия сухопутных сил на Юге. Он рекомендовал президенту не расширять пока наземных операций, не интенсифицировать авианалетов на Северный Вьетнам, в общем, оставить все как есть и одновременно искать дипломатических путей завершения конфликта. Он вновь настаивал на целесообразности сооружения барьера через ДМЗ и Лаос и даже предлагал сделать новую паузу в бомбардировках или переключиться с жизненно важных целей в районе Ханоя – Хайфона на менее важные объекты, расположенные около ДМЗ. Обескураживающе звучали предложения со стороны министра обороны, который настаивал на том, что силой оружия войны не выиграть и надо искать для США договорные пути выхода из нее.

Что верно – то верно, война во Вьетнаме победила человека по имени Роберт Стрэндж Макнамара. Не то чтобы его постигло озарение, что война ужасна и отвратительна, нет, просто его воля к продолжению войны угасала день за днем, капля за каплей. В Пентагоне и гражданские и военные поговаривали, что ему не хватало духа, что кровопролитие и разрушения были не по нему. Поле битвы, на котором он мог сражаться, ограничивалось кабинетами власти и бесконечными министерскими коридорами, бороться там с генералами – это оказалось ему по силам, а вот на настоящую войну, с ее бессмысленным человекоубийством и неистовым опустошением, его не хватало.

И еще, он все чаще оказывался в роли барабана, по которому колотят с двух сторон. Военное руководство желало употребить власть и мощь вооруженных сил страны против коммунистов, а гражданские советники стремились загнать процесс в некие умозрительные рамки и шаг за шагом делались все миролюбивее. Речи законченного пораженца Дэниэла Эллсберга, поступившего на службу в секретариат МО, сделались любезными ушам Макнамары. Прочие либералы твердили министру, что война аморальна и что она разделяет страну на два лагеря. Возможно, главной причиной провала Макнамары стало осознание того, что войну нельзя выиграть при тех ограничениях и запретах, творцом которых он сам и являлся или которые поддерживал. Наверное, он думал, что разумный человек не может ставить себе столь нереалистичных целей. К чести его, он все же продолжал делать свою работу, хотя разум его восставал против нее, а дух слабел. Он бы продержался еще долго, но в конечном итоге раздвоился бы, став “ястребом” по службе и “голубем” по зову души. Он сделался бы первой, но не последней крупной жертвой войны.

Возмущенные пораженческим меморандумом, направленным из МО президенту, члены Объединенного комитета начальников штабов грудью встали против всех содержавшихся в документе рекомендаций. В своем обращении, которое ОКНШ просил министра Мак-намару передать президенту, начальники штабов оспаривали любые сокращения, а также замораживания военных действий в отношении Северного Вьетнама, в том числе выступали и против приостановления бомбардировок. Наоборот, они высказывались за “болезненные удары” по важным для коммунистов объектам‹6›. Так прошел октябрь и наступил ноябрь 1966-го. Тут Объединенный комитет запоздало выступил-таки против идеи создания барьера. Начальники единодушно уверяли, что оборонительная линия обойдется во всех отношениях дорого, к тому же, скорее всего, окажется бесполезной, и продолжали твердить: единственный выход – расширить и ужесточить “ROLLING THUNDER”. В конце 1966-го пропасть между гражданскими в секретариате МО и военными руководителями сделалась почти непреодолимой. Гражданские все считали доллары и прорехи, пробитые бомбами и ракетами “ROLLING THUNDER” в плаще США как государства доброй воли. В глазах “голубков” в 1966 году “ROLLING THUNDER” постиг провал, не обещала программа успеха и в 1967-м. Военные, конечно, возражали, что лишь установленные гражданскими ограничения не позволили авиации добиться желаемого результата, несмотря на то что число самолето-вьшетов возросло с 55 000 в 1965-м до 148 000 в 1966 году, а количество сброшенных бомб соответственно – с 33 000 до 128 000 тонн. Список целей тоже значительно расширился. Президент Джонсон выразил солидарность с Макнамарой, Макнотоном и их “командой”, отказавшись от увеличения масштабов операции в воздухе и на земле по сравнению с уровнем 1966 года и одобрив строительство антиинфильтрационно-го барьера. В 1966-м войну в Пентагоне выиграли гражданские, но боевые действия там были далеки от завершения.

В то время как гражданские и военные чиновники в Пентагоне (хотя и по совершенно разным поводам) сходились во мнении, что программа “ROLLING THUNDER” приносит мало результатов, был один высокопоставленный государственный служащий, считавший ее вполне успешной, – генерал Уильям Ч. Вестморленд, командующий силами США во Вьетнаме. В октябре 1966-го Вестморленд сказал Макнотону в беседе с глазу на глаз, что “считает воздушные удары действенным средством, способствующим снижению интенсивности поставок снабженческих грузов в южном направлении, вынуждающим Северный Вьетнам направлять большие человеческие ресурсы на решение внутренних проблем и заставляющим коммунистов платить дорогую цену за участие в конфликте”‹7›. Но Вестморленд искал помощи отовсюду и, несмотря на то что мог сильно сомневаться в результативности “ROLLING THUNDER”, понимал, что рейды авиации облегчают ему ведение войны на Юге, пусть даже и ненамного. Перед генералом Вестморлендом стояло три насущных задачи: первое – сдерживать растущий напор войск противника, второе – заниматься укреплением вооруженных сил Республики Вьетнам (ВСРВ) и третье – умиротворять и защищать крестьян в сельских районах страны.

В Ханое вовсе не собирались оставаться в долгу у американцев за разгром своих войск в долине реки Иа-Дранг в ноябре 1965 года. В середине 1965-го на юге действовало всего пять полков АСВ, тогда как к концу года там сосредоточилось уже двенадцать. На исходе 1965-го боевые формирования противника (включая части и соединения Главных сил АСВ и Главных сил ВК, региональные силы и партизан) в сумме насчитывали 221 000 человек‹8›.

На протяжении 1966 года обе стороны посылали в Южный Вьетнам все больше войск. Зиап отправил туда пятнадцать полков (пять дивизий, общей численностью 58 000 человек), а всего на конец 1966-го там действовало 282 000 бойцов коммунистических сил. Как видите, выкладки разнятся, поскольку тут не учитывается количество новобранцев ВК и потери, понесенные коммунистами в результате действий войск США и АРВ. Кроме того, данные на протяжении всей войны отличались погрешностями из-за “сырости” сведений разведки. Вместе с тем, несмотря на их неточность, рост численности живой силы противника на исходе 1966-го не оставлял генералу Вест-морленду никаких оснований для благодушия. Врага становилось больше, Зиап имел возможность не отставать от американцев в плане наращивания своего военного присутствия, и Вестморленд понимал, что его ждет долгая и упорная борьба.

Вконце 1965-го у США в Южном Вьетнаме действовало 181 000 военнослужащих. К 31 декабря 1966-го – уже 385 000, всего пять пехотных армейских дивизий, две дивизии МП, четыре отдельных армейских бригады и бронетанковый кавалерийский полк{24}, плюс войска тыловой поддержки и прочие, а также соответствующий контингент ВМФ и ВВС. Дислокация войск Соединенных Штатов была относительно нетрудной задачей. Вестморленд разместил III амфибийный корпус морской пехоты (Marine Amphibious Force, сокращенно III MAF), состоявший из двух дивизий МП, в самой северной части Южного Вьетнама, так что его оперативно-тактический район совпадал с ОТРI корпуса южновьетнамской армии. По такому же принципу I полевой корпус США (буквально – “I полевая сила”, I Field Force) дублировал ОТР II корпуса АРВ на севере центральной части Вьетнама, тогда как II полевой корпус США (II Field Force) действовал с III корпусом АРВ в зоне, окружающей Сайгон. Поскольку в дельте реки Меконг отсутствовали американские воинские формирования (как и какие бы то ни было части АСВ, пришедшие в данный район много позднее), там, в зоне ответственности IV корпуса АРВ, не было, соответственно, и штаба войск США.

В связи с дислокацией III MAF и полевых корпусов армии США на подконтрольной корпусам АРВ территории, вновь возникал вопрос о целесообразности создания единого командования во Вьетнаме. Тут надо, как говорится, сделать паузу и определиться с терминологией. В американской военной системе обозначений понятие “joint” (“соединенные”) применяется к силам, состоящим из частей, принадлежащих к двум и более родам войск. Это чисто американское командование, тогда как “combined” (“объединенное”) предполагает управление одновременно силами США и одного или более иностранных союзников. В каждое командование включаются представители составляющих его сил и родов войск. Командование США в районе Тихого океана – есть пример соединенного командования. Штаб верховного командования союзных экспедиционных сил генерала Д. Эйзенхауэра периода Второй мировой войны и командование ООН во время войны в Корее – объединенные командования.

Концепция единого командования стала основополагающей во время Второй мировой войны, на счет такой организации следует отнести значительную часть достигнутых в Европе успехов. После войны идею подняли на щит и внесли на военный олимп, поместив ее рядом с главными принципами, такими, как концепция массированного удара, внезапность, экономия сил и средств и т.д. Те из американских офицеров, чье возмужание как командиров пришлось на годы после Второй мировой, принимали правило единого командования как необходимое условие для достижения успеха на войне.

Хотя речь об объединении командования силами США и Южного Вьетнама заходила еще в 1964-м, в преддверии ввода американских войск в середине 1965-го проблема вышла на первый план. 394

В апреле 1965 года Вестморленд предложил создать небольшой американо-южновьетнамский штаб с начальником от США и заместителем от Вьетнама, сделать первый шаг в деле объединения всех боевых частей во Вьетнаме (американских, южновьетнамских и союзных), так сказать, под одной крышей. Поначалу южновьетнамская сторона начинание одобряла, но потом по каким-то непонятным причинам выступила против. Однако эта идея – очень разумная, если не сказать необходимая, в теории – продолжала то и дело всплывать, чтобы вновь быть утопленной либо американцами, либо вьетнамцами.

В период с 1965-го до середины 1968 года главным, кто возражал против объединения командования, был сам Вестморленд. Открыто он заявлял, что единое командование (разумеется, с американским командующим) станет сдерживать стремление южных вьетнамцев руководить военными действиями и принимать на себя всю полноту ответственности, а это значит, ВСРВ не смогут эффективно защищаться, когда США уйдут из Вьетнама. Кроме того, Вестморленд повторял, что при объединении командования “получит определенное подтверждение абсурдное заявление противника о том, что Соединенные Штаты не более чем колониалисты”‹9›. И наконец, Вестморленд уверял, что существующая система (взаимодействие) отлично работает, и говорил: “Ни разу у нас не возникало неразрешимой проблемы в том, что касалось командования или координации наших действий”‹10›.

Но существовали и скрытые причины, буквально торпедировавшие концепцию объединенного командования. Первое, если бы США стали настаивать на построении такого органа, им пришлось бы наводить порядок в организации собственных сил, действовавших в Юго-Восточной Азии. Пришлось бы, прежде всего, создавать единое командование Соединенных Штатов, руководившее действиями всех американских сил внутри, вокруг и около Вьетнама (причем как Северного, так и Южного), Лаоса, Камбоджи и Таиланда. Грандиозная задача, поскольку в 1965-м (да и потом) американские войска, проводившие операции внутри, вокруг и около Вьетнама, иллюстрировали пример отсутствия единого центра управления. Командующий вооруженными силами США в районе Тихого океана направлял действия авиации – американских ВВС в Тихоокеанской зоне и Седьмой воздушной армии (Seventh Air Force) во Вьетнаме. Также он руководил операциями ВМФ (включая морскую авиацию) – Тихоокеанским и 7-м флотами. Вестморленд получал поддержку с моря и воздуха благодаря взаимодействию с руководителями соответствующих служб. Морская пехота во Вьетнаме располагала своей авиацией, не подчинявшейся никому в регионе, кроме собственного начальства. Командование стратегической авиации руководило действиями бомбардировщиков В-52, хотя цели им определял Вестморленд. ЦРУ проводило военные и полувоенные операции во Вьетнаме и в Лаосе. Даже МИД принимал участие в войне. Командование по оказанию военной помощи Южному Вьетнаму (КОВПЮВ) и 7-я воздушная армия в Сайгоне намечали цели для ударов с воздуха на территории Лаоса, но налеты разрешалось делать только с одобрения посла Соединенных Штатов в Лаосе, который должен был дать добро по каждому объекту отдельно. Он же многие из них вычеркивал.

Такое вопиющее нарушение концепции единства командования происходило из-за “ступенчатого” характера войны. Началась она с авианалетов на Северный Вьетнам, за которые поначалу отвечал и должен был отвечать ГЛАВКОМТИХ США. Но потом в регион ввели сухопутные войска, характер конфликта изменился, а потому следовало бы создать настоящее единое командование в Юго-Восточной Азии. Министр обороны и члены ОКНШ, по всей видимости, считали, что унификация руководства действующих в регионе сил неизбежно вызовет противодействие со стороны представителей родов войск и служб, так что в результате выйдет, как говорится, себе дороже. Кстати, это еще один пример нерешительности и отсутствия четкого видения целей в этой войне со стороны военных и гражданских чиновников в Вашингтоне.

Даже если все вышеназванные чисто американские проблемы удалось бы урегулировать, все равно остались бы прочные заслоны на пути создания работоспособного объединенного командования США и Южного Вьетнама. Первое и, наверное, самое главное – сохранность секретной информации. В штабе союзных сил все офицеры неминуемо получали бы доступ к военным тайнам, касающимся не только войск США и предполагаемых операций, но и противника, а также методов работы разведки и источников получаемых ею сведений. Поскольку американцы осознавали, сколь глубоко проникли в структуры ВСРВ коммунистические агенты, военное руководство Соединенных Штатов прекрасно представляло себе возможные последствия создания союзного командного органа.

Возникали и практические проблемы другого рода – языковой барьер. Ни один из высших и старших американских офицеров не мог говорить, читать или писать на вьетнамском языке, а прошедшие курс обучения вьетнамскому младшие офицеры владели им довольно посредственно. Многие вьетнамские офицеры учились говорить по-английски, однако среди старших офицеров, то есть как раз тех, кто мог служить в объединенном штабе, хорошо владевших английским языком было сравнительно немного. Не лучше обстояло у союзников дело с подготовкой и опытом. Глава Объединенного генерального штаба (ОГШ) генерал Као Ван Вьен, выпускник различных военных учебных заведений США, в том числе КШК, почти свободно изъяснялся по-английски и мог бы занимать любой из постов в союзном штабе, однако таких, как Вьен, были считанные единицы.

Сейчас, вспоминая то, как функционировала система командования во Вьетнаме, не перестаешь удивляться ее довольно высокой эффективности. Координация и взаимодействие не замена единому командованию, однако и они могут сделать работу продуктивной. В таком случае почти все зависит от личных качеств руководителей. Шарп, Вестморленд и Као Ван Вьен являлись людьми “крупного калибра” – опытными и готовыми к достижению взаимопонимания командирами. Никто из них не стремился “тянуть одеяло на себя”, а потому система координации и взаимодействия не давала сбоев.

Однако все обуславливалось персоналиями и на них в общем-то и заканчивалось, так как ниже уровня КОВПЮВ – ОГШ дела с координацией и взаимодействием обстояли совсем не так благополучно. Полевые корпуса армии США и III MAF запросто игнорировали корпуса АРВ, на ОТР которых вели боевые действия, за что начальство АРВ платило союзникам той же монетой. Случалось, штабы полевых корпусов не ставили в известность коллег из штабов соседних корпусов АРВ о предполагаемых крупных операциях. Еще хуже обстояло дело на дивизионном уровне, ниже же и вовсе никакой координации практически не существовало.

И последнее, что нужно сказать в отношении затронутой выше темы. Многие американцы полагали, что, несмотря на все сложности и проблемы, объединенное командование силами США и Южного Вьетнама все равно следовало бы создать, поскольку с его помощью удалось бы, возможно, достигнуть одного – заменить неспособных, продажных и политизированных генералов и полковников, ставших настоящим бичом АРВ. Резонность тут определенно есть, поскольку именно это и было главным недостатком АРВ. Но возникает вопрос, смогло ли бы союзное командование распространить свое влияние на всю структуру АРВ? Удалось бы американцам благодаря такому шагу повлиять на систему, с помощью которой удерживался на занимаемом посту президент Тхиеу{25}, и поставить во главе большинства частей АРВ достойных командиров? Очень сомнительно.

Немалую сложность представляли в 1966-м и проблемы, связанные с применением сухопутных сил США. Этот непростой вопрос решался на совещании на высшем уровне, состоявшемся в Гонолулу в начале февраля 1966 года. Присутствовали президент Джонсон, Мак-намара, Раек, посол Лодж, генерал Уилер (председатель ОКНШ), адмирал Шарп и генерал Вестморленд, а также президент Южного Вьетнама Тхиеу и премьер-министр Ки{26}. Американцы, особенно президент США, много говорили о процессе умиротворения и других невоенных программах. Вьетнамцы, большие мастера пускать пыль в глаза, уверяли союзников, что как раз в этом отношении беспокоиться нечего и их правительство разработало все соответствующие планы. Однако те планы существовали лишь на бумаге, а потому совещание по большей части прошло впустую.

И все же генерал Вестморленд получил нечто “осязаемое” – руководство к действию на 1966 год и фактически на будущее тоже. Этот меморандум готовили Джон Макнотон и Билл Банди (помощник государственного секретаря по делам Дальнего Востока), а визировали министр обороны Макнамара и госсекретарь Раек. Его также должен был одобрить генерал Уилер. В документе выделялись шесть основных задач Соединенных Штатов в Южном Вьетнаме:

1. Измотать (sic) до конца года силы Вьетконга и Северного Вьетнама и как можно сильнее снизить их способность посылать в бой войска.

2. Увеличить долю очищенных от присутствия ВК и АСВ территорий с 10 – 20% до 40 – 50%.

3. Увеличить процент пригодных для пользования важных дорог и железнодорожных путей с 30 до 50%.

4. Увеличить процент населения, проживающего в безопасных районах, с 50% до 60%.

5. Провести программу умиротворения в четырех специально подобранных высокоприоритетных районах, увеличив количество умиротворенного населения до 235 000 человек.

6. Обеспечить оборону всех военных объектов, политически значимых густонаселенных центров и районов производства сельхозпродукции, в настоящее время находящихся под контролем правительства.

Вестморленд не без некоторого самодовольства написал спустя годы: “…Ни один из пунктов не противоречил разработанному мной плану ведения войны… главные гражданские советники, работающие по заданию президента, официально дали мне указание продолжать делать то, что я делал”‹12›. Но затем Вестморленд словно бы забывает о директиве и более нигде не упоминает о ней ни в своей книге, ни в официальных военных сводках. Странно, поскольку ему пришлось потратить уйму времени и сил на отстаивание стратегии войны на истощение, единственным ответственным за которую считают Вестморленда его критики. Почему же позднее, сделавшись объектом нападок, Вестморленд не достал документ и не помахал им перед носом у судей, чтобы посадить рядом с собой “на скамью подсудимых” тех, кто, вручив ему вышеуказанный меморандум, позволяли себе позже упрекать генерала за следование стратегической линии, которую сами же ему предписали?

Не один Вестморленд принижал значение меморандума, но по недосмотру то же самое делали и другие аналитики, занимающиеся войной во Вьетнаме. Авторы книги “Документы Пентагона” даже не упоминают меморандум, не цитирует его и Леви в своем великолепном и объективном исследовании аспектов стратегии войны на истощение. Молчит и убежденный враг данной концепции генерал Д. Р. Палмер. Не касается любопытной директивы и Халберстрем, критикующий почти все, что касается действий Америки в этом конфликте. Тайна какая-то получается, почти мистика. Документ, обосновывающий стратегию США во Вьетнаме на период с 1966 по 1969 гг., есть, а комментариев со стороны историков нет как нет.

Официальное указание “измотать (sic) до конца года силы Вьетконга и Северного Вьетнама и как можно сильнее снизить их способность посылать в бой войска” ставило Вестморленда в весьма неприятное положение. Меморандум заставлял личный состав действующих во Вьетнаме частей заниматься неблаговидным и ныне преданным анафеме делом – “подсчетом голов”. Чтобы показать, насколько истощены силы неприятеля, приходилось предъявлять “выработку”. Только установление подлинной численности живой силы противника могло сравниться по сложности и запутанности с подсчетом его потерь.

Точность данных по количеству уничтоженных солдат противника постоянно подвергалась заслуженному сомнению. Часто пехота Соединенных Штатов не могла оказаться в зоне боя после его окончания и заняться там подсчетом трупов. Погибало немало гражданских лиц, причем как носильщиков Вьетконга, так и совершенно посторонних людей, попадавших на линию огня, а затем в сводки “подсчета голов”. Всегда оставалась опасность появления “двойников” – того, что два соседних подразделения сосчитают одних и тех же убитых и отчитаются по ним отдельно друг от друга. Поневоле приходилось определять нанесенный неприятелю ущерб путем прикидок (гадания), и показатели при этом редко занижались. Случались помимо “честных ошибок” и явные приписки.

Конечно, в большинстве случаев добросовестные командиры старались предоставить точные данные. Например, некоторые предлагали считать не только тела, но и найденное в зоне боя оружие. Тогда какому-нибудь командиру роты, отчитавшемуся за сто убитых солдат противника и представившему пять подобранных единиц личного стрелкового оружия, пришлось бы придумывать объяснение такой бухгалтерии, поскольку среднее соотношение трупов к винтовкам и автоматам в зоне боя составляло примерно три к одному. Разрабатывались сложные системы и правила подсчета потерь противника, тем не менее в большинстве своем старшие американские командиры, служившие во Вьетнаме, склонны полагать, что подобные данные всегда оказывались завышенными‹13›.

Существовал, однако, один фактор, способствовавший поддержанию баланса в вопросе истинного и “бумажного” ущерба, наносимого живой силе противника. Первое, бойцы ВК и АСВ всегда старались утащить с поля боя как можно больше своих погибших товарищей. Второе, джунгли и болота затрудняли проблему обнаружения трупов. Третье, просто невозможно было учесть количество убитых у врага после артиллерийских обстрелов и налетов авиации на удаленные районы. И наконец, последнее, не делалась поправка на небоевые потери – смерти от ран и болезней.

И по сей день никто в Америке не знает, насколько точны данные по потерям, понесенным ВК и АСВ. Одним своим замечанием Зиап подтвердил выкладки военных статистиков США. В начале 1969-го итальянская журналистка Ориана Фаллачи брала у него интервью. В ходе беседы она обмолвилась о том, что по американским данным потери противника убитыми составляют примерно 500 000 человек. Зиап без каких-либо колебаний и раздумий ответил: “…точные сведения”‹14›. Фактически же США придерживались цифры 435 000.

Одной из приоритетных задач Вестморленда и его штаба являлось выявление сведений о количестве бойцов в вооруженных формированиях противника. В том, что касалось определения численности Главных и Региональных сил, особых сложностей не было. Из-за частых боев в руки американцев попадало большое количество военнопленных и документы, из которых удавалось почерпнуть нужные сведения. Однако возникали трудности с партизанами, лицами, воюющими не на постоянной основе, и теми, кто не носил военной формы. Политическая инфраструктура коммунистов по своей сути являлась скрытой и законспирированной, а потому очень плохо поддавалась “зондированию” на предмет определения численности входивших в нее боевых подразделений. Тыловые части, называвшиеся административными службами, действовали в тылу и редко входили в контакт с войсками США и Южного Вьетнама. И, наконец, существовали лишенные структур “аморфные” группы вроде Сил самообороны и Секретных сил самообороны, состоявшие из стариков, женщин и детей. Они были неорганизованны и плохо вооружены, какая-либо воинская дисциплина у них отсутствовала. Никто точно не может сказать, в чем состояла их задача, а уж ответить на вопрос касательно их численности и подавно. При таком состоянии дел данные могли быть получены какие угодно, и во многом они зависели от способа подсчета, избранного сотрудником разведки.

В общем, первым пунктом своей директивы Макнамара и Раек задали Вестморленду непростую задачу. Вообще все содержание перечня лишний раз отражает “бухгалтерский подход” Макнамары к целям Соединенных Штатов в этой войне. Вы только посмотрите, каков слог. Вестморленду надлежит “увеличить процент очищенных от присутствия ВК и АСВ территорий с 10 – 20% до 40 – 50%. Увеличить процент пригодных для пользования важных авто- и железных дорог с 30 до 50%, а процент населения, проживающего в безопасных районах, – с 50% до 60%”. Все это ничего на деле не значащие цифры, результат тщетной попытки как-то систематизировать процессы и запротоколировать проценты выполнения “производственных планов” в ходе беспорядочной, не поддающейся никаким подсчетам войны.

Основное внимание Вестморленда в начале 1966 года сконцентрировалось на первой задаче – изматывании противника, то есть на том, на что командующий КОВПЮВ получил официальное указание, правда, без разъяснений насчет того, как именно осуществлять директиву на практике. Впрочем, относительно данного предмета у Вестморленда имелись довольно определенные представления. Где бы ни появились части Главных сил и где бы ни возникала угроза их появления, американские и союзнические войска отправятся туда и, располагая большой степенью подвижности и огневой мощью, найдут и уничтожат врага. По крайней мере, так все выглядело в теории. Так или иначе, действиями частей Главных сил и даже их намерениями определялись место и время, то есть то, где и когда Вестморленд попытается атаковать их.

Он предполагал, что его враг, старший генерал АСВ Нгуен Ши Тань, направит силы на Сайгон и на густонаселенные районы на побережье в зоне от Бинь-Диня до Хюэ. В соответствии с этим Вестморленд расположил американскую 1-ю пехотную дивизию в районе старой плантации Мишлена в Лай-Ке, что к северу от Сайгона, а 25-ю пехотную дивизию к северо-западу от столицы. Вновь прибывшую 9-ю корейскую дивизию{27} командующий КОВПЮВ выдвинул в Туи-Хоа, в то время как 1-я дивизия морской пехоты США заняла позиции в равнинном районе вокруг Да-Нанга. Вестморленд отправил американскую 4-ю пехотную дивизию в Плейку и на запад Ан-нама против укреплявшихся там Главных сил АСВ‹15›. 1-я кавалерийская (аэромобильная) дивизия оставалась в районе Бинь-Диня. С завершением развертывания данных формирований “пожарная” стадия войны (по собственному определению Вестморленда) закончилась. Теперь он мог начать настоящую войну на истощение против частей Главных сил противника.

1-я кавалерийская (аэромобильная) дивизия начала первую широкомасштабную акцию по обнаружению и уничтожению врага в январе 1966 года, операцию “MASHER” (ее кодовое название позднее сменили, поскольку президент Джонсон опасался негативной реакции общественности в США){28}. В ходе нее американская “воздушная кавалерия” прошла огнем и мечом по провинции Бинь-Динь. Через шесть недель она рапортовала о 1342 убитых, 633 взятых в плен коммунистах и большом количестве задержанных ею “подозрительных”. После операции “MASHER”/“WHITE WING” (“Белое крыло”) силами той же дивизии проводилась операция “THAYER”/“IRVING”, завершившаяся в октябре 1966-го и стоившая жизни еще 1000 коммунистам{29}. Новые партии “подозрительных” отправились на казенное содержание. За десять месяцев 1-я кавалерийская записала на свой счет примерно 3000 убитых врагов – в среднем по десять в день.

Операции по поиску и уничтожению противника принимали различные формы. Некоторые, как, например, “JUNCTION CITY” и “CEDAR FALLS”{30}, речь о которых пойдет в следующей главе, представляли собой тщательно спланированные удары, нанесенные значительными силами американских сухопутных войск по крупным формированиями и базам противника. Чаще, правда, американцы начинали действовать, когда в штаб той или иной дивизии поступали данные об обнаружении вражеской части или просто об активизации действий неприятеля в определенной зоне. В зависимости от ее площади, количества сил противника и достоверности разведданных соответствующее американское подразделение – взвод, рота или батальон – отправлялось на “зачистку”. Если неприятельская часть была обнаружена, ее подвергали “обработке” тактическая авиация, боевые вертолеты и артиллерия, подготавливавшие район к высадке “аэромобильного” десанта. Нередко “геолого-разведывательная” акция ничего не давала, и американцы находили “пустую скважину”, как это называлось, поскольку противник успевал раствориться в джунглях. Случалось, о его недавнем присутствии свидетельствовало несколько оставленных трупов. Нечасто дело доходило до настоящей драки, когда десантников атаковал неприятель или, наоборот, они молотили его. Тут применялся метод, называвшийся “полной загрузкой”, когда все имеющиеся под рукой американские части по воздуху перебрасывались в район боя, чтобы окружить и уничтожить противника. Чем глубже он зарывался в землю, тем интенсивней работали по нему тактическая авиация и артиллерия. После них в дело вступала пехота. Но даже тогда частям Вьетконга или АСВ случалось ускользнуть.

Операции по поиску и уничтожению, как и прочие мероприятия в этой расстраивающей все планы войне, были сопряжены с разного рода трудностями. Для успеха стратегии изматывания нужно было поступать с частями Главных сил противника в соответствии со старым принципом пехоты: “Отыскать, сковать боем, разбить и прикончить”{31}. “Отыскать” части ВК или АСВ оказывалось наделе фактически невыполнимой задачей, поскольку они рассыпались на малые, практически ежедневно менявшие диспозицию группы и скрывались в горах, в каньонах, в непролазных джунглях. Любые разведданные об их местонахождении устаревали буквально через несколько часов. Действенные в других войнах методы сбора информации оказывались неэффективными. Аэрофотосъемка была бессильна перед “шатрами” из зарослей. Трофейные документы и допросы пленных позволяли получить сведения о местонахождении того или иного небольшого подразделения, однако чаще всего прежде, чем американцы успевали отреагировать, противнику уже удавалось передислоцироваться. Радиус действия пеших патрулей, а следовательно, и их результативность сокращались из-за плотности джунг-левых зарослей. Различные авиационные техсредства, как, например, радары и инфракрасные приборы, оказывались чаще всего совершенно бесполезными.

Специалисты разработали приспособление для “вынюхивания” противника. Установленная на пролетающем над зарослями вертолете, такая машина реагировала на концентрацию человеческой мочи на земле. Поскольку никого, кроме солдат противника, на данной территории находиться не могло, показания прибора о наличии там большой концентрации мочи позволяли засечь неприятеля. На какое-то время на “вынюхиватель” чуть ли не молились, считая его некой панацеей, волшебным инструментом сбора разведданных. Поначалу результаты действительно были впечатляющими, но потом коммунисты узнали о приборе и стали оставлять там и тут ведра с мочой, сами же преспокойно шли дальше. Однако данный подход все равно оправдывал себя в более открытых районах дельты Меконга.

“Отыскав” врага, его предстояло “сковать”, что в данном случае означало “пришить” к земле, не дать никуда двинуться, чтобы уничтожить его на месте огневой мощью. Данный прием считался особенно американским, поскольку Улисс С. Грант так же “сковал” войска Ли при Аппоматтоксе{32}. Подобное наблюдалось во время Первой и Второй мировых войн, когда США и их союзники сражались с немцами.

Но во Вьетнаме все обстояло по-другому. Крупные части противника действовали около ДМЗ, поблизости от границ Лаоса и Камбоджи. Если американцы атаковали, неприятель просто уходил в Северный Вьетнам или соседние страны, доступ в которые войскам США оставался закрытым. Даже тем крупным формированиям коммунистов, которые находились вдалеке от границ, трудно было навязать бой, заставить сражаться. ВК и АСВ не стремились защищать какие-то точки на местности. Они покидали даже районы базирования, надеясь, что американцы не найдут большинства складов и схронов, а также зная, что “джи-ай” все равно скоро уйдут.

У ВК и АСВ почти всегда имелась возможность получить сведения о готовящейся операции до ее начала, поскольку на подготовку любого карательного мероприятия требовалось время, а процесс приготовления не мог ускользнуть от внимания вьетнамцев, выполнявших большую часть черной работы на американских базах. Рейды авиации нельзя было проводить, не координируя планов с южновьетнамскими военными и гражданскими чиновниками, штабы и учреждения которых кишели коммунистическими агентами. Даже если бы структуры ВСРВ и не наводняли шпионы, все равно контрразведка у союзников работала из рук вон плохо, а на нарушения требований секретности они смотрели сквозь пальцы. В результате преступной беззаботности многие операции оказывались просто обреченными на неуспех.

Американцы тоже не слишком усердствовали для того, чтобы лишить возможности умного и хитрого противника пронюхивать о готовящихся мероприятиях. Как младшие, так и старшие офицеры позволяли себе “свободно болтать” по рации и по радиотелефонам. Все воинские части США использовали ежедневно менявшиеся сокращенные коды, что создавало ощущение надежного сохранения тайны. Однако противник распознавал коды буквально через несколько минут после того, как американцы начинали их применять. Собирая данные, поступающие из разных источников, неприятель знал все, что ему было нужно, о предстоящих рейдах сил США, кроме точного времени и места их проведения. Уточнить необходимые данные помогали артиллерия и авиация, “отрабатывавшие” накануне высадки будущий район десантирования воздушной кавалерии.

Происходили и вовсе курьезные случаи. Морские пехотинцы проводили как большие, так и малые амфибийные операции на всей прибрежной территории, находившейся в зоне их оперативной ответственности, якобы с целью захватить противника врасплох. Разумеется, во время таких десантов морские пехотинцы совершенствовали свое мастерство, что, вероятно, и являлось причиной, почему подобного рода операции вообще проводились во Вьетнаме. Кто-нибудь, конечно, возразит, но суть не в этом, а в том, что за сутки до начала мероприятия в море, ровно напротив места будущей высадки, появлялся большой санитарный корабль и все двадцать четыре часа маячил на горизонте. Надо ли говорить, что проку от амфибийных операций было крайне мало.

Существовало и существует мнение, будто зоны бомбометания В-52 были известны противнику заранее, что отчасти верно. На начальном этапе применения В-52 из соображений международной безопасности воздушного пространства “большим птицам” приходилось сообщать свои маршруты и время проведения полетов в международную диспетчерскую в Гонконге. Конечно, коммунистические агенты проникли и туда. Они сообщали необходимые сведения о полетах американских бомбардировщиков северным вьетнамцам, а те уведомляли свои войска о том, когда и куда полетят В-52. Позднее, правда, США приняли меры и засекретили маршруты, однако на протяжении всей войны русские “траулеры” постоянно торчали на рейде около Гуама (главной базы В-52) и сообщали об отлете каждой эскадрильи вьетнамцам. Тем не составляло труда подсчитать, когда примерно В-52 будут над Вьетнамом, правда, где именно, они знать не могли. Не более заботилось о вопросах поддержания режима секретности и командование штурмовой авиации ВМФ и ВВС США. До самой середины мая 1967 года они осуществляли налеты на Ханой и его окрестности “группами с примерно недельной периодичностью, всегда в 14.30”, как отмечал британский посол в Ханое Джон Колвин.

Если войска Соединенных Штатов оказывались не в состоянии “отыскать” и “сковать” противника, то, соответственно, не могли “разбить” и “прикончить” его, а именно этого и требовала стратегия войны на истощение – нанесения неприятелю невосполнимого урона. Вооруженные силы США могли убить и искалечить сотни тысяч солдат ВК и АСВ, но им было не под силу достигнуть в “изматывании” врага такого почти мистического уровня, когда Хо и Зиап сказали бы: “Все, точка, такие потери для нас неприемлемы”.

И в то же время, хотя война на истощение не становилась тем средством, которое бы заставило Ханой прекратить агрессию, определенные позитивные результаты она приносила. Стратегия позволяла США владеть оперативной инициативой в Южном Вьетнаме, срывать планы врага, заставляя его постоянно перемещаться, и давала возможность держать основные силы коммунистов в отдалении от крупных населенных центров. Несмотря на то что в 1966-м с помощью данного подхода американцам не удалось измотать противника так, чтобы сделать его неспособным посылать в бой войска, силы США и АРВ своими действиями наносили вражеским частям тяжелые потери. Более того, события 1966-го и начала 1967 года убедили Хо, Зиапа и все Политбюро ЦК ПТВ в том, что военная ситуация в Южном Вьетнаме складывается не в их пользу и что нужно резко менять стратегию.

Однако на той войне были и другие фронты, и один из них-умиротворение. На нем к 1966 году успели уже повоевать многие. В сороковых и пятидесятых французам не удалось заручиться поддержкой вьетнамского народа, не лучше дела обстояли и у Дьема с его когортой. Их agrovilles (буквально “аграрные города” – крупные сельскохозяйственные объединения) и стратегическая программа переустройства села, начатая в 1962-м, казались тогда многообещающим предприятием, но, будучи слишком претенциозной, слишком революционной и слишком преждевременной для консервативных вьетнамских крестьян, она с треском провалилась. В середине 1964-го южновьетнамское руководство взялось за реализацию программы Хоп Так (кооперации). И снова правительство “перегнуло палку”. Генерал Вестморленд писал: “Год 1965 стал годом предпринимаемых всеми величайших усилий, принесших более чем скромные результаты”‹16›.

“Более чем скромные результаты” оказались следствием не только неспособности правительства Южного Вьетнама (ПЮВ) разработать реалистическую и работоспособную программу умиротворения крестьян, но также и двойственного, непоследовательного подхода к проблеме со стороны Соединенных Штатов. Управление по вопросам международного развития, ЦРУ и Информационное агентство США имели каждое свои инфраструктуры, цепочки которых тянулись от южновьетнамских деревень через Сайгон к Вашингтону. Но ни одной из служб не принадлежало исключительное право заниматься решением вопросов, ни одна не являлась главной. И не только это. Хотя операции по поиску и уничтожению вынуждали части Главных сил противника держаться от деревень и сел в стороне, жизнь в сельских районах все равно не была безопасной. США не смогли создать полицейские и охранные отряды (нечто вроде Народных сил) для защиты деревень от партизан Вьетконга. И наконец, затрудняло процесс умиротворения старое betе noire{33} – отсутствие союзного командования. Для успеха в данном направлении требовалась особенно четкая координация между операциями по обнаружению и уничтожению, проводимыми войсками США, и мерами по очистке и удержанию, предпринимаемыми АРВ и включающими в себя использование приемов психологической войны.

Провал “ROLLING THUNDER” и недостаточная результативность стратегии Вестморленда в конце 1965-го и в начале 1966 года выдвинули на передний план программу умиротворения. Президент Джонсон сознавал, что по внутриполитическим причинам должен показать народу Америки, что в становившейся все менее популярной войне во Вьетнаме намечаются подвижки хоть где-то. Несмотря на довольно значительные силы, отправленные в регион, невзирая на ужесточенные налеты авиации, граждане Соединенных Штатов не видели искомого “света в конце тоннеля”. Тогда президент сделал ставку “на другую лошадь”. Так, в начале 1966-го чиновники в Сайгоне и Вашингтоне “затрубили в трубы”, созывая всех и каждого под знамена программы пацификации. Роберт Комер, этот прожженный бюрократ, первым унюхал выгоды, которые сулил новый курс, и скоро оказался на посту специального помощника президента по вопросам умиротворения. Позднее, в 1967 – 1968 гг., занимая должность руководителя программы пацификации в штабе Вестморленда в Сайгоне, он обладал широкими полномочиями – “большой дубинкой”, с помощью которой стремился “завоевать сердца и умы южновьетнамского населения”, над чем, между прочим, всегда смеялся, не прилюдно, конечно.

Еще одним ведомством, старавшимся “оттянуть на себя кусок миротворческого одеяла”, была старая добрая американская армия. В июле 1965-го начальник штаба сухопутных войск генерал Гарольд К. Джонсон собрал в Пентагоне группу тщательно отобранных молодых офицеров, обладавших опытом работы советниками во Вьетнаме, и дал им задание разработать альтернативу концепции войны на истощение. Они взяли под козырек и в марте 1966 года выпустили коллективный труд, сокращенно называвшийся ПРОГЮВ, то есть Программа умиротворения и долгосрочного развития Южного Вьетнама (PRO VN – Program for the Pacification and Long-Term Development of South Vietnam). ПРОГЮВ представляла собой эпохальное творение, где правительству рекомендовалось целое сонмище мер, от пересмотра национальной стратегии до новых назначений вплоть до самого нижнего звена корпуса советников США в Южном Вьетнаме.

Читая ПРОГЮВ сегодня, поражаешься искренности и проницательности авторов. Под “победой” они понимали достижение такого положения, “когда бы типичный вьетнамский крестьянин добровольно поддерживал правительство Южного Вьетнама”‹17›. В работе говорилось: первое, проводимая в настоящий момент американцами военная кампания не приближает США к конечной цели, второе, нужно вести основную работу на уровне провинций, районов и деревень и, наконец, отдать главный приоритет политике умиротворения. Хотя разработчики ПРОГЮВ в первую очередь предлагали сконцентрировать усилия на умиротворении, они, по-видимому подсознательно, понимали, что в конце 1965 – начале 1966 гг. революционно-освободительная война, по Зиапу, переходила от фазы восстания к смешанному этапу, при котором повстанческо-партизанские методы войны сочетаются с ведением боевых действий обычными средствами. Держа в уме эту концепцию, авторы ПРОГЮВ рекомендовали в качестве “наиболее высокоприоритетных мер” следующие: чтобы “действия большей части войск США и Свободного мира, а также и приданных им формирований ВСРВ были направлены против зон базирования противника и против его линий коммуникаций в Южном Вьетнаме, в Лаосе и в Камбодже…”‹18›. В работе указывалось на то, в чем заключаются недостатки организации работы по проведению в жизнь программы умиротворения: неналаженность системы управления процессом, непонимание его важности руководителями американских служб в Южном Вьетнаме.

Критика, содержавшаяся в работе, не понравилась генералу Джонсону, и он запретил распространение документа в МО. В конце весны 1966-го участники разработки ПРОГЮВ довели результаты своих исследований до сведения штабов ГЛАВКОМТИХ и КОВ-ПЮВ. К сожалению, сыграли свою роль молодость и самонадеянность офицеров, которые повели себя точно “Христос, явившийся очистить храм”. Они сумели настроить против себя генералов, в одобрении и поддержке которых нуждались, так что в штабах командующего ВС США в районе Тихого океана и Командования по оказанию военной помощи ЮВ не пожелали прислушаться к рекомендациям. ГЛАВКОМТИХ передал решение вопроса на усмотрение КОМКОВПЮВ, а тот приступил к “утоплению” труда авторов ПРОГЮВ в бюрократических пучинах, рекомендовав сократить работу “до размеров концептуального документа и отправить для изучения в Совет государственной безопасности”.

Труд заслуживал лучшей участи. Главным его душителем являлся генерал Вестморленд, и, хотя он нигде не упоминает о ПРОГЮВ в своих воспоминаниях, мотивы, которыми он руководствовался, вполне понятны. ПРОГЮВ впрямую била по стратегии обнаружения и уничтожения, которую Вестморленд считал верной. Кроме того, реализация этой программы была бы сопряжена с перераспределением властных полномочий и передачи значительной их части от командующего КОВПЮВ послу, который, в соответствии с установками ПРОГЮВ, становился бы проконсулом и единственным лицом, управляющим действиями США в стране (включая и военные операции). Авторы работы предлагали США глубже включаться в решение административных вопросов правительства Южного Вьетнама (Вестморленд считал это неразумным) и намекали на целесообразность создания единого союзнического командования, тогда как Вестморленд полагал, что это не только не нужно, но и невозможно. В действительности же основной недостаток труда заключался в том, что основной упор авторы его делали на умиротворение и антиповстанческие мероприятия. То есть они предлагали способы “лечения болезни”, находящейся в фазе I, тогда как процесс перетек в фазу II и развивался в направлении фазы III.

Возможно, не менее основательной причиной для отклонения ПРОГЮВ Вестморлендом являлось то, что программа не была “местного производства”, то есть составили ее не в штабе КОВПЮВ в Сайгоне. К тому же командующий не мог принять концепции ПРОГЮВ, базирующейся на том, что стратегия обнаружения и уничтожения – его стратегия – неверна, более того, смириться с тем, что выводы об этом сделал не он сам, не его штаб, а группа каких-то молодых офицеров, находившаяся за 20 000 км от места событий. Хотя ПРОГЮВ приказала долго жить, она сыграла определенную положительную роль, став некой питательной средой, на которой в 1969-м взросло “дитя ПРОГЮВ”, которому в других обстоятельствах и при другом командующем суждено было снискать доверие и получить поддержку.

ПРОГЮВ стала побудительным мотивом для создания других концепций умиротворения. В апреле 1966 года миссия США в Сайгоне организовала группу по выработке тактических приоритетов. К лету она произвела на свет собственное пространное и бесполезное исследование. В июле посольство собрало еще один авторитетный коллектив экспертов, призванный определить правильные задачи для военных и полувоенных сил, действующих на территории Южного Вьетнама. Рекомендации этой группы тоже отправились в чистилище с эпитафией “для дальнейшего рассмотрения”.

Наконец генерал Вестморленд и штаб КОВПЮВ узрели перспективы политики умиротворения и присоединились к хору ее сторонников. 26 августа 1966 года КОВПЮВ опубликовало “Концепцию проведения военных операций в Южном Вьетнаме”. В этом пространном документе, направленном командующему ВС США в районе Тихого океана и в Объединенный комитет начальников штабов, делался упор на то, что одновременно с продолжением атак на районы базирования неприятеля надлежит осуществлять программу умиротворения. О политике пацификации в 1966 году можно было бы высказаться примерно так же, как в свое время Марк Твен о погоде: все говорили об умиротворении, но никто ничего реально не делал. После совещания на высшем административном уровне в Гонолулу в феврале 1966-го предпринимались шаги в направлении реорганизации процесса умиротворения в рамках полномочий миссии в Сайгоне. Занятые в программе гражданские службы перешли в ведение помощника посла Портера. Портер с задачей не справился. Посол Лодж не оказал ему помощи, а руководителям служб через свои связи в Вашингтоне удавалось действовать в обход Портера. 26 ноября 1966 года была произведена еще одна попытка реогранизации. Миссия создала Управление по гражданским делам (Office of Civil Operations, сокращенно ОСО), поставив все гражданские службы, занятые в программе по умиротворению населения, под контроль этого оперативного органа, возглавляемого Портером. Ситуация повторилась: службы фактически бойкотировали управление, Лодж по-прежнему не оказывал Портеру содействия, и в конце концов в Вашингтоне потеряли веру в целесообразность существования ОСО. В результате в том, что касается умиротворения, в 1966 году во Вьетнаме много говорилось и мало делалось.

Небольшим оказался прогресс, достигнутый и в других аспектах политики умиротворения – государственном строительстве и укреплении ВСРВ. Вместо этого США сконцентрировались на “ROLLING THUNDER” и “войне Вести”, что было куда проще, чем пытаться превратить в единую нацию народ, никогда таковой не являвшийся. Соответственно, у южновьетнамцев отсутствовали такие понятия, как патриотизм и самопожертвование во имя родины. Границы родины кончались для них за околицей родной деревни, а понятие “нация” подменялось семьей, кланом, частью которого являлись давно умершие предки. Больше ничего не связывало население страны, где проживали представители разных племен, молившиеся разным богам и говорившие на разных наречиях. Все эти группы населения рассматривали своих соседей из других групп в лучшем случае не как врагов, и никто не испытывал ни малейших верноподданнических чувств по отношению к центральному правительству, структуры которого сверху донизу пронизывали расцветавшие пышным цветом непотизм и кумовство. Чиновник заботился о представителях своего клана, а те в свою очередь всецело поддерживали занимающего начальственную должность родича или друга. Если американцы пытались сместить какого-то гражданского служащего или генерала, то сталкивались с тихим, но упорным противодействием, проволочками, увертками и отговорками. Позднее американцы выясняли, что такое (обычно проворовавшееся или некомпетентное) должностное лицо являлось родственником жены другого чиновника – того, от которого фактически и добивались его увольнения.

Вьетнаму не чужды были и другие “восточные традиции” – коррупция и использование служебного положения в личных целях. Государственные служащие, включая и армейских офицеров, рассматривали взятки и дорогие подарки как нечто само собой разумеющееся – некую прибавку к жалованью, поскольку зарплаты их зачастую бывали очень низкими. Причем если среди чиновничества попадался честный работник, отказывающийся использовать занимаемое положение с тем, чтобы помочь родственникам или друзьям, на него смотрели вовсе не как на патриота, болеющего за дело, которому он служит, а как на некоего отщепенца, зазнавшегося и забывшего свою родню. Высшие руководители Южного Вьетнама использовали некую уловку, предоставляя женам распоряжаться семейными финансами. Формально такой чиновник взяток не брал, однако сути дела его “бескорыстие” не меняло. Доверенные женам, кошельки мужей лопались от подношений.

Третий фактор, тормозивший реформы в Южном Вьетнаме, обусловливался тем, что чиновникам и офицерам полагалось иметь хотя бы законченное среднее образование. На деле это означало: все более или менее значимые посты доставались представителям элиты. Даже выдающийся, наделенный талантами руководителя выходец из крестьянской семьи не мог рассчитывать пробиться в верха. В результате, хотя правительства в Южном Вьетнаме менялись часто, все они походили одно на другое и являли собой сборища высокомерных, продажных, некомпетентных и страшно далеких от народа “мандаринов”.

У любого, кто занимается проблемами изучения этой войны, возникает естественный вопрос: почему Америка, солдаты которой умирали за Южный Вьетнам, налогоплательщики которой поддерживали его своими деньгами, не могла заставить самих южновьетнамцев сражаться за свою страну? Отсюда вытекает так называемый фактор “рычагов”, с помощью которых США иногда удавалось кое-чего добиться в данном направлении. Роберт У. Комер откровенно признается, что о рычагах “…больше говорили, чем пытались применять их”‹19›. Кому, как не ему, знать. В правительственных кругах Соединенных Штатов не было более страстного и последовательного практика использования этих самых рычагов, чем честолюбивый и напористый Боб Комер. Однако при всех этих качествах у Комера хватало ума видеть и оборотную сторону концепции “рычагов”. Сложность заключалась в том, что “правительственное здание” Южного Вьетнама представляло собой не более чем карточный домик, и излишне энергичный политический механик со своими рычагами мог запросто обрушить все сооружение. К тому же в США всегда опасались вырастить в Южном Вьетнаме этаких “американских приживальщиков”. И наконец, в правящих кругах Соединенных Штатов крепло понимание того, что южновьетнамцы люди гордые, чувствительные и склонные к ксенофобии. В долгосрочной перспективе не будет пользы в том, что ими станут управлять руководители, лишенные воли и постоянно оглядывающиеся на заморских покровителей. Так или иначе, США не смогли добиться от лидеров Южного Вьетнама принятия мер, способных реформировать и усилить правительство. Как говаривал генерал Джордж Паттон: “Нельзя проталкивать кусок спагетти”, а США именно этим все время и занимались.

То же самое происходило в 1966-м и с попытками военного строительства в ВСРВ, в процессе которого “инструмент зодчего” все время наталкивался на те же проблемы коррупции, кумовства и свойства и т.д. Особенно удручающе в 1966 году обстояли дела с сухопутными силами Республики Вьетнам. За редким исключением боеспособность их бывала ниже всякой критики. Главной бедой являлось отсутствие побудительных мотивов, которые бы могли заставить бойцов АРВ сражаться. К 1966-му дезертирство приняло катастрофические масштабы. Вот пример – за последние три месяца года личный состав дислоцированной поблизости от Сайгона 5-й пехотной дивизии АРВ уменьшился на 2500 человек. Кризис в данном случае усугублялся повальным бегством от призыва. По оценкам, к концу 1965-го количество молодых людей призывного возраста, уклоняющихся от военной службы, достигало 232 000 чел. К середине 1966-го проблема некомплекта в южновьетнамских войсках встала настолько остро, что Вестморленд запретил создание новых частей и соединений АРВ до тех пор, пока численность военнослужащих в уже имеющихся не будет доведена до нормы‹20›.

Не лучшее положение с мотивацией складывалось и в офицерском корпусе АРВ. Генералы целиком уходили в политику, при этом своих прямых, собственно военных обязанностей они не знали и знать не желали. Они были в худшем смысле этого слова “генералами от политики”, назначенными на командные посты правительством по политическим соображениям. Младшие офицеры, часто выходцы из зажиточных семей, не имели опыта и особого желания сражаться, и все – как старшие, так и младшие командиры – наплевательски относились к солдатам, которых элементарный голод толкал на грабеж местного населения. Народ, естественно, ненавидел их за это, а программа умиротворения буксовала.

Американские советники на местах – в дивизиях, полках и батальонах – неизменно сигнализировали о плачевном состоянии дел в армии и пытались исправить положение – избавиться от некомпетентных офицеров, используя доступные им “рычаги”. Однако такие попытки, как правило, заканчивались ничем. Аналогичная ситуация наблюдалась и на более высоком уровне. Я думал как-то, что генерала Абрамса, “профессионала из профессионалов”, хватит удар, когда он с болью в голосе говорил об одном южновьетнамском командире дивизии: “Этот тип не просто самый худший генерал в южновьетнамской армии, он худший генерал по меркам любой армии в мире!” Между прочим, “Эйб” (“Abe” – прозвище Абрамса), к тому времени уже КОМКОВПЮВ, потратил не меньше двух лет, чтобы избавиться от “худшего в мире генерала”, да и тогда “убрали” его наверх.

В 1966-м США открыли во Вьетнаме “четвертый фронт”, то есть попытались добиться окончания войны с помощью переговоров. В 1965-м администрация Джонсона уже делала некоторые нерешительные шаги в данном направлении, но ни одна из сторон не принимала их всерьез. В 1966-м постоянное давление “голубей мира” дома и отсутствие очевидного прогресса на трех остальных “фронтах” (в программе “ROLLING THUNDER”, в войне на истощение и в пацификации) вновь сделала актуальной для Белого дома тему переговоров с Ханоем.

Первым шагом стало приостановление бомбежек в период с 24 декабря 1965 по 31 января 1966гг. Действуя через своего посла в Бирме Генри Байроуэда, США 29 декабря 1965 года вошли в контакт с северовьетнамским консулом в Рангуне, By Xyy Бинем. Бай-роуэд обратил внимание Биня на то, что бомбардировки приостановлены и в связи с этим Северный Вьетнам мог бы проявить ответное миролюбие‹21›. На протяжении почти целого месяца единственной реакций Ханоя оставалось сделанное 4 января 1966 года публичное заявление том, что пауза в авианалетах не что иное, как уловка американцев. И дальше тишина. Под давлением “ястребов” в конгрессе президент Джонсон отдал приказ о возобновлении авиаударов с 31 января. В тот день, когда бомбы вновь посыпались на Вьетнам, Бинь довел до сведения Байроуэда ответ Политбюро ЦК ПТВ. Внешне текст документа не давал поводов для оптимизма, однако возможность продолжения контактов сохранялась, пока 29 февраля обе стороны окончательно не утратили интереса к проекту под кодовым названием “PINTА”.

Не успел самоисчерпаться “рангунский вариант”, как в лице специального представителя правительства Канады в Сайгоне и Ханое, Честера Раунинга, появилась другая возможность для переговоров. В начале марта 1966 года Раунинг виделся с Фам Ван Донгом, который попросил канадца повторить игру Байроуэда – Биня. Условия Северного Вьетнама: безоговорочное и окончательное прекращение бомбардировок взамен на туманные обещания коммунистов пойти на некоторый компромисс. При посредничестве Раунинга стороны обменялись серией двусмысленных посланий, после чего к концу июня процесс сошел на нет.

Следующим шагом в том же направлении стал проект под кодовым наименованием “MARIGOLD” (“Ноготок” – название цветка). На сей раз контакт получился трехступенчатым. 27 июня Левандовс-кий, польский представитель в Международной контрольной комиссии, надзиравшей за соблюдением условий Женевской конвенции, сообщил послу Италии в Южном Вьетнаме, д'Орланди, что только что вернулся из Северного Вьетнама с мирными предложениями. Д'Орланди немедленно передал информацию Генри Кэботу Лоджу, американскому послу в Южном Вьетнаме‹22›. Затем, в конце июня, авиация Соединенных Штатов разбомбила северовьетнамские хранилища ГСМ в окрестностях Ханоя, а 17 июля Хо Ши Мин заявил о том, что никакие переговоры с США невозможны.

К концу года наметилось некоторое потепление, и на какое-то время показалось, что существует возможность достигнуть прогресса. Однако неспособность администрации Джонсона координировать военные и дипломатические усилия похоронила возникшую на горизонте надежду. 2 декабря ВВС США впервые разбомбили два объекта АСВ под Ханоем, а 4 и 5 декабря вновь нанесли удар по тем же и по другим целям вблизи столицы Северного Вьетнама. 13 и 14 декабря подверглись бомбардировкам новые объекты под Ханоем, что разозлило северовьетнамских руководителей, решивших, что США пытаются принудить их к переговорам силой. Американцы попытались объясниться, но Политбюро ЦК ПТВ поломало все достигнутые договоренности. Проект “MARIGOLD” почил в бозе. Таким образом, война на “четвертом фронте” оказалась еще менее продуктивной для США, чем все прочие.

Каковы ж результаты четырехколейной стратегии по итогам 1966 года? В целом они довольно скромны. Между тем война ни в коем случае не была проиграна, и имелись основания ожидать улучшений на всех четырех направлениях. Так, оставалась возможность повысить действенность “ROLLING THUNDER” путем расширения зоны бомбардировок и увеличения списка целей. По крайней мере, так полагали генералы и адмиралы. Используя стратегию войны на истощение, Вестморленду не удалось преодолеть “болевого порога” коммунистических руководителей и заставить их отозвать войска с Юга. И опять оставалась надежда, что в 1967-м с наращиванием военного присутствия США в Южном Вьетнаме дела пойдут лучше и задача будет решена. Политика умиротворения в 1966-м практически полностью провалилась, но как в Вашингтоне, так и в Сайгоне отмечалась заметная заинтересованность в данном вопросе, стремление сконцентрировать усилия на этом направлении и достичь больших успехов в 1967-м. Переговоры оказались бесплодными, однако обе стороны пусть и неохотно, но все-таки попытались сделать какие-то шаги навстречу друг другу.

Большой проблемой США в 1966-м стало отсутствие должной координации действий на всех “четырех фронтах”. Управление “ROLLING THUNDER” требовало взаимодействия множества служб и штабов, начиная от Белого дома, Пентагона и ГЛАВКОМ-ТИХ и кончая оперативно-тактическими командованиями на местах. Вследствие этого в результате налетов, многие из которых планировались заранее, за недели вперед, уничтожались не только объекты на территории противника, но и сводились на нет скоромные достижения на пути переговорного процесса. Боевые действия в Южном Вьетнаме велись без оглядки на то, что происходило “на фронте”, где осуществлялись попытки умиротворения и ведения переговоров, а координация с “ROLLING THUNDER” в большинстве случаев и вовсе отсутствовала. Политика умиротворения проводилась в жизнь нерешительно, непоследовательно и без должного взаимодействия между отдельными службами. Вина за все это ложится, конечно, на Белый дом, на его тогдашнего руководителя, сложного и непоследовательного человека, президента Джонсона.

Но если в 1966 году у США и правительства Южного Вьетнама (ПЮВ) отсутствовали поводы наполнять шампанским бокалы победителей, особых причин для оптимизма не было и в Ханое. Споры по поводу стратегии ВК и АСВ в южновьетнамском конфликте, начавшиеся в 1965-м с момента ввода в регион сухопутных сил Соединенных Штатов, полыхали жарким пламенем в течение всего 1966-го. Командующий войсками коммунистов на Юге, генерал Нгу-ен Ши Тань, настаивал на том же, на чем и в 1965-м, – на продолжении атак частей Главных сил ВК и АСВ на крупные американские базы. Зиап по-прежнему считал, что такие рейды малопродуктивны и дорого обходятся нападающим, а потому следует вновь вернуться к партизанской войне. Анализ операций ВК и АСВ в период с ноября 1965 по май 1966 гг. показывает, что победу в дебатах одержал Тань. Базовая стратегия АСВ строилась на том, чтобы выманивать американские части в необитаемые джунгли поблизости от границ Южного Вьетнама и пытаться там уничтожать противника, чтобы в случае провала избегнуть разгрома, скрывшись на территории соседних государств.

В феврале 1966-го северовьетнамцы усовершенствовали подход к ведению “приграничной войны”, послав 324-ю и 341 -ю дивизии АСВ через ДМЗ в самую северную провинцию Южного Вьетнама, Куанг-Три. Одновременно они выдвинули значительные силы АСВ с их баз в Лаосе в провинцию Тхуа-Тхиен, расположенную сразу же к югу от Куанг-Три. Данный шаг поставил генерала Вестморленда в сложную ситуацию. Наипервейшей проблемой являлась география данного района. Две северные провинции отделяла от остальной территории Южного Вьетнама высокая горная гряда, протянувшаяся от границы с Лаосом до моря чуть севернее Да-Нанга. Единственная дорога, узкая и извилистая, пролегала через знаменитый перевал Хай-Ван – превосходное место для того, кто хочет устроить засаду. Проблема усугублялась тем, что к северу от горного хребта не было всепогодных гаваней. Осуществление тыловой поддержки крупных сил США и правительства Южного Вьетнама (ПЮВ) в двух северных провинциях оказалось бы нелегкой задачей.

Перебрасывая силы АСВ в район Куанг-Три – Тхуа-Тхиен (северовьетнамцы называли его фронтом Три – Тхиен), командование коммунистов использовало факт незначительного военного присутствия там войск США и ПЮВ. Против АСВ в данном районе Вестморленд мог выставить только одну южновьетнамскую дивизию (о боевых качествах которой ничего не было известно) и всего один батальон морской пехоты США. Вестморленд полагал, что первейшая задача Ханоя состоит в том, чтобы оттянуть из густонаселенных провинций к северу значительные силы США и ПЮВ, однако он также усматривал в действиях противника и более далеко идущую попытку отторгнуть изолированные территории и создать там “освободительное” правительство‹23›. По причинам, которых Вестморленд нигде не объясняет, перспектива создания на изолированной территории Южного Вьетнама коммунистического правительства всегда являлась предметом особой озабоченности командующего КОВПЮВ.

Правильность рассуждений Вестморленда в отношении того, что Ханой отправил крупные силы АСВ в район Три – Тхиен с целью оттянуть на север войска США и ПЮВ, подтверждает сам Зиап‹24›. Заявление Зиапа может служить средством для самооправдания, поскольку единственное, чего удалось достигнуть коммунистам открытием фронта Три – Тхиен, так это заставить американцев и правительство Южного Вьетнама послать туда больше войск. Вестморленд ловко парировал выдвижение АСВ, перебросив в угрожаемый район из Да-Нанга части морской пехоты США и подкрепив их армейскими подразделениями, в том числе артиллерийским батальоном, оснащенным 175-мм орудиями с дальностью огня свыше 30 км. Для обеспечения тыловой поддержки, он приказал “морским пчелам”{34} построить несколько всепогодных гаваней на побережье северных провинций. Предпринятые командующим шаги в значительной мере свели на нет эффект от выдвижения войск коммунистов в северные районы Южного Вьетнама в начале 1966 года.

Между Зиапом и Танем отмечается интересная разница в высказываниях по поводу создания фронта Три – Тхиен и боевых действий на нем. Зиап считал это главным стратегическим решением Ханоя в 1966-м, в то время как Тань в своих объемистых и пространных трудах придерживается совершенно иного мнения. Причина, вероятно, в том, что этот фронт в Южном Вьетнаме оказался под командованием Зиапа. Вопросы тыловой поддержки, организация связи и присылка пополнений войскам, действующим поблизости от ДМЗ, – все это было бы проще контролировать, находясь в Северном Вьетнаме, чем в удаленном штабе Таня на юге Камбоджи. Так или иначе, данное перераспределение обязанностей не могло не подогревать взаимного соперничества между двумя северовьетнамскими генералами. Заболевание, которое так же универсально, как воинские звания и приветствия.

После того как в мае 1966-го юго-западный муссон положил конец операциям ВК и АСВ, у коммунистов начались серьезные дебаты в отношении стратегии. Из-за избранного Вестморлендом курса на операции по обнаружению и уничтожению Ханой утратил инициативу. Везде – от плантации Мишлена под Сайгоном до фронта Три – Тхиен – наступления коммунистов были отражены с большими потерями для нападавших. Летом 1966 года северовьетнамские руководители затаились, что всегда говорило о приближении совещания на самом высоком уровне. Начиная с июля 1966-го заговорили пушки коммунистической демагогии. Таню приходилось защищать собственную стратегию массированных военных операций. Он, ничуть не смущаясь, контратаковал – и не только в кулуарах Политбюро, но и на страницах коммунистических газет.

В июле 1966-го в своей статье в ежедневном коммунистическом печатном органе “Хок Тап” Тань яростно атаковал Зиапа и его сторонников, обвиняя соперника (хотя и не называя его по имени) в попытках воевать на Юге “по старинке”. Дважды, говоря о нем, он использовал термин “устаревший” и отзывался о Зиапе как о человеке, обладающем “…взглядом на вещи, не имеющим ничего общего с реальностью”. Далее он бил по Зиапу прямой наводкой: “Повторять те приемы, которые давно стали достоянием истории, перед лицом новой реальности, есть не что иное, как авантюризм”. Он называл Зиапа человеком, взгляд которого обращен назад и который “…ищет нового в прописанных в книгах рецептах, механически копирует опыт прошлого или опыт других стран…”‹25›.

Если перевести это с жаргона коммунистической риторики на человеческий язык, сказанное надо понимать так: Зиап не осознает той ситуации, которая складывается на Юге, а критика методов Таня и советы вернуться к партизанской войне продиктованы неспособностью мыслить по-новому и книжной зашоренностью. В подтексте читалось раздражение боевого командира (Таня), вынужденного выслушивать заявления ничего не понимающих, сидящих где-то далеко в тылу штабистов. Противник Таня, Вестморленд, мог бы понять вьетнамского “собрата по оружию”. Правда, Вестморленд направлял свое раздражение не на непосредственное начальство, а на “вундеркиндов” и “фельдмаршалов” из госдепартамента, которые, не обладая боевым опытом, учат его тому, как надо вести войну. Раздражение это вполне понятно, ему, наверное, не одна тысяча лет. По крайней мере, два тысячелетия назад один полководец оставил красноречивое свидетельство того, как бесит генералов критика со стороны “тыловых крыс”. Вот что писал римский консул Лу-ций Эмилий Павел, которого сенат и народ Рима послали воевать с македонянами:“…полководец должен выслушивать советы… от тех, кто находится там, где проходят боевые действия, кто видит местность, врага и может оценить обстановку, кто разделяет опасность, словно бы находясь на борту корабля (с полководцем). Следовательно, если есть кто-то, уверенный, что может подать мне совет в этой кампании, пусть едет ко мне в Македонию. Обещаю выдать ему коня, палатку и даже покрыть его дорожные издержки. Если такой советчик предпочитает городскую негу тяготам похода, пусть не беспокоится и не управляет кораблем, стоя на берегу”‹26›. Вот так и Тань с вызовом предлагал Зиапу: “Приезжай ко мне в Македонию”.

Первый залп Таня сразу же подхватил анонимный автор, творивший под псевдонимом Труонг Сон (“Длинный горный хребет”). Если Тань “палил с борта прямой наводкой”, то Труонг Сон вел “заградительный огонь”, доказывая, что, поскольку “большая война” по Таню почти уже привела к победе в конце 1965-го и в начале 1966 года, стратегия была верной. Он постоянно упоминает великие победы, одержанные коммунистами над войсками Соединенных Штатов. Если верить Труонгу, вьетнамцы уничтожали противника целыми батальонами, владели инициативой, а у “американцев из пяти подвижных дивизий осталось только три”‹27›. Эти хвастливые заявления ничем не подтверждались, поскольку являлись чистой ложью. В действительности все обстояло ровно наоборот. Победы одерживал Вестморленд, он владел инициативой, а американцы здорово потрепали силы ВК и АСВ.

Не успел опус Труонг Сона сойти с типографского станка, как ответный огонь по противнику открыли сторонники Зиапа. 10 июля 1966 года северовьетнамский военный эксперт, называвший себя Вуонг Тхуа By, провел в радиоэфире разбор статьи Труонг Сона. Он не стал оспаривать большинство из замечаний Труонга (особенно хвастовство о сказочных успехах), но куда прохладнее отзывался о базовой для Труонга и Таня стратегии широкомасштабных операций. Вуонг предлагал развивать концепции Труонга “более углубленно”, иными словами, оспорить их‹28›. После этого ответного выпада в публичных дебатах наступила пауза до 7 сентября 1966 года, когда в споре прорезался чей-то новый голосок, зазвучавший с другой стороны. Радио “Освобождение” транслировало из Южного Вьетнама (или, возможно, из Камбоджи) текст статьи некоего Куу Лонга (по-вьетнамски это имя означает “Река Меконг”). Теперь уже известно, что под псевдонимом “Куу Лонг” скрывался Тран До, генерал-майор АСВ, третий по старшинству офицер ЦУЮВ. Он считал, что на данном этапе партизанская война – наиболее эффективное средство борьбы с противником. Куу Лонг цитирует воззвание Хо Ши Мина, в котором в 1966-м “дядюшка” заявлял: “Война может продолжаться десять, двадцать лет или даже дольше”. Куу завершал свою диатрибу обещанием, что Вьетконг “…будет наносить удар за ударом в пять, в десять раз решительнее, чем прежде” по американским ЛК и тыловым базам‹29›. Следующий залп в этой “артиллерийской дуэли” выпалили пушки еще одного инкогнито, Ла Ба, выразившего свое мнение в правительственной прессе Ханоя 4 октября 1966 года. Автор целиком и полностью стоял на стороне Зиапа и до небес превозносил достоинства партизанской войны.

Когда же в конце октября 1966-го начался батальный сезон 1966 – 1967 гг., победа Таня в состязании стала очевидной. Сторонники партизанской концепции проиграли. Но “Куу Лонг”, или Тран До, не привык проигрывать и 13 ноября 1966 года вновь атаковал Таня. В радиопередаче Куу говорил о том, что современные партизаны не какая-то шайка неотесанных деревенских олухов в черных пижамах, ползающих по джунглям, нападающих из засады на одинокие грузовики и выкапывающих ямы-ловушки с отравленными кольями. Он заявлял, что коммунистические диверсанты достигли такого уровня боеспособности, что в состоянии помериться силами с крупными американскими подразделениями, даже если те получают поддержку авиации и бронетехники. Он повторял, что все войска, включая части Главных сил, могут и должны вести партизанскую войну. Примерно на половине своего выступления он давал бесплатный совет “ведущим и направляющим эшелонам”, говоря им, что “…им должно избегать применения ошибочных теорий вроде той, что воевать надо крупными подразделениями…”. Он откровенно заявлял, что, “если командование будет смотреть на вещи с позиции реалистов и позаботится о правильной организации войск, мы нанесем удары стратегического значения… по американцам”‹30›.

За выступлением Куу Лонга последовала контратака Таня. 12 декабря радио “Освобождение” передало анонимный ответ Куу Лонгу. Правда, с ним напрямую автор текста не полемизировал, а говорил, что война на Юге протекает нормально и что можно скоординировать действия партизан и обычных войск. Зиап не мог позволить себе оставить замечания Таня без внимания, и 22 декабря 1966 года радио Ханоя повторило многие из критических высказываний Куу Лонга в отношении стратегии Таня. В передаче перечислялись множественные достижения партизан, “…свидетельствующие о безграничном потенциале партизанской войны”. На этой последней руладе дебаты о концепции построения боевых действий в Южном Вьетнаме – по крайней мере, публичная их часть – завершились. Однако по-прежнему не было однозначного ответа на глобальный вопрос: в какой фазе находилась революционно-освободительная война и как именно следовало ее вести?

У действующих командиров, Таня и Вестморленда, были схожие стратегические концепции крупномасштабных боевых действий, оба ставили себе задачи измотать войска противника. Ни тот, ни другой с их стратегиями не одержали решающих побед. Тань и части Главных сил продолжали проигрывать сражения (и уступать инициативу). Вестморленд побеждал, но победы не производили должного впечатления на врага и не приносили выгод на дипломатическом фронте. Оба командующих встречали противодействие со стороны оппонентов – один в Вашингтоне, другой в Ханое. Вашингтон желал, чтобы больше внимания – фактически основное внимание – уделялось программе умиротворения. Ханой настаивал на расширении операций диверсионно-подрывного характера. Собственно говоря, противники обоих командующих хотели перейти к боевым действиям с применением небольших подразделений, тогда как сами командующие стремились к широкомасштабным сражениям.

Таня и Вестморленда объединяли и общие проблемы – например, большие сложности с обеспечением тыловой поддержки действующим частям. Вестморленд должен был строить порты, громадные сети аэродромов и баз, Тань и его помощники – заботиться о том, чтобы оставалась открытой тропа Хо Ши Мина. Обоим генералам приходилось воодушевлять и направлять своих “младших братьев” (АРВ и Вьетконг), которые с вековым вьетнамским упорством настаивали на том, чтобы “старшие братья” помогали им советом, а потом с традиционным постоянством поступали по-своему. Обе стороны отправляли в Южный Вьетнам все больше и больше солдат, и как Вестморленд, так и Тань предвидели, что в 1967 году боевые действия в этой стране станут и более масштабными, и более ожесточенными. Но вот чего ни один, ни другой не чувствовали, так это того, что в 1967-м в война придет к поворотному пункту.

1. Gravel, Pentagon Papers, IV:39.

2. Sharp, Strategy for Defeat, p. 108.

3. Ibid., p. 106.

4. Ibid., p. 116.

5. Gravel, Pentagon Papers, IV: 114.

6. Ibid., IV: 128.

7. Ibid… IV: 130.

8. Sharp and Westmoreland, Report, p. 100.

9. Ibid., p. 104.

10. Ibid.

11. Thompson and Frizzell, Lessons, p. 10.

12. Westmoreland, Soldier, p. 195.

13. Douglas Kinnard, The War Managers (Hanover, NH: University Press of New England, 1977). p. 75.

14. Fallaci, Interview, p. 82.

15. Sharp and Westmoreland, Report, pp. 113-114.

16. Ibid., pp. 230-231.

17. Department of the Army, “A Program for the Pacification and Long-Term Development of South Vietnam (PROVN)" (Washington, D.C.: Department of the Army, March 1966), p. 100.

18. Gravel, Pentagon Papers, 11:577.

19. Komer, Bureaucracy, p. 32.

20. Brig. Gen. James L. Collins, Development and Training of the South Vietnamese Army, 1950-1972, Vietnam Studies (Washington, D. C.: Department of the Army, 1975) pp. 56, 61, and 62.

21. Porter, Vietnam, 11:403 (Quoting an aide-memoire from Byroade to Vu, 29 December 1965).

22. Ibid., 11:425 (Quoting a cable from Lodge to Secretary of State Rusk, 29 June 1966).

23. Sharp and Westmoreland, Report, p. 116.

24. Vo Nguyen Giap, “The Big Victory, The Great Task,” Nhan Dan (Hanoi: 14-16 September 1967).

25. Nguyen Chi Thanh, ((Ideological Tasks of the Army and People in the South,” Hoc Tap (Hanoi: July 1966).

26. Livy, Titus Livius, Book XLIV:22.

27. Truong Son, “On the 1965-66 Dry Season,” Quan Doi Nhan Dan (Hanoi: July 1966).

28. McGarvey, Visions, p. 82.

29. Cuu Long, Liberation Radio, 7 September 1966.

30. Cuu Long, Liberation Radio, 13 November 1966.

Глава 17.

Лучший год и худший год. 1967 г.

Для обеих сторон-участниц конфликта 1967-й оказался одновременно “и лучшим и худшим годом”. Все – и коммунисты, и американцы – по итогам его понимали, что в деле достижения победы в “горячей войне” США сделали крупные шаги вперед. Несомненно, в 1967-м в том, что касается военных действий, появился наконец “свет в конце тоннеля”. Но с другой стороны, ни Америка, ни ее противник не могли разглядеть того, какой (опасный для одних и спасительный для других) перелом наметился в войне “на политическом и психологическом фронте” – то есть “дома”, в Соединенных Штатах, где идея продолжения боевых действий во Вьетнаме продолжала терять поддержку.

Не осознавая этого, но в то же время понимая, что они проигрывают противнику в военном противостоянии, как на Севере, так и на Юге, Хо, Зиап и Фам Ван Донг предпримут в 1967-м акции, которые в 1968-м еще более усугубят положение коммунистов и принесут крупную победу США и южным вьетнамцам. Одна из видных фигур конфликта будет устранена, а на авансцене событий появятся три новых американских “игрока”.

Подытоживая события 1967-го, можно условно разделить год на три отдельных части: январь – апрель, май – сентябрь и октябрь – декабрь, в каждом из этих периодов война меняла свой характер.

Январь – апрель

Оба противника продолжали наращивать военное присутствие в Южном Вьетнаме. Американцы перебросили в регион дополнительно 100 000 человек, на что АСВ ответили увеличением своего контингента примерно на такое же количество солдат. Вместе с тем численность сил Вьетконга снизилась, поскольку ВК не удавалось возмещать потери за счет рекрутирования новобранцев. Всего в начале 1967-го на стороне коммунистов сражалось около 280 000 человек, включая части Главных, Региональных и Административных сил, иррегулярные отряды и кадры политработников. Примерно 50 000 из этого количества приходилось на бойцов АСВ. У ВК и АСВ действовало девять штабов дивизий, тридцать четыре штаба полка, 152 боевых батальона и около 200 отдельных рот. Численный состав войск США, Южного Вьетнама и стран Свободного мира (Австралии, Новой Зеландии, Кореи и т.д.) в январе 1967 года достигал 1 173 800 человек.

Вестморленд и начальник ОГШ ВСРВ генерал Као Ван Вьен разработали союзнический план кампаний на 1967 год, имевший два основных отличия от стратегического курса 1966-го. Первое из них заключалось в том, что Вестморленд признал – по крайней мере, теоретически – необходимость оказания военной поддержки программе умиротворения. 24 апреля он заявил исполнительным редакторам Ассошиэйтед Пресс, что “главная цель – люди”‹1›. Согласно плану, усилия АРВ направлялись преимущественно на проведение в жизнь политики умиротворения, в то время как войскам Соединенных Штатов и стран Свободного мира (ССМ) предстояло “в основном вести наступательные действия против частей Главных сил Вьетконга и АСВ”‹2›. Тут же Вестморленд поспешил оговориться, что его слова не означают полного устранения американских военных от программы умиротворения населения. По плану предусматривалось задействовать против партизан Вьетконга до половины войск США во Вьетнаме.

Второе заметное отличие стратегии США и ПЮВ в 1967-м заключалось в переходе союзников к крупномасштабным штурмовым операциям, направленным на нейтрализацию крупных районов базирования противника, таких, как “Железный треугольник” и “Военная зона С”, расположенных к северо-западу от Сайгона, а также “Военная зона D” – к северо-востоку от столицы. Вестморленд видел возможность достигнуть успеха через серию непрерывных атак, с помощью которых он предполагал разрушить тыловой потенциал неприятеля, поразив АСВ и ВК, как выражался сам КОМКОВ-ПЮВ, в их “ахиллесову пяту”‹3›.

В остальном стратегия 1967-го диктовалась событиями прошлого, 1966 года. Морским пехотинцам предстояло сойтись в сражениях с двумя усиленными дивизиями Главных сил АСВ поблизости от ДМЗ и разгромить их. Надлежало нейтрализовать коммунистические базы на территории Южного Вьетнама, расположенные по побережью Южно-Китайского моря от провинции Куанг-Три до Бинь-Диня. Зону Центрального горного массива предполагалось защищать небольшими силами прикрытия. В случае же проникновения противника из Лаоса для его уничтожения должны были направляться соответствующие по численности части США. Самому югу Южного Вьетнама, дельте Меконга, по-прежнему предстояло оставаться зоной боев между ВК и АРВ.

Суть концепции стратегии Вестморленда на 1967 год заключалась в борьбе за “Big I” (Big Initiative, то есть инициативу с большой буквы, или стратегическую инициативу). Овладеть ею Вестморленд собирался, совмещая наступательные и оборонительные акции и, в частности, прибегнув к стратегической обороне в районах ДМЗ и вдоль границ Южного Вьетнама с Лаосом и Камбоджей. На данном направлении у командующего просто отсутствовал выбор, поскольку неприятель сохранял способность осуществлять вылазки с территории соседних с Южным Вьетнамом государств, доступ на которые войскам Вестморленда оставался закрытым. Поэтому американцы могли только реагировать на вторжения противника, однако, превосходя его подвижностью и огневой мощью, имели возможность контратаковать прежде, чем врагу удалось бы достигнуть значительных успехов. Одним словом, классический пример подвижной обороны. На удаленной от границ территории Южного Вьетнама Вестморленд мог сам “дирижировать хором”, диктовать ВК и АСВ, как, где и когда сражаться, устраивая рейды в их районы базирования, особенно в крупные.

Такие зоны располагались на огромных участках труднодоступной из-за гор, болот, рек и густых джунглей местности. Там помещались снабженческие склады, госпитали, штабы, центры подготовки, места отдыха, даже небольшие полукустарные производства. В таких районах собирались и снаряжались воинские части, велась боевая учеба перед предстоящими операциями. Чтобы облегчить решение проблем тылового снабжения, коммунисты незадолго до начала наступлений перемещали боеприпасы и всё прочее поближе к объектам предстоящих атак и прятали грузы в схронах. Активность в данном направлении занимала довольно продолжительные периоды времени и называлась у коммунистов “приготовлением поля боя”. Одним словом, без этих баз неприятель лишался возможности эффективно воевать.

По представлениям Вестморленда, враг не мог не сражаться за свои районы базирования, и вот тут, используя преимущества в подвижности и огневой мощи, американцы получали возможность покончить разом и с базами и с защитниками. Иными словами, важность баз для противника позволяла войскам США “сковать”, а огневая мощь – “прикончить” врага. Кроме того, уничтожив тыловую инфраструктуру, как считал Вестморленд, ему удастся предвосхищать будущие нападения неприятеля (и таким образом постоянно удерживать инициативу), поскольку коммунисты не смогут использовать свои районы базирования для “приготовления поля боя”. Кроме того, атаки на базы частей Главных сил лишали последние возможности оказывать весомую поддержку партизанам Вьетконга.

Учитывая существовавшие для американцев ограничения – никаких операций сухопутных войск за пределами Южного Вьетнама, – взятый Вестморлендом курс на уничтожение тыловых районов противника, по крайней мере в теории, выглядел вполне логичным. Преисполненный надежд и ожиданий, Вестморленд 8 января 1967 года начал операцию “CEDAR FALLS” – атаку на “Железный треугольник” силами, эквивалентными трем дивизиям‹4›. За этим ударом 22 февраля последовала операция “JUNCTION CITY”, в рамках которой другая крупная группировка развернула наступление в “Военной зоне С”{35}.

Противник обманул ожидания Вестморленда и не стал отстаивать свои районы базирования, решив рискнуть потерять их, но сохранить войска. В официальных рапортах о “CEDAR FALLS” и “JUNCTION CITY” говорится: “Мы по большей части физически не могли помешать противнику, когда он того желал, ускользнуть, если местность оказывалась знакомой ему – что случалось почти всегда. Джунгли были слишком труднопроходимыми и покрывали большую часть территории, что позволяло врагу уйти”‹4›. Вьетконговцы прятались недалеко, они возвращались, как только американские войска покидали район. Так, в “Железный треугольник” они пришли через два дня после того, как, завершив операцию “CEDAR FALLS”, оттуда ушли солдаты США. Через десять дней (как значилось в официальном отчете) район “…буквально кишел вьетконговцами”‹5›.

Ни крупных штабов, ни складов или госпиталей американцы в районе базирования неприятеля не обнаружили. Правда, захватили какое-то количество оружия и боеприпасов, а также довольно много риса, запасов которого хватило бы дивизии Вьетконга на год. Противник разбросал и надежно спрятал свои объекты задолго до прихода американцев. По итогам двух больших операций неприятель потерял убитыми всего примерно 3500 человек{36}, но и американцам пришлось заплатить свою цену – военнослужащих погибли и 1913 получили ранения.

Многие аналитики считают рейды в районы базирования неудачными. Приговор этот, возможно, справедлив в том, что касается достижений краткосрочного характера, в долгосрочном же плане он не вполне оправдан. В результате операций действительно удалось лишить регулярные войска коммунистов инициативы и помешать им поддерживать своими действиями партизан. И что более важно, как Тань, так и Зиап считали налеты на районы базирования “катастрофическими” – факт, ставший известным из захваченных позднее документов. Операции показали руководству ВК и АСВ, что они более не смогут концентрировать части Главных сил в непосредственной близости от густонаселенных районов, и это вынудило Ханой в большей степени полагаться на приграничные убежища.

Не менее важно и то, что по итогам американских рейдов партизаны Вьетконга лишились поддержки частей Главных сил в густонаселенных районах. Потери Главных и Региональных сил были весьма велики, и их численность пришлось пополнять за счет “продвижения по службе” наиболее подготовленных партизан. Многие русла поступления оружия и боеприпасов пересохли, а моральный дух поколебался. Стратегия Зиапа – упор на партизанскую войну – переживала кризис. В январе и в феврале игра шла по правилам Вестморленда, и он выигрывал все ставки.

В конце марта Зиап нанес ответный удар. Используя части Главных сил, выбитые из внутренних областей Южного Вьетнама, он атаковал со стороны ДМЗ. 29 марта подверглись сильному артиллерийскому и минометному обстрелу расположенные вблизи ДМЗ южновьетнамские деревни Кам-Ло, Кон-Тьен и Гио-Линь. На долю последней досталось более 1000 снарядов, что довольно много по меркам любой войны. 24 апреля рота морской пехоты на опорном пункте в Ке-Сань подверглась нападению двух полков Главных сил АСВ. Эта первая битва за Ке-Сань продолжалась двенадцать кровавых дней. Получившие солидное подкрепление и огневую поддержку, морские пехотинцы убили 900 солдат АСВ, а это, принимая во внимание потери ранеными, означает, что оба полка коммунистов были практически полностью уничтожены. Ущерб, нанесенный морской пехоте, также оказался значительным; 150 погибших и 400 раненых‹6›.

Вестморленда довольно долго беспокоило положение к югу от ДМЗ, где по-прежнему сохранялась угроза вторжения противника. В начале 1967 года командующий приказал штабу КОВПЮВ разработать план по экстренной переброске тактической группы, сформированной из разных частей армии США и примерно эквивалентной одной дивизии, из центральной части Южного Вьетнама в южный сектор зоны I корпуса для замены находившихся там частей МП. Это позволило бы морским пехотинцам сконцентрировать все свои силы к северу от Да-Нанга и оказывать более эффективное противодействие попыткам неприятеля атаковать две северных провинции с территории ДМЗ. Яростные вылазки противника к югу от ДМЗ в конце марта и начале апреля заставили Вестморленда поспешить. Была создана тактическая группа “Орегон” (Task Force Oregon){37}, которая 20 апреля начала сменять части МП, дислоцированные к югу от Да-Нанга. Вестморленд и морские пехотинцы надавали Зиапу по рукам, протянутым к “Big I”. Да, ему удалось заставить Вестморленда переместить войска с юга, однако место отправившихся на север морских пехотинцев заняли только что прибывшие в страну части.

Пока Вестморленд выигрывал на Юге свою войну, США проигрывали там другую. Как в 1965-м и 1966-м, в 1967 году механизм проведения политики умиротворения, или пацификации, по-прежнему пробуксовывал, несмотря на химерические проекты и громкие декларации государственных мужей в Вашингтоне и Сайгоне о необходимости “заручиться поддержкой народа”. Однако кое-какие подвижки все же наметились. В своем плане союзнических кампаний на 1967 год Вестморленд пообещал задействовать половину войск США в программе умиротворения. Он уверял, что сдержал слово (и продолжает настаивать на этом)‹7›. Тут с ним не все согласны. Леви указывает на то, что в 1968 финансовом году 14 миллиардов долларов пошло на оплату расходов, связанных с рейдами авиации и сухопутными наступательными операциями, тогда как на программу умиротворения было истрачено всего 850 миллионов‹8›. Роберт Комер, лучше других владеющий данным вопросом, также опровергает слова Вестморленда‹9›. Спор этот был и остается по большей части умозрительным. В финансировании операций по обнаружению и уничтожению врага, по очистке и удержанию территорий и мероприятий по пацификации неизменно существовал некий “перехлест”. При таком раскладе любой участник дискуссии может приводить любые данные в пользу своей версии. Кто бы из них ни выиграл битву за статистику, в 1967-м программа умиротворения топталась на месте.

Проблема заключалась не в цифрах, а в системе приоритетов Вестморленда. В 1966-м, в начале 1967-го и вообще на протяжении всего своего пребывания в должности командующего войсками США во Вьетнаме Вестморленд относился к программе умиротворения как к побочному чаду. Хотя КОМКОВПЮВ и выказывал ей всяческое почтение, всю энергию он направлял на операции вроде “CEDAR FALLS” и “JUNCTION CITY”. А хорошо известно – что нравится командующему, то и делают его штаб и прочие подчиненные. Вот штаб КОВПЮВ и командиры американских частей и концентрировали свое внимание на крупномасштабных дальних рейдах и вылазках.

Сосредоточенность военных Соединенных Штатов на боевых операциях в ущерб программе умиротворения, возможно, не была бы так пагубна, если бы не негативный эффект, который она оказывала на АРВ. Глядя на американцев, многие честолюбивые командиры АРВ тоже хотели участвовать в “большой войне”, а не в скучной и не приносящей славы работе. Но к сожалению, именно решение такого рода задач являлось главным занятием АРВ как согласно союзническому плану кампаний на 1967 год, так и в соответствии с характером ситуации и возможностями войск обоих союзников. Если же АРВ бралась за дело с прохладцей, можно было не питать иллюзий относительно перспектив программы умиротворения, проведение которой, однако, 18 марта подхлестнула просьба генерала Вестморленда направить во Вьетнам еще 200 000 военнослужащих.

Просьба всполошила президента Джонсона, министра Макнамару и его гражданских чиновников, давно уже взиравших на перспективы военной кампании с пессимизмом. Два дня спустя на Гуаме состоялось совещание на высшем уровне. Помимо командующих на нем присутствовали президенты Джонсон и Тхиеу. Вестморленд с присущей ему прямотой заявил высокопоставленным государственным служащим США и Южного Вьетнама, что, если Вьетконг не развалится (чего генерал не предполагал), или если части АСВ не прекратят процесс инфильтрации на Юг (чего тоже ждать не приходилось), война будет продолжаться вечно. В 1982-м генерал Вестморленд сказал мне, что не собирался никого пугать во время того совещания на Гуаме, однако в своей книге написал об этом несколько иначе‹10›. Вестморленд уверял, что просил дополнительно 200 000 солдат для отправки их в Лаос, где бы они перерезали тропу Хо Ши Мина и остались бы на занятых позициях, чтобы коммунисты не могли пользоваться этим путем.

Речь Вестморленда вызвала у президента и министра Макнамары немедленное желание найти способ не наращивать военного присутствия США в Южном Вьетнаме и не вторгаться на территорию Лаоса. Единственным выходом было подложить заряд пороха в “рабочую камеру” программы умиротворения – что президент и сделал, возложив ответственность за ее проведение на командующего КОВПЮВ, генерала Вестморленда, – и замкнуть контакт электрической цепи с помощью рубильника по имени Роберт Комер. Прошло еще полтора месяца, прежде чем последний прибыл в Сайгон, но с появлением Комера “пропеллер закрутился”.

Наметился прогресс и на другом полюсе программы – в первой половине 1967-го произошли подвижки (правда, незначительные) в деле укрепления боеспособности ВСРВ и работоспособности ПЮВ. Титанические усилия американских советников стали наконец приносить плоды. Маленький южновьетнамский военный флот взял на себя обязанности по патрулированию берегов, а пилоты Военно-воздушных сил РВ осуществляли 25 процентов всех боевых вылетов над территорией страны. Улучшились дела и в сухопутных войсках АРВ, хотя фундаментальные трудности – коррумпированность и некомпетентность командного состава – остались. В апреле 1967-го личный состав отборных частей АРВ получил винтовки М-16, а к концу года они имелись уже в большинстве южновьетнамских армейских подразделений. Были созданы различного уровня учебные заведения для подготовки военных кадров. Некоторого прогресса удалось достигнуть в отношении организации питания и проживания солдат. В результате совместных усилий представители США и руководство Южного Вьетнама в 1967-м сумели снизить прежде катастрофический уровень дезертирства до тридцати семи процентов.

Самое мощное продвижение на пути “военного строительства” в ВСРВ имело место в апреле 1967-го, когда с подачи генерала Вестморленда правительство Южного Вьетнама и Объединенный генеральный штаб осуществили крупные шаги в области планирования всеобщей мобилизации людских и материальных ресурсов на нужды войны. Позднее такое планирование принесет богатые дивиденды. Как и прогресс в осуществлении программы умиротворения, улучшение положения в АРВ было самым тесным образом связано с прибытием во Вьетнам нового заместителя командующего КОВПЮВ, генерала Крейтона У. Абрамса, которому Вестморленд и поручил работу с ВСРВ.

Принципиальный прорыв в “государственном строительстве” отмечался в апреле – мае 1967-го, когда ПЮВ решило провести свободные всеобщие выборы президента и вице-президента страны. В июне борьба между Тхиеу и Ки за высшие посты потрясла южновьетнамское руководство до основания. Будь тогда не 1967-й, а 1963 или 1964 год, возможно, все кончилось бы государственным переворотом. То, что этого не произошло в 1967-м, говорило о росте политической зрелости лидеров ПЮВ. Тоже прогресс.

По-прежнему “плелась в хвосте” только “война Оли”, или программа “ROLLING THUNDER”. Северо-восточный муссон заметно ограничивал интенсивность воздушных операций в первой четверти 1967-го. Хотя к списку целей и добавились новые объекты вокруг Ханоя и Хайфона, военным приходилось буквально вымаливать их у “двух целевиков” в Вашингтоне, президента Джонсона и министра Макнамары.

Несмотря на то что оба демонстрировали единодушное нежелание давать согласие на бомбардировку “болезненных” для коммунистов объектов, “целевики” взирали на “ROLLING THUNDER” с разных позиций. Макнамара, сделавшийся к тому моменту убежденным “голубем”, действовал, исходя из убеждения в том, что “ROLLING THUNDER” совершенно очевидно провалилась. Хо по-прежнему не спешил садиться за стол переговоров, а материальные вложения в пересчете на полученные результаты совершенно себя не оправдывали, принося казне одни убытки. Макнамара стремился ограничить “верхний географический предел” бомбардировок 20° северной широты, заморозить на текущем уровне количество боевых вылетов и построить напичканный электроникой барьер через ДМЗ. Джонсон же считал, что бомбардировки приносят благоприятные результаты, но, как и всегда, беспокоился о том, как бы не спровоцировать вступление в войну России или Китая. И конечно, Джонсон-политик стремился к достижению компромисса между “ястребами” (в основном военными), добивавшимися расширения программы нанесения ударов с воздуха, и “голубями”, требовавшими прямо противоположного. В первой половине 1967-го, так же как и в 1966-м, “шахматная партия” между “ястребами” и “голубями” за приз в виде “ROLLING THUNDER” находилась в патовом состоянии. Это означало продолжение “ползучего градуализма”, с самого начала душившего программу. Однако во второй половине 1967-го “ROLLING THUNDER”, точь-в-точь как и усилия в области умиротворения, получила реактивное ускорение.

На последнем “фронте”, то есть на поприще дипломатии, отмечались серьезные попытки закончить войну за столом переговоров, к чему США с большим или меньшим энтузиазмом стремились с 1964 года. Многие американские “сигналы” в адрес Хо – паузы в налетах, вмешательство третьих сторон, разные заманчивые предложения – оставались без ответа, несмотря на спорадическое оживление интереса Ханоя к идее мирного урегулирования. В конце 1966-го, когда ни “ROLLING THUNDER”, ни боевые операции в Южном Вьетнаме, очевидно, не смогли привести к решению проблемы, президент Джонсон и его советники вновь обратили взоры к дипломатии.

На смену “MARIGOLD” (“Ноготку”), безвременно увядшему на исходе 1966-го, пришел “SUNFLOWER” (“Подсолнух”). В январе и феврале 1967-го США попробовали дать пас Ханою через Лондон и Москву. Засим последовали традиционные обмены туманными посланиями и непродолжительное приостановление налетов, сбившее с толку не только Ханой, но и американских военных. В финале советский председатель Совета Министров Косыгин полетел в Соединенное Королевство к премьеру Уилсону, но ничего не вышло, и “SUNFLOWER” пошел на семечки. На сей раз причиной провала была не только и не столько неспособность Соединенных Штатов скоординировать усилия своих политиков и военных, а полное непонимание между сторонами.

В дело пытались вмешаться Норвегия, Швеция и Румыния. Безрезультатно. Еще дважды – один раз в апреле, а другой в августе 1967-го – рейды бомбардировщиков Соединенных Штатов и попытки каждой стороны добиться с помощью успеха на поле боя более выгодной позиции на переговорах ставили крест на усилиях дипломатов. Только после событий начала 1968 года правительства воюющих стран убедились в бесперспективности такого пути и с большей решимостью попытались закончить войну за столом переговоров‹11›.

В конце 1966-го и в начале 1967-го не только завяли и захирели “MARIGOLD” и “SUNFLOWER”, но и изрядно полиняли военные перспективы Ханоя. Год начался с непростых споров в Политбюро ЦК ПТВ. Зиап, Труонг Чинь и их сторонники непоколебимо стояли на старых позициях: приоритет на Юге должен быть предоставлен политической дay трань и войне партизанского типа, о чем откровенно заявил Зиап в своей речи в январе. Генерал Нгуен Ши Тань и Ле Зуан все так же гнули свое и видели единственный способ победить, сражаясь с американцами в крупномасштабной и планомерной войне. Полпред Таня, велеречивый Труонг Сон, в опубликованной в июне 1967-го речи указывал на то, что делу “…уничтожения вражеских войск отведено минимум внимания”, тогда как “…это наипервейшая задача на любой войне”. Далее он “прозрачно намекал” на то, что решением данной задачи “…в некоторых местах занимаются неудовлетворительно”‹12›.

Действия войск Соединенных Штатов в начале 1967 года быстро заставили эти споры в Политбюро отойти на второй план. Успехи операций Вестморленда выбили почву из-под стратегических концепций как Зиапа, так и Таня. Прежде всего “CEDAR FALLS” и “JUNCTION CITY” лишили части Главных сил возможности эффективно поддерживать затяжную партизанскую войну. Коммунистам не удалось овладеть инициативой в районах, непосредственно прилегающих к ДМЗ с юга, тогда как на остальной территории Южного Вьетнама Тань и вовсе полностью утратил базис своей стратегии – “Big I”.

В начале 1967 года северных вьетнамцев подталкивали к коренному пересмотру стратегии и другие обстоятельства. Положение ВК и АСВ в Южном Вьетнаме сделалось угрожающим, потери выросли. На протяжении боевых действий в 1966-м коммунисты теряли в месяц около 5000 человек, но по итогам первой половины 1967-го количество погибших в сражениях бойцов ВК и АСВ стало еще больше. По оценкам КОВПЮВ, с января по июнь 1967-го общий ущерб, нанесенный противнику в живой силе (включая военнопленных и небоевые потери), превышал 15 000 человек ежемесячно, в то время как Вьетконг вербовал в месяц 3500 бойцов, а количество военнослужащих АСВ, “просочившихся” за тот же срок на Юг, составляло примерно 7000 человек. Таким образом, как видно из расчетов, коммунисты теряли больше людей, чем могли поставить под ружье‹13›.

Конечно, данные о потерях и пополнениях у врага надо воспринимать с осторожностью, тем не менее имелись все основания считать, что положение неприятеля было очень сложным. Мнение это подтвердил захваченный в плен важный вьетконговец, показав на допросах в феврале 1968-го, что в период с сентября 1967-го по январь 1968-го войска Вьетконга в ВР V (то есть примерно на территории между Сайгоном и Да-Нангом) “…потерпели множество неудач и понесли значительные потери и… даже большой приток военнослужащих АСВ с севера не позволял восполнять ущерб в живой силе”.

Несмотря на разницу во взглядах Зиапа и Таня, в том числе и в отношении потерь, понесенных ВК и АСВ, коммунистическое руководство все же могло идти на них и дальше, если сохранялась перспектива добиться стратегического или политического прогресса. Но в этом смысле настоящее и будущее выглядели для северных вьетнамцев довольно туманными. На протяжении второй половины 1966-го и первой половины 1967 года из сфер влияния Вьетконга вышло от 500 000 до 1 000 000 человек, что ощутимо отразилось на доходах коммунистов и объемах поступавшего им продовольствия. Теперь налоги с этих граждан собирало ПЮВ, и подобное свидетельство укрепления процесса национального строительства на Юге вызывало наибольшую озабоченность в Ханое. В Южном Вьетнаме явно начинали дуть другие политические ветры. Хо, Зиап, Тань и их товарищи по ПТВ понимали: нужно пересматривать курс и, вполне возможно, менять его.

В то же время еще более серьезную угрозу Зиап видел в военной ситуации, сложившейся в Южном Вьетнаме на начало 1967-го. Он опасался вторжения Соединенных Штатов в Северный Вьетнам, Лаос или Камбоджу, что могло лишить войска коммунистов убежищ и повлечь за собой неизбежное для них поражение в войне.

Вторжение США на Севере заставило бы Зиапа сконцентрировать все основные силы для защиты страны, почти совсем отказавшись от каких-либо серьезных акций на Юге. Если бы американцы перешли границу Лаоса, то смогли бы перерезать тропу Хо Ши Мина, лишив Вьетконг и АСВ каналов поступления снабженческих грузов и пополнений. Тогда бы Северному Вьетнаму пришлось организовывать крупномасштабное наступление на войска США, а подобная перспектива не вызывала оптимизма у Зиапа, поскольку он хорошо понимал возможные последствия “лобового столкновения” войск коммунистов с американским корпусом численностью в несколько дивизий. Даже самые неисправимые оптимисты в Политбюро ЦК ПТВ не могли не осознавать неизбежного исхода такого сражения. Вторжение американцев в Камбоджу не влекло за собой столь же угрожающих последствий, но оно непременно “ударило бы по рукам” коммунистов и поставило бы под вопрос проведение в дальнейшем операций в густонаселенных районах под Сайгоном и в дельте Меконга. Зиап и его товарищи в Ханое должны были во что бы то ни стало не допустить вторжения Соединенных Штатов в вышеозначенные районы.

Не менее волновали Хо и Зиапа налеты авиации США на объекты на территории Северного Вьетнама. Количество боевых вылетов возросло с 2401 в месяц в июне 1965-го до 12 249 в сентябре 1966-го. Несмотря на то что после октября 1966-го из-за плохой погоды средний уровень выполненных летчиками заданий снизился, все равно число вылетов достигало порядка 8000-9000 в месяц в конце 1966-го и в начале 1967-го. И еще, 24 января 1967 года президент дал распоряжение ВВС атаковать шестнадцать важных целей в окрестностях Ханоя, что при росте количества вылетов повысило и “чувствительность” наносимых авиацией США ударов.

Теперь точно известно, что в 1967-м Политбюро ЦК ПТВ выражало серьезную озабоченность увеличением разрушений в Северном Вьетнаме от действий авиации Соединенных Штатов‹14›. Дороги, мосты, хранилища ГСМ, объекты и без того слабой тяжелой промышленности страны уничтожались или же надолго выводились из строя. На конец 1966-го такая же судьба постигла 9500 судов различного тоннажа, примерно 4100 грузовиков и 2000 единиц подвижного железнодорожного состава. Как это почти всегда неизбежно случается при бомбардировках, страдали также и гражданские объекты – дома, школы и другие мирные учреждения.

Непрямые убытки Северного Вьетнама от “ROLLING THUNDER”, вероятно, наносили коммунистам еще больший ущерб, чем сами разрушения. По мнению адмирала Шарпа, в результате бомбардировок Ханою приходилось задействовать в мероприятиях ПВО и на восстановление пострадавших от действий ВВС США объектов от 500 000 до 600 000 гражданских лиц. Бомбардировки вызывали глобальные ухудшения состояния экономики, преимущественно сельского хозяйства. Причем воздействие носило, так сказать, кумулятивный характер. В первые же месяцы 1967 года население Северного Вьетнама стало испытывать еще более острую нехватку продовольствия, одежды и медикаментов. Участились случаи недоедания, начинался голод. Что было еще опаснее для коммунистов, на Севере начинались волнения. Члены Политбюро ЦК ПТВ выступали с гневными обличительными речами, направленными против снижения воли народа к борьбе, против дельцов черного рынка и спекулянтов‹15›.

Начиная с 27 февраля 1967 года США начали минирование прибрежных вод Вьетнама к югу от 20-й параллели. В то же самое время министр Макиамара заявил о расширении списка целей, и 10 марта американские истребители впервые нанесли удары по сталелитейным производствам в Тай-Нгуене. В апреле налеты ВВС США на предместья Ханоя день ото дня утрачивали прежний спорадический характер и становились постоянными.

В Ханое начинали проявлять все больше беспокойства в отношении будущего ужесточения “ROLLING THUNDER”. В то время как Зиап предвидел расширение войны на суше, Фам Ван Донг считал все более реальной угрозу эскалации бомбардировок Северного Вьетнама. Донг опасался ударов ВВС США по плотинам на Красной реке и на ее притоках. Американские органы военного планирования, занимавшиеся изучением перспективы нанесения ударов по дамбам обычными бомбами, считали ее весьма заманчивой. Как и в случае со многими другими реками в азиатском регионе (великолепный пример – Желтая река в Китае), плотины на Красной реке возводились на протяжении столетий, потому она фактически текла по рукотворным каналам выше уровня местности. Разрушение дамб во время сезона дождей или паводкового периода могло повлечь полное затопление сотен квадратных километров сельскохозяйственных земель, бесчисленного множества населенных пунктов, включая и сам Ханой, который рисковал погрузиться под воду на глубину более трех метров. Пробить бреши в плотинах с воздуха оказалось бы делом непростым, но вполне достижимым. Все это означало бы для Северного Вьетнама поражение в войне, потому коммунисты должны были принять какие-то меры для недопущения такого поворота событий.

Поражение в войне на Юге угрожало Ханою и с другой стороны. Есть основания полагать, что коммунисты Севера опасались, как бы Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама (НФОЮВ) не попытался заключить “сепаратную сделку” с ПЮВ. Даже если бы НФОЮВ и не предпринял прямых шагов по сближению с ПЮВ, в Политбюро ЦК ПТВ не могли не задаваться вопросом: а станут ли НФОЮВ и Вьетконг, в условиях ухудшения политического положения и безрадостной ситуации на полях сражений, продолжать борьбу с правительством Южного Вьетнама столь же решительно, как и раньше? А вдруг нет? Такую возможность в Ханое тоже не могли сбрасывать со счетов. В 1982-м бывший вождь НФОЮВ заявил, что причина, побудившая Ханой сделать Вьетконг передовым отрядом Новогоднего наступления, заключалась в стремлении обезглавить руководство НФОЮВ и упрочить позиции Политбюро ЦК ПТВ.

И наконец, в Ханое должны были учитывать влияние аспектов международной политики. Первым дестабилизирующим фактором с теоретической и практической точки зрения являлся раскол в отношениях СССР и Китая, от которых зависел Северный Вьетнам. Китайцы поставляли стрелковое оружие, продовольствие, грузовики и мелкие предметы снабжения, помогали приводить в порядок автомобильные и железные дороги в северо-восточных районах Северного Вьетнама. Русские обеспечивали “вьетнамских товарищей” средствами ПВО, танками и разного рода сложной военной техникой. При этом оба важнейших союзника Северного Вьетнама придерживались разных взглядов на стратегию войны. Китайцы, основываясь на собственном опыте, выступали за “затяжную войну”, за упор на политической day трань и партизанских акциях, проводимых на Юге преимущественно Вьетконгом. Советский Союз подталкивал Вьетнам к переговорам и тем косвенно поддерживал идею крупномасштабных военных действий частей Главных сил АСВ, способных создать благоприятные условия для достижения договоренностей. “Вьетнамские товарищи” старались придерживаться собственного курса, публично в Ханое упрямо заявляли о своей независимости от позиций Китая и Советского Союза. Хрупкий мир в отношениях двух коммунистических сверхдержав не мог не беспокоить северных вьетнамцев и не побуждать Хо к как можно скорейшему решению собственных проблем.

Однако, вглядываясь в дальние международно-политические горизонты, Политбюро ЦК ПТВ впервые различало там обнадеживающие перспективы. С определенной точки зрения в Южном Вьетнаме просматривались пути для одержания победы. По мнению Политбюро ЦК ПТВ, народ Южного Вьетнама не только был готов принять коммунизм, но жаждал прихода новой власти. Выступления буддистов и беспрестанные политические интриги в высших эшелонах власти убеждали северных вьетнамцев в том, что правительство Южного Вьетнама не имеет опоры в народе, который при определенных обстоятельствах вполне может сбросить президента Тхиеу и ПЮВ. В Политбюро были убеждены, что южные вьетнамцы ненавидят своих “американских притеснителей” и при первой же возможности повернут против них оружие. И наконец, коммунисты давно уверились в том, что бойцы армии Юга плохо вооружены, неподготовлены и не хотят защищать южновьетнамское правительство.

И конечно, Хо с товарищами не мог не испытывать оптимизма по поводу того, как менялось отношение к войне в США и в других странах. Подъем антивоенного движения и сложности, с которыми в предстоящем году президентских выборов должна была столкнуться американская политическая система, безусловно возбуждали надежды у северовьетнамских коммунистов. Хотя вместе с тем они не слишком полагались на эти факторы. Вот что пишет Зиап: “…несмотря на вполне вероятную смену президента, природа агрессивной политики американского империализма не претерпит изменений”‹16›. В 1967 году Фам Ван Донг говорил американскому репортеру Дэвиду Шенбруну о том, что народ Северного Вьетнама “…благодарен за помощь американским борцам за мир, но в конечном итоге понимает, что должен рассчитывать только на себя”‹17›. Коммунисты тем не менее ожидали, что сама по себе избирательная кампания в США окажется им на руку, поскольку, как замечал Зиап, “…поможет американскому народу лучше понять ошибки и промахи администрации Джонсона, втянувшей страну в агрессивную войну во Вьетнаме”‹18›.

Коммунистическое руководство усматривало уязвимость Соединенных Штатов в их непростых отношениях с союзниками в Европе. В Ханое верно отмечали, что почти все основные союзники США выступали против участия американцев в войне и методов, избранных Америкой в отношении ведения боевых операций. Причины понятны. События во Вьетнаме отвлекали внимание американского руководства от проблем НАТО и обороны Европы. К 1967 году Вьетнам стал поглощать львиную долю военных ресурсов США, прежде направлявшихся на обеспечение потребностей Атлантического альянса. Кроме того, участие Соединенных Штатов в войне предоставляло левым в Европе дополнительные основания для выступлений против правых правительств, поддерживавших политику Америки во Вьетнаме. Кому же нравится получать нагоняи за чужие грехи? Кроме того, европейцы – даже самые последовательные сторонники участия США во вьетнамской войне – считали, что авантюра, в которую ввязались американцы в Юго-Восточной Азии, чревата опасностью не только для самих Соединенных Штатов, но и для их союзников, поскольку, например, вторжение в Лаос или разрушение дамб в Северном Вьетнаме могло повлечь за собой вступление в войну Китая или даже России. ВВС США могли по ошибке разбомбить советский корабль или китайский аэродром, что, возможно, привело бы к катастрофическому разрастанию конфликта. Столкновение русских и американцев в Юго-Восточной Азии непременно отозвалось бы самыми серьезными событиями в Европе и, вероятно, способствовало бы втягиванию в войну НАТО.

Ханойские руководители хорошо понимали страхи союзников США и завуалированно использовали в своих интересах “китайскую угрозу”. Но вместе с тем они прекрасно осознавали тот факт, что проигрывают войну, а потому нуждаются в новой стратегии. Так, в начале 1967-го, вероятно в марте, Хо созвал 13-й пленум ЦК ПТВ, что часто делалось при возникновении необходимости принятия какого-то важного решения на правительственном уровне. Например, 12-й пленум заседал в декабре 1965 года, когда усиление военного присутствия Соединенных Штатов в Южном Вьетнаме изменило характер складывавшейся там стратегической ситуации. Задача участников 13-го пленума состояла в том, чтобы, досконально изучив положение, наметить курс действий. После долгих прений пленум высказался за “…стихийное восстание, с целью, по возможности в самые кратчайшие сроки, одержать решительную победу”. Для сравнения, в резолюциях 12-го пленума говорилось о необходимости одержать “…победу за сравнительно короткий период времени”‹19›. Таким образом, участники 13-го пленума высказались определенно: больше никакой затяжной войны, один решительный удар – и разгром противника. Вырисовывалась новая стратегия, первый шаг в направлении Новогоднего наступления был сделан.

Май – сентябрь

Период с мая по сентябрь стал для коммунистов Северного Вьетнама временем лихорадочной подготовки к предстоящему наступлению. Политбюро ЦК ПТВ надлежало всецело изучить резолюции 13-го пленума и, в случае одобрения, дать указания различным штабам разработать концепцию того, что сами вьетнамцы называли Тот Кот Кич, Тот Кай Нгья, “Всеобщее наступление, Всеобщее восстание”, или сокращенно “ТКК-ТКН”‹20›. В других странах предстоящая операция запомнится как “Новогоднее наступление” (Tet offensive, “наступление в праздник Тег”).

Окончательное решение о развертывании крупномасштабного наступления Хо и Политбюро ЦК ПТВ приняли, по всей видимости, в начале мая. Армейские и партийные штабы в Ханое и в Камбодже, где находилось Центральное управление Южного Вьетнама (ЦУЮВ) под командованием Таня, приступили к детальной подготовке к предстоящим операциям в рамках новой стратегии. В июне Политбюро ЦК ПТВ созвало в Ханой большинство своих послов, что являлось сигналом для всех разведок всего мира: в Северном Вьетнаме принято или же вот-вот будет принято какое-то очень важное решение.

Июль стал особенно напряженным и судьбоносным месяцем для северовьетнамского руководства, прежде всего для Зиапа. 4 июля 1967 года пал жертвой несчастного случая в своей ставке в ЦУЮВ старший генерал Нгуен Ши Тань. По заявлению официальных СМИ, с ним случился сердечный приступ, и Таня по воздуху отправили в Ханой, где 6 июля генерал скончался. Высокопоставленный северовьетнамский перебежчик сообщил на допросе, что произошло в действительности. В помещение ЦУЮВ угодила бомба с американского бомбардировщика В-52, и Таня ранило осколком. Вне зависимости от причин случившегося смерть Таня сыграла на руку Зиапу, который теперь мог планировать предстоящее решительное наступление, ТКК-ТКН, без оглядки на могущественного соперника.

Как и полагается опытному генералу, Зиап планировал предприятие с учетом основополагающих факторов – того, что было ему известно о противнике и стране, в которой он собирался сражаться и одержать победу. Первое, из чего исходил Зиап, – у личного состава АРВ отсутствовало желание сражаться, а потому после первого чувствительного удара по противнику можно было вполне ожидать повального дезертирства солдат и даже перехода их на сторону коммунистов. Второе – ПЮВ не пользовалось поддержкой народа, потому он при появлении любой возможности присоединится к Вьетконгу с его марионеточным административным органом, Национальным фронтом освобождения (НФОЮВ). Третье – народ и вооруженные силы ПЮВ ненавидят американцев и станут сражаться с ними с оружием в руках. Четвертое – с тактической точки зрения в ситуации, скаладывавшейся вокруг Ке-Сань в 1967 – 1968 гг., просматривались отчетливые параллели с Дьен-Бьен-Фу 1953 – 1954гг.

В целом план строился на трех взаимозависимых составляющих, потому коммунисты называли его “наступательным трезубцем”, включавшим в себя три направления атаки: военное, политическое и то, смысл которого лучше всего отражает понятие “распропаган-дирование военнослужащих противника”, или бинь ван. Короче говоря, в одной операции тесным образом переплетались политическая day трань и вооруженная day трань, что вело к кульминации всех усилий – Всеобщему наступлению и Всеобщему восстанию (ТКК-ТКН). Военный зуб “трезубца” являлся наиболее важным “рычагом”, по определению коммунистов. Зиапу предстояло сделать своим “рычагом” три основных движения, каждое из которых занимало несколько месяцев.

В фазе I (сентябрь – декабрь 1967-го) Зиап планировал организовать силами частей АСВ более или менее крупные атаки на периферийные районы Южного Вьетнама. Разыгрывая этот гамбит, коммунистический полководец предполагал сделать то же, что он делал для срыва планов Наварра в преддверии Дьен-Бьен-Фу. Своими атаками “по краям” Зиап рассчитывал оттянуть силы Соединенных Штатов из густонаселенных центров к окраинам и соблазнить Вестморленда идеей развертывания широкомасштабных операций в пограничных районах Южного Вьетнама. Это бы облегчило Вьетконгу задачу штурма расположенных вдали от границ городов (являвшихся главными целями коммунистов).

У Зиапа имелись еще две причины начать наступательные действия с периферии. Первая – так его войскам предоставлялся случай попрактиковаться в ведении крупных операций и приобрести навыки, которые пригодятся впоследствии при штурмах городов и военных объектов. Вторая – противник будет нести потери, и “поток американских гробов хлынет домой”. Зиап представлял себе, что за “учебу” и за нанесенный войскам США ущерб придется платить дорогую цену, но считал, что игра стоит свеч. В рамках фазы I военного плана ТКК-ТКН предполагалось также выдвижение двух или более дивизий Главных сил АСВ на позиции вокруг Ке-Сань, опорного пункта, защищаемого полком МП США.

В фазе II Зиап намеревался частями Главных сил Вьетконга повсеместно нанести удары по городам, по позициям АРВ и по американским штабам и авиабазам. При этом коммунистический командующий надеялся, что его войскам по возможности удастся обойти места дислокации крупных американских формирований. Зиап направлял Вьетконг против АРВ и городов Южного Вьетнама для того, чтобы солдаты и население страны видели: нет никаких чужаков, везде на стороне коммунистов воюют такие же южные вьетнамцы. К тому же южане имели возможность задолго до начала наступления инфильтрироваться на исходные позиции, смешиваясь с местным населением, в отличие от северян, которых выдавал бы акцент. Более того, задействовав на данном этапе бойцов Вьетконга, Зиап мог оставить силы АСВ в резерве, чтобы ввести их в дело позднее. Зиап был уверен, что штурмы городов Южного Вьетнама совершенно дезинтегрируют “марионеточную армию”, как называли АРВ коммунисты, и приведет к полному ее развалу.

Таким образом, параллельно атакам против АРВ включится в действие второй зуб “наступательного трезубца” – пропаганда. С ее помощью коммунисты надеялись, как минимум, разложить АРВ, полностью лишить ее боеспособности, а если удастся, заставить южновьетнамских солдат повернуть оружие против “ненавистных американских угнетателей”.

Затем в “тело смятенного врага” предстояло вонзить третий “зуб” ТКК-ТКН. На этом этапе предполагалось всеобщее восстание народа Южного Вьетнама против правительства Тхиеу и Ки, свержение их режима и победный марш под знаменами Вьетконга и НФОЮВ. И наконец, последняя фаза, на которой американские базы и лагеря превратятся в изолированные острова в грозном бушующем море народного гнева. Не будет больше правительства, для поддержки которого США прислали свои войска, не будет и союзника, которому надо помогать, не станет и смысла в продолжении пребывания сил Соединенных Штатов в Южном Вьетнаме. Итак, американцам останется одно – убраться восвояси. Фаза II плана Зиапа (штурмы городов, распропагандирование и политическое выступление народа на свержение ПЮВ) являлась ключом к успеху или неуспеху ТКК-ТКН.

Наконец, достигнув, по крайней мере, частичного успеха в фазе II, Зиап должен был начать фазу III своего наступления. Этот “grand finale” (“великий финал”) предусматривал крупномасштабное “правильное” сражение между вдохновленными победой соединениями северовьетнамских войск и злосчастными американцами, в сочетании с атаками на города, подобными тем, которые планировалось проводить на предыдущем этапе.

Планы Зиапа в отношении фазы III привязывались к вражеским действиям при Ке-Сань. Поверхностные наблюдатели считают, что единственной целью Зиапа в Ке-Сань было оттянуть американские войска на север и дать возможность коммунистам нападать на города на юге страны. Это не что иное, как полная чушь. Ни один полководец не будет задействовать две или три усиленные дивизии (32 000 – 40 000 человек), чтобы связать боем четыре батальона морской пехоты (около 6000 человек), тем более если учесть, что дивизии эти были нужны ему под Куанг-Три и Хюэ во время Новогоднего наступления. Вдобавок к тому Зиап не стал бы слишком дорого платить “по счетам мясника” под Ке-Сань, если бы не имел какого-то дальнего прицела держать там почти целый корпус. Значит, Ке-Сань и предстояло стать местом правильного сражения в фазе III. Это лишь гипотеза, которая строится на характере поведения Зиапа и действий его войск под Ке-Сань.

Несмотря на сложность и претенциозность схемы действий ТКК-ТКН, она представляла собой лишь часть другого, более крупного плана. Коммунисты собирались проделать с американцами то же, что они проделали и с французами, разгромив нового противника в тщательно выверенной кампании, где военные успехи обеспечивали бы Ханою доминирующую позицию на переговорах. Так же как и в 1954-м, путь к победе лежал через начало переговоров – или, по крайней мере, выражение твердых намерений начать их – и одновременное нанесение решительного удара противнику на поле боя. В 1954-м победа при Дьен-Бьен-Фу была одержана как раз в преддверии крупных переговоров. В 1968-м переговоры надлежало вести на фоне широкомасштабного военно-политического наступления, ТКК-ТКН. Путем соединения переговорного процесса с военными успехами коммунисты и собирались достигнуть “решающей победы”, провозглашенной главной целью на 13-м пленуме ЦК. По-видимому, вновь применять схемы, ранее приносившие им успех, склонны не только старые генералы, но и старые политики.

Здесь необходимо поговорить не только о том, каких целей собирались достигнуть разработчики ТКК-ТКН, но и о том, чего их планы не предусматривали. Многие комментаторы, занимающиеся изучением Новогоднего наступления, заявляют, что главная задача Зиапа состояла в том, чтобы воздействовать на волю американского народа и на его желание продолжать войну. И верно, именно это и произошло, но, по данным разведки, накануне акции решительно отсутствовали даже намеки на то, что первой или второй целью Зиапа было стремление воздействовать на волю американского народа и на его желание продолжать войну. Будучи начальником разведотдела КОВПЮВ перед Новогодним наступлением, а также во время и после него, я прорабатывал сотни добытых у противника документов и отчетов по результатам допросов пленных. Нигде, повторяю, нигде не было ни малейшего намека на то, что Новогоднее наступление задумывалось и осуществлялось для того, чтобы заставить американский народ отказаться от продолжения войны. Мои выводы подтверждаются заключениями сэра Роберта Томпсона, также занимавшегося глубокой проработкой материалов Новогоднего наступления. Томпсон спрашивает: “Где-нибудь в их документах вы видели, чтобы там говорилось: "Так мы сможем свалить президента Джонсона", или что-то подобное? Нет, но в то же время они постоянно твердили одно – то, что в городах начнутся массовые выступления”‹21›. Зиап то и дело высказывает недоверие относительно способности американского общественного мнения и движения за мир повлиять на ход ведения войны президентом Джонсоном. Лучшим доказательством истинных намерений Зиапа служат слова некоего Нам Донга (вымышленное имя Кан), захваченного во время Новогоднего наступления. Нам Донг показал на допросе, что ТКК-ТКН “…не являлась обычной или же рассчитанной на достижение пропагандистского успеха кампанией. Целью была решительная победа, способная положить конец военным действиям”‹22›. Лучшим подтверждением правоты Донга служат заявления генерала Тран До, одного из крупных командиров, участвовавшего в Новогоднем наступлении. Генерал отрицает, что целью кампании было оказать психологическое давление на США, и говорит прямо, что коммунисты стремились поднять народное восстание и уничтожить американские и правительственные войска. То, что произошло внутри Соединенных Штатов, представляло собой (по мнению Тран До) случайный побочный продукт‹23›.

Рассматривая план ТКК-ТКН в ретроспективе, поневоле отдаешь должное смелости и сложности замысла кампании, включавшего элемент неожиданности-необходимую составляющую успеха. В случае удачной реализации этой схемы действий коммунистам удалось бы выполнить основополагающий пункт резолюции 13-го пленума -“одержать решительную победу в самые кратчайшие сроки”. Вместе с тем в плане Зиапа гораздо больше недочетов, чем достоинств. Первый недостаток заключался в том, что разработчик нарушил по меньшей мере два важнейших принципа ведения войны, суть которых в простоте и максимальной концентрации сил. Фаза II плана Зиапа предусматривала такой высокий уровень координации действий, который вьетнамским коммунистам не позволяли обеспечить их примитивная система связи и потребность в соблюдении секретности. Как и следовало ожидать, координация нарушилась, что привело к печальным для коммунистов результатам. Далее, в фазе II Зиап разбрасывал войска по всей территории Южного Вьетнама; силами, способными нанести внушительный удар, он располагал только в районе Хюэ и Сайгона. Если бы Зиап уменьшил число объектов и, соответственно, сосредоточил против каждого из них больше войск, его достижения могли бы оказаться более значительными.

Вторым слабым звеном в плане Зиапа стало недопонимание возможностей, заложенных в стратегической подвижности подразделений США во Вьетнаме. Как и во время войны с французами, он оказался не в состоянии оценить мощи оружия, с которым не был знаком. В 1967-м Зиапу предстояло узнать, что Вестморленд сможет послать войска для отражения периферийных рейдов коммунистов и в нужный момент вернуть части во внутренние районы, чтобы дать там достойный отпор противнику. Таким образом, приграничные атаки Зиапа в фазе I не смогли приковать американские войска к удаленным районам и не открыли центр для вторжения коммунистов, а значит, не обеспечили достижения поставленных стратегических задач.

Третьим недостатком схемы действий Зиапа стало нежелание принять надлежащие меры на случай провала наступления. Наблюдатели объясняют это тем, что Зиап-де не мог сказать подчиненным, которых отправлял “на прорыв” к великой цели, мол, “знаете, если ничего не выйдет, сделайте так-то и так-то”. Вместе с тем, не позаботившись о таких элементарных вещах, как пути отступления для штурмовых сил, атакующих города, Зиап заставил коммунистов дорого заплатить за свои просчеты.

Четвертое уязвимое место – сама стратегическая концепция плана. Если и есть какой-то “железный” принцип войны, он выражается тем, что полководцу должно использовать собственную силу против слабых мест неприятеля, одновременно сводя на нет усилия противника и не подставляя под его удар своих слабых мест. Зиап сделал все наоборот. Он подыграл Вестморленду “на поле”, где американские войска с их подвижностью и огневой мощью оказывались особенно сильными. В соответствии с замыслом Зиапа, коммунистам приходилось, словно в омут головой, бросаться на значительно превосходящего их в плане огневой поддержки противника. Штурмуя же большое количество отдаленных друг от друга городов, Зиап позволял Вестморленду перебрасывать подвижные части с одного угрожаемого участка обороны на другой.

Но самым слабым звеном плана Зиапа являлась посылка, оказавшаяся не просто ошибочной, а ошибочной в корне. Военнослужащие АРВ не стали паниковать, дезертировать или переходить на сторону коммунистов. В целом части АРВ сражались во время Новогоднего наступления с большей храбростью и умением, чем они делали это прежде и чем будут делать в будущем. Народ не поддержал натиск Вьетконга, не восстал против правительства Тхиеу и не повернул оружие против американцев.

Существует несколько причин, объясняющих просчеты Политбюро ЦК ПТВ. Во-первых, убежденным фанатикам коммунизма в Ханое почему-то казалось, что народ Южного Вьетнама должен страдать, испытывать недовольство и мечтать о свержении тиранов, в общем, должен жаждать свободы. Именно поэтому северные вьетнамцы и вели бесконечную кровопролитную войну за объединение страны под красными знаменами. Члены Политбюро ЦК ПТВ ни за что бы не признались даже себе в том, что их стремление “освободить” народ Южного Вьетнама далеко от альтруизма. Во-вторых, в Политбюро ЦК ПТВ должны были считать, что южновьетнамские солдаты не хотят воевать, а потому боевой дух их невысок. Коммунисты все никак не могли забыть 1964 – 1965 гг., когда шли от победы к победе в боях с АРВ, и потому считали военнослужащих противника небоеспособными. В-третьих, члены Политбюро ЦК ПТВ считали американцев, как и французов до них, угнетателями и колониолистами, на основании чего полагали, что народ Южного Вьетнама должен ненавидеть их и мечтать об избавлении от чужеземного ига.

Одним словом, Политбюро стало жертвой живучести собственных мифов. Теории, на которые опиралось закрытое ханойское руководство, являлись порождением этакого ментального инбридинга. К 1967 году исполнилось уже четверть века с тех пор, как все эти люди постоянно работали вместе. Они могли спорить в отношении военных идей и стратегии, могли питать идеологические симпатии одни к русским, другие к китайцам, однако дружно сходились во мнении: их цели высоки и чисты, а противник злобен и всеми ненавидим. В общем, правдой являлось то, во что хотели верить члены Политбюро ЦК ПТВ. Как Наполеон или Гитлер до них, эти люди утратили чувство реальности и потерялись в заманчивом, но очень опасном мирке, где фантазии считаются фактами.

К фантазиям примешалась и почти мистическая убежденность в сокрушительной мощи их концепции “Великого восстания”. Для “дядюшки” Хо и остальных Великое восстание августа 1945 года являлось чисто вьетнамским феноменом, сплотившим народ против японских и французских захватчиков. Никто, по всей видимости, не задумывался над тем, насколько удобной была военная, политическая и социальная ситуация, сложившаяся во Вьетнаме в 1945-м и сделавшая Августовскую революцию не просто возможной, но и легко осуществимой.

К этому добавлялся и миф о Дьен-Бьен-Фу, где Зиапу удалось разгромить силы французов, равные по численности менее чем одной дивизии. Вместе с тем по всему миру об этом звонили как о некой величайшей победе. Случившееся под Дьен-Бьен-Фу убедило Хо, Зиапа и остальных в том, что в деле ведения осад вьетнамские солдаты не знают себе равных, что они несокрушимы, непобедимы и проч. Они разгромят американцев в Ке-Сань так же, как победили французов в Дьен-Бьен-Фу, упорно копая траншеи, подкрадываясь к неприятелю, убивая и умирая. Разница между Дьен-Бьен-Фу и Ке-Сань сделалась очевидной позднее, но не раньше, чем за мифы, затуманившие взоры и умы руководителей, пришлось своими жизнями заплатить многим тысячам северовьетнамских солдат.

Так, в 1967-м ханойская братия, стремясь повторить прежние успехи, сама заманила себя в ловушку. От Августовской революции 1945-го они позаимствовали идею “Великого восстания”, а от 1954-го стратегию “великой победы” при Дьен-Бьен-Фу. Глядя с позиций 1964 – 1965 гг., они предвидели неизбежный крах слабой и деморализованной АРВ.

Как ни смешно, но подтверждение верности своего курса Политбюро ЦК ПТВ получило извне, от американских СМИ, настроенных так же антиамерикански и антиюжновьетнамски, как и сами северовьетнамские коммунисты. День за днем американские газетчики и телевизионщики принижали достижения Соединенных Штатов во Вьетнаме и с воодушевлением трубили об ошибках и неудачах. Они назойливо твердили о коррумпированности и продажности не пользующегося поддержкой народа режима Тхиеу, то и дело высмеивали небоеспособную АРВ. Таким образом, СМИ США внесли значительный вклад в дело формирования у Политбюро ЦК ПТВ пагубных иллюзий, которые и привели в итоге к сокрушительному поражению в Новогоднем наступлении 1968 года.

И последнее, верили члены Политбюро ЦК ПТВ в обоснованность предпосылок или нет – а они верили, – коммунистам нужно было что-то быстро предпринять для исправления положения, ибо они не могли постоянно проигрывать сражения, терять людей и утрачивать влияние в Южном Вьетнаме. Кроме того, оставался еще один фактор, заставлявший ЦК торопиться – Хо Ши Мин, который в 1967-м был уже очень старым и к тому же тяжело больным человеком. Падали последние песчинки в часах жизни “дядюшки” Хо. Полвека он жил мечтою об объединении Вьетнама под скипетро