sci_politics Борис Юльевич Кагарлицкий Сборник статей и интервью 2004-05гг. (v1.1) ru Book Designer 5.0 05.07.2009 BD-5BEEB7-74F0-674D-D7AB-C447-37DA-DD28DA 1.1

Борис Юльевич Кагарлицкий

Сборник статей и интервью 2004-05гг. (v1.1)

Оглавление:

1.2004г.

15.01 - Второй кандидат Кремля

05.02 - В трущобах не знают, что живут в бизнес-классе

27.02 - Передача на радио «Маяк» - Глобализация не дала того, чего от нее ждали

0304 - Рецензия - Майкл Хардт, Антонио Негри. Империя

Дополнение 1: Рецензия Олега Кильдюшова

15.03 - Путин Второй

18.03 - Фарс-мажор

0404 - Рецензия - Алекс Каллиникос. Антикапиталистический манифест, Кристоф Агитон. Альтернативный глобализм

0504 - Бесполезная дискуссия

19.05 - Обзор - Левые видят свое будущее в единении (III Международный форум левых сил)

27.05 - Обзор - Чечня: Кто будет президентом?

28.05 - Что такое НБП?

30.06 - Интервью - Саммит НАТО

05.07 - В пороховой погреб принесли спички

19.07 - Кремль назначит себе левую оппозицию

23.08 - Налево, мимо Госдумы

10.09 - Сопротивление или революция

12.10 - Праздник победы для полковника Путина

08.11 - Интервью еженедельнику «Ракурс» - Латвия - троянский конь США в ЕС

23.11 - Передача на радио Маяк - И треснул мир напополам

24.11 - Передача на радио Маяк - На Украине продолжают делить власть

1204 - Круглый стол «Левый поворот?»

2. 2005г.

0105 - Рецензия - Энциклопедия «Альтернативная культура»

24.01 - Конец иллюзий

27.01 - Монетизируй это!

27.01 - Колхоз «Кремль»

0205 - Рецензия - Гейдар Джемаль. Освобождение ислама

01.02 - Обзор - Цель антисемитского письма - не евреи, а разгром оппозиции

01.02 - Заявление - Не дадим провокаторам дискредитировать борьбу масс за свои права!

01.02 - Депутаты и антисемиты

08.02 - Выступление на первом заседании Антиолигархического клуба в Красноярске

10.02 - Европейская приманка

15.02 - Интервью «Новым известиям» - А что я буду с этого иметь?

17.02 - Протест или политическая борьба

22.02 - Тупики геополитики

0305 - Интервью журналу "Логос" - Призраки рвутся назад

03.03 - Евро-атлантическая дезинтеграция

10.03 - Чрезвычайные законы против среднего класса

15.03 - Российская политика - это набор симуляций

16.03 - Россия без Масхадова

24.03 - «МН» как зеркало русского либерализма

29.03 - Интервью «Политком.ру» - Паника Джорджа Сороса как симптом грядущих революций

31.03 - Верхом на тигре

0405 - Анатомия террора

07.04 - Политические рефлексы

13.04 - Симулякр

14.04 - Письмо А.Карелину - В левом движении разворачивается борьба с безумием

21.04 - Воля народа

0505 - Письмо в редакцию журнала «Неприкосновенный запас»

Дополнение 1: Ответ Борису Кагарлицкому

Дополнение 2: Комментарий редактора

05.05 - Как я чуть не разрушил Новгород

05.05 - Выступление на Первом социальном форуме - О политических союзах в надвигающейся революции

05.05 - Юбилейная шизофрения

12.05 - Последний праздник

18.05 - Круглый стол по статье «Анатомия террора»

19.05 - И «оранжевые» станут «красными»…

26.05 - Не про нас

02.06 - Отказ от неолиберальной Европы

10.06 - Призрак Касьянова

16.06 - Оранжевый мираж или Касьянов на горизонте

20.06 - Динамика массового сознания объективно работает на нас

20.06 - Передача на «Эхо Москвы» - Создание единого левого фронта

22.06 - Кризис евроверхов

30.06 - Плюрализм по-кремлевски

12.07 - Тогда мы идем к вам!

14.07 - Первый был вопрос у них - свобода Африки…

21.07 - Народный фронт - 70 лет спустя

21.07 - Дагестанский пикник

26.07 - Кто станет новыми большевиками?

27.07 - Странное обаяние мелкой Буржуазии с Большой Буквы «Б»

01.08 - На смерть электрика

04.08 - Ходорковский предложил рецепт уничтожения левых

13.08 - Будет ли осень горячей?

20.08 - Чисто немецкое самоубийство

30.08 - Мода на молодежь

02.09 - Сага о «Солидарности»

04.09 - Беспартийная система

08.09 - Левый президент

11.09 - Буря над Америкой

19.09 - Перманентный переворот

20.09 - Антидемократическая власть и антинародная оппозиция

23.09 - Немецкий пат

01.10 - Московским депутатом должен стать афророссиянин

06.10 - Закономерный тупик российского капитализма

07.10 - Красавица и чудовище

13.10 - Проблема 2008

20.10 - Типология мелкого беса

27.10 - После гласности

03.11 - 4 ноября и кремлевские сидельцы

17.11 - Второй поворот Ходорковского

24.11 - Против кого дружим?

01.12 - Дилемма сельского старосты

01.12 - Неожиданное счастье Дмитрия Рогозина

04.12 - Европогром

06.12 - Левое движение в 1990-х гг. - начале XXI века

06.12 - Обзор - В России появился Контролигархический фронт

08.12 - Проигравшие победители

10.12 - Передача на «Эхо Москвы» - Олигархи в российской политике

13.12 - Интервью журналу «Скепсис»- Неолиберализм как он есть: в мировой политике и российском образовании

13.12 - Петербургский чемодан

15.12 - Новости пропаганды

19.12 - Граждане и конгрессы

23.12 - Нежданное счастье: нас не приняли в ВТО!

26.12 - Кинг Конг

26.12 - Рано делать выводы

1205 - Капитализм наступил и для НТВ

1205 - Между кризисом и реформой

1. 2004г. ВТОРОЙ КАНДИДАТ КРЕМЛЯ

Один - известен. Другой - «против всех»

Открыв в прошлом номере «Новой» рубрику «Говори!», мы пригласили читателей к обсуждению животрепещущей темы: как вести себя на президентских выборах, до которых осталось всего два месяца? Рецептов нет. Есть необходимость оценить ситуацию и взвесить варианты. Приступаем.

«Нет» в смысле «да»

Главный архитектор и организатор наших выборов председатель Центризбиркома Вешняков пообещал сажать тех, кто призовет людей игнорировать голосование. Статья 141 УК РФ, на которую ссылается Вешняков, отнюдь не квалифицирует бойкот выборов, а тем более пропаганду за него как уголовное преступление. Речь в ней идет не об оппозиционных агитаторах, а как раз о коллегах Вешнякова - бюрократах, которые могут использовать свою власть, чтобы сорвать народное волеизъявление. Однако вместо того, чтобы ловить «оборотней в галстуках», запугивают недовольных.

Между тем, запрещая пропаганду в пользу бойкота, начальство совершенно по-фрейдистски выдало себя, призналось в затаенном страхе, который преследует его на протяжении уже по меньшей мере десяти лет.

Расстреляв парламент в 1993 году, Борис Ельцин узаконил политические итоги этой расправы референдумом. По официальным данным, проголосовали больше половины граждан, и большинство из них, понятное дело, сказали «да» власти. По неофициальным данным, которые просочились в прессу уже зимой 1994 года, получалось совсем наоборот - явки не было. Однако даже с помощью подтасовок и арифметических фокусов Кремль вряд ли добился бы желаемого результата, если бы на помощь ему не пришла оппозиция.

Осудив переворот 1993 года, коммунистическая партия Геннадия Зюганова вместе с либералами приняла новые правила игры. «Непримиримые противники власти» дружно вели своих сторонников к избирательным урнам.

Если бы КПРФ своими призывами прийти, чтобы проголосовать за «нет», не мобилизовала электорат, вытянуть явку было бы несравненно труднее. А если бы гражданского мужества хватило и у части осудивших переворот «демократов», положение власти могло бы просто оказаться критическим.

Опуская оппозицию, поднимают явку

Спустя пять лет российские власти снова озаботились организацией явки. Команда Ельцина увидела в Зюганове и его партии реальную угрозу. И все же показательно, что кампания велась не под лозунгом «Перевыберем Ельцина!», а под лозунгом «Голосуй - или проиграешь!».

Главное было, чтобы некоммунистический электорат пришел на выборы в принципе. Об остальном позаботятся в Кремле. Решались две задачи сразу: опустить коммунистов и поднять явку.

С еще большей остротой вопрос встал на президентских выборах 2000 года. Сегодня странно слышать слова про выборы без альтернативы, произносимые с таким выражением, будто с нами подобное случается впервые. А что, четыре года назад альтернатива была? Или оппозиция имела больше доступа к телевидению? Или Кремль меньше полагался на административный ресурс?

Отличие 2004 года от 2000-го лишь в том, что тогда и либералы, и коммунисты наивно полагали, что новый президент будет к ним снисходителен. Либералы радостно рассуждали про русского Пиночета и авторитарную власть, которая «твердой рукой проведет рыночные реформы». Коммунисты верили, будто «Штирлиц - наш президент», и надеялись, что социально близкий хозяин Кремля, вдохновляясь примерами своих великих предшественников - Берии, Ежова и Малюты Скуратова, крепко возьмется за либеральную интеллигенцию.

Сажать действительно начали, но не тогда, не тех и не так. Либералы начали понимать, что заполучить собственного Пиночета - не такая уж большая радость, а коммунисты вдруг сообразили, что наследники Берии уже не столь социально близкие, если находятся на службе у буржуазного режима. Но было уже поздно. В результате к 2004 году либеральные и коммунистические деятели дружно запротестовали, взывая к гуманности и призывая милость к падшему Михаилу Ходорковскому, который пытался обмануть судьбу, финансируя левых и правых попеременно.

Между тем именно выборы 2004 года ознаменовались первыми в постсоветской России попытками организовать бойкот. Другое дело, что кроме интернет-сайтов и «Новой газеты» об этом почти никто не решался писать.

Показательно, однако, что даже тогда, когда что-то попадало на телеэкраны, комментаторы невозмутимо сообщали, что протестующие выступают «против всех». Что было, естественно, совершенной ложью - голосование «против всех» бессмысленно, ибо помогает Кремлю организовать явку избирателей.

«Твой голос украдет Кремль»

Главный аргумент против бойкота: если мы не придем к урнам, наши голоса украдут. Странным образом никому не приходило в голову спросить, почему Кремль не может украсть голоса тех 30 - 40% избирателей, которые не ходят на выборы даже по официальным данным.

Знакомство с опытом избирательной фальсификации в России показывает, что легче всего украсть голоса как раз у тех, кто проголосовал (будь то живые люди или мертвые души).

После выборов 2003 года представители оппозиции признали, что фальсификации были «не выше обычного уровня». (Поработала думская комиссия Александра Салия, продемонстрировала свои возможности система параллельного счета Fairgame.) Господин Вешняков от имени Центральной избирательной комиссии возмутился и пообещал наказать «политиканов» и «шарлатанов», учинивших параллельный подсчет голосов. Хотя мог бы поблагодарить: ведь пострадавшие сами признали, что ничего чрезвычайного не случилось.

До недавнего времени российская демократия опиралась на плюрализм избирательных фальсификаций. На прошлых выборах одни губернаторы тянули «Единство», другие - «Отечество», а некоторые подыгрывали даже коммунистам и Союзу правых сил. Увы, сейчас партия власти консолидировалась, губернаторскому произволу положен конец, а потому есть все основания воскликнуть: «Демократия в опасности!». Отныне административный ресурс повсеместно направлен в одну и ту же сторону.

Другое дело, что плюрализм сохраняется на уровне методов. В зависимости от местных нравов способы работы могут быть разные. Где-то приносят урны, уже наполовину полные, где-то избирательный участок закрывают раньше времени, а в оставшиеся 15 - 20 минут работают с неиспользованными бюллетенями. А где-то и вовсе забывают открыть. С этой точки зрения лучше всего проводить выборы в Чечне, особенно в Веденском районе. Вообще обнаруживается интересная тенденция: чем выше активность повстанцев, тем больше голосов у партии власти. Если к следующим парламентским выборам вооруженный конфликт распространится на новые территории, то можно без всяких сомнений ожидать блистательной победы партии власти в этих регионах.

В большинстве российских областей такие крайности не пройдут. Можно слегка помухлевать с «предварительным голосованием», с переносными урнами. Приходится составлять и тщательно проверять списки «мертвых душ». Кроме действительных покойников, ряды избирателей могут пополнить граждане, про которых достоверно известно, что они уехали, не взяв открепительного талона, жильцы недавно снесенных домов или население фантомных квартир, приписанных к реально существующим домам. Здесь тоже бывают накладки: недавно моя знакомая обнаружила в списке избирателей некоего господина, прописанного аккурат в ее квартире. «Не бойтесь, - успокоила ее девушка, выдававшая бюллетени, - он давно уже умер!».

Вся эта возня с призраками является крайне трудоемкой, но оправдывает себя. Если фальсификаторы не пойманы с поличным на участке, сделать уже ничего нельзя. Голоса привидений записываются в протокол и поступают наверх.

А вот с фальсификацией протоколов коммунисты и «ЯБЛОКО» борются упорно, хотя и совершенно безрезультатно. Наблюдателям выдают копии протоколов на местах. Оригиналы поступают в территориальные избирательные комиссии. Потом наблюдатели обобщают данные своих протоколов, а территориальные комиссии - своих. И, странное дело, подсчеты никогда не сходятся!

Сложные пересчеты, происходящие, по утверждению оппозиционеров, в избирательных комиссиях промежуточного уровня, требуют немалой изощренности.

Голоса крадут у тех, кто заведомо не проходит в Думу, кто не может наладить контроль, кто наименее способен к сутяжничеству. Созданная коммунистами система Fairgame, в принципе, имитировала официальную систему «ГАС-Выборы» с той разницей, что техника у нее была менее мощная да и людей поменьше. Но странным образом скорость работы ее оказалась быстрее. Видимо, время экономится на сложных пересчетах…

Выборы 2003 года оказались своеобразным историческим рубежом. От создателей Fairgame мы теперь всегда сможем узнать, сколько голосов и у кого украли. Создатели параллельной системы получают эстетическое удовольствие, а пострадавшие - моральное удовлетворение. Что же касается самих выборов, то остается в силе гениальная формула Сталина: не важно, как они голосуют, важно, как мы считаем.

Нравственный вопрос

В условиях, когда всякому мало-мальски думающему человеку понятна природа выборов, кандидат «Против всех» оказывается последним «демократическим» ресурсом Кремля. Господин «Против всех» может оказаться тем самым «серьезным оппонентом», который нужен Владимиру Путину для того, чтобы придать выборам хотя бы видимость состязания, а избранию президента - хотя бы видимость политической борьбы. К тому же господин «Против всех» зовет своих сторонников на избирательные участки, иными словами, помогает начальству решить свою главную проблему. В конечном счете не важно, как голосуют, главное, чтобы в принципе проголосовали. Об остальном позаботятся телевизор, избирательные комиссии и губернаторы. Хоть так, хоть ценой позора, но все же обеспечить явку.

Неявка избирателей не освобождает нас от необходимости получить президента, так же как незнание законов - от их исполнения. По-любому, итоги голосования 2004 года уже подсчитаны и оприходованы - и на земле, и на небе. Но вопрос о том, сколько придется вбросить бюллетеней, как придется изворачиваться и мучиться начальникам, чтобы показать нужный результат, - далеко не праздный.

Подтасовка имеет смысл лишь тогда, когда есть хоть видимость правдоподобия, и в этом отношении декабрь 2003 года - подлинный триумф власти, ибо оппозиция проиграла не только виртуально, но и реально. Административный ресурс принимается как некая неизбежность (вроде слякотной погоды в новогодней столице) лишь тогда, когда опирается он на реальное голосование.

Да, подтасуют, да, натянут. Но, господа и товарищи, если вы так не доверяете выборам, зачем же в них участвовать? Если в любом случае пересчитают, зачем вы сами облегчаете власти задачу?

Конечно, можно привести немало случаев, когда даже в условиях массовой фальсификации оппозиция шла на выборы и выигрывала. Но происходило это лишь тогда, когда критики режима могли противопоставить подтасовкам массовую поддержку народа, попросту вывести людей на улицы. Так было в Мексике, так было в Грузии. Но в России такого сейчас быть не может. Не в последнюю очередь потому, что сама оппозиция (как либеральная, так и коммунистическая) дискредитировала себя, играя в поддавки с Кремлем.

Порядок - хоть шаром покати

Система управляемой демократии существует ровно до тех пор, пока есть оппозиция, готовая играть по ее правилам. Если желающих подвергать себя унижению псевдовыборов не оказывается, власть вынуждена либо откровенно демонстрировать свою авторитарную сущность, либо идти на уступки. В любом случае она испытывает острейший кризис легитимности, ее механизмы начинают давать сбой.

Ельцин, будучи, несмотря на отсутствие политической и иной трезвости, правителем по-своему мудрым, прекрасно понимал это. Потому ельцинская система предусматривала постоянный подкуп оппозиции маленькими бюрократическими уступками, дозволением играть в собственные игры - постольку, поскольку общие принципы «российского порядка» оставались незыблемыми.

Иное дело - ленинградская команда, въехавшая в Кремль во времена президента Путина. Привыкшие к простым решениям провинциальные генералы от госбезопасности не утомляют себя подобными тонкостями. Им нужна система, в которой все до мелочей построено, предсказуемо и управляемо.

Результаты этой «сознательной» работы мы увидели 7 декабря. Как было сказано в бессмертном произведении Алексея Константиновича Толстого, «порядок - хоть шаром покати». Оппозиция, лишенная привычной автономии, загнана в угол, лишена права на минимальное достоинство, лишена даже возможности убедительно врать о своей «борьбе» собственным избирателям.

Между тем именно простые решения путинского Кремля могут запустить новый политический процесс, который в конечном счете приведет к краху всего механизма управляемой демократии. Ибо, затоптав, унизив и дезорганизовав лояльную оппозицию, власть рискует получить новую оппозицию - нелояльную.

Ее сторонники опознают друг друга по двусложному и жесткому слову: «бойкот».

На моем столе - распечатанный принтером образец нового самиздата - «Электронный пресс-бюллетень», издаваемый комсомольцами. На первых же страницах - статья лидера молодежного «ЯБЛОКА» И. Яшина «Viva бойкот!». Следом за ней - заявления активистов коммунистической молодежи: «Смело выйдем за флажки!». Позиция простая и ясная: что бы ни говорили у себя на съезде вожди КПРФ, кого бы они ни выдвигали, мы участие в выборах не поддержим.

Бойкот, как и любой отказ, требует от политиков крепких нервов. Даже осознавая, что на выборах ловить нечего, они идут по проторенной дорожке просто потому, что у них не хватает силы воли остановиться и сказать «нет». Их можно понять: конфликтовать с властью страшно.

Самое большое, на что они готовы решиться, - изобразить кукиш в кармане: выдвинуть на выборы телохранителя, Харитонова или Масяню (что в конечном счете одно и то же). Избирателям тактично намекают: мы вообще-то против этих выборов, мы их всерьез не воспринимаем, но, сами понимаете, положение обязывает.

Политика полубойкота-полуучастия, как и всякая двусмысленность, бесперспективна. Выставив нескольких «кандидатов для битья», оппозиционные партии опустятся еще ниже, чем на парламентских выборах, одновременно подняв явку избирателя до приемлемого для Кремля уровня.

Благодарности, однако, не будет: в Кремле прекрасно осознают смысл тайных сигналов, посылаемых думскими неудачниками. И по окончании избирательных процедур спросят с каждого. А в очередной раз показавшие слабину политики не вызовут даже сочувствия у населения.

Власть - не то, что выставляют на выборы

Телевидение, ссылаясь на исторические примеры, принялось объяснять нам, что бойкот неэффективен, поскольку неизвестно ни одного случая, чтобы таким образом удалось сменить власть. Это чистая правда - в некоторых африканских странах президенты и парламенты оставались на своих местах даже после того, как на выборы являлись менее 10% граждан. Правда, на том же континенте бойкот сыграл важную роль в смене режима. Когда белое меньшинство в Южно-Африканской Республике решило снять накал борьбы против апартеида, предоставив «цветным» и индусам право выбрать собственных представителей в парламент, это голосование было проигнорировано: или равные права для всех, или ни для кого. Бойкот первой Думы, затеянный радикальным крылом русских социал-демократов в 1905 году, вроде бы провалился, но он помог большевикам осознать себя в качестве самостоятельной силы с собственным взглядом на политическую жизнь страны.

Власть затевает выборы, чтобы быть или хотя бы казаться легитимной. Голосуя ногами, граждане лишают ее этого удовольствия. И тут не помогут никакие победные реляции и арифметические упражнения.

Ясное дело, что с помощью бойкота власть взять нельзя. Но ее никто и отдавать не собирается. Власть - это не то, что в России выставляют на выборы.

Речь идет о другом. Всякая политическая борьба, как и вообще любая борьба, - не в последнюю очередь противостояние нравственное. Побеждают не только танками, пулеметами и полицейскими дубинками, но и силой духа.

А в этом смысле бойкот - единственное оружие, которое оппозиция может эффективно применить.

Бойкот деморализует власть, а участие в игре по правилам - оппозицию. Так что выбирайте, господа и товарищи!

В ТРУЩОБАХ НЕ ЗНАЮТ, ЧТО ЖИВУТ В БИЗНЕС-КЛАССЕ

Люди, ночующие на улицах Бомбея, не заметили проходивший здесь социальный форум

Всемирный социальный форум в нынешнем году проводили в Индии. Год назад, когда в Порту-Алегри приняли решение о переносе мероприятия в Азию, многие предсказывали, что ничего хорошего из этого не получится: слишком большим будет культурный шок.

Ворота в Индию

И в самом деле Мумбай, переименованный в азарте борьбы с колониальным прошлым из Бомбея, оказался не самым простым местом для подобных встреч. Отечественные и западные доброжелатели уже запугали нас советами: воды не пить и даже зубы ею не чистить, к молочному не притрагиваться, в каждом яйце подозревать сальмонеллез, фрукты мыть с марганцовкой. После каждого прикосновения к дверной ручке немедленно мыть руки с мылом и пить как можно больше спиртного, чтобы дезинфицировать организм. Съемочной группе одного из отечественных телеканалов даже выдали два литра виски в качестве дополнения к командировочным (правда, большая часть дезинфекции была использована уже в самолете).

Последующий жизненный опыт показал, что местную пищу есть все же можно. Осмелевшие западные делегаты ели то, что местные жители готовили под открытым небом, - ни одного смертельного случая.

И все же шок от встречи с Мумбаем был.

Не только европейцы, даже латиноамериканцы и африканцы были потрясены беспредельной, не вмещающейся в сознание нищетой. Это миллионы людей, живущих в трущобах, и еще миллионы, для которых даже в трущобах не находится места. Здесь целая иерархия бедности. Одни живут в ветхих, обшарпанных домах, другие - в лачугах из фанеры, шифера и картона. Некоторые просто ставят четыре палки и натягивают сверху брезент. Есть здесь, как выразился один из журналистов, и трущобы бизнес-класса. Нормальных стен нет, но проведено электричество. Можно смотреть телевизор.

Трущобы повсюду. В первый же вечер мы решились пройтись между роскошным «Президент-отелем» и знаменитыми Воротами в Индию, через которые в страну въезжал Принц Уэльский и через которые потом ушли последние британские солдаты. По одну сторону улицы стояли английские особняки в стиле модерн, красивые, хотя несколько запущенные. На другой - палатки бедноты. А на тротуаре вдоль особняков ложились спать люди. Их было так много, что идти можно было только по проезжей части: советское воспитание не позволяет ходить прямо по чужим головам. Некоторые женщины аккуратно стелили на асфальте простыни и взбивали подушки. Между лежащими людьми брезгливо перебегали крысы.

Жители трущоб далеко не бездельники. Все чем-то заняты. Кто-то делает мебель, другой ремонтирует какие-то механизмы. На ободранной фанере висит вывеска, сообщающая, что обитатель данной лачуги имеет собственный бизнес. Особенно много в трущобах желтых кабинок с надписью Xerox. Такое впечатление, что жители мумбайского дна то и дело должны копировать документы.

В гостинице, когда наступает ночь, сотрудники стелят простыни прямо на полу reception. Это рабочая аристократия - у них есть крыша над головой, душ и туалет.

Далеко не каждый человек может позволить себе даже фанерную хижину на обочине дороги - все «хорошие» места уже заняты, и для строительства самой жалкой лачуги нужны деньги.

«Трущоба в приличном месте обошлась бы вам в 5-6 тысяч долларов, - сообщил продавец одной из лавочек. - Разве вы не знаете, как сейчас подорожала недвижимость?».

Времена, когда можно было просто захватить кусок земли, ушли в прошлое. Теперь надо платить мафии, контролирующей трущобы. Спать на улице совсем бесплатно тоже нельзя. Надо платить полиции. Это, конечно, несравненно дешевле.

Добрые люди

Признаться, для меня «индийская мафия» так и осталась малопонятной концепцией. Люди настолько беззлобны, что трудно представить себе, как функционирует здешняя братва.

В Мумбае прилично одетый иностранец может спокойно гулять вечером по трущобам. Вас никто не тронет, даже не заметит. В Латинской Америке ограбили и убили бы за пять минут.

Общее добродушие отражается даже на стиле вождения. Правил не соблюдают, но и не ругаются. После того как наше такси «подрезал» коллега в черно-желтом кебе, напоминающем «Москвич» 1960-х годов, оба шофера сочли происшествие ужасно смешным и, помахав друг другу руками, разъехались.

Кроме полного безразличия к дорожным правилам, иностранца удивляют и другие национальные особенности. При мне священная корова переходила улицу. Причем почему-то по диагонали. А один из русских журналистов видел слона, бредущего по автостраде.

Сфотографировав другого слона, движущегося по пешеходной части улицы, я заметил, что погонщик подает недвусмысленные знаки: ему нужны были деньги. В окно такси просунулся хобот и выжидательно застыл прямо передо мной. Я дал слону на хобот бумажку в десять рупий, хобот исчез, но несколько секунд спустя вновь возник перед нами - может, дадут еще?

Европейцу, который спешит, не передается спокойствие таксиста, равнодушно наблюдающего чудовищные пробки на улицах и постоянно теряющего дорогу. То, что здешние таксисты не знают английского, еще полбеды. Хуже то, что они совершенно не знают собственного города. Проехав несколько километров, водитель останавливается и идет расспрашивать путь у окрестных жителей. Ни номеров домов, ни названий улиц…

В дорожных пробках мы провели изрядную часть времени. От дикой загазованности болела голова, неприятный запах шел от местной реки, куда сливаются нечистоты. Между тем индусы не испытывают против автомобилей никаких предрассудков. Они жмутся к обочине дороги, поближе к движению и выхлопам, спят, положив голову прямо на бордюр. Индусы относятся к машинам, как к живым существам: пририсовывают им глазки, вешают на них украшения. Западные люди, напротив, относятся к живым существам, как к машинам.

Антиглобалисты

Всемирный социальный форум в нынешнем году заслуживает внимания хотя бы потому, что его впервые перенесли из Латинской Америки в Азию. Для азиатских организаций форум, проходивший в далекой Латинской Америке, был недоступен. Массовую делегацию через Атлантику не пошлешь. К тому же форум критиковали за то, что организационный комитет, где преобладали бразильцы и французы, принимает односторонние решения. Наконец, следует помнить, что нынешний президент Бразилии Игнасиу Лула да Сильва шел к власти при поддержке движений, которые составляют основу форума. Сегодня многие из его сторонников разочарованы. Экономическая политика президента мало отличается от линии его предшественников.

В Индии латиноамериканская тематика оказалась на заднем плане. Азия превратила работу форума в яркое представление. Если в Порту-Алегри семинары и дискуссии были окружены карнавалом, то на сей раз они были, по мнению многих, не более чем вкраплением в народный праздник. Было много неразберихи, толкотни и путаницы, но в целом все работало успешно. Другое дело, что общую дискуссию наладить было труднее, чем в Порту-Алегри. «На таких форумах всерьез ничего не обсудишь. Приходится ограничиваться общими лозунгами, - констатирует Дот Кит из Южной Африки. - Кстати, надеюсь, моя собственная речь звучала не слишком демагогически?»

Кристоф Агитон, Уолден Белло и Иммануил Валлерстайн говорили о слабости режима Буша в США, Жозе Бове встречался с лидерами местных крестьянских движений.

Характер форума изменился радикально. Речь уже не шла о том, чтобы выработать общую стратегию движения. Скорее это был смотр сил мировой левой, место встречи, где люди из разных стран могли найти друг друга, обменяться информацией и договориться о совместных действиях. Главный враг сегодня очевиден - это Джордж Буш и его администрация. Потому все ждут исхода президентских выборов в США. И планируют глобальные акции, которые должны показать американскому народу, как на самом деле в мире относятся к политике его лидеров. Очередная глобальная демонстрация против войны в Ираке назначена на 20 марта.

Толпы народа, двигавшиеся по сравнительно ограниченному пространству NSCO Grounds, действительно впечатляли. Было множество людей в национальных костюмах из Непала, Тибета, Бангладеш. Были даже пакистанцы, которых в Индию не особенно охотно пускают.

Войдя в аудиторию (картонную коробку со стульями и звукоусилением), я огорченно заметил, что она почти пуста. Видимо, подумал я, здесь не так уж много желающих участвовать в дискуссии об угрозе полицейского государства, возникающей под лозунгом «борьбы с терроризмом». В этот момент, однако, дорожка между аудиториями заполнилась народом. К нам строем и с пением «Интернационала» шли южнокорейские троцкисты, числом примерно до двух рот. Поравнявшись с нашей коробкой, они по сигналу старшего прокричали лозунги в защиту демократии, повернулись налево и, войдя в аудиторию, заняли все свободные места. Представителям других народов, пришедшим с опозданием, пришлось стоять в проходах…

Виртуальное процветание

Пока международная левая обсуждает перспективы борьбы за социальную справедливость, а миллионы обездоленных рассчитывают на лучшую жизнь в результате реинкарнации, местные элиты наслаждаются сегодняшним днем. Здесь никого не пугает соседство богатства и бедности. По словам австрийского дипломата, бедных здесь просто не принято замечать. К тому же хорошо, если по соседству с вашим особняком есть трущоба: оттуда можно в любой момент набрать прислугу.

Открывая газету, включая телевизор, сталкиваешься с потоками оптимистической пропаганды. India is Shining! (Индия цветет!) - утверждают плакаты на улицах. Все идет великолепно, сообщает вам деловая пресса. Жизнь стала лучше, жизнь стала веселее, объясняют комментаторы местного телевидения. В потоке виртуальной реальности перед нами проплывают томные восточные красотки с мобильными телефонами или стиральным порошком в руках на фоне стерильно зеленых лужаек. Гостиничный номер дает вам 80 телевизионных каналов - почти все с национальными песнями и танцами. Ток-шоу на английском языке посвящено обсуждению вопроса о том, в чем проявляется нынешнее процветание страны. Ответы звучат как-то неубедительно, но тон уверенный.

А вот и конкурс красоты Miss in Mumbai-2004. Пятерых изящных финалисток заставляют писать на английском языке сочинение «Почему я люблю Мумбай». Ответы стандартные: город блестящих возможностей, место, где легко добиться успеха…

Главная тема новостей - покупка и модернизация индийским флотом российского авианосца «Адмирал Горшков» за полтора миллиарда долларов. На очереди подводные лодки «Акула» и стратегические бомбардировщики Туполева.

Люди, лежащие на улице, не знают про авианосец. Они даже не могут вообразить себе астрономическую сумму, которую на него потратят. Скорее всего, они не очень понимают, что значит лозунг «India is Shining!», адресованный не им, а благополучному среднему классу. Вряд ли заметили они даже происходивший в «их» городе социальный форум.

ГЛОБАЛИЗАЦИЯ НЕ ДАЛА ТОГО, ЧЕГО ОТ НЕЕ ЖДАЛИ

24 февраля в Лондоне был презентован доклад Международной организации труда

о социальных последствиях глобализации. Как глобализация отразилась на жизни

простых граждан России и всего мира? Как этот процесс оценивают

международные эксперты, и какие рекомендации выработаны? На эту тему

Светлана Свистунова беседует с директором Института проблем глобализации

Борисом Кагарлицким.

- Борис Юльевич, мне хотелось бы вначале сказать несколько слов о самом

докладе. Два года над ним работали 26 экспертов из разных стран, к сожалению,

экспертов из России я в этом списке не увидела. Директор Международной

организации труда Хуан Сомавиа заявил, что это первая системная попытка

рассмотрения социальных аспектов глобализации. Что же такое социальные

аспекты глобализации?

КАГАРЛИЦКИЙ: В докладе это было достаточно четко прописано. То есть

речь идет о том, что, несмотря на широко разрекламированные перспективы,

глобализация не дала того, что обещали и чего ждало от нее большинство человечества.

То есть на сегодняшний день мы имели результаты достаточно мрачные. Во-первых,

рекордный уровень безработицы в мире, то есть 185 миллионов человек,

официально числящихся безработными, по данным этого же доклада. Кстати говоря,

вполне возможно, что реально больше, потому что тут же в докладе указывается

рост так называемого неформального сектора. (У нас к неформалам относились,

предположим, «челноки», то есть разного рода люди, которые, в общем-то, работают,

они не бездельники и не безработные и не живут уже на пособие точно совершенно,

потому что им зачастую просто не платит никто пособие, но которые не имеют

официально оформленной работы, не имеют трудовой книжки или, во всяком случае,

записи в этой трудовой книжке. Кстати, в этом смысле у нас в «серой» зоне чуть

ли не половина населения находится.) Это на самом деле очень плохой симптом,

потому что, даже если люди зарабатывают деньги, у них есть средства к существованию,

с одной стороны, они не платят налоги, а с другой стороны, у них не обеспечено их

будущее, то есть пенсии, разного рода социальные льготы, медицинское страхование и т. д.

- То есть эти люди социально не защищены сегодня?

КАГАРЛИЦКИЙ: Безусловно, не защищены. И на самом деле они являются очень

удобным объектом для эксплуатации, потому что, понимаете, например, работник,

который получает зарплату, что называется, «серую» или «черную», - опять же

говорю о российском примере, но, повторяю, это не специальный российский

случай, это достаточно широко распространено в мире, о чем опять же доклад МОТ

говорит, - такой работник очень лоялен. И он, например, не будет бастовать, он,

наверное, не будет торговаться со своим работодателем, потому что они оба, в

общем, повязаны, они оба нарушители закона в той или иной мере.

Но главное, конечно, то, что в целом бедность увеличивается, то, что страны,

которые зачастую показывают неплохие темпы, например, экономического роста

или, по крайней мере, являются перспективными с точки зрения иностранных

инвестиций, то есть, казалось бы, там все хорошо, эти страны одновременно

показывают ухудшающиеся социальные показатели. То есть бедность не

снижается, а зачастую растет, разрыв между богатыми и бедными увеличивается,

жизненный уровень зачастую как раз в динамично развивающихся странах падает,

причем для большинства населения, а не только в среднем.

- То же самое можно сказать о России.

КАГАРЛИЦКИЙ: О России сейчас это не совсем можно сказать, к счастью. Я боюсь

очень сильно, что это можно будет сказать о России через год или два. Сейчас все-

таки в целом-то ситуация улучшается. Она улучшается не только статистически. В

целом можно сказать, что все-таки даже провинция, даже более бедные регионы,

депрессивные, они стали жить немножко лучше, и это как раз связано в

значительной мере с тем, что Россия после 1999 года по крайней мере несколько

лет проводила политику, которая противоречила рекомендациям Международного

валютного фонда, противоречила ортодоксии глобализации; в частности, это было

связано с дефолтом рубля, а теперь - ориентацией экономики на внутренний рынок

с сокращением на определенном этапе импорта. То есть как раз вот эти действия,

направленные, по существу, на деглобализацию российской экономики, привели к

экономическому росту, который все-таки так или иначе мы почувствовали. Другой

вопрос, впрочем, что ведь мы сейчас только-только выходим на тот уровень жизни,

который был потерян после дефолта в 1998 году. А уж дефолт 1998 года - это

прямое следствие глобализации.

- В этом докладе есть рекомендации, что национальные правительства должны

проводить более справедливую политику. Что это означает?

КАГАРЛИЦКИЙ: Вообще-то говоря, как раз здесь доклад, как мне кажется, слабоват

или, во всяком случае, непоследователен. Потому что, с одной стороны, там

говорится об определенной автономии правительств в проведении собственной

экономической политики, и это очень важно, это на самом деле противоречит тем

принципам, которые были заложены в политику Всемирного банка, Международного

валютного фонда, Давосского форума и так далее. Но с другой стороны, сами

рекомендации для этой политики, они, во-первых, очень двусмысленны, зачастую

невнятны и непоследовательны.

Объясню, в чем тут дело. Уже на протяжении нескольких лет идет очень серьезная

дискуссия, одним из ее участников является Джозеф Стиглиц, нобелевский лауреат,

который, безусловно, является главной интеллектуальной силой, стоящей за этим

докладом. (Когда я прочитал текст, я сразу понял, что отпечаток мыслей Стиглица

на нем очень сильно сказывается.) Ну а другую сторону представляет Уолден

Беллоу, филиппинский экономист. И вот здесь у них принципиальные расхождения.

Стиглиц и его сторонники считают, что надо убрать последние экономические

барьеры на пути перемещения товаров из бедных стран в богатые, и

соответственно, тогда будет расти экспорт, и соответственно, дальше будет

увеличиваться доход населения в этих странах. А Уолд Беллоу исходит из прямо

противоположной точки зрения, он говорит: ничего подобного, чем более экономика

ориентирована на экспорт, тем более производители, предприниматели,

капиталисты и так далее ориентированы на снижение заработной платы, чтобы их

товары были конкурентоспособными, и, соответственно, внутренний рынок

проседает. То есть чем больше страна экспортирует, тем хуже оказывается

состояние на внутреннем рынке. И кроме того, в значительной мере экспортерами-

то являются филиалы транснациональных корпораций. То есть что происходит?

Например, вы берете некий товар, производите его по дешевке в бедной стране,

продаете его гораздо дороже в богатой стране, но прибыль, которую вы получили

на этой разнице, остается в головной конторе.

- То есть население беднеет.

КАГАРЛИЦКИЙ: Да, да. Вы можете даже свою местную контору заставить вообще

работать в убыток, это не проблема, то есть деньги будут только уходить или, во

всяком случае, не будут приходить реально. Так вот, Уолд Беллоу говорит: надо

позволить всем государствам, включая богатые, включая западные государства,

защищать свои рынки.

- Но, по-моему, Соединенные Штаты защищают свои рынки.

КАГАРЛИЦКИЙ: Соединенные Штаты защищают свои рынки. Хотя, кстати говоря, и

Соединенные Штаты на самом деле недостаточно защищают свои рынки, и это

парадокс, потому что, на мой взгляд, как раз если бы Соединенные Штаты больше

защищали многие из своих потребительских рынков, то бедность в мире была бы

меньше, и соответственно, наоборот, в Америке положение трудящихся было бы во

многом лучше, чем оно теперь, потому что американский рабочий, конечно,

получает неплохие деньги, но у него куча проблем, и прежде всего проблема

долгов, он весь в долгах сейчас.

- Тем не менее его уровень жизни остается примерно на том же уровне, хотя он

живет в долг, по карточке.

КАГАРЛИЦКИЙ: Ну да, уровень жизни остается тот же самый, но человек все

больше и больше запутывается в долгах, и это рано или поздно скажется. Но

сейчас проблема в другом. Вот, скажем, НАФТА, так называемое Соглашение о

североамериканской зоне свободной торговли, привело к ситуации, когда уровень

заработной платы понизился по обе стороны границы, то есть и в Мексике, и в США,

и, в меньшей степени, в Канаде тоже. То есть рабочие потеряли всюду, а вот

прибыли корпораций и мексиканских, и североамериканских резко выросли, но

особенно выросли, конечно, прибыли транснациональных корпораций. Поэтому

если мы посмотрим на динамику движения капитала, динамику прибылей и так

далее, то картина очень хорошая. А потом смотрим на динамику заработной платы -

и она очень плохая.

- То есть то хорошее, что происходит в государстве, не означает, что это

хорошо для отдельного гражданина этой страны.

КАГАРЛИЦКИЙ: Ну, вы знаете, у нас-то в России, по-моему, это особо очевидная

вещь.

- Да, я как раз хотела спросить, вот эти рекомендации соответствуют или не

соответствуют той политике, которая проводится в России?

КАГАРЛИЦКИЙ: Вообще-то Россия действительно имеет определенные

достижения за последние четыре года. Другое дело, что эти достижения случились

в значительной мере не по вине правительства, правительства нынешнего во

всяком случае, потому что это инерция того, что было сделано правительством

Примакова за восемь месяцев . плюс еще, конечно, цены на нефть. Вот мы катимся

уже четвертый, даже пятый год. Я как раз боюсь того, что в ближайшее время

ситуация может ухудшиться. И как раз сейчас, повторяю, Россия сохраняет

определенную автономию по отношению к мировым рынкам. Дело в том, что мы не

являемся членами Всемирной торговой организации. По целому ряду других

вопросов мы способны проводить достаточно самостоятельную экономическую

политику. Другой вопрос, что российское правительство зачастую не пользуется

теми возможностями, которые у него есть, но это уже проблема не положения

страны в целом, а отсутствия доброй воли правительства. Но я боюсь, что если мы

вступим во Всемирную торговую организацию в ближайшее время, то у нас будет

отнята в значительной мере та самостоятельность и автономия при принятии

решений, которая позволила бы нам работать более эффективно.

- В докладе МОТ говорится о том, что страны должны приводить свое трудовое

законодательство в соответствие с международными стандартами в области

трудового законодательства. Как с этим обстоят дела, например, в России?

КАГАРЛИЦКИЙ: В России с трудовым законодательством дела обстоят очень

плохо. Если говорить об итогах последних пяти лет, то в то время как в экономике, в

сфере производства определенный прогресс, бесспорно, есть, в плане трудового

законодательства мы видим как раз резкое ухудшение. То есть новый КЗоТ,

безусловно, хуже старого советского КЗоТа. Можно, конечно, говорить, что старый

советский КЗоТ устарел, что он не соответствовал новой реальности, - это все

правда. Но отсюда совершенно не следует, что его нужно было изменять в сторону

резкого ухудшения. И почему все изменения должны были быть исключительно за

счет сокращения прав трудящихся и увеличения прав работодателей? Это игра в

одни ворота получается. Более того, нынешний российский Кодекс законов о труде

противоречит многим конвенциям МОТ, в том числе и подписанным уже Россией,

ратифицированным Россией. И в принципе, это большая проблема для

профсоюзного движения, проблема для наемных работников в целом, во всяком

случае там, где они пытаются действовать, что называется, «по-белому», по закону.

И было бы очень здорово, если бы российские власти прислушались к подобного

рода рекомендациям и послушали бы, что им советуют эксперты Международной

организации труда. Но боюсь, что как раз здесь наши власти не пойдут навстречу

международным экспертам.

- Доклад МОТ нацелен на то, чтобы сделать условия жизни более

справедливыми. Возможно ли все-таки так управлять течением глобализации,

чтобы жизнь людей стала более справедливой? Или все-таки это достаточно

объективный процесс, и в некоторых случаях очень трудно в него вмешиваться?

КАГАРЛИЦКИЙ: Видите ли, ничто не является таким удобным алиби для политиков

и вообще для руководителей любого ранга, как объективные процессы. Поэтому

даже если бы процесс не был объективным, то его все равно изображали бы как

таковой, потому что так спокойнее, безопаснее и, главное, никто не виноват.

Я думаю, что здесь, как всегда, есть соединение объективных и субъективных

моментов, но главное не в этом. Один из участников диалога, приведшего к

подготовке этого доклада, польский, если не ошибаюсь, эксперт сказал, что

глобализация - это река, и мы должны на этой реке поставить плотину, чтобы

давать ту энергию, которая нужна людям. Это хороший образ, но, понимаете, как

раз в том-то и дело, что перегородить реку не так просто. И между прочим, как

правило, для этого еще нужно поменять русло реки, ведь реку не просто

перегораживают, ее еще отводят в другую сторону. То есть объективный процесс,

не объективный - вопрос в том, что мы можем с этим процессом сделать и как мы

можем на него повлиять.

Я глубоко убежден, что повлиять на него можно, в конце концов, ни один, даже

объективный, процесс не имеет безграничных пределов, то есть рано или поздно

процессы начинают замедляться, останавливаться, поворачиваться вспять и так

далее, вся мировая история об этом говорит. Но дело в том, есть ли политическая

воля, есть ли игроки политические, социальные, есть ли политические силы,

которые были бы готовы на национальном и международном уровне подобного

рода изменения внести, и насколько радикальны будут эти изменения.

- Мы уже выяснили, что негативными последствиями глобализации стали:

увеличение количества бедных в разных странах, увеличение количества

безработных, снижение уровня жизни, с одной стороны. А с другой стороны,

богатые становятся еще более богатыми. И такой дисбаланс наблюдается

практически во всех странах мира. Борис Юльевич, мне хотелось бы зачитать

одно место из этого доклада: «Существует растущая озабоченность направлением,

которое принял процесс глобализации. Преимущества глобализации слишком отдалены

от слишком многих людей, в то время как ее риски становятся более реальными для всех».

О каких рисках здесь идет речь?

КАГАРЛИЦКИЙ: Простейший пример, который у нас у всех на памяти, - дефолт

1998 года. С чего все началось? С того, что пал тайский бат. Мы до этого вообще не

слышали, что есть в Таиланде такая валюта - бат. И крах бата привел к цепной реакции,

которая закончилась крахом рубля. Другое дело, что крах рубля имел и внутренние причины.

Но тем не менее столкнул рубль именно вот этот несчастный тайский бат. Вот вам и пример.

То есть большинство людей, у которых были какието сбережения, на себе крах бата

испытали таким своеобразным способом.

- То есть мы фактически живем в незащищенном мире?

КАГАРЛИЦКИЙ: Абсолютно. И очень важно понять, что защита становится

привилегией, защищенность становится привилегией. Во-первых, это рыночная

ситуация. То есть любую защищенность нужно тоже покупать, покупать за деньги.

Ничего не гарантировано, социальные гарантии демонтированы, разрушены,

соответственно, все покупается. Ну а что покупается тем или иным способом, это

уже другое. То есть кто-то покупает с помощью коррупции, кто-то покупает на рынке -

это абсолютно не принципиально, а принципиально то, что разрушены гарантии, то

есть ничего не защищено государством.

- Кстати говоря, и коррупция, и угроза международного терроризма - эти два

понятия стоят рядом. Все это в докладе МОТ тоже прописано. И дается

рекомендация, что это нужно как-то преодолеть. Но как?

КАГАРЛИЦКИЙ: Я думаю, что преодолеть-то это как раз, самое смешное, не очень

сложно. Помните, нам в свое время объясняли, что, как только будет рынок, станет

меньше коррупции? Но вот мы провели рыночную реформу, мы уже 12-13 лет

живем в рыночном обществе, а коррупции стало больше на самом деле, потому что

появилось больше соблазнов, появилось больше желания взять взятку, попросту

говоря, или появились такие категории людей, которые принуждены брать взятки,

потому что иначе они не выживут, им зарплату платят небольшую, - это те же

самые врачи или учителя. И у них нет выхода, кроме как брать взятки. То есть,

короче говоря, проблемы коррупции, например, неотделимы от общей социальной

ситуации в стране. Можно сколько угодно кричать о том, что мы каленым железом

выжжем, уничтожим, всех пересажаем, это ничего не даст до тех пор, пока не будет

обеспечена какая-то минимальная планка социальных условий для большинства

людей: уровень образования, здравоохранения, защиты, в том числе защиты от

преступности, и т. д.

Что касается терроризма, опять та же самая проблема. Это ведь уже не проблема

бедности. На самом деле терроризм вызван двумя вещами. Во-первых, просто

уровень общей социально-экономической напряженности очень высок,

соответственно, повышается и соблазн, что называется, силовым методом

сдвинуть ситуацию. И второй момент: социальная база терроризма - это, как

правило, не самые бедные, самые нищие люди, но самые озлобленные. А вот

озлобление в обществе нарастает, и тому причиной не только нищета, а общее

состояние страны, мира. Когда люди находятся в состоянии постоянной

конкуренции, постоянного бега наперегонки, озлобление увеличивается.

- То есть если, например, страна будет проводить хорошую социальную

политику, эти вопросы можно если не кардинально решить, то, во всяком случае,

снять их остроту?

КАГАРЛИЦКИЙ: Я думаю, да. Но другое дело, что социальная политика

невозможна без экономической политики. Вот нам все время говорят, что

социальная политика - это когда дают какие-то подачки бедным. Это неправильно.

Социальная политика неотделима от экономической политики, и она связана еще с

тем, чтобы были деньги у государства на проведение тех или иных программ. А

насколько эффективно эти программы будут проводиться, это другой вопрос.

Кстати, как ни странно, я думаю, что даже не самые эффективные программы, даже

достаточно бюрократизированные программы при вливании достаточно серьезных

денег дают результат. Да, там что-то разворовывается, что-то теряется, но все

равно результат есть. То есть нужно, чтобы были деньги у государства. Это связано

в значительной мере со способностью государства контролировать собственные

ресурсы, в данном случае нефть, минеральные ресурсы и т. д., и защищать свой

внутренний рынок, чтобы капитал работал именно на внутреннем рынке. Тогда

капитал становится заинтересован не в том, чтобы снизить заработную плату, а в

том, чтобы она была высокой, тогда будет высокой покупательная способность на

товары.

СЛУШАТЕЛЬ: Меня очень расстроило то, что ваш гость (по-моему, убежденный

коммунист) говорит про социализм, хотя уже вся история человечества доказывает,

что либеральная политика государства и вообще минимальное вмешательство

государства в экономику приводит к долгосрочным темпам экономического роста.

Мы это видим по Европе, которая проводит свою социально-экономическую

политику и выше своего одного-двух процентов экономического роста никак не

может прыгнуть. И мы также видим Америку, которая добивается шестипроцентного

экономического роста.

КАГАРЛИЦКИЙ: Забавно, что всякая критика неолиберальной догмы уже

автоматически считается «коммунизмом». Хотя ладно, пожалуйста, приписывайте

меня к коммунистам, это меня не волнует. Проблема в другом. Если взять 60-е

годы, 70-е и период с 80-х по начало 2000-х, как раз темпы-то экономического роста

показывают очень плохую картину для либерализма, потому что 50-60-е годы,

которые были периодом высокого государственного вмешательства, дали более

высокие общемировые темпы роста, чем период с 1980 года по настоящее время.

Причем как раз по мировым показателям страны с более высокой степенью уровня

госвмешательства, такие как «Азиатские тигры» или Китай, опять-таки являются

лидерами. В Европе лидером по темпам роста является Финляндия, которая

отличается высоким уровнем государственного вмешательства и госпрограмм, а не

более либеральные страны, такие как, скажем, Франция, Германия или Англия,

которые показывают более низкий уровень.

- Но мы говорим не только о вмешательстве государственных программ, но и о

реальной возможности проводить в жизнь социальные программы, что я,

например, считаю необходимым, потому что очень много людей не защищены, и

государство не может их просто выбрасывать и вообще с ними не считаться.

КАГАРЛИЦКИЙ: Тем не менее наш собеседник в чем-то прав. Действительно, без

роста экономики или развития экономики социальные программы невозможны.

- Об этом мы тоже говорили.

КАГАРЛИЦКИЙ: Да, только проблема в другом. Повторяю, что при более высоком

уровне госмешательства экономический рост в масштабах мира был более

высоким. Даже 70-е годы, которые безусловно и объективно являются периодом

кризиса государственного вмешательства в экономику, давали лучшие мировые

показатели, чем теперешние.

© 2001-2003, радиокомпания «Маяк».

Поддержка сайта - Дирекция интернет-вещания ВГТРК, 2002-2003.

E-mail: webmaster@radiomayak.ru

МАЙКЛ ХАРДТ, АНТОНИО НЕГРИ. ИМПЕРИЯ

Пер. с англ. под ред. Г. В. Каменской, М. С. Фетисова. М.: Праксис, 2004. 440 с. Тираж 2000 экз.

Модная книга Майкла Хардта и Антонио Негри «Империя» наконец вышла на русском языке.

Надо сказать, что появление этой работы на английском уже вызвало некоторый шок. Во-первых, потому, что редко когда труд, посвященный революционной теории, становился, подобно «Империи», коммерческим бестселлером. А во-вторых, если уж труды левых начали пользоваться массовым спросом, то почему произошло это именно с такой книгой? Но все по порядку.

Несмотря на изрядный объем, пересказать «Империю» крайне просто. Собственно, авторы сами это сделали в предисловии. Если кто-то хочет просто ознакомиться с мыслями Хардта и Негри, рекомендую книгу не читать, ограничившись первыми страницами.

Здесь мы узнаем, во-первых, что глобализация, изменившая капиталистический мир, эффективна и необратима. Во-вторых, что экономические отношения становятся все менее зависимыми от политического контроля и что национальное государство приходит в упадок. Собственно, эти два тезиса представляют собой общие места неолиберальной пропаганды. Но, внимание, тут мы и обнаруживаем главный вклад Хардта и Негри в общественную мысль: на смену национальному государству приходит Империя. Обязательно с большой буквы, и не путать с империализмом.

«Империя становится политическим субъектом, эффективно регулирующим эти глобальные обмены, суверенной властью, которая правит миром» (с. 10).

Собственно, ничего больше об Империи мы в книге уже не узнаем, поскольку авторы тут же заявляют, что речь идет о сетевой власти, вездесущей, неуловимой, но крайне противоречивой. Российский читатель, испорченный чтением газеты «Завтра» и других продуктов национального постмодернизма, может ненароком подумать: не идет ли речь о еврейско-масонском заговоре или о «мировой закулисе»? Нет, теоретики заговора предполагают наличие некой тайной власти. А власть Империи является явной. Просто у авторов нет ни слов, чтобы ее описать, ни конкретных примеров, на которые они могут сослаться.

Невозможность что-либо конкретно сформулировать как раз и является главной новаторской мыслью этой удивительной книги. Все дело в проиворечивости самого явления, объясняют нам. Империя еще до конца не слжилась, но она уже переживает глубокий упадок.

«Противоречия имперского общества являются неуловимыми, множащимися и нелокализуемыми: противоречия везде» (с. 191).

Поскольку существование Империи является исходной аксиомой авторов, невозможность ни увидеть, ни описать ее отнюдь не ставит под сомнение исходный тезис. Напротив, чем менее определенно мы представляем себе Империю, тем больше мы должны убеждаться в ее существовании.

В рассуждениях Хардта и Негри есть, конечно, своя логика, причем глубоко идеологическая. Приняв за абсолютную истину неолиберальную теорию глобализации, они, однако, не хотят примирться с властью капитала. На этой основе они формулируют собственные выводы и даже свою программу борьбы, которая отвечает новой реальности и новым правилам. Империя есть лишь политическое воплощение новой реальности. Если нет больше национального государства, если рынок и капитализм глобален, а национальные и региональные рынки остаются не более чем пережитками прошлого, должна же власть капитала иметь какую-то «политическую надстройку»? Если мы ее не видим, значит, она просто невидима. Но все признаваемые авторами за истину экономические и социальные теории указывают на необходимость ее существования…

Беда лишь в том, что теории, взятые Хардтом и Негри за исходную точку, элементарно неверны. Причем неверны эмпирически.

Вспоминаются слова английского исследователя Алана Фримана, заметившего как-то:

«Принято считать, будто глобализация оказалась экомическим успехом, но политической и культурной неудачей. На самом деле все обстоит с точностью до наоборот».

Список экономических провалов глобализации можно составлять бесконечно. Достаточно вспомнить русский дефолт 1998 года и последовавший за ним финансовый кризис в Латинской Америке, нынешнюю слабость мирового хозяйства и неспособность экономики США набрать темпы после депрессии 2000-2003 годов. Но самое существенное то, что и мировая торговля, и мировое производство в целом в период глобализации росли медленнее, нежели во времена протекционизма. Будучи цикличным, капитализм проходит периоды интернационализации, сменяющиеся периодами «национально-ориентированного развития». В этом смысле особенность нынешней эпохи не в том, что происходит что-то столь уж необычное, а в том, что благодаря информационным технологиям мы гораздо лучше видим и осознаем процессы, которые в ходе предыдущих циклов были известны в основном специалистам.

Точно так же не подтверждается опытом и тезис об ослаблении государства. Все происхоит противоположным образом. Государство укрепляется, другое дело, что оно отказывается от своих социальных функций, становясь все более буржуазным, агрессивно-репрессивным и насквозь реакционным. Именно постоянное и возрастающее государственное принуждение (своего рода силовое регулирование общества в интересах рынка) позволяет глобализации продолжаться несмотря на непрерывную череду экономических провалов и упорное сопротивление большинства людей практически во всех точках планеты.

Транснациональные корорации, в которых Хардт и Негри видят основную силу, организующую новый социально-экономический порядок, на самом деле остро нуждаются в государстве, причем именно государстве национальном. Ведь «глобальность» танснационалов возможна лишь в условиях, пока остается неоднородным мировой рынок труда. Если бы все национальные рынки действительно слились в единый глобальный рынок, деятельность транснационалов потеряла бы всякий смысл. Зачем было бы, например, производить кроссовки во Вьетнаме или Мексике для английского рынка, если бы затраты производства были бы примерно такими же, как в Англии? Подобный глобальный рынок в силу своей однородности неминуемо бы распался на множество однотипных, но локальных рынков, где производство для местного потребителя и из местного сырья было бы несравненно выгоднее, чем перевозка товаров из дальних стран.

Корпорации заинтересованы как раз в том, чтобы продолжали существовать локальные рынки с принципиально разными условиями и правилами игры. А они, благодаря своей мобильности, могли бы эти различия эксплуатировать. Потому-то глобализация и остается принципиально незавершенной - довести дело до конца не в интерсах прежде всего тех, кто возглавляет процесс. Другой вопрос, что вечная незавершенность глобализации на пропагандистском уровне будет постоянно использоваться для оправдания ее провалов.

Легко понять, что в сложившихся условиях национальное государство не только не является пережитком прошлого, оно как раз и оказывается идеальным инструментом, с помощью которого транснациональные элиты решают свои вопросы. Сетевая Империя как политическая структура корпорациям не нужна, поскольку за последние 15-20 лет национальное государство полностью переналажено: вместо того чтобы обслуживать своих граждан, оно, выражаясь языком Путина, решает проблемы «конкурентоспособности», иными словам, ублажает транснациональный капитал.

Империи Хардта и Негри не видно не потому, что она неуловима, а просто потому, что ее нет.

Разумеется, авторы прекрасно отдают себе отчет в том, что глобальное социально-экономическое пространство, которое они описывают, неоднородно и иерархично. Но они не делают из этого факта ровным счетом никакого вывода, кроме указания на то, что Империя и транснациональные корпорации (так, кстати, кто, все-таки?) это пространство организуют. Между тем принципиальная новизна современности состоит не в том, что национальное государство ослабевает, а в том, что корпорации приватизируют его. В этом смысле оказывается повернутым вспять процесс, происходивший на протяжении большей части ХХ века, когда государство под давлением трудящихся классов постепенно преврашалось из органа диктатуры буржуазии в систему институтов, функционирующих на основе компромисса между классами. В социал-демократическую эпоху капитализм предстал перед нами в виде «цивилизованного» регулируемого рынка и «государства всеобщего благоденствия», а успокоенные своими достижениями левые заявили об отказе от лозунга диктатуры пролетариата.

Однако социал-демократический порядок оказался обратим, как и любой компромисс. На фоне «одичания» современного капитализма весьма странно звучат слова Хардта и Негри про то, что новый порядок лучше старого, хотя, разумеется, они имеют в виду не моральную сторону дела и не конкретные проблемы, с которыми люди сталкиваются в повседневном опыте, а некую философскую диалектику в духе Гегеля. Эта диалектика условна, абстрактна и именно потому неприменима в жизни. Если бы дело обстояло иначе, ни Маркс, ни Вебер, ни Фрейд человеческой мысли не понадобились бы.

Между тем критический взгляд на современную ситуацию заставляет ставить совершенно иные вопросы, нежели те, которыми занимаются наши герои. Во-первых, если современный порядок вещей является на практике проявлением реакции, а социал-демократический компромисс оказался обратим, то логично предположить, что так же обратимы окажутся и пришедшие ему на смену неолиберальный капитализм вместе с идеологией глобализации. Иное дело, что отсюда отнюдь не следует, будто нас ждет возврат к социал-демократии. В свете имеющегося исторического опыта он не является ни необходимым, ни желательным.

Другой вопрос состоит в моральной стороне происходящего. Риторических ссылок на необходимость «сопротивления» недостаточно для того, чтобы изменить положение дел. Массы сопротивлялись капиталу с момента зарождения буржуазного порядка. По большей части сопротивлялись неэффективно, хотя на протяжении последних двух веков мы видели и примеры успешной классовой борьбы, причем каждый раз речь шла не о сопротивлении, а о реализации более или менее внятных революционных или реформистских проектов. Успех этих проектов (будь то левый якобинизм, большевизм, тред-юнионизм или кейнсанство) был ограниченным и, как уже было сказано, обратимым. Революционный порыв не раз оборачивался катастрофой тоталитаризма. Но тем не менее нельзя отрицать значение этих попыток.

В мире Хардта и Негри, напротив, нет ни необходимости, ни возможности вырабатывать какие-либо программы. Неуловимая и зыбкая реальность новой глобальной Империи делают такие попытки бессмысленными. Здесь есть только движение, которое каким-то мистическим образом (но опять вполне в духе Гегеля) само собой приведет к заранее заданной цели. Цель эта, как и на плакатах советского времени, коммунизм. И он так же абстрактен и недостижим, как и идеальное будущее советской пропаганды.

Как мы уже заметили, Империя Хардта и Негри, по существу, бессубъектна. Точнее, в ней субъект есть, но он так же неуловим, подвижен и абстрактен, как и все остальные понятия этой книги. В этой зыбкости, бессубъектности Хардт и Негри видят проявление новизны современной эпохи. Однако, парадоксальным образом, когда они начинают говорить о прошлом, оно тоже становится размытым и бессубъектным. Стоит им обратиться к истории, например, европейского Ренессанса и Просвещения, как перед нами всплывают такие же неясные очертания самодвижущегося процесса, в котором действуют совершенно гегельянские общие идеи - революционное и контрреволюционное начало, стремление к свободе и потребность в контроле, причем совершенно неважно, чье это стремление и чья потребность. Время от времени на страницах книги появляются какие-то не менее абстрактные «массы», про которые мы знаем не больше, чем про абсолютные идеи старинной философии. Для Маркса массы представляли собой форму существования и организации совершенно конкретных социальных групп и классов, имевших определенные интересы и на этой основе формирующиеся потребности. Пролетариат становится массой в силу того, что этого требует логика фабричного производства, накопления капитала и урбанизации, собирающая людей вместе и превращающая их в «массу». Эта же логика еще раньше вовлекает в свой оборот и мелкую буржуазию. Однако все эти социальные группы сохраняют свое лицо. Социология, Маркса ли, Вебера ли, интересуется именно собственным обликом класса, его специфическими особенностями, из которых и произрастает потребность в политическом действии, необходимость борьбы и стремление к освобождению. Социология Хардта и Негри, если применительно к ним вообще можно говорить о социологии, напротив, предполагает полную обезличенность.

Единственное, что мы точно узнаем про массы, прочитав «Империю», - это то, что они бедны. В этом главная особенность текущего момента. Рабочего класса больше нет. Бедность, говорят нам авторы, стала отношением производства. Жаль только, они не уточняют, каким образом. Мы узнаем лишь, что теперь бедность «проявляется во всей своей открытости, поскольку в эпоху постсовременности подчиненные поглотили эксплуатируемых. Иными словами, бедняки, каждый бедный человек, массы бедных людей поглотили и переварили массы пролетариев. Самим этим фактом бедняки стали производительной силой. Даже продающие свое тело, нищие голодающие - все виды бедняков - стали производительной силой. И поэтому бедняки обрели еще большую значимость: жизнь бедняков обогащает планету и облекает ее стремлением к творчеству и свободе. Бедняки являются условием любого производства» (с. 154).

Социологическое мышление здесь поднимается до уровня сказок Шарля Перро. Ведь уже герои «Золушки» и «Кота в сапогах» прекрасно понимали противоположность между бедностью и богатством, прилагая изрядные творческие усилия (и демонстрируя в этом немалую свободу), чтобы из первой группы перебраться во вторую.

О противоречиях между бедными и богатыми много писали с древнейших времен, но внятных решений предложить не могли просто потому, что бедность сама по себе не является не то что «производственным отношением», но даже и общественным отношением. Она лишь следствие сложившихся социальных отношений и экономического порядка. Новаторство марксистской мысли состояло в том, что она отбросила морализаторство прежних радикальных идеологов, то восхищавшихся добродетелями бедняков, то негодовавших по поводу царящей вокруг нищеты. Марксизм предложил говорить конкретно - о социальной структуре, об организации экономики. Обнаружилось, что бедность по своему происхождению неоднородна. Именно поэтому движения, стремившиеся опереться на бедняков, оказывались неустойчивыми и неэффективными. Когда Маркс писал о революционном потенциале пролетариев, он меньше всего имел в виду их нищету. И совершенно закономерно, что наиболее успешные революционные попытки предпринимались далеко не самыми обездоленными группами общества.

Все это, конечно, банально. Но оргинальность теоретической мысли Хардта и Негри состоит в том, что она даже не поднимается до уровня современной банальности, оставаясь на уровне банальностей полуторасотлетней давности.

Надо сказать, что разделение общества на богатых и бедных, то есть по уровню потребления, для наших авторов вполне закономерно. Так же как сочинители «Империи» принимают за чистую монету газетные передовицы об успехах глобализации, переходя к социологии, они не менее последовательно следуют буржуазному подходу, который видит человека только как собственника либо потребителя. Другое дело, что революционная совесть требует как-то увязать это с привычными марксистскими лозунгами - отсюда и рассуждения о бедняках как производительной силе.

Избранный авторами «Империи» ход мысли напрочь исключает любую попытку предложить какую-либо стратегию преобразований. Ведь стретегия предполагает наличие какого-то организующего смысла в системе. Поскольку же в мире «Империи» нет главной оси, основного, системного противоречия, то невозможно (и не нужно) обсуждать вопрос о том, куда направить основной удар. Любая политическая программа адресуется к каким-то конкретным социальным и экономическим проблемам, которые можно четко сформулировать и разрешить - здесь и сейчас. Но в мире «Империи” это бессмысленно, ибо проблемы и противоречия плодятся бесконечно и бессистемно, как кролики на фермах Ходорковского.

Борьба с Империей сводится к сопротивлению, к «бытию-против». Это не программа, не идеология, а образ жизни. Который, кстати, может прекрасно вписываться в буржуазную реальность, не преобразуя, а дополняя ее - вместе с майками с портретами Че Гевары, радикальными бестселлерами и другими символами протеста, рыночный спрос на которые возрастает тем больше, чем меньше остается желающих покупать идеи неолиберализма.

Восторг многих радикальных читателей вызвала финальная фраза про «безудержную радость быть коммунистом» (с. 380). Признаться, я подобного восторга не разделяю. Идеи действительно могут доставлять наслаждение. И с давних пор мы знаем про «радость борьбы». Но, да простят меня поклонники Негри, слова о «безудержной радости» у меня ассоциируются не с революцией, а скорее с глупостью. В данном случае этика «Империи» как раз противоположна марксистской. Маркс, в отличие от Хардта и Негри, понимал, что знание и убеждение предполагают также ответственность.

Любопытно, что, хотя большинство западных марксистов от книги Хардта и Негри пришли в ужас, сами авторы вполне искренни в своем позитивном отношении к идеям Маркса. Дело в том, что, высказывая нечто противоположное марксизму в одной части книги, они с «безудержной радостью» повторяют общие места марксистской теории в другой. Создается впечатление, что авторы «Империи» любят общие места искренне и бескорыстно - неважно, откуда почерпнута та или иная банальность, насколько она стыкуется с другим общим местом, повторенным на следующей странице. Банальность любого тезиса для авторов «Империи» является синонимом его убедительности. Верую, ибо банально!

Возможно, впрочем, что именно это нагромождение банальностей оказалось своего рода конкурентным преимуществом книги, предопределившей ее кассовый успех. Благодаря изобилию общих мест читатель овладевает текстом без особых интеллектуальных усилий - несмотря на изобилие философской лексики и изрядную длину текста.

Впечатляющая величина этого тома объясняется не в последнюю очередь множеством повторов, особенно во второй половине книги. Кажется, что уже все сказано, но авторы как будто не могут остановиться. Признаюсь, впрочем, вторая половина «Империи» понравилась мне больше: ведь изрядная часть написанного в ней никак не вяжется с основными идеями, высказанными в начале. По существу, эта часть книги представляет собой повтор общих мест современного (а иногда и классического) марксизма, что, конечно, приятно левому читателю. Как в старом антисоветском анекдоте: «Сколько раз можно повторять, советской власти больше нет?!» - «А вы повторяйте, повторяйте!»

Похоже, два автора так до конца и не смогли договориться о том, что они в конечном итоге хотели написать. Почерпнутые из марксистских учебников тезисы о рабочем классе уживаются с вышеприведенными рассуждениями о бедности. Понятия класса, производства, пролетариата неожиданно возвращаются к нам в совершенно традиционной трактовке. Однако какое значение имеют подобные противоречия, если все в этом мире, как мы уже поняли, зыбко и неуловимо…

По существу, Хардт и Негри предлагают нам новую версию младогегельянских идей - тех самых, с критики которых начинал формирование своей теории Карл Маркс. Отсюда, видимо, и многие длинноты книги. В духе гегелевской эволюции абсолютной идеи развивается перед нами и идея Империи (от Древнего Рима, через перипетии Новой истории, к эпохе империализма), чтобы достичь абсолютного и полного выражения в современной глобальной Империи. Осознав себя в трудах Хардта и Негри, Империя завершает свою эволюцию.

Поучительно, что сегодня подобный подход воспринимается не просто как продуктивный, а как оригинальный и новаторский. Дело не в том, что новое - это хорошо забытое старое: в области теории подобная обывательская мудрость не срабатывает. Авторы «Империи» ссылаются на перемены, произошедшие в мире. Но в данном конкретном случае не общество изменилось, а общественная мысль деградировала. Такое ощущение, что интеллектуальный багаж, накопленный на протяжении полутора столетий, практически утерян, сохранились лишь обрывки идей да набор имен, кое-как встраиваемых в структуру интеллектуального повествования, на самом деле глубоко архаическую. Что-то подобное было, наверно, после гибели Александрийской библиотеки. Нам остались лишь клочки папирусов, случайные фразы, полемические формулировки, утратившие контекст. Сохранился Альтюссер, но потерян Сартр и почти забыт Грамши, ветер принес несколько разрозненных страниц из Макса Вебера, воспринимаемого эпигоном Мишеля Фуко. Осколки марксистской теории всплывают в идеологическом бульоне вперемешку с фрагментами структуралистского дискурса и постмодернистской критики.

Подобное интеллектуальное несчастье может случиться только на фоне глубочайшей социальной реакции (в этом плане перемены действительно налицо). Можно сказать, что неолиберализм действительно добился триумфа, обрушив мировую общественную мысль до такого уровня, когда появление книг, подобных «Империи», не только становится возможно, но и оборачивается успехом. Создается ощущение, что вся работа критической мысли европейских левых, проделанная со времен Маркса, пошла псу под хвост и мы благополучно вернулись ко временам, в лучшем случае, «Рейнской газеты». Революция 1848 года еще далеко впереди…

И все же хочется думать, что дело не так безнадежно плохо. Ведь книги на самом деле не сгорели. Можно снять с книжных полок того же Маркса, Фрейда, Троцкого, Маркузе, Валлерстайна… Ленина, в конце концов.

Кроме модных книг, на свете бывают еще и умные.

Опубликовано в журнале: «Критическая Масса» 2004, №3

Рецензия Олега Кильдюшова

Вышедшее в 2000 году фундаментальное исследование рождающегося на наших глазах нового мирового порядка успело получить массу восторженных оценок читателей и критиков. Вот лишь некоторые, наиболее “сильные” из них. New York Times: “The next big theory”. Frankfurter Rundschau: “Теоретический голос противников глобализации”. Или же: “Книга для обязательного чтения американских левых”, - Neue Zurcher Zeitung. Большинство рецензентов едины во мнении: теоретический уровень дискуссии о феномене глобализации значительно вырос с выходом этой книги. Медиамыслитель Славой Жижек даже (риторически) сравнил совместное творение американского литературоведа Майкла Хардта и итальянского философа Антонио Негри с “Коммунистическим манифестом” - в любом случае это очень лестный для любого левого интеллектуала комплимент. Еще дальше пошла газета Welt am Sonntag, по мнению которой “Империя” стала Библией противников глобализации.

Примечательно, что книга с “коммунистическим” налетом и с одним из авторов, обвиненным в участии в террористических актах и убийствах 17 человек (итальянскими “Красными бригадами”), вышла в издательстве элитного Гарвардского университета, готовящего будущих консулов и проконсулов новой Империи (“unified global command” в терминологии авторов). В этой связи сам собой напрашивается вопрос об “объективной” или структурной функции книги: в последнее время словечко “empire” активно используется консервативными американскими интеллектуалами и политиками. В смысле умиротворяющего всех и вся Pax Americana…

Эту книгу - безусловный интеллектуальный бестселлер начала XXI века - в России с нетерпением ждали многие мыслящие и думающие (что мыслящие) люди. Причем по совершенно разным мотивам. Одни, под условным названием “левые”, надеялись получить тем самым “лекарство против неолиберальной депрессии”. Именно таким, политико-медицинским образом оценил один из немецких рецензентов мощное терапевтическое воздействие этой книги на умы и сердца западных левых. Другие, соответственно, так называемые “правые”, - очередное подтверждение интеллектуальной импотенции левой мысли после краха мира реального социализма. Третьи, условно “принципиальные оппортунисты”, просто хотели посмотреть, что из этого всего получилось. И вот, наконец, дождались. До России эта книга, имеющая один из самых высоких индексов цитирования в современном политико-интеллектуальном сообществе, добралась всего за четыре года. Многие отечественные мыслители даже успели заготовить свои рецензии, рефераты, реплики и прочие мысли по поводу. Каково же было удивление коллег из издательства “Праксис”, преподнесшего российской читающей публике столь долгожданный подарок, когда первая рецензия на русскую “Империю” появилась в таком вроде бы неожиданном издании, как журнал “Афиша. Все развлечения Москвы”, - известном навигаторе в мире московской культурной жизни.

На первый взгляд в этом нет ничего удивительного: журнал о самом модном и актуальном в мире культурных развлечений пишет о модной книжке, говорить о которой уже “in”. Однако при желании в этом можно увидеть и более глубокий смысл. Чем не самое лучшее подтверждение главного тезиса авторского дуэта о принципиально новом качестве технологии господства, осуществляемого в зарождающейся Империи не (с)только посредством внешнего принуждения типа юстиции, полиции или армии, но прежде всего путем биополитики. Биовласть - важнейший для авторов термин - означает, прежде всего, постоянное воспроизводство имперского порядка в телах, мозгах и душах самих подданных. Именно глубинная интериоризация логик “естественного” господства и “добровольного” подчинения гарантирует Империи столь эффективный и тотальный социальный контроль над субъектами. Сами их аффекты, телесные практики, творческие порывы или просто любопытство работают на легитимацию имперской власти. То есть “лишь” открыв модный журнал, - хотя бы статью о рецензируемой здесь книге, - мы тут же оказываемся перед лицом глобальной системы. Здесь уже не поможет никакой Хабермас со своим “коммуникативным действием”, понимаемым как способ противостояния колонизации системой жизненного мира, самого бытия. Теперь такой перспективы, базирующейся на жизни и истине, больше не существует. “Напротив, коммуникативное производство шагает рука об руку с конструированием имперской легитимации и отныне с ним неразлучно” (с. 45).

И все же столь всеохватывающая система биополитического контроля не является абсолютно неуязвимой, какой она может (и хочет) показаться. Ввиду “технической необходимости” и в соответствии с новейшими институциональными тенденциями все ее организации, в том числе, и прежде всего, так называемые “global players”, вынуждены разворачивать свои структурные иерархии в децентрализованные сети. А сеть может порваться в любом месте, - по крайней мере, такую надежду пытаются вселить в нас авторы. Таким образом, в “Империи” глобализация вовсе не демонизируется, как это часто происходит у наших доморощенных мыслителей. У Хардта и Негри она предстает новой главой мировой истории, обусловленной самой логикой духовного и институционального развития человечества. Глобальная империя - вовсе не результат чьего-то злого умысла, заговора против “нормальной” (национальной, или вернее, националистической) истории. Поэтому, несмотря на очевидные “трудности” (иногда катастрофического характера), которые несет с собой глобализация для большинства институтов, возникших в эпоху раннего и зрелого модерна и безуспешно пытающихся сопротивляться ей, т. е., остановить, задержать нынешний этап разворачивания (гегелевского) мирового абсолютного духа, она одновременно означает и определенный шанс для многих не попасть в число проигравших. А для других глобализация и вовсе есть первая возможность приобщиться к величайшим достижениям человеческого духа, например к традиции свободной мысли, слова и действия, пусть и в таком сильно препарированном виде…

Итак, понятием Империя авторы описывают глобальный порядок экономических, коммуникативных и политических сетей, опутавших весь мир. Порядок, у которого нет границ и центра: для глобализации не существует ничего “внешнего”. Эпоха империализма и национальных государств подходит к концу, так как империализм в смысле господства лидеров капиталистического мира над его периферией не может развиваться бесконечно в силу существующих между ними границ. В эпоху глобализации капитализму некуда расширяться дальше: внешнего мира для него больше не существует. Линии власти и господства проходят теперь внутри самого мирового порядка. Авторы вовсе не случайно назвали его старым термином “Imperium” (Empire). Империи древности как раз характеризовались неопределенностью границ и включали в себя многие народы и племена. Позже термином Empire обозначалось мировое британское владычество, а также государство Наполеона I, доминировавшего над всей Европой. Нынешнее положение вещей в мире, и особенно все усиливающиеся тенденции, также воспроизводят подобную структуру: Империя представляет собой клубок глобальных децентрализованных сетей из институтов, медиаконцернов, различных неправительственных организаций и иных объединений. Она включает в себя не только политиков, интеллектуалов и менеджеров, трудящихся “золотого миллиарда”, но и нещадно эксплуатируемых рабочих третьего мира и всех остальных угнетенных и неимущих. Империя не терпит белых пятен на карте планеты. Каждый краешек земли должен контролироваться и эксплуатироваться…

Очевидно, что многие тезисы “Империи” (как и выбор самого термина) вызовут вопросы и даже вполне обоснованную критику как у профессиональных, так и “простых” читателей. Тем не менее их предметное изучение не повредит даже тем, кто не разделяет политических убеждений Хардта и Негри. Ведь “Империя” может рассматриваться не только как манифест, но и как политический анализ или даже политическая теория. “Империя” объясняет нам мир, в котором мы живем, - мир эпохи глобального капитализма с его формами власти и господства совершенно нового типа (биовласть). Оригинальное, часто застающее врасплох и, самое главное, всегда аргументированное комбинирование различных теорий и подходов в перспективе марксистской традиции вызывает при чтении (заинтересованным читателем) приятное интеллектуальное напряжение, результатом которого может стать совершенно новый взгляд на политическое устройство современности. Более того, вместе с новым пониманием современного мира авторы дают надежду на то, что этот мир можно изменить. Мощная интеллектуальная суггестия и гуманистический импетус наверняка доставят удовольствие всем тем, кому дороги свободная мыль и надежда на улучшение нашего мира.

Как и подобает марксистам, авторы вслед за Марксом исходят из того, что новое зарождается в чреве старого. Поэтому именно внутри самого глобального капитализма Хардт и Негри пытаются выявить те “неразрешимые противоречия”, вследствие которых может (и должна!) рухнуть Империя - т. е. современный политический, экономический и правовой порядок. Авторы обнаруживают некий современный “пролетариат” прежде всего в сфере “нового труда”, где новейшие интеллектуальные компетенции могут встретиться со старыми надеждами на изменение этого мира. Именно здесь возможно применение понятия множества, массы (multitude), ищущей альтернативные пути к новому обществу и лучшему миру. Хардт и Негри блестяще описывают переход от модерна к постмодерну, от империализма к Империи. Тем самым они суверенно и сознательно вносят свои имена в список знаменитых интеллектуальных дуэтов, прославившихся диагнозами своим эпохам: Маркс и Энгельс, Адорно и Хоркхаймер, Делез и Гваттари.

Давно уже никакая политико-теоретическая работа столь сильно не задевала нерв нашего времени, как книга Хардта и Негри. Тем не менее не стоит ожидать от встречи с “Империей” - безусловно, книгой-событием - страстного или даже “увлекательного” чтения. Просто рассматриваемый авторами материал не столь пылок, как горячие сердца и помыслы ее вероятных читателей. Дело в том, что на добрых три четверти она посвящена основательному прочтению западной истории идей. Поэтому, несмотря на революционно-романтический пафос, излучаемый этой книгой, будет довольно непросто - и тем приятнее! - объединить с ее помощью политических теоретиков и левых активистов. К тому же авторы лишь намечают теорию демократии, обнаруживая определенный шанс для более справедливого будущего в новой форме труда. Лишь “на полях” своей книги они позволяют себе предложить пару идей, практик и техник совместного протеста или даже “бытия против”. По той же самой причине многих ожидает горькое разочарование при чтении “позитивной” части исследования: авторы не готовы дать окончательного и исчерпывающего ответа на вопрос о новом глобальном будущем человечества, а тем более назвать наиболее действенные методы борьбы за светлое будущее. Они сами прямо говорят об этом. Весь вопрос заключается в обоснованности подобных ожиданий у значительной части читающей публики. Скорее всего, здесь в очередной раз имеет место трагическое непонимание самого типа символического или интеллектуального действия. В переводе на язык теории действия эту проблему можно сформулировать следующим образом: интеллектуалы, несмотря на их функции культур-предпринимателей (специалистов по интерпретации социального бытия), попросту не понимают, что анализ опций коллективного действия представляет собой вовсе не безобидное описание его возможных альтернатив. Любой серьезный анализ необходимым образом ведет к изменению исходной ситуации, т. е. сам является активным действием, результаты которого создают возможность других, “практических” действий и формируют новые альтернативы, предлагая иную перспективу интерпретации. В этом смысле “Империя” представляет собой как раз великолепный образец политического письма, объединяющего в одном дискурсе теоретическую глубину социально-философской традиции с уже экзотическим на сегодняшний день революционно-романтическим, гуманистическим пафосом освобождения человека. И все это исполнено очень провокативно и от этого не менее элегантно, даже несмотря на очевидную сложность рассматриваемого “материала”.

Описывая теоретическую “усталость” последних десятилетий, Слотердайк даже как-то поставил под вопрос способность современной философии всерьез обсуждать “большие”, серьезные темы, традиционно являвшиеся предметом философской рефлексии, такие, как свобода, любовь, благая жизнь. Не отдали ли философы все эти проблемы на откуп социологам - спрашивал он в одной из своих работ. Книга Хардта и Негри привела в движение социальную и политическую мысль эпохи глобального капитализма. Человеческая надежда на возможность нового, более справедливого мира вновь обрела красивый теоретический фундамент. Насколько он окажется крепким, покажет время. Однако уже сегодня можно констатировать факт “возвращения” философии в мир реальных людей реального мира. “Империя” не только представила грандиозный анализ общественного развития человечества, но и теоретически переформулировала все наши трудности, возражения, протесты против этого мира и направила их в области того, что в истории философии называлось “поисками справедливой и благой жизни”. История, рассказанная полтораста лет назад Марксом и Энгельсом, получила новое продолжение: “…революционная политическая борьба сегодня должна вновь продемонстрировать то, что всегда было ее надлежащей формой: она есть не репрезентативное, а конститутивное действие. Борьба сегодня - это позитивная, созидательная и новаторская деятельность.

В период постсовременности мы снова оказываемся в тех же условиях, что и Франциск, противопоставляя убожеству власти радость бытия. Вот та революция, которую не сможет остановить никакая власть, поскольку биовласть и коммунизм, кооперация и революция объединяются - в любви, простоте и невинности. Это и есть безудержная радость быть коммунистом” (с. 379-380).

Уже сейчас очевидно, что первая реакция на “Империю”, как и ее первичная рецепция в русском культурном пространстве, будут мотивированы скорее эмоционально, чем рационально. Лишь много позже можно будет ожидать спокойной предметной работы с этим выдающимся политико-теоретическим текстом наших дней. Тем более что есть что обсуждать: явные слабые места, проблемы, альтернативы. Как и насколько хорошо функционирует теория Империи? Какие понятия, метафоры и предпосылки удерживают эту конструкцию? И самое главное: в чем заключается политический вклад книги в общую теорию современности? Что следует из поставленного в ней диагноза нашего времени? Что значит этот диагноз для нашей страны в целом и для каждого из нас в отдельности? Как с и после “Империи” можно и должно понимать глобализацию, субверсивные практики и политическое действие в XXI веке? По-новому? Иначе? Лучше? Ответы на все эти вопросы может дать лишь широкая интеллектуальная и общественная дискуссия. Теперь она может начаться и в России.

Опубликовано в журнале: «Критическая Масса» 2004, №3

ПУТИН ВТОРОЙ

Гарантийный срок - 4 года

Если, назначив премьер-министра, Путин хотел дать обществу некое представление о том, что будет делать власть следующие четыре года, выбор оказался явно неудачным. Общество так и осталось озадаченным.

Однако так ли важен в нашей стране пост главы правительства? Он может быть технической фигурой, на него можно списать неудачи и провалы власти (Михаил Фрадков для этой роли подходит просто идеально), но он не может определять курс страны.

Вопрос в том, каким будет политический курс второго президентства Путина. И ошибаются те, кто думает, будто следующие четыре года будут просто продолжением предыдущего правления.

Четыре года назад рейтинг Путина был в значительной мере раздут искусственно, а итоги выборов не могли не вызвать обвинений в подтасовке. На сей раз все будет вполне натуральным. И пусть предвыборная гонка напоминает фарс, итоги ее окажутся гораздо более убедительными и легитимными, чем в 2000 году.

Страна привыкла к Путину в роли президента, и никого другого на этом месте уже не может себе представить. Однако огромный перевес, с которым он приходит на второй срок, не только позволяет ему достаточно свободно действовать, но, по существу, обязывает предпринимать решительные шаги. Первый срок был временем двусмысленности, ожиданий и надежд, которые хозяин Кремля весьма успешно повернул себе на пользу. Сказалась и исключительно благоприятная конъюнктура мирового рынка: высокие цены на нефть, вместо того чтобы обрушиться через несколько месяцев, продержались несколько лет и, скорее всего, останутся на том же уровне еще год-другой. Можно сказать, что Путину повезло. Но это везение было использовано очень грамотно и эффективно для того, чтобы укрепить личную власть президента и позиции его команды.

Здесь как раз и начинается самое интересное. Ибо для политиков власть, может быть, и является самоцелью, но в общественной жизни она должна служить решению конкретных задач и проблем. В течение первого президентского срока Путин занимался исключительно укреплением своей власти, не вдаваясь в экономические и социальные вопросы. Даже борьба с олигархами не была проявлением внятного стратегического курса: речь шла о том, чтобы убрать со сцены всех тех, кто мешал Кремлю. Мы можем сколько угодно сетовать на то, что за годы первого президентства Путина был нанесен удар по независимому телевидению, что власть привела демократические процедуры к полному фарсу. Но на самом деле рост влияния военно-полицейских силовых структур, вызывавший панику среди либеральной интеллигенции и тревогу западных журналистов, не особо сказался на повседневной жизни в стране. Террор по отношению к мирному населению в Чечне затронул только самих чеченцев - российское общество, пройдя школу свободного рынка, по капле выдавило из себя культуру сострадания. Что до взрывов, которыми сопровождается правление нынешней администрации, то они скорее укрепляют власть. Чем нам страшнее, тем больше мы любим начальство. Правда, с определенного момента может начаться обратная реакция, но пока ее симптомов не заметно.

Итак, Путин добился успеха в главном: победил своих недругов, оставив на некоторое время в покое население. Теперь сцена расчищена для политического театра одного актера. Что же будут нам показывать?

Президент, надо отдать ему должное, не скрывает своих планов. Будет продолжена жилищно-коммунальная реформа, произойдет коммерциализация медицины и образования. Грозятся ускорить вступление России во Всемирную торговую организацию и открытие российского рынка для западных компаний. Короче, речь идет все о том же неолиберальном курсе, подготовленном питерскими экспертами в лучших традициях Егора Гайдара. Осторожный Михаил Касьянов, не склонный к авантюрам и рискованным экспериментам, убран из Белого дома. Что касается назначенного на его место Михаила Фрадкова, то вопрос о том, насколько он является «реформатором», не имеет уже никакого значения: что скажут, то и сделает.

Биржевые курсы, слегка вздрогнувшие, когда объявлено было имя нового премьера, затем уверенно поползли вверх. Рынок ожидает, что власть побалует его новым пакетом реформ. Иностранные инвесторы, в отличие от журналистов, обожают Путина, сумевшего навести порядок в бизнесе и «равноудалить» олигархов, - о чем еще можно мечтать!

Демократическим этот либерализм, понятное дело, не будет. Надежды русской интеллигенции на просвещенный Запад бессмысленны. В Вашингтоне, Париже и Берлине интересуются инвестиционным климатом куда больше, чем правами человека (именно поэтому самодержавная Россия всегда была самым надежным партнером республиканской Франции и свободной Британии). Авторитаризм спишут на «загадочную русскую душу», которая без кнута и палки ну совершенно жить не может!

Надо отдать должное кремлевской команде: они действовали грамотно. Сначала поставили под контроль телевидение, затем разгромили оппозицию и лишь после этого собираются проводить «непопулярные меры». Легко понять, что произошло бы с властью, если бы мероприятия, вызывающие массовое недовольство, провели в условиях полной свободы слова и в присутствии сильной оппозиции. А так все должно сойти хорошо.

Голосуя за Путина, люди надеются на сохранение стабильности, которая худо-бедно продержалась в России на протяжении первых четырех лет его правления. Несмотря на чеченскую войну, взрывы в метро, обвалы зданий и отключения электричества, общество в целом чувствовало себя гораздо спокойнее, чем в 1990-е годы. Радикальных перемен не было, а жизненный уровень понемногу рос.

Однако теперь и сохранить благолепное бездействие президенту не удастся. И избежать ответственности будет трудно - имея свою партию, свою Думу, теперь еще и свое правительство. Обсуждаемые правительством меры не только ударят по населению, но, на мой взгляд, и реальных проблем не решат. Скорее только усугубят их. Но других рецептов, кроме тех, что имеются в неолиберальных учебниках, российские элиты не знают. А делать что-то надо. Ведь и жилищно-коммунальное хозяйство, и образование, и медицина, и многие другие сферы жизни находятся далеко не в хорошем состоянии. Когда все резко подорожает, люди будут недовольны, но если все останется без изменений, это тоже будет вызывать раздражение. К тому же нефтяное счастье не бесконечно. Высокие цены продержались неожиданно долго, но рано или поздно ситуация изменится. Причем не исключено, что дешеветь топливо начнет в самое неудобное, с политической точки зрения, время - году в 2007-2008-м.

В течение первого своего срока Путин был не политиком, а рейтингом. Символом, должностью, чем угодно, только не государственным лидером, прокладывающим свой курс. Именно это делало его положение столь сильным: ведь каждый придумывал собственного Путина, вкладывая в эту пустую форму собственное, приятное ему самому содержание. У Путина нет недостатков! - сообщает большинство россиян социологам. И в самом деле, как могли недостатки президента проявиться при полном отсутствии шагов, затрагивающих жизнь большинства населения.

Увы, теперь Путину уже никуда не спрятаться. Придется быть кем-то. С того момента, как шаги президента начнут иметь конкретное и понятное значение для большинства граждан, ситуация изменится кардинально.

Вспоминается почему-то фильм Акиры Куросавы «Тень воина». Пока княжество возглавляет двойник, озабоченный только тем, чтобы его все принимали за настоящего князя, дела в государстве идут великолепно. Но как только на троне оказывается законный правитель, обладающий неоспоримой властью, как только он энергично и уверенно берется за управление, все рушится.

ФАРС-МАЖОР

Новая и очень русская идея: вместе НЕ идти куда-то, например, на выборы

Всякий уважающий себя политический комментатор должен выступить со своим анализом президентских выборов. Западные газеты и телеканалы прислали в Москву специальных корреспондентов. Иностранцы недоумевали: «Что же, однако, можно про все это написать?». Ничего похожего на избирательную борьбу не было видно. «А зачем вообще об этом писать?» - цинично удивлялись их русские собеседники.

Настроение сотрудников отдела политики «Новой» почти праздничное. «Первый раз мы всем отделом сделаем одно и то же, - радостно сообщает мне молодая журналистка. - Мы все вместе не идем на выборы!»

Это действительно новая и очень русская идея: вместе НЕ идти куда-то.

Среди своих знакомых я не обнаружил ни одного, кто бы проголосовал. В общем, консолидация.

Институт проблем глобализации в выборный уикенд организовал семинар с активистами молодежных левых групп - тоже за городом. Лидеры молодежи, состоящей в компартии РФ, были здесь, хотя партия вроде бы участвовала в выборах. Но для этих молодых людей вопрос даже не стоит: «Разве можно участвовать в фарсе?». Единственный вопрос - как «повысить неявку». Еще одно новое словосочетание.

На звонки радиостанций, предлагавших мне явиться в студию вечером в воскресенье и прокомментировать выборы в прямом эфире, я отвечал, что это никак невозможно. У меня - важные дела, уезжаю из Москвы.

На Босфоре есть замечательная чайная. Когда-то ее называли «Али-Баба». Здесь собирались левые интеллектуалы, студенты и преподаватели стамбульского университета. С тех пор, как я впервые попал сюда, название и хозяин неоднократно менялись. Однако место все равно удивительное. Каждый раз, когда попадаю в этот город, обязательно захожу сюда.

Пьем чай с друзьями. Мимо по вечернему Босфору проходят подсвеченные корабли. По большей части - российские и украинские. Все же для порядка надо узнать, что происходит в Москве. Звоню жене. «Что у вас?» - «Манеж горит».

Увы, турецким коллегам тоже нужен анализ выборов. Никуда не денешься - вот анализ.

Победителей трое. Путин выиграл (кто бы сомневался?). Но победу может праздновать и Николай Харитонов. Выступая от совершенно деморализованной коммунистической партии, почти не имея доступа к средствам массовой информации, он умудрился не упасть ниже, чем на думских выборах. К тому же коммунисты выиграли свою отдельную битву с резко потерявшим поддержку Сергеем Глазьевым. Правда, здесь не столько работа коммунистов, сколько склоки в созданном Глазьевым блоке «Родина» и стремление кремлевской администрации «опустить» амбициозного и ненадежного политика.

Вместе оппозиционные политики набрали как раз достаточно голосов, чтобы выборы состоялись. Если бы Николай Харитонов и Ирина Хакамада сняли свои кандидатуры, присоединившись к сторонникам бойкота, путинских голосов не хватило бы для признания выборов действительными. Но они не пошли дальше разговоров о невозможности участия в таких выборах. Коммунистическая оппозиция в очередной раз спасла «антинародный режим».

Не думаю, что президентская администрация оценит поддержку лидеров КПРФ. Скорее наоборот: сочтя, что Глазьев более не опасен, и раздосадованные слишком хорошим результатом Харитонова, кремлевские политтехнологи возьмутся за коммунистов.

Но я обещал назвать третьего победителя. Им стал «товарищ Бойкот».

Ясное дело, довести неявку до такого уровня, чтобы выборы сорвались, было заведомо невозможно. Даже если бы люди на выборы совсем не пришли, Центральная избирательная комиссия как-нибудь бы выкрутилась. Считать наш Центризбирком умеет.

И все же победа одержана. Та самая «моральная победа», о которой так любят говорить проигравшие. Мы не стали моральными заложниками власти. Не сыграли в ее игру. Впервые миллионы людей, не ходящие на выборы, не участвующие в ежедневной лжи и пошлости, почувствовали себя единым целым.

Мы поступили так же, как и всегда. Но раньше мы это делали поодиночке. 14 марта 2004 года случилось очень важное событие в жизни миллионов российских граждан: мы вместе не пошли на выборы.

КРИСТОФ АГИТОН, АЛЕКС КАЛЛИНИКОС

Новые мировые движения протеста. Пер. с франц. Е. Константиновой и Е. Кочетыговой под общей редакцией Ю. Марковой. М.: Гилея, 2004. 208 с. Тираж 1500 экз. (Серия “Час „Ч“”)

Пер. с англ. А. Смирнова. М.: Праксис, 2005. 192 с. Тираж 2000 экз. (Серия “Политика”)

Антиглобализм так и не стал в России массовым движением, но интеллектуальной модой, безусловно, сделался. Не имея серьезных достижений в области практической борьбы, отечественные левые жадно переводят и читают книжки западных товарищей. Что в общем правильно: теория - это тоже оружие.

В нынешнем сезоне на полки книжных магазинах поступили сразу две работы, обобщающие опыт антиглобалистских выступлений на Западе. Одна из них написана Кристофом Агитоном, идеологом французского движения АТТАК. Другая принадлежит перу Алекса Каллиникоса, известного британского интеллектуала и теоретика Социалистической рабочей партии (SWP). Если АТТАК является сравнительно молодым, но весьма влиятельным движением, то SWP имеет за плечами длительную историю, восходящую к созданному Львом Троцким IV Интернационалу. АТТАК стал во Франции своего рода убежищем для множества активистов, возмущенных откровенным предательством социалистической партии и беспомощностью коммунистов. В общем, это продукт кризиса традиционных левых и партийной системы в целом. SWP, напротив, сама является достаточно традиционной партией, хотя и сравнительно небольшой. В последнее время ее активисты играли заметную роль в антивоенном движении, в Европейском социальном форуме, в блоке Respect, боровшемся, правда не очень успешно, за места в Европейском парламенте. Легко догадаться, что, несмотря на общую критику капитализма, взгляды Агитона и Каллиникоса на одни и те же события оказываются весьма различны.

Впрочем, дело не только в политических различиях. Книга Агитона “Альтернативный глобализм” напоминает то ли тщательно сделанный студенческий конспект, то ли реферат (в духе тех, что готовились у нас в 1970-е годы Институтом научной информации по общественным наукам). В обзор включены все главные источники. Ссылки тщательно сверены, ни одна важная дата, значимое имя или существенное событие не упущены. Хотите знать, что такое “Вашингтонский консенсус”, - смотрите страницу 45. Собираетесь уточнить дату Бреттон-Вудского соглашения - пожалуйста, страница 38. Тут же будут и имена ключевых участников переговоров, и краткое изложение их позиций. Вы узнаете все, что нужно, про Всемирный и Европейский социальные форумы, про демонстрации в Сиэтле и Вашингтоне, про взаимоотношения между профсоюзами и молодежными коалициями. Для особо вдумчивого читателя в конце книги дан еще и список литературы, а заодно и главных веб-сайтов, где я с радостью обнаружил как свое “Восстание среднего класса”, так и сайт Института проблем глобализации (www.aglob.ru).

Надо отметить, что переводчики и редакторы русского издания поработали на славу. Текст тщательно выверен, что по нынешним временам является редкостью. К тому же им очень удобно пользоваться - сноски, вынесенные на поля страниц, усиливают сходство со студенческим конспектом, но позволяют быстро находить нужный источник.

Единственная проблема в том, что сам Агитон явно не собирался писать справочник или популярную энциклопедию. Но, увы, читатель, пытающийся найти в этом труде теоретический анализ антиглобалистских движений, скорее всего, останется разочарованным.

Многочисленные цитируемые источники воспроизводятся некритически, а стремление к объективности часто делает стиль автора непобедимо скучным. Описывая разногласия между соперничающими антиглобалистскими течениями, Агитон настолько боится обвинения в предвзятости, настолько избегает любой формулы, которая могла бы кого-то обидеть, что становится непонятно, какова его собственная позиция и есть ли она вообще.

На самом деле, конечно, Кристоф Агитон не может не иметь собственного взгляда на происходящее. Он ведь не только сторонний исследователь, хладнокровно, в духе Линнея, каталогизирующий многочисленные разновидности левых радикалов, но и участник событий. Увы, если бы я сам, своими глазами не видел его выступающим с трибуны Европейского социального форума, а только читал лежащую сейчас передо мной книгу, мне ни за что не пришло бы в голову, что автор - один из ключевых лидеров движения. Такое впечатление, что текст написан каким-то безликим политическим бухгалтером, находящимся в тысяче миль, а может быть, и в тысяче лет от места событий. Пересказав в общих чертах основные теории и программы, выдвигаемые современными левыми, автор меланхолично заключает, что торжество тех или иных идей будет зависеть “от того, как будут развиваться социальные движения”. Как будто сам он, как и его возможный читатель, не являются частью этих движений и как будто развитие борьбы не будет зависеть от того, какие теории в конечном счете восторжествуют среди их участников.

“Антикапиталистический манифест” Алекса Каллиникоса представляет собой совершенно иной документ. Автор не только не скрывает своих взглядов, он жестко и последовательно отстаивает их. Несмотря на четко заявленную позицию, “Манифест” Каллиникоса не теряет достоинств в качестве надежного академического источника. Он не менее информативен и достоверен, просто читать его интереснее. Позиции свои Каллиникос добросовестно аргументирует, а потому все даты и имена также на месте, воззрения не только единомышленников, но и оппонентов изложены четко, подробно и уважительно.

Надо сказать, что еще в сравнительно недавнем прошлом британская Социалистическая рабочая партия имела репутацию организации непримиримой, чтобы не сказать сектантской. Сегодняшний Каллиникос не менее жесток в своих взглядах, но несмотря на это демонстрирует гораздо больше терпимости и сочувствия к другим левым.

Возможно, здесь я уже “перехожу на личности”, надо все же учесть историю моих собственных взаимоотношений с Алексом. Его рецензии на мои выходившие в Англии книги были, за единственным исключением, весьма положительными, но оставляли у меня чувство глубокой неудовлетворенности, поскольку Алекс, раскладывая все по полочкам в своем интеллектуальном справочнике (боже, как мы, русские, ненавидим это западное каталогизирование!), неизменно заносил меня в категорию “левого реформизма”.

Помню, как после чтения одной из таких рецензий у меня был кошмарный сон - мне мерещилось, будто я превратился в социал-демократа. Я проснулся в холодном поту и долго читал Ленина, пытаясь прийти в себя.

Теперь, теоретически, я могу отплатить английскому товарищу той же монетой, поскольку уже не он меня, а я его рецензирую. Но, увы, Алекс просто не дает повода. Ни в его анализе современного капитализма, ни во взглядах на современное левое движение нет ничего такого, что вызвало бы неодобрение порядочного марксиста.

Впрочем, шутки в сторону. Перед нами действительно очень серьезная и одновременно решительно ангажированная книга. В отличие от Агитона, использующего расплывчатый и двусмысленный термин “альтернативный глобализм”, Каллиникос говорит об антикапиталистическом движении. Термин “глобализация” сам по себе далеко не четок. Это, как выражается автор, “по сути своей” спорное понятие (см. с. 157). А уж тем более непонятно, что такое “альтернативный глобализм”. Кстати, даже во Франции, где словечко “альтерглобализм” (или “альтермондиализм”) широко вошло в обиход, над ним постоянно посмеиваются. По-русски и по-английски это и выговорить невозможно.

Каллиникос говорит просто и конкретно. Движение, с которым мы имеем дело, - по сути антикапиталистическое. Здесь, впрочем, его тоже подстерегает методологическая опасность. То, что именно антикапитализм является стратегической перспективой движения (если у него вообще есть какая-либо перспектива), сомневаться не приходится. Ведь вызов был брошен всей системе, ее основополагающим ценностям и принципам. Другое дело, насколько осознают это участники движения, насколько они готовы до конца следовать логике собственного антикапиталистического протеста. Сам же Каллиникос признает, что это далеко не так. В итоге ему приходится говорить про реформистский, локалистский и даже буржуазный антикапиталим (не говоря уже об антикапитализме реакционном, о котором, впрочем, писали еще Маркс и Энгельс).

Все-таки не всякая критика капитализма, тем более его конкретной разновидности - неолиберализма - является вызовом системе. Скорее правильнее было бы говорить о широком антикорпоративном движении, в котором усиливаются антикапиталистические и социалистические тенденции. Именно то, что равнодействующей всех сил, участвующих в этом фронте, является именно протест против гнета корпораций, предопределяет одновременно и разнородность движения, и его удивительную устойчивость.

Выступления протеста Каллиникосом отнюдь не идеализируются. В отличие от многочисленных модных авторов, которые увлеченно рассказывают о новых сетевых структурах, коалициях и множествах, он говорит о конкретных проблемах и противоречиях, демонстрируя, что в среде антиглобалистов, как и во всех предшествующих великих исторических движениях, существует собственное умеренное (реформистское) и свое радикальное (революционное) крыло. Короче - свои жирондисты и якобинцы, меньшевики и большевики. Конечно, опыт истории не прошел даром - соперничающие тенденции предпочитают держаться вместе, понимая опасности, связанные с расколом. Но недопустимость раскола и готовность к совместной работе отнюдь не означает отсутствие противоречий.

Главное преимущество книги Каллиникоса в полном отсутствии желания быть модным. Следовать моде в общественных науках так же привлекательно, как и в любой сфере, но интеллектуальная честность все же дороже. Автор “Антикапиталистического манифеста” говорит о том, что многие теоретики современной левой предпочитают обходить стороной. Он прямо заявляет, что недостаточно критиковать капитализм, надо сформулировать альтернативную программу. А такая программа, если только относиться к ней серьезно, неизбежно заставляет нас говорить не о множествах и идентичностях, а о классовой борьбе и социализме. Он пишет о стратегии и планировании, о переходной программе. Короче, обо всем том, о чем социалисты не стеснялись говорить восемьдесят лет назад, но что стало запретной темой после краха советского эксперимента.

Драматизм идейной ситуации современных левых именно в том состоит, что ставить подобные вопросы на фоне катастрофических итогов советского опыта крайне трудно, но любая попытка избежать их оборачивается интеллектуальной игрой в кошки-мышки, заменой серьезного разговора бессодержательным “дискурсом”. До тех пор, пока есть капитализм, разговор о социалистической программе остается актуальным. Но формулировать, а главное - реализовывать ее надо так, чтобы не повторить трагического опыта ХХ века. С точки зрения Каллиникоса, справедливость, демократия, эффективность и приемлемость для общества являются ключевыми ценностями, на которые должен опираться социалистический проект. Наряду с этим он должен быть экологическим - в конечном счете требование преодоления капитализма сегодня диктуется уже не только историческими потребностями пролетариата, но и необходимостью остановить климатическую катастрофу, порождаемую этой системой. Иными словами, классовый интерес не заменяется, а дополняется “общечеловеческим”. Другое дело, что эти общечеловеческие интересы все равно реализованы могут быть лишь через классовую борьбу и осознанное политическое действие: человечество в целом слишком разобщено, чтобы быть субъектом собственной истории.

В конечном счете ответ на любые стратегические вопросы лежит не в области теории, а в области практики. Нет смысла ожидать некоего магического превращения общества, совершаемого неожиданной и глобальной революцией. Невозможно реализовать радикальную программу целиком и сразу. Но нет и возможности ждать или просто плыть по течению. Требуется, говоря словами Каллиникоса, “разработать программу реформ, которые сами по себе были бы желательны и ставили бы под сомнение логику капитала” (с. 155).

Читая эти слова, я понял, что, по всей видимости, прощен: ведь пятнадцать лет назад ровно за такие высказывания Алекс объявил меня безнадежным реформистом…

Опубликовано в журнале: «Критическая Масса» 2004, №4

БЕСПОЛЕЗНАЯ ДИСКУССИЯ

Тема 2. Перспективы либерализма: развилка или обочина?

С легкой руки Михаила Ходорковского российская интеллигенция вот уже несколько месяцев увлеченно обсуждает судьбы либерализма. В самом деле, для того чтобы иметь возможность привлечь внимание к важному вопросу, у нас в стране сначала надо загреметь в тюрьму.

Естественно, дискуссия сразу же приняла привычные для нас формы. Многие со вздохом заявили, что с либерализмом у нас все в порядке, но вот воплощение подкачало. Немного пограбили народ в процессе приватизации, слегка развалили экономику, чуточку утратили статус великой державы (а это либеральных гуманистов порой расстраивает не меньше, чем самых завзятых национал-патриотов). Но чего еще вы хотите от людей, выросших в Советском Союзе и насквозь испорченных коммунистической системой? Оптимисты (они же по совместительству соучастники грабежа) заключили, что, в конечном счете, все не так уж плохо, страна, пусть и недопустимо высокой ценой, вышла на правильную дорогу (где-то я это уже слышал).

Пессимисты, напротив, объяснили друг дружке, что никакого либерализма в России нет, все - подделка и фуфло. Тут, правда, есть некоторые разногласия. Вот, например, Егор Гайдар уверен, что именно он является эталоном либерализма, а Андрей Илларионов, напротив, почитает эталоном себя, а Гайдара считает вообще социалистом (худшего ругательства в лексике интеллигентнейшего Андрея Николаевича просто не имеется). А сторонники Григория Явлинского дружно ненавидят «псевдолиберальных реформаторов» и искренне плачут по поводу ограбленного народа, поскольку сами к нему, безусловно, принадлежат.

Можно, конечно, жаловаться, что у нас либералы «неправильные» (как говорил Вини-Пух - неправильные пчелы делают неправильный мед), но это мнение, увы, отражает лишь комплекс неполноценности, свойственный среднему российскому западнику. И либералы и пчелы у нас ровно такие же, как везде. И кризис российского либерализма, кстати, не более чем частный случай кризиса либеральной идеологии как таковой. Потому российскую специфику разбирать неинтересно, да и непродуктивно.

Между тем общество неуклонно левеет, оставляя дискуссию о судьбах либерализма людям, интересующимся историей общественных идей конца прошлого века.

Мода на различного рода радикальные и социалистические идеологии оказывается своеобразным итогом эпохи «либеральных реформ». Объяснения этому феномену предлагаются самые разные. От привычной ссылки на то, что преобразования прошли неудачно, а потому и вызвали подобную реакцию, до совсем уже анекдотического, которое я услышал от коллеги-социолога. Эта ученая дама убеждала меня, что дело в дурном воспитании. Пока взрослые занимались зарабатыванием денег, детей оставляли с бабушками-сталинистками. Вот мы и получили неправильное поколение.

Насчет поколения, кстати, верно подмечено. Нам объясняли, что должно пройти некоторое время, вырасти новое поколение, не испорченное коммунизмом, тогда все и пойдет на лад. Время прошло, и появились молодые люди, действительно не учившиеся в советских школах. Они разные. Но те из них, что задумываются о политике, интересуются общественными проблемами, склонны читать не либеральных идеологов, а марксистские книжки.

Рассуждения о провальных реформах выглядят убедительно только на первый взгляд. Кстати, с чего вы взяли, будто реформы провалились? Общество пострадало? Зато системные сдвиги налицо. И рост экономический начался. Россия стала капиталистической. Это очевидный факт, подтверждением которого, кстати, является «новый порядок» господина Путина. Отныне даже советский стиль призван защищать рынок и частную собственность. И не надо ссылаться на судьбу Ходорковского. Никто ведь не отнял у него акции административным путем. Власть идет через сложные процедуры, пускается на всевозможные ухищрения, стараясь добраться до вожделенной нефти. И получается с трудом. Да и западные инвесторы, вопреки ожиданиям, из-за дела «ЮКОСа» не паникуют. Они-то понимают, что происходящее в России - одно из вполне нормальных проявлений капитализма. Такое бывало и в Индонезии, и в Нигерии.

Собственность защищена. Личность собственников - совсем другое дело. Но ее никто, вроде бы, и не обещал защищать.

Драма российского либерализма в том, что никакой особой драмы нет. Если отечественные «новые левые» порождены неудачами Гайдара и компании, то чем порождены антиглобалистские движения в Европе и США? Там, по счастью, ни Гайдара, ни Илларионова не было. Отечественное государство ведет себя нецивилизованно? Да точно так же ведет себя подавляющее большинство государств на планете. «Демократический Запад» - скорее исключение из общего правила. Исключение, оплаченное сверхэксплуатацией стран «периферии», к которым и мы с некоторых пор относимся. Впрочем, посмотрите внимательнее на Буша, Блэра, Шрёдера. Неужели не видите ничего знакомого? Так ли эти персонажи отличаются от говорящих голов из нашего телевидения? Да, их сдерживает более плотная ткань гражданского общества. Но они изо всех сил стараются. «Все готово, чтобы рвать ткань, рвать ткань!»

Наследие коммунизма? А как быть с Индией, Африкой, Латинской Америкой, где никакого коммунизма в помине не было? Хочется, конечно, считать себя Европой. Но Европа - понятие не географическое, а экономическое. Нас там нет, потому что количество мест в классе «люкс» ограничено. Как выразился один из немецких государственных деятелей, «Европа не резиновая».

Стоп, это мы тоже где-то слышали!

Ясное дело, в периферийных странах капитализм показывает себя не с самой лучшей стороны, как поручик из бессмертного романа Гашека. Но это вполне нормальный капитализм. Проблема либерализма не в том, что он у нас ненастоящий, а в том, что он остается слишком высокого мнения о самом себе.

Вернемся, однако, к бедняге Ходорковскому. Опальный предприниматель говорит, что бизнес в целом виноват перед народом за бесчестную приватизацию. Кремль убежден, что бизнес вел себя правильно, с приватизацией все в порядке, были лишь отдельные преступники вроде Ходорковского. Заключенный «Матросской тишины» говорит, что сам от налогов не уклонялся, но если будут новые, более высокие налоги - готов их платить. Кремль считает, напротив, что налоги для бизнеса в принципе надо снижать, а вот отдельные личности, вроде Ходорковского, вели себя непорядочно. И уж с ними-то разберутся по полной программе!

Ходорковский понимает вину перед обществом и считает, что бизнес должен загладить ее, уплачивая высокие налоги. Однако не факт, что общество готово будет принять извинения в такой форме.

Ключевая идея либерализма - неразделимость личности и собственности. Мыслители осьмнадцатого века почитали ее «естественным правом». Человек рождается буржуа. А тот, кто не имеет собственности, - личность неполноценная. Потому, например, нельзя ему давать политических прав.

Либералы почему-то считают, что отстаивают идеологию свободы. Но лозунги свободы на своих знаменах пишут и анархисты, и социалисты, и даже консерваторы. Вопрос не в «стремлении к свободе», а в том, что под этим понимается.

Это неверно, будто либерализм породил демократию. Либеральное государство всегда пыталось демократию ограничивать, боялось ее как огня. Гражданином мог быть только собственник. В этом суть либерализма. Именно потому классические либеральные режимы XIX столетия повсеместно увязывали гражданские и имущественные права. В эпоху расцвета либерализма избирательных прав были лишены английские пролетарии, американские рабы, изрядная часть французских и шведских крестьян. Между либерализмом и демократией существовал изначальный конфликт, взрывавшийся баррикадными боями в Париже и чартистскими протестами в Лондоне. Всеобщее избирательное право было завоевано в передовой Европе только в ХХ веке, только под давлением рабочего движения и только благодаря развитию социалистической идеологии. Это исторический факт, с которым придется смириться всякому, у кого найдется время заглянуть в энциклопедию.

Не случайно и то, что вместе с утверждением современной демократии на Западе начинается и эпоха уступок, которые имущие верхи вынуждены делать неимущему народу (пролетариату, если говорить языком Маркса). Победа всеобщего избирательного права знаменует закат классического либерализма. А наступление неолиберализма на рубеже прошлого и нынешнего веков сопровождается трагическим кризисом демократии - не только в «неправильной», с точки зрения наших западников, России, но и на самом Западе.

Недоверие к демократии, как режиму, основанному на неукоснительном исполнении воли большинства, - характерная черта либеральных идеологов, они предпочитают прятаться за словами о «свободе» и «гражданском обществе». И это понятно: давать волю массам страшно. Вдруг неправильно ею распорядятся?

Быть демократом не значит соглашаться с большинством, которое, естественно, может быть и не право. Кстати, у любого человека есть и, если можно так выразиться, право на собственную неправоту. Но быть демократом означает уважать и признавать мнение большинства. На протяжении всей своей истории либеральная буржуазия заботилась не о том, чтобы расширить сферу свободы, а о том, чтобы ограничить возможности большинства принимать политические решения. Именно на это нацелена вся институциональная система «либерального капитализма».

Если собственность была бесчестным образом отнята у нашего народа, логично было бы ее вернуть. Возможно - не целиком. Возможно, с компенсацией, на основе компромисса. Это уже вопрос практической политики, соотношения сил. Сейчас нет речи о возвращении экспроприированного. Передел собственности идет полным ходом, но опять - не в пользу народа. Зато о перераспределении доходов тоже речи нет. Зная российские нравы, предположу, что у нас легче национализировать корпорации, чем собрать повышенные налоги.

Путин на самом деле и есть лучший вариант либерализма, возможный в России. Со свободой печати будут трудности, зато институт частной собственности будет защищен от населения, которое в прелести свободного предпринимательства не верит. Отдельные олигархи пострадают, зато олигархический принцип общественной организации восторжествует. Кому-то это не нравится? Но ведь даже в сказке выполняются только некоторые желания. Вы хотели капитализм, частную собственность и рынок? Прекрасно, получите. Золотая рыбка махнула хвостиком и уплыла. На демократию и свободу печати не хватило времени.

Ходорковский справедливо написал, что Путин либеральнее 70% своих избирателей. Но именно это и делает авторитаризм абсолютно неизбежным. Люди не хотят либеральных реформ. Им категорически не нравится либеральная экономика. Они не разделяют ее ценностей. Политическая шизофрения российского либерализма проявляется в упорном требовании проводить реформы, которые ненавистны народу, при одновременном обещании сохранять и отстаивать свободу для этого же народа. Как дважды два ясно, что свободу народ использует в первую очередь для борьбы с этими реформами.

Именно это противоречие предопределяет кризис российского либерализма и делает его заведомо безвыходным. Потому что в современных условиях единственно эффективными либералами оказываются работники тайной полиции. Чтобы навязать упорно сопротивляющемуся обществу либеральные ценности, придется отбросить демократические приличия. Придется давить, сажать, может быть, даже расстреливать. Другого пути нет. Если только не признать, что сама цель является порочной.

Идеология либерализма в России оказалась вполне органичной для людей, выращенных в советских традициях. Ведь антидемократизм советского эксперимента был предопределен не коммунистической идеологией самой по себе, а стремлением городского меньшинства навязать эту идеологию и соответствующие порядки сопротивляющемуся крестьянскому большинству. Теперь либеральное меньшинство пытается поставить себя на место «революционного авангарда». Это действительно национальная специфика.

Для тех, кому не нравится «новый порядок», остается один путь - сопротивления. Но это означает неприятие не только полицейского произвола, но и тех экономических и социальных принципов, которые с помощью этого произвола утверждаются. Это значит, что надо научиться, говоря словами Брехта, не смотреть, а видеть. Усвоить простое и ясное понятие «классовый враг». Осознать, что большинство населения имеет ровно такие же права, как и представители «передовой элиты».

Короче, это значит перестать быть либералом и сделаться демократом.

Опубликовано в журнале: «Неприкосновенный запас» 2004, №5(37)

ЛЕВЫЕ ВИДЯТ СВОЕ БУДУЩЕЕ В ЕДИНЕНИИ

Участвовать в форуме приехало более 300 участников из 62-х регионов России и 9-ти стран мира, из 150 политических партий и общественных организаций. Среди них были не только ставшие уже традиционными на подобных мероприятиях представители КПРФ, комсомольских организаций и антиглобалистов, объединившиеся ныне в Молодежный Левый Фронт, но и совсем нетрадиционные - активисты «Яблока», СЛОНа, профсоюзных и неправительственных организаций.

В ходе пленарных заседаний и секционной работы был обсужден самый широкий круг вопросов - от теоретических основ левого движения, социально-экономических инициатив правительства и угрозы авторитаризма в России до ксенофобии, современного искусства левой ориентации и способов «пробивания» информационного вакуума, созданного властью вокруг оппозиции.

Впервые активное участие в обсуждении вопросов взаимодействия различных оппозиционных сил, позиционирующихся на левой стороне политического спектра, приняли представители неправительственных организаций, которые принципиально не стараются принимать какой бы то ни было политический окрас, а также реально действующих профсоюзов. Проблемы развития этих движений и взаимодействия с ними в ходе общего противоборства с властью обсуждались в процессе работы тематических круглых столов.

К разочарованию наблюдателей, купившихся на запущенные рядом СМИ слухи о том, что на форуме будет создана еще одна объединительная (после Глазьева, Рогозина и Семигина) партия, ничего подобного не произошло, да и не планировалось. Тем не менее, все участники Форума пришли к выводу, что эффективная политическая борьба, имеющая своей целью создание социально справедливого общества, возможна сегодня только при объединении усилий.

Собственно, об объединении говорится давно - с I Форума, состоявшегося год назад. Однако изменившаяся политическая ситуация в стране, когда действующей властью по сути установлен авторитарный режим, заставила теперь говорить о единстве действий не как об отдаленной перспективе, а как о необходимости дня сегодняшнего. На сей раз были четко сформулированы принципы и условия объединения, которые сформулированы в итоговой «Программе Единых Действий Левых Сил».

«Форум показал, что сегодня в нашем обществе создались объективные предпосылки для объединения на левом фланге. А с учетом кризиса, в котором оказалась оппозиция, становится особенно актуальным теоретическое осмысление современных процессов, выработка теоретической платформы, на которой такое объединение возможно. Поэтому мне кажется очень важным то, что сформирована инициативная группа из серьезных аналитиков, философов, разделяющих левые взгляды. Группа намерена создать постоянно действующий дискуссионный клуб, который и займется этим», - сказал один из организаторов Форума Илья Пономарев, представлявший Молодежный Левый Фронт.

«Принципиальное отличие этого Форума от предыдущего в том, что он был ориентирован на выработку общей программы действий. Без неё разговоры об объединении становятся пустой болтовней и демагогией. В результате мы сразу добились серьезного успеха, особенно по линии профсоюзов и неправительственных организаций. Показательно, что люди, которые ещё вчера не разговаривали между собой, на Форуме садились рядом и обсуждали планы совместных действий. Впрочем, за это надо сказать и спасибо правительству Путина - Фрадкова: своей антисоциальной политикой оно провоцирует объединение левых и профсоюзов», - добавил Борис Кагарлицкий, директор Института Проблем Глобализации.

ЧЕЧНЯ: КТО БУДЕТ ПРЕЗИДЕНТОМ?

Две серебристые машины без номерных знаков проносятся по центральной улице Грозного, яростно сигналя. Другие пропускают их, прижимаясь к обочине.

Все знают, что на таких автомобилях передвигаются по Чечне «кадыровцы» - военизированные формирования взорванного 9 мая чеченского президента Ахмада Кадырова, и они очень не любят, когда их обгоняют. Известны случаи, когда в подобных ситуациях «кадыровцы» до полусмерти избивали «наглецов»-водителей, посмевших не уступить им дорогу.

Размышления о будущем среди простых чеченцев сводятся сегодня к одному вопросу: какое место в нем, этом будущем, будут занимать «кадыровцы», теперь лояльные уже сыну почившего лидера Рамзану Кадырову, который возглавлял службу безопасности отца? Впрочем, как и сам Рамзан.

«Неужели Рамзан станет нашим президентом?! - восклицает 54-летний житель пригорода Грозного Саид Муцалаев. - Лучше сразу тогда уезжать из республики».

Саид имеет основания так говорить: его сына в прошлом году «кадыровцы» забрали, по его словам, ни за что, избивали, держали в неотапливаемом помещении и отпустили только после того, как за него заплатили выкуп 15 тысяч долларов.

Простые жители опасаются репрессивных мер со стороны Рамзана Кадырова и его вооруженных отрядов, насчитывающих сотни, а возможно, тысячи человек. При жизни отца Рамзан Кадыров возглавлял его службу безопасности - некую вооруженную структуру, в официальных постановлениях или приказах местного МВД не числящуюся.

Несмотря на свое название, СБ занималась не столько обеспечением безопасности Ахмада Кадырова, сколько использовалась для борьбы с повстанцами - партизанами мятежного президента Аслана Масхадова и известного радикальностью взглядов полевого командира Шамиля Басаева. Под борьбой здесь понимаются как вооруженные столкновения с партизанскими отрядами, так и переманивание тех же партизан в ряды «кадыровцев» обещаниями хорошего заработка и гарантий безопасности.

Анонимный источник в МВД Чечни рассказал, что официально СБ президента не существовало. По его словам, под этим названием в Чечне действовали пять подразделений: спецрота по охране высших должностных лиц МВД (она же сейчас охраняет и.о. президента Чечни Сергея Абрамова), комендантская рота, спецподразделения Минобороны «Восток» и «Запад» и некий чрезвычайный особый полк (ЧОП). Источник не смог назвать численность сотрудников этих подразделений. «Их действительное количество знает, наверное, только сам Рамзан Кадыров», - сказал он. По разным оценкам, в эти структуры входят от одной до шести тысяч человек.

По рассказам сотрудников базирующейся в Москве правозащитной группы «Мемориал», «кадыровцы» занимались похищениями людей, а также «крышевали» многие виды криминального и околокриминального бизнеса: вывоз цветных металлов, нефтедобычу и последующие переработку и транспортировку нефти.

Молодых людей в этой «работе» привлекает возможность прилично заработать, а также некоторые гарантии безопасности.

«Я собираюсь пойти в «кадыровцы», так как там неплохая зарплата, выдают оружие, машину, удостоверение, по которому ни один пост меня не сможет остановить», - говорил корреспонденту IWPR 21-летний житель Грозного Анзор, который торгует кассетами на рынке.

Многим «кадыровцы» напоминают вооруженные формирования, безнаказанно бесчинствовавшие в республике в период ее фактической независимости в 1997-99 годах. «Известна история, когда они выгнали из квартиру старушку и потом вселились в нее сами», - рассказывает Наталья Эстемирова из «Мемориала».

По мнению Усама Байсаева, который также представляет «Мемориал», деятельность «кадыровцев» строится на сотрудничестве с российскими военными - по крайней мере, в большинстве случаев. «Все их действия согласованы с федералами, и похищения часто имеют политический характер. Но иногда кто-то из «кадыровцев» начинает сводить и собственные старые счеты - имея на руках оружие, сделать это очень легко», - говорит он.

После гибели Ахмада Кадырова Рамзан был принят в Кремле президентом России Владимиром Путиным. Кадры Рамзана в голубом спортивном костюме в Кремле обошли все телеканалы. Уже на второй день он был назначен первым вице-премьером правительства Чечни, сохранив при этом свой пост начальника службы охраны президента и, соответственно, все прежние силовые ресурсы.

Сегодня все задаются вопросом о том, кто станет следующим президентом республики, выборы которого назначены на 5 сентября. Неизменно сопутствующим здесь является анализ вероятности назначения на этот пост Рамзана. Учитывая недавний опыт Чечни, никто не ждет свободных, независимых выборов, и вопрос, ответ на который тщатся найти аналитики, не о том, каким будет их исход, но «кого хочет видеть президентом Чечни Кремль».

Очевидная растерянность премьера Чечни Сергея Абрамова, неожиданно ставшего после гибели Ахмада Кадырова первым лицом в Чечне, мешает представить его в качестве претендента на пост президента республики. Да и сам он, по всей видимости, об этом не помышляет.

Отсутствие реальной кандидатуры на роль преемника Кадырова вызывает в Кремле серьезное беспокойство. «Для Кремля Кадыров был единственным решением, никакого запасного варианта не было, - считает российский политолог Борис Кагарлицкий. - Его роль была в том, чтобы бороться с сопротивлением собственными методами. Российская армия не смогла боевиков подавить, но Кадыров сумел многих переманить. После его гибели эта стратегия более невозможна».

Между тем, уже предпринимаются попытки убедить российского президента в том, что отца мог бы заменить сын. Так, на прошлой неделе с просьбой «принять все меры по устранению препятствий для регистрации Рамзана Кадырова в качестве кандидата на пост главы республики» к Владимиру Путину обратился Госсовет Чечни. По Чечне развернута целая кампания: в ряде населенных пунктов готовятся митинги, в обязательном порядке на всех предприятиях и учреждениях республики собираются подписи - и то, и другое в поддержку Кадырова-младшего.

Главное препятствие - возраст последнего. 27-летний Рамзан не может участвовать в выборах главы республики из-за несоответствия конституции Чечни, устанавливающей минимальный возраст кандидата на пост президента - 30 лет.

Председатель Центральной избирательной комиссии России Александр Вешняков уже провел в связи с этим обстоятельством пресс-конференцию, на которой однозначно заявил, что изменить Конституцию «невозможно» и «недопустимо». «Изменить основной закон республики невозможно хотя бы потому, что некому внести соответствующие поправки: президент погиб, законодательное собрание пока не избрано», - сказал он.

По мнению Кагарлицкого, Кремль находится в растерянности. После фиаско прежней политики в Чечне Москва, тем не менее, не собирается покончить с должностью президента Чечни и назначить русского губернатора.

«Губернатора-то назначить можно, но что он делать будет? - говорит Кагарлицкий. - Ужесточит репрессии? Но тогда насмарку всё, достигнутое при Кадырове. Бывшие боевики вернутся в горы. Оставить всё по-старому? Но не имея опыта и связей Кадырова, российский чиновник не справится. Единственное, что может объяснить назначение русского губернатора, это подготовка к переговорам с Масхадовым».

Продолжая эту мысль, Кагарлицкий говорит, что «хороший назначенец Кремля мог бы провести переговоры жестко, но эффективно, подготовив почву для поэтапного урегулирования в стиле Северной Ирландии - сохранение целостности «большого государства», но с участием сторонников независимости в управлении территорией». «Но беда в том, что Кремль к такому решению не готов. А потому вакуум сохранится», - утверждает он.

По словам Кагарлицкого, кандидата «на роль Кадырова-2» не видно пока ни в Москве, ни в самой Чечне, и поиски такового, скорее всего, завершатся тем, что выбор остановится «на первой внятной фигуре, которая подвернется». «Здесь важно, чтобы нужный человек оказался в нужном месте - на свету, под рукой», - говорит он.

По мнению же политолога Игоря Бунина из Центра политических технологий, возможно, что ставка будет сделана на так называемого «коллективного Кадырова»: команду из сторонников Ахмада Кадырова. Рамзан при таком раскладе, как и прежде, будет отвечать за силовую поддержку, а «гражданским лидером» станет Таус Джабраилов.

Между тем, Рамзан уже заручился обещанием Путина, что ни сокращениям, не расформированию его служба безопасности подвергнута не будет. О встрече с российским президентом, состоявшейся в Грозном 11 мая, рассказывает начальник штаба службы безопасности президента Чеченской республики Артур Ахмадов. «На встрече с нами Путин сказал, что служба безопасности президента будет обеспечена всем необходимым на сегодняшний день. Он сказал, что обещает полную поддержку со своей стороны, и число сотрудников будет не только не сокращено, а увеличено, так как служба безопасности мне нужна не только в Чеченской республике, но и на всем Северном Кавказе».

Кроме того, идя навстречу просьбе главы чеченского министерства внутренних дел Алу Алханова, президент России распорядился увеличить на тысячу с лишним человек число сотрудников МВД Чечни.

При всем этом существует и мнение о том, что не следует придавать слишком большое значение команде Кадырова.

Чеченский политолог Тимур Музаев считает, что «клан Кадырова» - это миф. «На самом деле существует случайная группа людей, сплотившихся лишь благодаря одному лидеру - Кадырову. Такой же миф - вооруженные формирования Кадырова», - заявляет он. По мнению Музаева, эти люди будут служить любому, кто будет им платить.

ЧТО ТАКОЕ НБП?

Судьба политика в России более трагична, чем судьба олигарха. Если последнему может выпасть жребий стать политическим заключенным, то политику, помимо заключения, угрожает еще и перспектива настоящего бомжевания. Достаточно посмотреть на пример Лимонова.

Посудите сами. Еще совсем недавно известный многим писатель Эдуард Лимонов в то же самое время пока Ходорковский превращал себя в олигарха, переквалифицировался в политика.

На этом поприще им были приложены максимальные усилия. По его собственным словам, была создана партия, запущена в тираж газета «Лимонка», в центре Москвы был открыт просторный офис - «бункер». Но, не смотря на это, политическая фортуна постоянно отворачивалась от него.

Мало того, что на протяжении последних десяти лет он ни разу не смог победить ни на одних выборах (с кем не бывает), так еще ему выпало стать одним из первых «политических сидельцев путинского режима». Более того, в «лефортовского узника» он превратился не столько усилиями спецслужб, сколько благодаря своей творческой фантазии (в вину ставилась изложенная на бумаге идея создания «Второй России», страны не менее неприятной, чем нынешняя РФ). Оказаться в застенках ему помогли и друзья однопартийцы, в трудную минуту предпочитавшие бесконечному служению Вождю (так себя называет Лимонов) сотрудничество с «преступным режимом».

Но и на этом неприятности не закончились.

Властям удалось запретить партийную газету «Лимонка» и ее пришлось переименовать в «Генеральную линию». Политические акции НБП - забрасывания овощами, обливания майонезами, пристегивание себя наручниками к дверцам и лестницам не только не освещались в СМИ, но и воспринимались в обществе как хорошо оплачиваемая актерская работа.

Люди, несмотря на все заклинания Лимонова, упорно не хотят верить, что подобные акции носят политический характер. В массовом восприятии действия лимоновцев в лучшем случае воспринимаются как «кухонные разборки». В худшем - клоунада. Поэтому в обществе к НБП по-прежнему относятся как к «не серьезной» силе.

Очередная неудача настигла Лимонова, когда партия лишилась своего офиса - «бункера». О том, что «мы его не отдадим» и «бункер или смерть» было сказано очень много красивых слов. Но когда милиция приехала опечатывать помещение, сопротивление оказывал лишь один нацбол - в прошлом житель Латвии Владимир Московцев.

Именно на нем и выместили все свою ненависть к НБП праоохранители.

«Получивший за всю партию» Московцев после ареста «бункера» оказался выброшенным на улицу. Там же оказалась и вся партия.

Теперь собрания НБП происходят в одном из московских скверов…

Политических бомжей не спешит приютить ни один из собственников московской жилплощади. Оказалось, что «лузеры от политики» по соседству никому не нужны.

Более того, бездомные партийцы, по их собственным словам, систематически подвергаются избиениям в милиции и ФСБ. Но с упорством Мазоха они вновь и вновь отправляются совершать акции «прямого действия» единственным результатом от которых стало даже не упоминание в СМИ, а только синяки на теле.

Помимо всего этого НБП была вынуждена поменять свое название, так как по новым законам организация больше не может называться партией. Подали документы на перерегистрацию. Вчера Министерство юстиции отказало политической организации Эдуарда Лимонова «Национал-большевистская партия» в перерегистрации под новым названием «Национал-большевистский порядок». И даже объяснять причины отказа представители Главного управления Минюста по Москве отказались.

А недавно, на страницах «Русского журнала» Лимонов выступил с материалом анализирующим политическую обстановку в стране. В тексте как всегда много личных обид на разных политиков. Более того, он пытался доказать, что Пономарев, Кагарлицкий и ЮКОС собираются «строить новую национал-большевистскую партию». Только зачем стране еще одна НБП? По его мнению «цена проекта была обозначена как 1,5 млн. долларов в год»… И как заправский попрошайка Лимонов тут же плачется, что «Создание партии - тяжелая крестьянская работа. Она не по зубам хитрым, быстрым и маневренным функционерам от левой политики»…

… Отдайте деньги МНЕ, крестьянскому сыну! Так и читается сквозь строчки.

Возможно, если бы у оппозиции и были полтора миллиона, их и имело бы смысл отдать Лимонову. Если бы не один показательный случай. В свое время, Владимир Московцев продав две квартиры, уже «вложил все свои деньги в партию». А когда оказался на улице пришел к Лимонову и спросил: - Я все отдал партии, а где мне жить?

«Так ты не живи!» Был ему ответ.

Так что на вопрос «что такое НБП?», теперь каждый может отвечать в меру своей испорченности.

САММИТ НАТО

- Россию на этом саммите будет представлять министр иностранных дел, хотя все очень ждали в Стамбуле Владимира Путина. Он туда не поехал. Почему он туда не поехал?

КАГАРЛИЦКИЙ: Я думаю, причин две. Первая та, что российские власти достаточно откровенно и на протяжении уже длительного времени выражают неудовольствие по поводу того, как происходит расширение НАТО на Восток.

- Ну, уже расширились.

КАГАРЛИЦКИЙ: Тут есть некоторые нюансы. Дело же не только в том, будет происходить расширение или нет. Дело в том, что в процессе расширения было обещано, что российские интересы будут учтены. А у нас есть специфические интересы, хотя бы, например, по экспорту вооружений. Например, если армии наших бывших союзников по восточному блоку будут перевооружаться по натовским стандартам, то приведет ли это к полному вытеснению советских образцов или российских образцов американскими и западными образцами, или будет все-таки некоторая ниша сохранена для российского вооружения и, соответственно, российских военных экспертов? В данном случае Запад, в общем, все-таки не пошел серьезно на какие-либо уступки. И есть целый ряд подобных же вопросов. То есть, может быть, Россия могла бы дипломатически или экономически получить некие компенсации за потерю своих традиционных сфер влияния. Здесь тоже, в общем-то, несмотря на большие разговоры, ничего не было. То есть российские власти не удовлетворены тем, как Запад провел расширение, и тем, что происходит после расширения НАТО. Это один момент.

Второй момент, конечно, тот, что сама российская дипломатия до конца не понимает, что ей делать с НАТО, как строить отношения с НАТО в дальнейшем, и это отчасти связано, конечно, с тем, что сама российская дипломатия не вполне определилась относительно стратегических перспектив России как в Европе, так и вообще. Но с другой стороны, это имеет и объективный характер, потому что сама НАТО тоже не вполне определилась относительно собственных перспектив. Поэтому выстраивать российские отношения с тем, что само не знает, что оно такое, довольно трудно.

- Получается, правильно сделал Владимир Путин, что в Стамбул не поехал?

КАГАРЛИЦКИЙ: Да, вы знаете, это может быть определено, как ни странно, знаменитым рекламным слоганом, что «иногда лучше жевать, чем говорить». Вот это тот самый случай, когда для России выгодно показывать себя поменьше, поменьше брать на себя каких-то обязательств. А это очень важно, потому что если приезжает первое лицо и если какие-то обязательства готовятся, предлагаются, то отказаться от них на этом этапе либо очень трудно, либо это уже приобретает характер политического скандала, некоторой конфронтации и так далее. Если же приезжает второе-третье лицо, то всегда есть возможность сказать: мол, вы знаете, мы должны еще посоветоваться, обсудить, подумать, это все очень интересно, но это в будущем.

- Предлагается и другая версия: Владимир Путин не поехал в Стамбул, потому что главной темой переговоров в Стамбуле России и НАТО должны быть темы российских военных баз в Грузии и Молдавии….

КАГАРЛИЦКИЙ: Да, действительно, это третья тема, она не стратегический характер носит, а скорее тактический. Но понятно, что вытеснение России из этих зон продолжается. Кстати говоря, в общем, я думаю, будет происходить и вытеснение России из Украины таким же точно образом. К этому, кстати, все идет уже, и украинские власти не слишком это скрывают. И это по существу следующий рубеж расширения НАТО на восток и юго-восток, которое затрагивает интересы России таким же точно образом. И здесь, скорее всего, существует риск повторения той же истории, которая произошла в Восточной Европе, то есть Россия, скорее всего, свои позиции все-таки сдаст. Вопрос в том, получит ли Россия за это какие-либо компенсации. И похоже, что сейчас российское руководство не испытывает большой уверенности, что Запад какие-либо компенсации готов предоставить, поэтому опять же старается тянуть время.

- Российское руководство часто упрекают в том, что оно исправляет уже совершенные ошибки, но никогда не может возможные ошибки просчитать. То есть мы всегда работаем не на опережение, а мы как бы задним умом крепки. Насколько в данной ситуации такое определение соответствует действительности?

КАГАРЛИЦКИЙ: Дело-то ведь не в том, хорошая или плохая внешняя политика, а в том, что российское государство, несмотря на уже 13 постсоветских лет, все-таки до конца не определилось со своей стратегией, своими интересами. Это отчасти связано с внутренними проблемами, которые не решены, несмотря на все заявления о наших успехах. Ведь дипломатия любая хороша, когда она является продолжением какого-то курса, ведущегося внутри страны. Несмотря на большие декларации о том, что у нас серьезные перемены и так далее, на самом деле страна находится в дрейфе, она плывет достаточно стихийно, она держится на плаву, потому что у нас есть дорогая нефть и некоторые другие обстоятельства, которые пока нам благоприятствуют, инерция экономического роста и т. д. И в этой ситуации выработать активную, наступательную внешнюю политику очень трудно. Поэтому Министерство иностранных дел и все остальные структуры, которые так или иначе завязаны на внешнюю политику, они работают, что называется, в текущем режиме, то есть они сталкиваются с какими-то конкретными проблемами и их по мере поступления решают.

- В этой ситуации, когда мы дрейфуем, когда мы сами не знаем, чего мы хотим, можно ли говорить о том, что мы проиграли Восточную Европу, можем проиграть Украину, Молдавию и Грузию? А может, не нужны нам ни Восточная Европа, ни Украина с Молдавией и Грузией? Вот говорили же про Афганистан: как хорошо, что туда пришли американцы, они решили там за нас наши проблемы.

КАГАРЛИЦКИЙ: Ну, честно говоря, американцы не решили там никаких наших проблем, да и своих тоже.

- Но, может быть, нам это не нужно. То есть можно ли обсуждать, нужно нам или не нужно оставаться там-то и там-то, если мы не знаем, чего мы вообще хотим в этом мире?

КАГАРЛИЦКИЙ: Так в этом-то и проблема, что сначала мы должны решить, кто мы такие и что нам нужно, и потом мы решим, что нам хорошо и что нам плохо. Но на самом деле ведь был только один эпизод в постсоветской истории, когда у России вдруг появилось некое подобие внешней политики, и довольно эффективное. Это не вполне сложилось, но контуры начали обрисовываться. Это был период Примакова, причем Примакова даже не столько как министра иностранных дел, сколько Примакова как премьера. Потому что в этот момент скорее инстинктивно, чем рационально, но люди почувствовали, что мы должны в какой-то степени повернуться спиной к Западу, не на уровне конфронтации с Западом, а на уровне того, что мы вдруг осознаем, что нам нужно не смотреть на них и думать, понравится им или не понравится то, что мы делаем, как угодить или, наоборот, показать, что мы еще о-го-го, а поворачиваться лицом к третьему миру, поворачиваться лицом к Китаю, к Индии, к Бразилии, к Южной Африке - крупнейшим, динамично развивающимся сейчас странам юга, пытаться с ними сварить какую-то общую кашу. Эти страны очень нуждаются в России, причем не только Китай и Индия, про которые это понятно, но и Южная Африка и Бразилия, вообще Латинская Америка, про которую мы просто забыли за эти годы.

- А почему они нуждаются в России? Тем более Латинская Америка, которая вообще находится бог знает где.

КАГАРЛИЦКИЙ: Ну, «бог знает где» - в современном мире этого понятия уже нет.

- Но Америка все равно ближе, Соединенные Штаты все равно ближе.

КАГАРЛИЦКИЙ: Вот это-то и проблема для Латинской Америки. Это их традиционная беда и несчастье, что для них Соединенные Штаты слишком близки. Вот как, понимаете, эстонцы, наверное, очень ежатся оттого, что рядом находится Россия, до сих пор ежатся. Латиноамериканцы точно так ежатся оттого, что Соединенные Штаты слишком близко находятся. Но тут проблема в другом. Россия, несмотря на все свои поражения и неудачи последних лет, является страной с достаточно высокой технологической культурой. У нее все-таки большой научный потенциал, у нее все-таки есть некоторый запас технологических идей на будущее. Причем наши технологические заготовки и разработки таковы, что, возможно, они не всегда будут хорошо работать, скажем, в Западной Европе, если их пытаться туда вывозить, но они очень подходят для внедрения в странах третьего мира и для модернизации, причем для модернизации именно тех стран, которые наиболее динамично развиваются. В этом смысле существует достаточно высокий потенциал для возникновения своего рода южной оси, если можно так выразиться, - об этом говорит, скажем, президент Бразилии Лула, об этом говорят в Южной Африке, об этом поговаривают иногда в Индии, особенно нынешнее конгрессистское правительство. То есть им как раз нужна Россия. Нужна Россия как страна технологически более развитая, как страна с европейской культурой и европейскими традициями, которая была бы на их стороне и которая могла бы, с одной стороны, помочь им мобилизовать свой огромный человеческий потенциал, потому что там просто очень много людей, а с другой стороны, могла бы таким образом загрузить свою промышленность, свою науку, в каком-то смысле даже повысить свою обороноспособность, потому что, скажем, тот же пример Китая и Индии показывает, что наша оборонная промышленность выросла и спаслась в последние годы не за счет собственных заказов и собственного вооружения, а за счет того, что мы продавали оружие за границу и тем самым сохранили свой потенциал.

- А нет ли здесь некоего лукавства со стороны этих стран? Ведь известно, что после окончания холодной войны, после распада Советского Союза во многих странах заговорили о том, что как жаль, что нет больше СССР. Причем в странах, которые были противниками Советского Союза.

КАГАРЛИЦКИЙ: Они были совершенно искренни, когда сказали, что жалко, что нет больше СССР (как они были, кстати, искренни, когда были противниками СССР).

- Вот именно. Так не лукавят ли эти страны, которые могут быть нашими потенциальными союзниками, когда говорят, что Россия нужна не только для того, что мы перечислили, а просто для того, чтобы сказать Соединенным Штатам: а у нас есть и такой партнер. И тем самым, грубо говоря, набить себе цену в глазах Соединенных Штатов.

КАГАРЛИЦКИЙ: Это правда совершенная, это нормальная дипломатия, нормальная расчетливость азиатская или какая-то еще.

- А можно ли строить свою политику на базе вот этой чужой расчетливости?

КАГАРЛИЦКИЙ: Понимаете, дело в том, что вообще вся политика на этом строится. И, скажем, поворачиваясь к России, выстраивая с Россией какие-то долгосрочные отношения, эти страны, что называется, набивают себе цену, это чистая правда, но они и повышают цену России на мировом рынке, причем пропорционально.

- То есть это взаимный процесс.

КАГАРЛИЦКИЙ: Это взаимный процесс, это как бы такое взаимное повышение котировок. И кроме того, в любом случае эти вещи не происходят просто так: они сказали, что любят Россию, а Россия сказала, что обожает Южную Африку, и все дела. Тут же речь идет о долгосрочных взаимных обязательствах, которые должны работать. Потому что если они не будут работать, то грош им цена, и нет смысла в это ввязываться. В этом случае действительно объективно вырастает вес этих стран.

И с другой стороны, они уже долгосрочно начинают друг к другу привязываться. Очень любопытно, что Лула, который пришел к власти под лозунгом повышения автономии Латинской Америки от Соединенных Штатов (не полной независимости - это невозможно, но повышения самостоятельности в пределах того, что достижимо), он сразу стал говорить: нам нужен Китай, нам нужна Индия, нам нужна Южная Африка. При этом он поразительным образом не вспомнил про Россию. И не потому, что идеологически он к этому не склонен, он как раз левый, и традиционно у него симпатии к России существуют, как у всех левых, и есть еще старые, иногда совершенно ложные, воспоминания о том, что был великий Советский Союз. Но Россия настолько себя не показывала в этой части света, настолько не проявляла интереса к этой части мира, что там про нее тоже начали забывать. То есть Россия все время ввязывается в какие-то дела, где ей, по большому счету, ничего не светит, но при этом отказывается от многих возможностей.

- Итак, с Россией и НАТО мы разобрались, выяснили, что главная проблема в нас самих. Теперь переходим к Североатлантическому альянсу. Впервые собираются 26 стран в новом составе. Каких-то новшеств в связи с этим можно ждать от нынешнего саммита?

КАГАРЛИЦКИЙ: Я думаю, что все будет новое, потому что, собственно, не решена ведь главная проблема: зачем НАТО, какие задачи стоят перед НАТО. Потому что когда создавался альянс в 40-е годы, тогда было все понятно, это был альянс для защиты Западной Европы от Советского Союза и от коммунизма. Причем обратите внимание, что тогда же создавались еще и другие региональные альянсы, и в Азии были созданы аналогичные региональные блоки, которые потом распались, осталась только НАТО.

- Между прочим, тогда еще был такой термин «зонтик». НАТО - это зонтик над Европой и зонтик над другим регионом.

КАГАРЛИЦКИЙ: Ну да, ядерный зонтик, американский зонтик. Но там было несколько вещей совершенно бесспорных и очевидных: зона действий - Северная Европа и Атлантика; задачи - защита Западной Европы от возможных вторжений Советского Союза. Отношения с США - тоже совершенно понятно: США являются гегемоном, они являются гарантом независимости этих стран и, соответственно, на них лежит управление, координация и так далее. Сейчас все эти вопросы совершенно не очевидны. Начнем с того, что зона действий расширяется. Уже Афганистан показал, что НАТО далеко ушла за пределы своей первоначальной зоны действий.

- Которая, кстати, была строго оговорена в уставе этой организации.

КАГАРЛИЦКИЙ: Да. Но устав, вообще-то, нарушался уже неоднократно, кстати говоря, уже даже в Боснии, по-моему, нарушался устав, но вот в Косове точно совершенно был нарушен устав НАТО, об этом говорили. По Афганистану более сложная проблема, но, в общем, тоже все было не очень понятно. Поэтому первоначальный устав НАТО в принципе уже фактически не работает.

- Строго говоря, было понятно, что устав мешает этой организации. Почему его не пересмотреть?

КАГАРЛИЦКИЙ: А вот тут-то как раз и возникает проблема, как с любыми конституциями, что пока устав даже не соблюдается, но есть, то можно сделать вид, что все идет нормально. Когда вы начинаете решать, а какой написать новый устав или новую конституцию, то тут выходят на поверхность все требования и предложения, тут каждый приходит со своими собственными идеями и со своим видением, как все это пересмотреть, и в итоге все идет вразнос. Вспомним советский процесс: Советский Союз худо-бедно как-то еще существовал, пока не догадались, что надо конституцию подвести уже к реальности, - и вот тут-то все и рухнуло. В НАТО, конечно, не настолько все остро сейчас стоит, но тем не менее тенденция та же самая. То есть начать пересмотр основ альянса можно и нужно, по логике вещей, но это чревато тем, чтобы выпустить из бутылки более чем одного джинна. И теперь альянс вошел в Восточную Европу, он действует в Азии далеко за пределами атлантической зоны, и внутри этого альянса гораздо более разнородные силы.

Но есть еще одна принципиальная проблема - это проблема отношений Западной Европы и США. Вот недавно я слышал доклад английского исследователя Питера Говена, который сказал, что по-своему итог холодной войны - это поражение США. То есть, конечно, это поражение СССР, но США тоже оказались в весьма двусмысленном положении, потому что пока был СССР, господство американское было вполне бесспорным и никто не собирался его ставить под сомнение. Теперь, когда СССР нет, господство Соединенных Штатов в Западной Европе далеко не бесспорно. Мотивы, по которым западноевропейцы должны подчиняться американцам, не очевидны. И это сейчас все как раз и выявится, я думаю, в очень большой степени на саммите, потому что стоит вопрос об Афганистане, стоит вопрос о том, чтобы НАТО привлечь к американской операции в Ираке, и понятно, что этому будут всячески сопротивляться французы и немцы, да и испанцы теперь уже. Кстати говоря, не очевидно, что большой энтузиазм будут продолжать выражать англичане, потому что они уже сильно обожглись. Поэтому здесь есть целый круг вопросов. Потому что американцы видят НАТО как инструмент, с помощью которого европейцев будут строить и направлять туда, куда нужно. А европейцы, напротив, видят НАТО как инструмент, с помощью которого они пытаются сдержать и поставить под контроль США.

И второй круг вопросов - это, видимо, отношения между так называемой старой и новой Европой, то есть новые восточноевропейские союзники НАТО, а теперь уже члены НАТО, которые гораздо ближе к Соединенным Штатам, чем к Западной Европе, по своим политическим и идеологическим установкам, но которые географически находятся все-таки в Западной Европе, и на них все больше и больше смотрят во Франции и в Германии как на своего рода троянского коня США в Европе. Соответственно, здесь возникает все большая и большая напряженность, не говоря уже о том, что там есть куча технических и организационных вопросов, включая то, что эти страны будут просить денег, они будут просить помощи, они будут просить субсидий. Ну и соответственно, американцы, видимо, склонны давать, а западноевропейцы, опять же по понятным причинам, не склонны давать или склонны давать менее щедро.

- Все-таки на саммите главные вопросы - Афганистан и Ирак. Что касается Афганистана, то главной головной болью НАТО в этом вопросе стало отсутствие, вернее, недостаток вооруженных сил. Говорят о том, что никто больше не хочет посылать своих людей в Афганистан, то есть не могут выбить дополнительные подразделения. И в данном случае не помощники даже новые страны-члены альянса.

КАГАРЛИЦКИЙ: Вы знаете, солдат-то они как раз, к несчастью, готовы посылать. Там проблема сейчас в другом - у них просто нет боеспособных подразделений, которые в достаточном количество можно туда перебросить. Потому что, к сожалению величайшему, новые члены альянса…

- К чьему сожалению, Борис?

КАГАРЛИЦКИЙ: Чисто по-человечески к сожалению, они как раз вполне готовы людей своих отдавать под пули еще на протяжении какого-то времени, другое дело, что они не могут это сделать эффективно. Вот я помню, когда НАТО только вступала в Эстонию, я сказал своему другу эстонскому: теперь эстонцев снова пошлют в Афганистан. Он сказал: не дай Бог, но, похоже, к этому все идет. Ну и действительно, именно таким путем все и пошло. Потому что американцам действительно нужны люди, нужно пушечное мясо, они не могут терять своих людей в таких количествах, как сейчас теряют. Хотя, кстати, потери не столь велики, как они были у Советского Союза, но в Америке цена человеческой жизни все-таки считается выше. А в Восточной Европе она на самом деле ниже. Да, люди стоят недорого, но эти войска неподготовлены, они не способны воевать в горах, они небоеспособны. То есть в лучшем случае они могут нести какую-то караульную службу, а собственно это-то американцам и не нужно, им-то нужны для конкретных боевых задач.

- Вторая больная тема - это Ирак. США давно пытаются привлечь Североатлантический альянс к этой операции и сейчас договариваются о том, что НАТО будет готовить спецподразделения в Ираке. Удастся американцам уломать Европу на то, чтобы европейские специалисты ехали в Ирак и на месте готовили подразделения? Или все-таки европейцы перетянут на свою сторону большую часть альянса и будут готовить специалистов на своих территориях, как хотят, например, в Германии?

КАГАРЛИЦКИЙ: Я думаю, что какие-то символические уступки американцам Западная Европа сделает обязательно. Потому что Западная Европа не готова сейчас на прямую конфронтацию с США. Прямая конфронтация что означает? Это значит, что нужно вообще распускать НАТО. Это означает, что надо в открытую идти на конфликт там, где европейцы не только не готовы к нему, но, в общем, пока к нему не стремятся. Но с другой стороны, поступаться принципами, как говорится, они тоже не будут. Поэтому, я думаю, они пойдут по пути символических уступок. Конечно, какой-то шаг они сделают обязательно, но американцам не думаю, что будет от этого очень радостно.

- То есть, как вы предполагаете, даже эти новые члены альянса, которые, как вы уже сказали, находятся на стороне Соединенных Штатов, они не помогут Соединенным Штатам на этом саммите? Там ведь все решения принимаются по принципу консенсуса.

КАГАРЛИЦКИЙ: Голоса восточноевропейцев важны, потому что так называемая новая Европа Бушу нужна, чтобы оказывать психологическое давление на Западную Европу. Это очень важное обстоятельство, и обстоятельство для французов, немцев, теперь и испанцев тяжелое, им приходится отражать наскоки этих малых стран в то самое время, когда они пытаются объяснить всем, что, наоборот, проблема - в Америке. Поэтому не надо сбрасывать со счетов дипломатический ресурс, который здесь возникает. Но, повторяю, одно дело - символика, дипломатия, некоторые политические моменты, а другое дело - реальный результат. Вот если Бушу нужны реальные конкретные результаты, которые он сможет показать, которые он сможет почувствовать, причем до президентских выборов в ноябре, то здесь, я думаю, ему никто подарков не сделает.

- И в этом смысле ни Афганистану, ни Ираку тоже никаких подарков от НАТО ждать не приходится после этого саммита. Потому что в том, чтобы там появились люди из НАТО, заинтересованы не только американцы, заинтересовано и правительство Афганистана, и правительство Ирака. Это же очевидно.

КАГАРЛИЦКИЙ: Правительства Афганистана и Ирака - это, в общем, все-таки марионеточные режимы, которые самостоятельной роли не играют, их все прекрасно в этом смысле раскусили, никто к ним серьезно не относится и относиться не будет. Вопрос в том, нужны ли Западной Европе Афганистан и Ирак.

Я думаю, что Афганистан Западной Европе, по большому счету, не нужен, хотя, возможно, некоторый интерес в Афганистане был. И специфический интерес, скажем, для немцев состоял в очень забавной вещи: через афганскую авантюру немцы смогли преодолеть один из пунктов своей конституции, который сдерживал германские вооруженные силы, то есть им раньше нельзя было оперировать за пределами непосредственно Западной Европы. Теперь они этот пункт конституции обошли, создали прецедент, и это было важно для немецких военных. Но теперь эта задача выполнена, зачем там дальше находиться?

Что касается Ирака, то там сложнее ситуация. Мне кажется, что у Западной Европы достаточно большие интересы в Ираке. Вопрос лишь в том, совместимы ли эти интересы с присутствием там американцев. Поэтому, в общем-то, западноевропейцы хотели бы стабилизации в Ираке, но при этом они хотели бы так ее стабилизировать, чтобы и американцы при этом ушли. А это уже противоречит интересам Буша.

В ПОРОХОВОЙ ПОГРЕБ ПРИНЕСЛИ СПИЧКИ

Социальная контрреволюция началась

Президент Путин уверен, что в результате проводимой им политики материальные условия одной трети россиян улучшатся. Проблема лишь в том, что, похоже, положение оставшихся двух третей заметно ухудшится.

Нынешним летом Государственная Дума планирует с подачи правительства принять целый пакет неолиберальных законов. Это будут самые радикальные перемены в российском обществе со времен правительства Егора Гайдара, которое за полтора года умудрилось раздать в частные руки большую часть национальной экономики.

Однако именно правительство Гайдара не решилось посягнуть на общедоступную медицину и всеобщее образование, субсидируемое жилье, природные ресурсы и культурное достояние страны, остававшееся формально под контролем государства. Большие деньги сегодня можно делать не только на нефти и стали. За прошедшие годы здравоохранение, образование, жилищное хозяйство постепенно коммерциализировались. Достаточно взглянуть на рынок недвижимости, где цены поднялись, пожалуй, выше западноевропейского уровня. И если жилищно-коммунальная реформа вынудит массу людей, неспособных платить возросшие тарифы, переселяться в более скромные квартиры, на рынке одновременно вырастут и спрос, и предложение. Тысячи квартир в не самых плохих районах будут выставлены на продажу. Сотни тысяч людей будут искать себе жилье в домах попроще. В масштабах России речь идет о сотнях миллионов долларов. А обещанное правительством всеобщее страхование жилья обогатит страховые компании.

Почему же сегодня деятели, именующие себя центристами и вообще-то не склонные к авантюрам, готовятся пойти по пути, на который не решились вступить самые радикальные реформаторы?

Политическая ситуация сегодня благоприятствует власти. В начале 1990-х правительство было непопулярно, президент Ельцин сталкивался с настоящей, а не бутафорской оппозицией. Даже обладавшая ничтожной властью Государственная Дума нередко демонстрировала самостоятельность.

Сейчас достигнут полный контроль над политической системой. Даже если реформы пойдут неважно, в стране нет организованных и дееспособных политических сил, которые могли бы этим воспользоваться. А популярность президента - лучшая гарантия того, что народ проглотит непопулярные меры.

И все же расчет Кремля может оказаться ошибочным. Наблюдаемый сейчас уход с политической сцены старых партий в Кремле трактуют как доказательство того, что система стала полностью управляемой, но это же может оказаться предвестием появления новых политических сил. И катализатором этого процесса может стать всеобщее недовольство социальной политикой Путина.

КРЕМЛЬ НАЗНАЧИТ СЕБЕ ЛЕВУЮ ОППОЗИЦИЮ

После раскола КПРФ началась проверка двух образовавшихся половинок на подлинность

Зюганов сделал все, чтобы предотвратить раскол: во всех первичках, а их по стране 18 000, велась перед съездом антисемигинская агитация. Не помогло.

Как известно, за два дня до открытия съезда сторонники Семигина собрали пленум ЦК. 96 из 156 действующих членов (при кворуме в 80 человек) сняли Зюганова с поста лидера партии, заменив его ивановским губернатором Тихоновым.

Зюгановцы ответили собственным пленумом, на котором зарегистрировался 91 человек. Это собрание не менее единодушно сместило со своих постов всех сторонников Семигина. Поскольку кворум и здесь был соблюден, получилось два решения взаимоисключающих, но одинаково законных. 96+91 будет 187, на 41 человека больше, чем членов ЦК, а это значит, что изрядное число партийных товарищей умудрилось побывать и там, и тут, поддержав своими голосами обе стороны.

В конечном счете вместо одного съезда тоже получилось два. И - вот чудо! - каким-то образом оба съезда снова умудрились насчитать у себя кворум.

Против Зюганова действовали так, как действуют миноритарные акционеры какого-нибудь ОАО против держателя контрольного пакета. Сначала проводится альтернативное собрание держателей акций, затем в суде считают, у кого больше голосов, а следовательно и прав, на компанию.

Такой способ дележки партий в России уже обкатан. Первой ласточкой была «Либеральная Россия», за контроль над которой боролись покойный Сергей Юшенков и ныне здравствующий Борис Березовский.

Опробовав новую схему, стали делить объекты посерьезней - сперва Партию пенсионеров, затем Аграрную партию.

Во всех этих спорах есть один момент: точка во внутрипартийном конфликте ставится за пределами партии. Сначала конфликт разрешает власть исполнительная в лице Минюста, а затем судебная, независимость которой у нас хорошо известна. Сейчас оба десятых съезда ждут решения Минюста о признании своей легитимности. Правительство имеет приятную возможность выбирать себе оппозицию.

Зюганов сообщил в Мин-юст письмом о единогласном своем переизбрании, а альтернативщиков требует преследовать в уголовном порядке: соответствующее заявление уже направлено в Генпрокуратуру. Семигинцы, в свою очередь, тоже уведомили Минюст, что отныне российских коммунистов возглавляет выбранный ими Владимир Тихонов.

Согласно закону, партия в случае изменений в руководстве должна сообщить об этом в трехдневный срок и в последующие три месяца представить документы о происшедших изменениях. Минюст должен будет принять решение в течение месяца со дня поступления документов.

Хорошо зная роль в КПРФ Геннадия Семигина (при его участии партию финансировали представители крупного бизнеса по рекомендации зам-главы администрации президента Владислава Суркова), трудно предположить, что он начал войну, не заручившись поддержкой Кремля.

Не стоит идеализировать и Геннадия Андреевича. Наши источники именно в его, а не в семигинском, окружении утверждают, что в мае - июне он особо активно консультировался в кремлевской администрации. Похоже, его там заверили: серьезного раскола не будет. И, привыкший к неписаным политическим правилам российской жизни, Зюганов попался в ловушку.

В отличие от своей предшественницы, КПСС, которая имела в своей истории не только страшные и позорные, но также трагические и героические страницы, КПРФ прожила одиннадцать лет своей политической биографии, не свершив ничего выдающегося. Но ее крах парадоксальным (?) образом совпал со временем, когда «красные» идеи вновь стали у нас в стране входить в моду.

Особенно стоит отметить, что идеологических разногласий у Зюганова и Семигина нет - это не раскол на большевиков и меньшевиков. Семигина не устраивает именно персона Зюганова.

Вслед за разделом КПРФ стоит ожидать и раздела фракции. Две группы депутатов-коммунистов в Думе просуществуют недолго. По нашей информации, осенью планируются слушания по законопроекту об императивном мандате, то есть праве партии и/или избирателей отзывать депутата, если он чем не угодил.

Если закон пройдет через Думу, трудно сомневаться в том, что те, за кем останется бренд КПРФ, отзовут депутатов противной группировки, и далеко не факт, что на довыборах фракция коммунистов восстановит свою численность.

На думских выборах в 2003 году фракция коммунистов «похудела» в два раза. Половина досталась блоку «Родина». Пессимисты прогнозировали, что на следующих выборах, 2007 года, перед КПРФ встанет вопрос о преодолении семипроцентной избирательной планки. Ход событий показывает, что для выведения коммунистов за парламентские скобки не надо ждать четыре года. Существуют схемы, значительно ускоряющие этот процесс.

НАЛЕВО, МИМО ГОСДУМЫ

Левые в России есть, просто у них нет денег. Даже - левых

Быть левым с некоторых пор в России стало модно. Не столько потому, что образованное общество глубоко прониклось социалистическими идеями, сколько оттого, что для интеллигента быть правым (хоть державником-националистом, хоть либералом-рыночником) стало уж вовсе неприлично.

Отечественные правые в обеих ипостасях слишком хорошо себя показали за прошедшие полтора десятилетия. Либеральная доктрина обернулась сплошной приватизацией, закономерно приведшей к массовому разорению. А национальные мечтания обернулись войной в Чечне, черносотенной травлей «инородцев» и безудержной демагогией, за которой скрывается глубокое презрение к повседневным нуждам большинства сограждан, озабоченных не «величием державы», а элементарным выживанием (без которого, впрочем, никакой державы не будет - ни великой, ни даже самой маленькой).

Вдобавок последние три-четыре года выявили, что особой разницы между «западническими» и «почвенническими» доктринами, к полемике между коими свелась вся «духовная жизнь» ельцинской эпохи, не имеется. И те и другие принципиально антидемократичны. Первые оттого, что считают отечественное население быдлом, к свободной жизни неспособным и ее недостойным, а другие потому, что убеждены, что великому русскому народу никакая свобода в принципе не нужна.

«У меня с советской властью разногласия эстетические», - говорил Синявский. С некоторых пор отечественные интеллектуалы обнаружили, что с капиталистическим порядком у них эстетических разногласий наметилось не меньше, нежели с коммунистическим. Другое дело, что у массы людей есть к сложившемуся порядку целая гора вполне материальных претензий. И капитализм является для них далеко не абстрактным понятием. Точно так же, как и «осторожная» ностальгия по советским временам предопределена очень простым обстоятельством: при всех очевидных пороках советской системы образца 1980-х годов две трети народа в нашей стране при той системе жили лучше. Не потому, что та система была хороша, а потому, что пришедшая ей на смену в социальном отношении еще менее справедлива.

С тех пор, как интеллигенция полевела, у нее возникла проблема: как совместить свои нынешние антибуржуазные настроения с антикоммунистическими идеями недавнего прошлого? Партийные чиновники могли в один день перекраситься, делая вид, будто ничего не произошло. У интеллектуала же есть своего рода «кредитная история», в духовной жизни значимая на самом деле даже более, нежели в коммерческой.

И тут на выручку отечественному интеллигенту приходит идеология западных левых. Все великолепно сходится. Можно, не отказываясь от неприязни к советскому прошлому, заявить о непримиримой вражде к буржуазии. Все сходится! Или не все?

Начнем с того, что западные левые свои идеи выстрадали и отстояли в политической борьбе. Их антисталинизм есть результат критического не просто отношения к советскому опыту, но и систематической самокритики. И на каждом данном этапе они выступали сразу против ВСЕХ форм угнетения, а не выборочно и поочередно (в отличие от изрядной части нашей интеллигенции, которая сначала ругала коммунистов, восхищаясь Западом, а потом начала злиться на буржуев, ностальгируя по советской державе).

Смысл левой идеологии в том и состоит, чтобы отождествлять себя с огромным большинством народа, которое подвергается ежедневному угнетению.

Дело ведь не в джинсах и рок-н-ролле, хотя и то и другое в определенный момент действительно было порождением левой культуры. Но и то и другое давно освоено и переварено рынком, и в этом смысле на наследие западных 1960-х всевозможные чубайсы и блэры могут претендовать не с меньшим, чем ваш покорный слуга, основанием.

А то, что Троицкий называет чертами современного левого движения, скорее можно определить как перечень симптомов кризиса, который левые переживали в середине 1990-х годов. Именно тогда, после череды поражений модно было рассуждать об исчезновении рабочего класса и о том, что государство - это «зло вообще», но зато теперь оно ничего не решает.

К счастью, преодоление кризиса среди западных левых выражается прежде всего в том, что отбрасываются к чертям всевозможные постмодернистские изыски. Эффективность антиглобалистского движения объясняется тем, что протест радикального среднего класса соединился с оживлением рабочих организаций. Социальная структура общества изменилась, но противоречия и принципы системы остались те же. Возврат к капитализму свободного рынка отбросил общество на много лет назад: отсюда и необходимость многое начинать сначала, оттого и возрождение различных форм фашизма, снова, как и в 1920-е годы, пытающегося конкурировать с левыми за влияние на низы общества.

Духовный и идейный кризис, характерный для западных левых 1990-х годов, почти миновал Россию стороной, но лишь потому, что на протяжении прошедшего десятилетия массового левого движения у нас в стране не было (тут невозможно не согласиться с Троицким), ни одна из партий, заседавших в Государственной Думе, к левому спектру отнесена быть не может, даже коммунистическая.

Проблема вовсе не в том, что в России будто бы не усвоены какие-то новые левые идеи, популярные на Западе. Все обстоит как раз наоборот. По части постмодернистских изысков газета «Завтра» ничуть не уступит самым изощренным иностранным изданиям.

Нет, беда отнюдь не в отсутствии новаций. Как раз наоборот, несчастье россиийских коммунистов в том, что они демонстративно выкинули за борт самые простые, традиционные ценности - классовую борьбу, противостояние частной собственности, интернационализм. И сделали вид, будто не знают, что «государственности вообще» не бывает: у любой власти есть определенная социальная природа, а укреплять «государственность», служащую интересам воров, значит соучаствовать в преступлении.

Левым нужна не более изящная эстетика в стиле Артемия Троицкого, а вполне привычные и четкие ориентиры в духе Карла Маркса. Нужны не эстетские разглагольствования о том, что Джордж Сорос и папа римский, в сущности, являются левыми, а вполне конкретная работа, направленная против неолиберального правительственного курса, отнимающего у населения последние остатки социальных прав.

«В России левого движения нет», - успокаивает себя Артемий Троицкий. В самом деле, зачем принимать участие в том, чего нет? Это было бы верно, если бы вся страна сводилась к размерам Государственной Думы. Там действительно нет левого движения. Там вообще нет никакого движения - одни процедуры.

Но Россия состоит не только из высокопоставленных политиков и модных интеллектуалов. Это огромное множество людей в самых разных концах страны, вовлеченных в тяжелую повседневную борьбу и неблагодарную работу по защите своих прав - будь то активисты левого крыла «ЯБЛОКА», пытающиеся в Костроме защитить Музей Ипатьевского монастыря от захвата начальниками местной православной церкви, или профсоюзники Тольятти, рискуя жизнью, борющиеся в этой бандитской столице с произволом компании и бюрократии. Или, наконец, сторонники Молодежного левого фронта, заявившие о себе акциями протеста на улицах Москвы. В том-то и особенность нового десятилетия, что левое движение в России теперь есть, другое дело, что развивается оно за стенами карманного парламента и вдалеке от политического и интеллектуального истеблишмента.

У тех, кто верит, будто реальность ограничивается тесными рамками телевизора, нет и не может быть никакой надежды на перемены в нашей стране. Но в таком случае правильно было бы сказать: не «в России нет левых», а «в России у левых нет денег». Для того чтобы проплачивать дорогостоящий пиар, тратить миллионы на участие в фальсифицированных выборах и содержать многочисленный политический аппарат, дающий возможность играть в «серьезную» политику.

Зато подавляющее большинство людей испытывают все более сильное отвращение к тому, что показывают на экране, и к тем, кого показывают. А сопротивление системе оборачивается стихийным уличным протестом. Именно здесь левые активисты чувствуют себя вполне комфортно, не нуждаясь ни в специалистах по рекламным кампаниям, ни в имиджмейкерах.

СОПРОТИВЛЕНИЕ ИЛИ РЕВОЛЮЦИЯ

Мой друг Гейдар Джемаль, выступая однажды перед форумом левых активистов, заявил, что ислам был знаменем, под которым угнетенные массы на протяжении полутора тысяч лет сопротивлялись тирании. Что, кстати, можно отнести и к любой другой народной религии. Неожиданно из зала прозвучала реплика: «Все это хорошо, но пора бы, наконец, перестать сопротивляться тирании, и просто уничтожить ее».

В последние годы слово «сопротивление» стало модным в кругах антиглобалистов и левых. Мало какое слово повторяется так часто на митингах, в дискуссиях и в декларациях, мало какое слово несет такой положительный эмоциональный заряд. Сопротивление - это стойкость, верность своим принципам, готовность бороться наперекор всему, невзирая на неравенство сил и очевидную для обывателя обреченность борьбы. Логика сопротивления - экзистенциальна. Я не расчитываю шансы. Я просто стою на своем. Даже если я не могу победить, даже если я знаю, что обречен на поражение, я все равно должен дать бой, ибо всякое иное поведение - предательство. Не только по отношению к своему делу, но и по отношению к самому себе.

Именно так мы боролись против наступающей реакции на протяжении 1990-х годов. Тактические соображения отсупали на второй план. Те, кто оценивали шансы на успех, быстро отказались от борьбы, пополнив ряды перебежчиков, рассуждающих о бесперспективности марксизма и самоочевидной эффективности свободного рынка. Другие стали поклонниками Тони Гидденса, соратниками и Тони Блэйра немецкими «красно-зелеными» министрами и «социально озабоченными» депутатами от «Единой России», которые каждый законопроект, направленный на ограничение прав трудящихся сопровождают извержением «прогрессистской» риторики. Нигде не найдешь столько бывших революционеров, как среди этих господ. Они бы с удовольствием низвергали капитализм, но по здравому размышлению, обнаружив, что революция - дело отдаленного будущего, а жизнь коротка, и карьеру надо делать быстро, предпочли пойти в услужение разоблаченному им злу. При этом - ни на минуту не переставая гордиться своим революционным прошлым, и при каждом удобном случае пытаясь извлечь из него моральную или материальную выгоду.

Презрение к этим господам увеличивает решимость сопротивления. Не хочешь стать таким как они - борись, сохраняй верность принципам, отвергай мелочные расчеты и сомнительные тактические выгоды.

И все же, в логике сопротивления есть своя моральная двусмысленность, которая становится очевидной тем более, чем эффективнее мы сопротивляемся.

Дело в том, что капитализм вполне может пережить сопротивление себе. Чего он не может пережить, так это революцию, которая его уничтожает. Революции могут быть неудачными, более того, подавляющее большинство революционных попыток именно таковыми и оказываются. Но, как говорил перед смертью Жан-Поль Сартр, от неудачи к неудачи идет вперед прогресс человечества. Если бы не было этих неудачных попыток, мы, наверное все еще жили при феодализме. Незавершенные и даже потерпевшие трагическое поражение революции все равно значат для истории больше, чем целые десятилетия «спокойного» развития, ибо мир, переживший подобное социальное потрясение, уже не может быть прежним.

Вернемся, однако, к идеологии сопротивления. Не случайно слово это было произнесено генералом де Голлем в самом начале Второй мировой войны, когда мощь нацистской Германии казалась непреодолимой, а дело свободной Франции безнадежно проигранным. Страна была оккупирована, армия разгромлена, значительная часть элиты предала республику или бросила ее на произвол судьбы. Естественно в таких условиях было поднять знамя сопротивления. Другое дело, что после Сталинграда взгляд на борьбу радикальным образом менялся. Надо было уже не просто выстоять, но и победить. Победа, благодаря стойкости и самопожертвованию первых лет войны, стала реально достижимой, но для того, чтобы приблизить ее, надо было действовать уже по-другому. Нужна была тактика, стратегия, координация. Нужна была эффективность и организация, которые совершенно не обязательно требовались для каждого акта сопротивления, ибо подобные акты носили в первую очередь моральный характер.

После массовых демонстраций 1999 года в Сиэтле, когда Всемирная торговая организация вынуждена была отложить очередной раунд глобальных переговоров об очередной волне неолиберальных реформ, идеолог антиглобалистского движения Уолден Белло заявил, что это был наш Сталинград. К сожалению, Уолден ошибался. Сиэтл можно сравнить скорее с битвой за Москву, в которой обороняющиеся показали, что могут побеждать, но до победы над нацизмом было еще очень далеко. Решающий перелом в борьбе против неолиберального капитализма еще не наступил. Но возникла новая ситуация, когда одной лишь решимости и твердости недостаточно. Надо учиться побеждать.

Это значит - важны становятся тактика и организация. Нужны позитивные программы и политически эффективные методы деятельности. Возможны компромиссы, приобретающие стратегическую и моральную осмысленность: ведь они позволяют приблизиться к целям борьбы, которые становятся совершенно конкретными и реальными.

Сопротивляясь мы достигаем своеобразного морального комфорта. Тем более, что речь идет все же не об условиях гитлеровской Германии, где за участие в левой тусовке отправляли в концлагерь. Разумеется, есть принципиальная разница, между теми, кто проповедует свои идеи с западноевропейской кафедры, и теми, кто сопротивляется власти транснациональных корпораций где-нибудь в Нигерии или Индии, ежедневно рискуя здоровьем и даже жизнью. Однако больше всего об идеалах сопротивления говорят именно те, кто меньше всего рискует их отстаивая.

Дело, разумеется, не только в репрессиях. Моральные риски не менее, а в конечном счете, даже более значимы. Можно жить, по выражению великого русского писателя Салтыкова-Щедрина, «применительно к подлости». Можно просто говорить «нет» системе, и удовлетвориться этим. В последнем случае мы избегаем множества сложных и морально неоднозначных вопросов. Ведь практическая деятельность, направленная на решение конкретных задач, заставляет нас постоянно принимать решения. Эти решения оказываются спорными, они могут быть ошибочными. Они ставят моральные вопросы, на которые у нас нет готовых ответов. С кем можно сотрудничать, а с кем нет? Где границы допустимого компромисса? У кого можно принять денежные пожертвования и на каких условиях? Как обеспечить единство и эффективность организации, сохраняя при этом в ней демократическую жизнь? Как использовать разногласия между нашими врагами на пользу нашему делу? Как бороться за власть, одновременно сознавая, что власть развращает? Вопреки знаменитому афоризму Черчилля, кстати, малая толика власти, развращает даже больше, чем власть, полученная во всей ее полноте.

Короче, как победить дракона и не стать самому похожим на дракона?

На подобные вопросы нет общеупотребительных теоретических ответов. Отвечать на них можно только практическим действием, совершая поступки, осознавая связанные с ними моральные и политические риски, критически оценивая собственные ошибки. Единственная гарантия в том, что действуют не отдельные люди, а массы. Одиночки, даже героические, даже мудрые и вооруженные самой передовой теорией, то и дело ошибаются. Массы тоже нередко впадают в заблуждения. Им свойственно поддаваться иллюзиям, загораться энтузиазмом, а порой и впадать в депрессию. Именно депрессия масс после поражений 1980-х годов подтекстовывала ощущение глобальной безнадежности в 1990-е годы. Но критически мыслящие интеллектуалы для того и нужны, чтобы увидеть перспективы и опасности, не замеченные массами. А массовое движение, если оно способно развиваться и учиться, может и должно поставить под контроль «своих» интеллектуалов и политиков. Далеко не всегда люди способны учиться на своих ошибках. Но ошибки одних могут быть исправлены другими.

Легко понять, что в эпоху сопротивления модны были анархические идеи. В конце концов, зачем нужна политика, если все равно на этом поле ничего не достичь? Закономерно, что появляются книги, призывающие изменить мир, не пытаясь взять власть. Как в басне Эзопа, виноград зелен: взять власть нам все невозможно.

Но изменить мир, не пытаясь взять власть невозможно. Если бы это было возможно в принципе, история не знала бы ни революций, ни политической борьбы. Ибо те, кто правит миром, сохраняя власть, не только не позволят преобразовать систему, но даже не пойдут ни на какие уступки, пока не почувствуют угрозу собственной власти. Оппозиции далеко не всегда удается взять власть, но она становится эффективной только тогда, когда правящий класс начинает понимать, что угроза потери власти совершенно реальна.

Надо признать, что большинство людей в любом обществе - далеко не революционеры. И это относится марксовым пролетариям точно так же как и к любому другому классу в истории. Но это отнюдь не значит, что «обычный человек» по природе своей консерватор. Скорее - он стихийный реформист. Чем более трудящиеся осознают свои классовые интересы, тем более они враждебны системе. Другое дело, что эта враждебность -пассивная. Готовность действовать возникает тогда, когда появляется конкретная перспектива успеха. Сопротивление - удел одиночек. Когда оно становится массовым, это уже восстание, это уже первый шаг к революции.

ПРАЗДНИК ПОБЕДЫ ДЛЯ ПОЛКОВНИКА ПУТИНА

Последние годы фильмы про войну у наших кинематографистов не получались. Вроде бы и цензурных ограничений больше нет, и новые технические возможности появились, но чего-то не хватает. Нет ощущения правды, сопереживания. И государственный агитпроп бросился на задание по переписанию истории.

Когда на экране российского телевидения начался сериал 'Штрафбат', я был поражен. Дело не только в том, что перед нами прошла целая вереница превосходных актеров, увлеченно создающих своих героев, - уголовников, политзаключенных, сотрудников 'особого отдела', рядовых, офицеров, героев и подлецов, но и в том, что перед нами возник образ войны настоящей, далекой от официальных батальных полотен или голливудских зрелищ. Война, это не только перестрелки и танковые атаки, но грязь, усталость, голод. Это люди, ежедневно делающие трудную работу, требующую в первую очередь не самопожертвования, а выносливости и терпения.

Однако авторы фильма ставят перед собой более амбициозную задачу, чем просто рассказать 'окопную правду'. Они стремятся дать нам идеологическую интерпретацию истории - в соответствии с потребностями нового российского государства. Для реализации этой цели и брошены лучшие актерские средства, именно для этого нужна предельная достоверность бытовых деталей. Мы должны поверить авторам. А поверив, согласиться с главным тезисом: ни коммунистическая идеология, ни советская система никакого отношения к победе не имели. Советского народа вообще не было. Были лишь 'россияне', которым всячески мешали и гадили коммунисты.

Победа в войне была для советской власти одним из источников легитимности. Именно поэтому в постсоветское время кинематограф не знал, что делать с военной темой.

Сегодня, похоже, ответ найден. Нам предлагают зеркальное отражение официальной советской истории. Раньше нам вбивали в голову, что победа была одержана благодаря усилиям коммунистической партии и советского правительства, теперь с той же настойчивостью доказывают, что войну выиграли вопреки системе.

В советский период искусство старалось вырваться из ловушки идеологии. Не имея возможности открыто сказать, что с политической системой далеко не всё было в порядке, авторы уходили в описание быта, человеческих взаимоотношений, индивидуальных переживаний. Создатели лучших фильмов и книг того времени дали следующему поколению понять 'окопную правду', отстраняясь от идеологии и от глобальных вопросов - о причинах поражений в первые годы войны, или о том, что, в итоге, превратило эти поражения в победу.

'Штрафбат' идет обратным путем - от быта к идеологическим обобщениям. И тут авторам мгновенно изменяет не только чувство правды, но и чувство меры.

Начнем с того, что все положительные герои - убежденные враги советской власти. Если даже кто-то и был коммунистом до ареста, то в лагере или на фронте он обязательно 'перековался' и осознал порочность системы. Герои 'Штрафбата', как и персонажи официального советского искусства, невероятно сознательные. Если уж они усомнились в коммунистической идеологии, так сразу отвергли её всю без остатка. Выходит, сотрудники госбезопасности были правы, когда говорили, что 'у нас просто так не сажают'?

Не удивительно, что власовцы показаны в фильме с откровенной симпатией. Тоже, вот, люди за Россию сражались. Против коммунистов боролись. Только немного запутались: зря они всё-таки с немцами объединились. Иностранцы, всё-таки. А родную землю, мы, понятное дело, отдавать не должны.

Бойцы штрафбата постоянно, навязчиво и однообразно объясняют друг другу и зрителю, что воюют не за систему, а за Россию. Но только непонятно, о какой России идет речь? Видимо, о нынешней - ельцинско-путинской. Потому что в годы Второй мировой войны Россия называлась - Советский Союз.

Родина героев 'Штрафбата' - нечто совершенно абстрактное. Что-то такое, что положено любить, хотя никто не может толком объяснить, почему. Между тем для людей, сражавшихся в Великой Отечественной войне, родина была совершенно конкретной. Она была неотделима от их жизненного опыта - хорошего и плохого. В этой родине были Днепрогэс и ГУЛАГ, 'особые отделы' и фильмы Эйзенштейна, ужасы коллективизации и энтузиазм индустриализации. Множество людей осуждало репрессии, но поддерживало партию, ненавидело и боялось НКВД, но искренне восхищалось Сталиным, тайно саботировало бессмысленные партийные приказы, но умирало с партийным билетом в кармане. Можно считать это трагедией, можно называть абсурдом, но такова наша История.

Изрядная, если не большая часть репрессий приходилась не на врагов системы, а на её сторонников. Пользуясь метафорой тех же военных лет, 'артиллерия била по своим'. Именно ощущение чудовищной бессмысленности происходящего владело сознанием миллионов людей. Но даже подвергаясь гонениям, арестам, пыткам, многие из них продолжали оставаться убежденными сторонниками советской власти и идейными коммунистами. Об этом свидетельствуют тома мемуарной литературы, горы самиздата. Таковы многие герои запретных романов Василия Гроссмана и Александра Солженицына.

Герои 'Штрафбата' постоянно говорят о политике. Но говорят так, будто начитались перестроечной публицистики. Они нетвердо ориентируются в событиях тридцатых годов, смутно представляют себе различия между сталинистами и троцкистами, зато твердо знают, что всё зло от коммунистической идеологии. Эта линия проводится настолько последовательно, что диалоги персонажей становятся совершенно абсурдными. Один говорит, что коммунистическая власть преступная, другой горячо ему возражает, доказывая, что она злодейская.

Политзаключенные, которым по сценарию положено излагать основные программные тезисы авторов, естественно, не видят никакой разницы между Лениным и Сталиным. Например, Ленину приписывается ответственность за коллективизацию. Наверно. лет через пятьдесят кто-нибудь снимет фильм, персонажи которого будут путать Брежнева и Горбачева.

И дело не в том, в какой мере Ленин подготовил Сталина (а Брежнев - Горбачева, который, в конце концов, был его выдвиженцем в Политбюро). Это дискуссия для потомков. Для тех, кто живет в реальном времени, а не в неком абстрактном идеологическом пространстве, люди и события не сливаются в единую кашу, они сохраняют свои особенности и самостоятельное значение.

С хронологией у авторов 'Штрафбата' вообще большие проблемы. Вот перед нами вор в законе Глымов, замечательно сыгранный Юрием Степановым. Оказывается, он вором и паханом стал не просто так, а из-за коллективизации, которая довела его семью до людоедства. Но по сценарию, Глымов был во время коллективизации ребенком. Голодомор, о котором идет речь, относится к 1932 году (кстати, ужасы, описываемые Глымовым, происходили в основном не на Орловщине, откуда он родом, а южнее, на Украине). Герою в это время было лет пятнадцать. События фильма разворачиваются в 1943 году. Значит, Глымову не может быть больше 26 лет. Между тем, перед нами не просто человек старше, по крайней мере, вдвое, но и уголовник со стажем. Вором в законе и паханом так быстро не станешь. А в рассказах священника про разрушение церквей события гражданской войны перемешаны с репрессиями 1930-х годов (здесь опять настойчиво проводится мысль, что никакой разницы между революцией и сталинизмом не было).

Появление в рядах штрафбата священника-добровольца - ещё одна очевидная натяжка. Это всё-таки не партизанский отряд, а регулярная армия. Однако именно данная несообразность является одной из сюжетных основ фильма. Отец Михаил, воевавший в Гражданскую войну, естественно, за 'белых', должен воплощать положительное идеологическое начало.

В официальном советском кино полагалось показывать комиссара-коммуниста. Отважного, честного, умного, лишенного недостатков. В 'Штрафбате' эту функцию передали священнику. Он точно такой же, только вместо партбилета у него Библия. Оказывается, войну выиграла православная церковь.

Ещё раз напомним, что действие фильма относится к 1943 году, когда Сталин как раз проводил политику примирения с православной церковью. В здешнем 'особом отделе' об этом, однако, слыхом не слыхивали. 'Особисты' приходят в неописуемую ярость, обнаружив в батальоне священника, но убрать его оттуда почему-то, несмотря на всю свою тоталитарную власть, оказываются не в состоянии.

Перед последним боем все бойцы дружно идут к попу за благословением (включая и еврея Цукермана, которого таким образом окончательно приобщают к российскому народу). Никому из героев не дали возможности умереть атеистом, отказаться от благословения, идти в последний бой с собственными взглядами. Или, как у Льва Толстого, с собственной, несовместимой с официальными церковными канонами, верой.

Только мусульмане остаются в стороне от общего единения. В штрафбате они выглядят туповатыми, агрессивными, но, в конечном счете, тоже мужики неплохие, умрут за Россию.

Торжествующая идеологическая тенденция превращает финал картины в скверный лубок, когда на небе над полем брани, где погибает батальон, возникает аляповато нарисованная Богоматерь с младенцем. Высокое небо, увиденное толстовским князем Андреем под Аустерлицем, превращается в потолок новодельной церкви. Кстати, небо князь Андрей увидел не на Бородинском поле, а именно под Аустерлицем, где ему, по собственному признанию, сражаться было не за что. Когда бой шел под Москвой, у героев 'Войны и мира' не было желания разглядывать облака.

Фильм заканчивается. На экране качественно снятые горы трупов. Но никого не жалко. Вначале мы, было, поверили в реальность героев. Но финал освободил нас от иллюзии - всё вымысел, персонажи - картонные. Ничего не чувствуешь. Жаль только актеров, талант которых был использован для того, чтобы оживить пропагандистские клише. Увы, пропаганда побеждает талант - как всегда.

Пробежали титры, но не спешите выключать телевизор. Перед зрителем, ещё не опомнившимся от новой интерпретации войны, предстает президент Путин в окружении сонма православных священнослужителей. Галстуки начальников из администрации теряются среди множества черных и белых клобуков. Всё становится на свои места.

Путинской России нужен свой собственный праздник Победы. Такой же, как гимн Советского Союза с переписанными наново словами, как миф о Штирлице, перелицованный на скромного офицера Госбезопасности, работающего в безопасной, давно уже оккупированной Германии.

Если не удается войти в историю собственными победами, приходится присваивать чужие.

ЛАТВИЯ - ТРОЯНСКИЙ КОНЬ США В ЕС

Вступив в Евросоюз, Латвийская республика попала в ловушку, став своеобразным троянским конем США в европейском сообществе, считает директор российского Института проблем глобализации Борис Кагарлицкий.

Оригинальной точкой зрения на роль и место прибалтов в обновленном ЕС политолог поделился в интервью латвийскому еженедельнику “Ракурс”. “Латвия, как и Эстония, Литва, с одной стороны хочет принадлежать Евросоюзу, с другой - ориентироваться на США, - пояснил директор. - Если бы игра шла по тем правилам, которые были характерны для 90-х годов, это было бы возможно. Но в изменившихся условиях усидеть на двух стульях труднее”. По словам Б. Кагарлицкого, с обеих сторон будет возникать давление, мол, определитель, “с кем вы, мастера культуры”? “В этом случае новая Европа, Латвия в частности, воспринимается как троянский конь США, как фактор дестабилизации”, - полагает глава института. На его взгляд, новые страны Европы либо станут фактором разложения Евросоюза, либо сами начнут меняться изнутри.

“Понятно, что русское население в них более проевропейское, чем проамериканское, - считает политолог. - Хотя, может быть, говорить надо о другом: 70% населения Латвии, что русские, что латыши, против участия страны в войне в Ираке, и, тем не менее, Латвия в Ираке воюет”. По словам директора института, это четкий признак размежевания латвийской общественности: “Политический клан консолидирован на проамериканских позициях, в связи, с чем возникает вопрос для реальной демократии - смогут ли жители повлиять на дальнейшие события или нет? Пока, насколько мне известно, антивоенного движения у вас нет”.

Кстати, насчет последнего господин Кагарлицкий, видимо, неважно проинформирован. В Латвии в 1998 году основана общественная организация “Движение за нейтралитет”. Ее председателем, судя по официальному сайту, является депутат Сейма от Партии народного согласия Александр Барташевич, а его замом - депутат Европарламента, сопредседатель политического объединения “За права человека в единой Латвии” Татьяна Жданок. Основные цели движения: призывы к нейтралитету Латвии от военных союзов и блоков и укреплению мира, участие в международных мероприятиях движений за мир и нейтралитет, а также организация массовых акций для привлечения внимания общественности к проблеме нейтралитета Латвии.

И ТРЕСНУЛ МИР НАПОПОЛАМ

Информационная служба («Маяк 24»)

Мы продолжаем следить за событиями, происходящими на Украине, где сейчас подводятся окончательные итоги второго тура президентских выборовю. По-прежнему впереди Виктор Янукович. Он опережает своего соперника, кандидата от оппозиции Виктора Ющенко. Как можно оценить обстановку, которая сложилась в Киеве и на Украине в целом? С этим вопросом «Маяк» обратился к Борису Кагарлицкому, директору Института проблем глобализации.

КАГАРЛИЦКИЙ: Если бы кто-то специально хотел развалить украинское государство и поссорить Украину с Россией, то вряд ли кто-нибудь бы придумал сценарий лучше, чем тот, который избрала сама украинская власть, потому что с самого начала было понятно, что кандидатуру Виктора Януковича как минимум половина страны не примет ни при каких обстоятельствах. И, кроме того, в общем, все-таки достаточно очевидно, что нарушения и фальсификации имели место, причем достаточно грубые и масштабные. И главное еще, их организаторы умудрялись каждый раз попадаться с этими нарушениями и фальсификациями. Поэтому сейчас ситуация абсолютно тупиковая.

С другой стороны, мне кажется, что было бы преждевременно ожидать, что в Киеве повторится тбилисский сценарий, хотя бы просто потому, что речь идет о гораздо более крупной стране, с гораздо более серьезными интересами с обеих сторон. И, что опять же очень важно, стране, которая все-таки раскололась. То есть это не тот случай, когда действительно есть некое массовое движение, которое охватывает всю страну, это движение, охватывающее полстраны. Поэтому, я думаю, что ситуация будет гораздо на самом деле драматичнее и, может быть, даже гораздо хуже, потому что это может иметь очень долгосрочные последствия.

- Борис Юльевич, что же должен сделать новый президент, неважно, кто это будет, Ющенко или Янукович, но что должен он сделать для того, чтобы попытаться снова объединить страну?

КАГАРЛИЦКИЙ: Он должен будет в любом случае идти на какие-то компромиссы. Другое дело, что может быть очень разное понимание компромиссов. Есть два сценария. Один сценарий - это идти на компромисс и удовлетворить другую сторону, а другой сценарий - наоборот, добить побежденную сторону. Понимаете? Это возможный вариант.

И то и другое, кстати, является способом объединения страны, потому что, когда другой политической силы нет, это тоже форма объединения. Поэтому я думаю, что здесь существуют оба варианта, хотя одна вещь очень ясна и очень парадоксальна: если победит Ющенко, то Ющенко первым делом будет задабривать русскоязычный восток и будет стараться налаживать отношения с Россией. Если победит Янукович, то наоборот - Янукович изо всех сил будет задабривать запад Украины и Западную Европу и США, просто потому, что другого способа как-то стабилизировать ситуацию на геополитическом уровне не будет.

- Интересно, можно говорить о том, что на Украине есть некая единая национальная идея, или там тоже ведутся поиски?

КАГАРЛИЦКИЙ: Я думаю, что национальная идея, во-первых, это по определению - миф. А во-вторых, она вырабатывается лет за 300-400. Поэтому если данное государство не смогло выработать такой национальной идеи, то, наверное, оно ее и не выработает. Кстати говоря, есть множество государств, которые прекрасно существуют без каких-либо национальных идей или, вернее, их существование, их опыт политической и общественной жизни - это и есть их национальная идея. В этом смысле национальная идея есть и в современной России, и на Украине, просто они не всегда могут популярно провозглашаться. Допустим, в каком-то случае национальной идеей является желание как-нибудь устроиться любой ценой. Это тоже национальная идея.

НА УКРАИНЕ ПРОДОЛЖАЮТ ДЕЛИТЬ ВЛАСТЬ

«Маяк» продолжает следить за событиями на Украине. Накануне вечером, 23 ноября, возле здания администрации президента Украины Леонида Кучмы допоздна находилась оппозиция, вокруг скапливались сотрудники ОМОНа, спецназа, но до столкновений не дошло. Сегодня, к 11 часам утра по московскому времени, к 10-ти по украинскому, на площадь снова вызваны сторонники оппозиции, их вызвали Юлия Тимошенко и Виктор Ющенко. Что будет дальше? Как будут развиваться события? Об этом мы беседуем с директором Института проблем глобализации Борисом Кагарлицким.

- Получается, что на Украине три президента: действующий - Леонид Кучма, избранный - Виктор Янукович (по крайней мере, по результатам, которые представляет Центризбирком) и самопровозглашенный - Виктор Ющенко.

КАГАРЛИЦКИЙ: Я думаю, что на Украине в настоящий момент полтора президента. То есть Янукович, в общем-то, уже в значительной мере вне игры. Его можно вернуть в игру, но сейчас от него ничего не зависит.

Президент - это по-прежнему Кучма. И, кстати говоря, несмотря на присягу, принесенную Ющенко, Кучма по конституции должен оставаться президентом, он должен передать полномочия и так далее. Но Ющенко вчера сделал очень важный ход, он принял решение, которое фактически делает, с одной стороны, компромисс невозможным, то есть он прошел некую точку невозврата, и, во-вторых, он создал ситуацию, когда по существу, учитывая массовую поддержку Ющенко в Киеве, у Кучмы не остается другого выбора, кроме как либо, покобенившись, в конце концов признать Ющенко президентом, либо применить насилие, причем в очень больших масштабах. После чего, конечно, начнутся весьма тяжелые последствия и для Украины, и для Кучмы.

- Накануне Кучма сделал громкое заявление. Президент сказал, что он не будет выступать против собственного народа, хотя власть будет поддерживать конституцию. Насколько легитимным было это самопровозглашение или клятва, принесенная Виктором Ющенко?

КАГАРЛИЦКИЙ: Конечно, с точки зрения конституции это все абсолютно не имеет никакой ценности. Но дело в том, что в такой ситуации конституция уже, по большому счету, тоже не имеет никакой ценности. Дело не только в том, что возникло такое развитие событий, которое вышло за пределы конституционных игр, но и дело в том, что власть живет не по законам на Украине. Собственно, все события произошли оттого, что власть достаточно нагло показывала оппозиции, что живет не по закону. Оппозиция для себя сделала выводы. И в этом смысле разговор о том, кто действует в рамках конституции, а кто нет, в сущности, уже не имеет значения. Если будет пролита кровь, то даже если она будет пролита в рамках конституции или в рамках защиты конституции, то это уже не будет оправданием.

С другой стороны, вчерашний день показал очень важную вещь, которая, мне кажется, может стать уже и решающей. Дело в том, что поддержка Януковича на востоке была в значительной мере организована по-советски. Реальной массовой поддержки все-таки не хватает для того, чтобы вести настоящую борьбу. Люди, которые выведены на митинги по старой советской схеме мобилизации, на гражданскую войну или на борьбу таким спонтанным образом не пойдут. Более того, мы видели Харьков, который начал выступать против. Мы видели уже, что люди с Донецка приезжают в Киев и присоединяются к митингу оппозиции. Это не значит, что на востоке все настроены так, это просто значит, что представление о каком-то единстве и единодушии востока и юга, которые стоят за Януковича, оно ложно, оно не соответствует действительности.

- Как должна себя повести власть, и поведет ли она себя так, что ее поведение будет простой попыткой сохранить лицо и как-то наиболее мягким образом передать власть Ющенко?

КАГАРЛИЦКИЙ: Я думаю, что сейчас на самом деле идет торг. И торг ведется не за то, кто будет президентом, а за то, какие будут гарантии уходящей власти. По большому счету именно это волнует Кучму. У Кучмы есть возможности сдать Януковича, но поторговаться по поводу условий, потому что козырь у него все-таки пока еще есть, и все-таки, повторю, он пока еще законный президент и пока еще контролирует силовые структуры, поэтому я думаю, что торговаться он будет достаточно эффективно и каких-то условий добьется.

КРУГЛЫЙ СТОЛ «ЛЕВЫЙ ПОВОРОТ?»

25 ноября 2004 года состоялась очередная встреча авторов и экспертов журнала. Повод для обсуждения дала статья содиректора Центра новой социологии и изучения практической политики «Феникс» А.Н. Тарасова «Творчество и революция - строго по Камю: левая молодежь создает свою культуру» («Свободная мысль- XXI». № 8. 2004). В дискуссии приняли участие заместитель главного редактора журнала «Свободная мысль- XXI» Н. И. Дедков, директор Института проблем глобализации Б. Ю. Кагарлицкий, главный научный сотрудник Института мировой экономики и международных отношений РАН К. Л. Майданик, заместитель главного редактора журнала «Космополис» Б. В. Межуев, эксперт «Горбачев-фонда» В. Д. Соловей, главный редактор журнала «Скепсис» С. М. Соловьев.

Н. И. Дедков. Статья, которую мы обсуждаем, показывает, как где-то за фасадом глянцевой телевизионной культуры вызревает культура новая, альтернативная. Но сразу же возникает несколько вопросов. Во-первых, насколько масштабно это явление и выходит ли оно за рамки молодежной субкультуры? Молодежь всегда и везде - левее старших. Но люди взрослеют и превращаются в обычных политиков, ученых, бизнесменов. Пример, который у всех перед глазами, - Андрей Исаев, проделавший путь от анархиста до «единоросса», искореняющего революционные праздники. Во-вторых, как соотносится эта новая левая культура с тем, что обычно называют высокой культурой, и есть ли вообще смысл делить культуру на левую и правую? И в-третьих, каково положительное содержание этой левой культуры? В статье показано, как молодые левые критикуют современный мир и официальную культуру. Но существуют ли для них какие-либо положительные и безусловные ценности или, как это нередко бывало в нашей истории, ясно одно: «весь мир насилья мы разрушим до основанья», а вот желанное будущее теряется в непроглядном тумане…

А.Н. Тарасов. Описанное в статье явление само по себе не масштабно. Это небольшие, иногда микроскопические группы молодежи. Часто они просто не знают о существовании друг друга и не имеют между собой контактов. Иногда таким связующим звеном оказываются те, кто их исследует. Это вполне естественно. Они - меньшинство. Преобладающей идеологией была и остается, разумеется, идеология правящих классов, а преобладающей культурой - культура, навязываемая правящими классами населению через контролируемые властью и большим бизнесом СМИ. В этих условиях те, кто создает альтернативную культуру, должны обладать: высоким интеллектуальным потенциалом; большим культурным кругозором, чтобы действительно выделиться из мэйнстрима; внутренней убежденностью в своей правоте. Сочетание трех этих факторов в массовом порядке невозможно, во всяком случае сегодня.

Власть делает все, чтобы воспитать и сформировать новое поколение как недоразвитых серых конформистов и потребителей. Я показывал это в цикле статей «Молодежь как объект классового эксперимента». Режим «играет на понижение», примитивизирует и дебилизирует молодежь сознательно - чтобы обезопасить себя от возможного социального протеста со стороны молодых.

В России попытки создания альтернативной культуры предпринимаются молодежью не только левой, но и ультраправой, а также приверженцами разного рода нетрадиционных конфессий. Однако для последних альтернативная культура - всего лишь прикладной инструмент религиозной агитации. А правая молодежная альтернативная культура утратила всякие перспективы с того момента, как после Беслана власть сама принялась строить «новую национальную идеологию» и «формировать нацию» на имперско-ксенофобских началах. Теперь это не альтернатива, а часть государственной стратегии. А все, к чему бы режим ни прикоснулся, он обязательно изгадит, опошлит, примитивизирует до последней степени и провалит.

Речь не о том, впишется или не впишется левая молодежная культура в «культуру вообще», убьют ли ее, загонят в подполье или нет. Речь о том, как вообще существовать в стране, где власть навязывает исключительно примитивные культурные, социальные, идеологические, политические образцы. Это - патология. Я убежден, что всякие попытки противостоять этой патологии, идущие «снизу», позитивны, их надо поддерживать и пропагандировать.

Я не вижу ничего положительного в сегодняшнем состоянии страны и в происходящих изменениях. Я вижу лишь углубляющуюся деградацию: культурную, моральную, интеллектуальную, социальную, экономическую. Я понимаю, что это продолжение деградации, идущей еще с момента сталинского контрреволюционного термидорианского переворота. С тех пор мы живем в условиях торжествующей контрреволюции. Сегодня она достигла стадии перехода от клептократической Директории к Брюмеру, к бонапартизму. И неудивительно, что за долгие десятилетия деградации мы докатились до такой власти, которая способна только воровать или присваивать (то есть приватизировать) не ею созданную - государственную - собственность. А также «распиливать» займы и гранты.

Если вам не нравится «излишне политизированная» левая молодежная культура - варитесь в официальной, играйте по правилам деградантов, говорите с ними на одном языке, деградируйте вместе с ними. Что предлагает официальная культура? Шилова, Баскова, Церетели, Пелевина, Киркорова. Как говорил тов. Сталин, «других писателей для вас у меня нет». Выбора нет. Либо новорожденная молодежная левая культура, либо необратимо деградировавший мэйнстрим.

Деградировала не только ведь культура в узком смысле слова, как культура художественная. Это касается и академической науки. Коллега, социолог из Пензы, попросила меня посмотреть статьи по социологии молодежи, опубликованные в последние годы в журнале «СОЦИС (Социологические исследования»). Сама она сделать этого не могла: библиотеки Пензы перестали выписывать журнал, поскольку последние лет пять его никто не спрашивал. Я посмотрел - и мне стало плохо. Это не наука. Это полный крах. Все статьи по социологии молодежи распадаются на четыре категории. Первая: изложение, часто с многочисленными ошибками, западных концепций, имеющих мало отношения к нашим реалиям. Вторая: отработка грантов, полученных под темы, опять же не имеющие отношения к российским реалиям. Третья: макростатистика. Четвертая: защита от неведомо чьих обвинений, обычно так пишут авторы из провинции - у нас в регионе с молодежью все хорошо, она есть, школы и вузы функционируют, молодые женятся и даже заводят детей. Полное впечатление, будто некто заявлял об обратном и начальство дало указание «дать отпор клеветникам». Но все это не имеет никакого отношения к социологии. Другой пример. Татьяна Шмачкова, в свое время ответственный секретарь журнала «ПОЛИС (Политические исследования)», сетовала на авторов: «Да что же это такое? Они все воруют друг у друга и приносят нам. За кого они нас принимают - за непрофессионалов, которые не заметят плагиата? В советские времена те, кто имел доступ в спецхран, точно так же воровали у западных авторов. Но тогда с этим еще можно было мириться: в отечественный научный оборот вводились новые идеи. Но сейчас-то воруют друг у друга!»

В этих условиях тотальной деградации я могу только приветствовать любые действия по созданию новой культуры, оппозиционной культуре официальной, насквозь прогнившей. Будущее у того, что разлагается, только одно: полный распад. Труп, достигший стадии разложения, реанимировать уже невозможно.

Теперь о «позитиве», о положительном содержании. Всякое развитие начинается с критики. Именно в процессе критики выявляется, что жизнеспособно, а что нет. Всякая критика осуществляется с какой-то позиции - и эту позицию легко определить по характеру критики. Абсурдно же считать, что, например, творчество Салтыкова-Щедрина не содержит ничего позитивного. Кстати, в статье приводятся и примеры произведений левой молодежной культуры, не носящих специально критического характера (большинство песен групп «Зимовье зверей» или «Навь»). Кроме того, «позитив» не может быть создан на пустом месте, из ничего, с нуля. Под ним всегда есть какая-то традиция. Поэтому французская буржуазная революция обращалась к традиции республиканского Рима, а большевики - к традиции якобинцев, пусть те и были буржуазными революционерами, а большевики - антибуржуазными. Но иначе в культуре не бывает.

Описанное в статье явление появилось только что - при Путине, когда стало ясно, что кончились и «перестройка», и «постперестройка», и окончательно оформилась картина ожидающего нас будущего. Советская номенклатура, пожелавшая стать собственниками государственного имущества, отказаться от чуждой себе революционной идеологии и прекратить изнурительное противостояние с Западом, выбрала и навязала всему обществу будущее сырьевого придатка, полуколониальной периферии, лишенной всяких перспектив развития и не дающей подавляющему большинству населения шансов на достойную жизнь. В ближайшее время нас ждут дальнейшее свертывание «избыточной» буржуазной демократии, ликвидация «избыточных» для страны «третьего мира» советских образования, науки, здравоохранения. Страна вернется к дореволюционной полудикости образца XIX века.

И люди оказались перед ограниченным набором личных стратегий. Можно пойти на панель и начать обслуживать власть. Можно эмигрировать, это - крысиная стратегия: крысы бегут оттуда, где плохо, не пытаясь изменить само это место. А можно разрабатывать и проверять на практике механизмы сопротивления.

То, что представители левой молодежной культуры выбрали последний вариант, уже свидетельствует в их пользу. Хочу подчеркнуть - это не субкультура. Субкультура - это патология, она сама себя загоняет в гетто (или помогает власти это сделать), ее можно поместить в специально отведенную резервацию, то есть интегрировать в систему и тем самым обезопасить. А предмет статьи - это своеобразный молодежный вариант «большой» культуры, продолжение «классической» линии. Именно поэтому у него есть будущее и шанс на победу.

Б.Ю. Кагарлицкий. Требовать от любой культуры, не только левой, «позитива» и «конструктива» вообще бессмысленно, так мы вернемся на уровень «сапоги важнее Рафаэля». Чем больше мы говорим о позитивном и конструктивном смысле культуры, тем сильнее впадаем в банальности. Наиболее позитивно и конструктивно как раз то, что не улавливается на уровне слов и формулировок и схватывается интуитивно - именно поэтому культуру так трудно определить в формальных дефинициях.

Спор о соотношении левой и «большой» культур тоже малопродуктивен: даже Ленин, писавший о двух культурах, одна из которых - пролетарская, другая - буржуазная, одна - прогрессивная, другая - реакционная, прекрасно сознавал, что не все прогрессивное есть по определению пролетарское и не все реакционное есть по определению буржуазное. Рациональное зерно подобного подхода состоит в другом: культура не может быть отчуждена от социальной борьбы, от социальных противоречий, от политического контекста. Можно сколько угодно говорить, что ты аполитичен, но это не значит, что политики вообще не существует. Она все равно будет влиять и на самого аполитичного автора. Как - другой вопрос. В любом случае аполитизм - тоже политическая позиция: определенное отношение к политике - или неспособность совладать с политикой, или отсутствие в сегодняшней политике приемлемых для человека альтернатив.

Однако сами подобные вопросы закономерны. Нам слишком долго объясняли, что необходимо «смыть» все политическое, все левое. И теперь появляется потребность, наоборот, более жестко очертить, определить левое и его позитивный message. Хотя, повторяю, позитивный message левой культуры - это просто инновационная сила культуры как таковой. Неслучайно именно левые доминируют зачастую в культуре западных стран. Конечно, не господствуют - но доминируют, поскольку более динамичны и поскольку сама позиция левых состоит в том, чтобы выйти за пределы рыночных отношений, за пределы товарного отношения к жизни. Культура в своей сущности нетоварна: хоть можно рукопись продать, но вдохновение все равно не продается и не покупается.

И в той мере, в какой идеология левых - это попытка преодолеть логику товарного отчуждения, по Марксу, она становится собственной органической логикой культуры. Это логика неких ценностей, которые не квалифицируются в системе товарных отношений. Тем самым в левизне органически заложен большой культурный потенциал.

Теперь о субкультуре. Левые всего мира обожают существовать в таких группах. Построить маленькое уютное гетто и там закрыться - психологически понятная стратегия в условиях стабильного общества, которое тебе не нравится, но с которым ты можешь ужиться, если правильно построишь себе гетто. Проблема не в том, что людей туда загоняют, а в том, что зачастую они уходят в гетто сами. Там комфортабельно и приятно жить, общаясь с себе подобными, создавая интеллектуальные ценности, которые хорошо воспринимаются в узком кругу тебе подобных. А когда появляется возможность и необходимость выйти из гетто, выходить уже не хочется.

Здесь и сейчас такая возможность есть. Общественный интерес к альтернативной культуре явно вырос, она стоит на пороге потенциального выхода из гетто со всеми вытекающими последствиями. Если не выйдет - останется предметом социально-политической этнографии, не имеющим общественного значения. Но более важным кажется другой вопрос: почему такой выход стал возможным именно сейчас?

На мой взгляд, в 1998-2000 годах Россия пережила принципиальный социально-психологический сдвиг. Во-первых, начинается радикализация части среднего класса. Это феномен, характерный для стран периферии, когда наиболее опасная для режима оппозиция возникает не среди самых бедных и угнетенных, а среди тех, кто обладает хорошим образованием, имеет доступ к качественным социальным благам и даже к системе власти и управления, но при этом глубоко не удовлетворен своим положением и в силу этого осознает бесперспективность развития по прежнему пути. Во-вторых, радикализирующийся средний класс не однороден с поколенческой точки зрения. Сам сдвиг в позициях и ориентациях социальных групп происходит через приход новых поколений.

Почему он происходит, понятно. Еще дефолт продемонстрировал иллюзорность тех обещаний, которые давал неолиберализм даже тем, кто традиционно считался выигравшим от его победы. Если я убежден, что система награждает лучших: динамичных, талантливых и образованных, - то я считаю, что меня награждают заслуженно. Но вот наступает некий крах, и система начинает меня наказывать. У меня два выхода. Либо признать, что я никуда не годен, что мое представление о себе как хорошем, образованном и т. п. неверно и на самом деле я тупой неуч. Либо решить, что плох не я, а та система, которая начинает наказывать хороших. Для большинства людей второй выход психологически естественен. Но при этом он и объективно более справедлив.

Ключевой аттрактивный миф либерализма гласит: пусть система и несправедлива с точки зрения некого идеала социального равенства, но она справедлива с точки зрения воздаяния по реальным заслугам. Но вдруг оказывается, что наша система отнюдь не является меритократической. И это открытие резко обрушивает всю систему мифов, на которой строилась политика.

В сфере производственных отношений все ясно: роль правящего класса или одной из его субэлит, во всяком случае тех, кто реально контролирует средства производства и процесс управления, четко задана и закреплена. Иначе вся система просто посыплется. В политике все это менее видимо, менее откровенно и менее жестко, хотя как люди держатся за власть, мы видим сейчас по ситуации на Украине. А в сфере культуры господство правящего класса гарантировано в наименьшей степени - по большому счету оно не обеспечено ничем, кроме системы неких культурных символов, которые нужно воспроизводить, отстаивать и доказывать. Чайковский тоже может быть поставлен под вопрос, тем более что Киркоров продается лучше. Пушкина тоже пробовали сбрасывать с корабля истории. Поэтому контркультурная борьба очень соблазнительна для сторонников альтернативы, для любых радикалов и не только для радикалов, потому что это возможность продвинуться там, где позиции господствующей элиты наиболее уязвимы. Культура в этом смысле - «поле маневренной борьбы», как писал Грамши. Прорыв на этом поле может повлечь за собой далеко идущие культурно-психологические последствия, в том числе и в политической сфере. Но может и не повлечь. Поэтому контркультурное наступление привлекательно, однако не стоит преувеличивать его значение. Если оно остается наступлением только в сфере культуры и не поддержано ничем другим, оно обречено захлебнуться. Тогда его участники либо уходят в гетто субкультуры, либо начинают обменивать завоеванный культурный капитал на позиции в истеблишменте, превращаясь в тех отвратительных коммерческих «звезд», которых все мы так не любим.

В.Д. Соловей. Замысел статьи явно состоял не столько в том, чтобы описать формирование новой социокультурной реальности, сколько в том, чтобы определить взаимосвязи культуры и политики и, судя по частоте употребления выражений «революционная альтернатива», «революционная культура», перевести разговор в плоскость анализа прочности существующего режима. Целесообразность и своевременность такого поворота сомнений не вызывает. Но честно скажу: на мой взгляд, в статье описаны социологически не значимые величины. Не случайно в ней нет никаких упоминаний о тиражах изданий или степени популярности музыкальных групп. Более того, и тенденция к расширению аудитории этой культуры очень слаба. Другое дело - сдвиги в массовом сознании практически всех социальных групп, отражением которых стала активизация и самой новой левой культуры, и интереса к ее интерпретациям.

Сдвиги действительно ощущаются кожей, но пока не находят выражения в адекватных словах. Не слишком годится для этого и аутентичный левый формат статьи, отталкивающийся от отрицания «фашизма» и «империализма». На самом деле режим Путина не фашистский и не империалистический. Слишком много чести. Будь он и вправду таким, мы бы сейчас здесь этой статьи не обсуждали. Имеет место лишь попытка режима инкорпорировать подобные идеи - даже не идеи, а их знаки. Но это классический симулякр, жалкая копия, лишенная всякого содержания и всякой жизнеутверждающей силы.

Реальная альтернатива стабильности режима исходит все-таки справа. Правизна эта специфически русская. «Правое - левое» в политике - вообще абстракция, которая наполняется смыслом только в конкретных культурных и исторических контекстах. Системная деградация общества - социологический факт. Я не знаю ни одной другой страны, которая всего за 10-15 лет так бы откатилась назад. Но ведь это означает колоссальный сдвиг в ментальности, в культурных моделях, в образцах поведения. Происходит процесс, который социологи называют архаизацией, но я предпочитаю термин «варваризация». По всем социологическим исследованиям видно, что «устаканиваются» сейчас модели, не имеющие отношения к modernity, - сугубо предмодерные идеалы иерархии, неравенства, доминирующие среди подавляющего большинства молодежи независимо от ее социального статуса. В этом отношении данная возрастная категория практически гомогенна, за редким исключением тех групп (на самом деле геттоизированных), которые описаны в статье.

Именно поэтому вызов режиму будет идти не слева. Вызов формируется справа - на той делянке, которую пытается окучивать сам режим. Ксенофобия - не следствие и не феномен политики Путина. Это проявление глубоких, масштабных драматических процессов изменения русской идентичности. Впервые в русской истории - и это революционный сдвиг, поверьте, - русские стали осознавать себя как общность не надэтническую, страновую, государственную, имперскую, а именно как этническую. Происходит такая самоидентификация, как правило, в форме ксенофобии, через противопоставление себя другим. Это связано еще и с тем, что впервые в собственной истории (по крайней мере за последние 500 лет) русские себя почувствовали очень слабым народом. В контексте большого времени они были народом успешным, одним из самых успешных в истории вообще, более преуспели только англосаксы.

А сейчас русские вдруг ощутили поражение, почувствовали себя народом слабым. Это фиксирует социология. Изменился образ конституирующего «другого», по которому самоопределяется нация. Если начиная с Петра (на самом деле еще с Алексея Михайловича) для русских - сначала для элиты, потом для народа - конституирующим «другим» был Запад, то теперь у нас иной конституирующий образ. Это кавказцы.

Причем опросы показывают, что этнофобия наиболее устойчива сейчас среди людей с высшим образованием и студентов. Это значит, что она хорошо отрефлексирована, но только не выносится в публичное пространство, не артикулируется.

С.М. Соловьев. Среди моих студентов (я преподаю в московском вузе) массовых антикавказских настроений не заметно. Высказывают их все-таки одиночки. Причем они обычно даже не знают, когда и почему началась первая чеченская война. Они говорят языком телевизора, они повторяют то, что слышали из «ящика».

А.Н. Тарасов . В 1997-м у нас вышла книга Патрика Шампаня «Делать мнение». В послесловии к ней Александр Ослон, гендиректор Фонда «Общественное мнение», просто бился в негодовании: как же можно так открыто писать, что социология не столько исследует общественное мнение, сколько формирует его, навязывая то, что выгодно элитам? Можно поставить вопрос: кто представляет сейчас наибольшую угрозу для России - американский империализм, исламский терроризм, китайский гегемонизм? И огромное большинство скажет: разумеется, исламский терроризм. Но если спросить, от кого вы и ваши родственники больше всего пострадали в последние годы: от кремлевских властей, от американского правительства, от чеченских террористов и т.д., - то большинство дружно ответит, что от кремлевских властей. Поэтому такой графы в опросах и нет. Куда удобнее морочить людям голову, спрашивая, боятся ли они больше кавказцев, цыган или американцев.

В.Д. Соловей. Россия - страна незападной истории, здесь очень многое по-другому, в том числе правизна и национализм. Алгоритм выхода из подобной ситуации в нашей традиции - это Смута. Начало XVII века, начало XX века, начало XXI века. Аналог режима Путина - не воцарение Михаила Романова, а правление Василия Шуйского. Это ремиссия. После ремиссии следует катастрофа, но не в форме революции. Смута не начинается «снизу» - только «сверху», когда бояре, ближний круг начинают рвать страну. Уже потом начинает втягиваться серый народ. Образцы поведения - культурные, политические, социальные - всегда транслируются «сверху». По замечанию Леонтия Бызова, режим Путина благоденствовал и процветал, пока ничего не делал. Но стоило только начать нечто предпринимать, как обнаружились его некомпетентность и неэффективность, и режим стал потрясающими темпами плодить недовольных и врагов.

Можно отнимать у богатых и отдавать часть бедным. Можно отнимать у бедных и иметь поддержку богатых. Но нельзя отнимать и у тех, и у других одновременно. Это противоречит любой логике политического выживания. Все тот же алгоритм русской Смуты - когда вдруг верховную власть словно лишают разума, и она совершает все ошибки, какие только возможно совершить.

Возникает новое поле - культурное и политическое, и в первую очередь социокультурное. В статье этот процесс показан на материале левой культуры. Но он захватывает гораздо более широкие слои. Это варево, каша, где перемешано левое с правым, а более чем обеспеченные люди оказываются революционерами. В среднем классе все больше недовольных. По разным причинам и поводам. Но все испытывают смутное чувство глубокого неудовлетворения, которое готово вылиться в практические действия. Сами они едва ли выйдут на улицы, но момента критической слабости режима не упустят. Собственно, на Украине уже отрабатывается модель свержения власти, в которую очень неплохо вложились русские финансисты.

Причем устойчиво такое изменение настроений стало ощущаться только в этом году. С делом «ЮКОСа» оно никак не связано. Вербализовать его очень трудно, это эмпатия, некое общее ощущение, более важное, чем все социологические индикаторы. Социология осмысливает постфактум, она еще никогда ничего не смогла предсказать.

Б.Ю. Кагарлицкий. Мне кажется, что перелом в сознании русских как этнокультурной группы связан не с подвижками вправо или влево. Скорее это попытка найти ответ на реальный вызов истории. А сейчас процессы, характерные для сдвига сознания молодого среднего класса еще с 1999-го, просто «доползли» до более старшего поколения. Отсюда это ощущение something in the air.

В.Д. Соловей. Конечно, это экзистенциальный вызов истории. И на него будут вырабатываться разные ответы, разные альтернативы - и левые, и правые. Но ни правые, ни левые ответы в чистом виде не имеют шансов на успех. Станут возникать совершенно фантасмагорические комбинации и синтезы. «Родина» - первый пример. Наша история знает и левых монархистов, и правых большевиков. Помните у Стендаля: «Каковы Ваши политические взгляды? - Bonapartiste revolutionnaire».

Напряжение и озабоченность возникают из разных источников. В одних социальных и демографических группах они ощущаются раньше, в других - позже. А то, что молодежь переживает наиболее остро, - общесоциологическая закономерность. Молодежь всегда радикальна. Думаю, Александр Тарасов не даст соврать: наша политически активная молодежь тяготеет более к фашизму, чем к левым идеям.

А.Н. Тарасов. В абсолютных цифрах правой молодежи, конечно, больше. Но это ничего не значит. Классические фашисты не имеют будущего. Они могут прийти к власти только с согласия и при поддержке правящих классов. Но после Второй мировой войны этого нигде и никогда не было: опыт Гитлера и Муссолини показал традиционным элитам, что приводить классических фашистов к власти - себе дороже. После Второй мировой все фашистские режимы были уже неклассическими: Стресснер, Пиночет, Д’Обюссон и им подобные. А вот левые имеют опыт прихода к власти вопреки желаниям традиционных элит. В этом разница.

Сейчас симпатизирующих, участвующих или готовых участвовать в организованных действиях на крайне правом фланге гораздо больше, чем на крайне левом. Но ситуация социологически нечистая: с 1991-го власть боролась с левыми традициями, а не с правыми, и с телеэкрана мы слышали только про проклятых большевиков, убивших Романовых.

С.М. Соловьев. Не могу, конечно, претендовать на роль выразителя взглядов левой молодежи, но считаю необходимым обозначить несколько принципиальных моментов. Прежде всего я хотел бы возразить Валерию Дмитриевичу в вопросе о роли идеологических «образцов» в истории социальных движений. Вы, как мне кажется, не случайно проводили аналогии со Смутой, а не с революционным периодом конца XIX - начала XX веков. Тогда социальные идеалы не «спускались сверху», а возникали «снизу» - в рамках той революционной традиции, что родилась 14 декабря 1825 года одновременно с русской интеллигенцией. И она сейчас фактически мертва, что и создает огромные препятствия для развития левой культуры и левой политической практики.

Я здесь имею в виду понятие «интеллигенция», четко отделяя его от понятия «интеллектуалы». Интеллектуал - просто профессионал умственного труда. Интеллигент, в нашем понимании, - это образованный человек, который не владеет собственностью, оппозиционен по отношению к власти и при этом осознает свою социальную функцию, свою ответственность перед народом. В сталинский период интеллигенция - как революционная, так и научная и художественная - была почти полностью уничтожена. Часть погибла в лагерях и тюрьмах, другую, пережившую репрессии, страх привел к сотрудничеству с режимом - за соответствующее вознаграждение: такая «интеллигенция» в советском обществе стала привилегированной группой. Кнут и пряник оказались эффективными: остались только одиночки с прежними идеалами, но социальная страта исчезла.

И в этом контексте могут быть решены две поставленные проблемы - о положительной программе левых и соотношения левой культуры к культуре как таковой. Левые претендуют на очень значительную культурную традицию, которую Вальтер Беньямин когда-то назвал «историей побежденных». Для нас сейчас это вся история революционного движения и русской интеллигенции. Даже Пушкин и Лермонтов оказываются за нами, так как в официальной культуре они всего лишь картинки комикса, мертвые образцы для заучивания, на них паразитирует масскульт, церковь, официоз. А если речь идет о XX веке, то здесь рядом оказываются Плеханов и Троцкий, Платонов и Шаламов, Галич и Высоцкий. Восстановление и актуализация культурной традиции оказываются таким образом одной из главных наших задач.

Во-вторых, деполитизация современной молодежи и ее пассивность в значительной степени вызваны именно оторванностью от этой традиции, которой студенчество должно было бы наследовать. Конечно, говоря о восстановлении, я ни в коем случае не имею в виду обращение к старым организационным формам или идеологическим постулатам, но дело в том, что без традиции сопротивления новая левая культура будет немедленно загнана в гетто, где и останется.

Для того, чтобы не допустить геттоизации левой культуры, необходима, как сказал бы Грамши, борьба за гегемонию. Положительная программа - это борьба за историческую традицию. Что одновременно предполагает и отрицательную составляющую: борьбу против либеральной, но главное - религиозной националистической пропаганды, которые у нас замечательным образом дополняют друг друга.

Ее действенность (проявляющаяся в том числе и в отмеченных здесь антикавказвских настроениях) вызвана тем, что мало кто знает историю, скажем, чеченских войн. Когда студенты эту историю узнают, то они удивляются и задумываются, ведь национализм не имеет - пока - глубоких корней.

Но власть старается их создать. Вот, например, школьные учебники. Академик Андрей Николаевич Сахаров, директор Института российской истории Академии Наук, в своих учебниках пишет, что варяги - это славяне, что русская нация появилась уже в XV веке, что церковь в отечественной истории играла только положительную роль, что русское государство всегда отражало завоевания и захватнических войн вообще никогда не вело, что революционеры - это жалкие кучки полубезумных фанатиков. А ведь сам Сахаров сознает, что все это к науке не имеет отношения, он даже как-то проговорился: «Не знаю, насколько верна эта точка зрения, но как историк я ее поддерживаю». Воскрешение старой идеологической триады «самодержавие, православия, народности» идет полным ходом, и прежде всего - в образовании.

В этой связи позиция классического научного сомнения оказывается очень важна. Не случайно ее всеми силами пытаются дискредитировать при помощи либо религии, либо - для более образованной публики - постмодернизма с его принципом «anything goes», который есть не что иное как интеллектуализированная позиция филистера.

Если называть вещи своими именами, Россия с 1998 года окончательно стала периферийным государством. Я не думаю, что разлившееся в воздухе стихийное недовольство, о котором здесь говорили, может вылиться во что-то конкретное, так как нет канала для превращения стихийного недовольства в социальное движение. Для создания такого канала нужна идеология. Такое недовольство, как показывает история идеологий, очень долго превращается в нечто систематизированное. И именно здесь для левых есть перспективы: как для возрождения левой традиции, так и для использования новых форм протеста, например, антиглобализма.

К.Л. Майданик. После переворота осени 1993-го эволюция политического сознания в России несколько лет укладывалась в рамки европейской рациональности («бьющую руку - кусай»): населению становилось все хуже, росла оппозиционность в обществе, парламенте и даже в правительстве. Все изменилось - причем предельно резко - осенью 1999-го: эволюция сменилась стремительной инволюцией, средний класс, как и большинство населения, впал в полную резигнацию и начальстволюбие с сознательным отказом от участия в политике, особенно оппозиционной. Сравните настроения весны 1999-го, времени Примакова, с тем, чем тот год закончился. Как быстро люди отказались от самостоятельной, критической политической активности и встали в привычную позу перед хозяином.

Это был самый глубокий психологический переворот десятилетия, не меньший (скорее даже больший), чем тот сдвиг массового создания, который произошел 10-12 годами раньше. Чем он был спровоцирован, какими событиями и процессами - вопрос другой.

Ни в первый, ни во второй, ни в третий год после политического кризиса и политического переворота августа-октября 1999-го никаких изменений в аполитично-консьюмеристских настроениях молодежи не ощущалось. Но за последние полтора года что-то действительно сдвинулось. Впервые я ощутил это, когда представители двух телевизионных каналов обратились ко мне за интервью о Че Геваре. Я с некоторым изумлением спросил: «Вам-то он зачем?» Мне объяснили: «В последнее время на стенах студенческих общежитий снова появились его портреты». Это заставило меня задуматься: почему? Никто из спрошенных толком объяснить не смог.

Проблема, однако, слегка проясняется, если вспомнить, что все это уже имело место в другом мире, на Западе. В конце 1980-х и всю первую половину 1990-х портреты Че исчезли там и с улиц, и из квартир. В Европе, в Северной и даже в Латинской Америке преобладали тишь и благодать, эйфория «конца истории» и т. д. А нечто новое - отнюдь не хочу сказать, что у нас уже происходит то же самое - началось именно с возращения (1997-1999) портретов «особого человека», погибшего тридцать лет назад.

Это как показания термометра. Сами по себе они ничего не меняют, но показывают некое состояние организма. В данном случае определенный уровень критической неудовлетворенности организма Запада.

У нас все началось в 2002-2003 годах скорее всего как имитация западного (не латиноамериканского - восстание бедноты) процесса в молодежной среде. Немолодежная среда (имею в виду интеллигенцию) в массе своей настолько политически невежественна, что реально происходящее на Западе ей, во-первых, неизвестно, а во-вторых, безразлично. «Что нам Запад-то?» - скажет и высоколобый либерал, и отечественный почвенник. Но вот с молодежью дело обстоит не так. Отчасти потому, что молодежь более чувствительна к новейшим веяниям, отчасти потому, что на сцене появилась новая молодежь, которая чувствует себя иначе, нежели предшествующее поколение.

Говорят, что молодежь всегда левее большинства. Но Россия 1990-х продемонстрировала миру исключительный феномен: наша молодежь оказалась надолго и намного правее старшего поколения. Через несколько лет после «бархатных» революций в Центральной Европе 1990-х молодежь снова стала оппозиционной, поскольку, с ее точки зрения, все опять досталось «старикам» - вчерашним коммунистам, ставшим либеральной властью, крупными собственниками и т. д. А в России в образовавшийся вакуум рванулось не столько старшее поколение, а именно не связанная ни инерцией, ни ностальгией, ни моралью (какой?) молодежь. Посмотрите на возраст нынешних министров, директоров, олигархов. И то поколение молодежи не могло не быть правым, поскольку получило свое: от проституток, ресторанов и заграничных поездок до заводов и позиций во власти. И все это - при полном отсутствии контроля, не считая «крыш» своего же, тоже молодежного, криминального сектора.

Так образовалось некое подобие потерянного - для левых, для солидарности и социальной ответственности - поколения. Но те, кто приходит во взрослую жизнь сейчас, приходят уже в другую Россию. Все уже захвачено, по первому, по второму и по третьему разу поделено. Правда, дольше других жила еще одна иллюзия: что сам режим - ненадолго, что он переходный, и скоро воцарится настоящий порядок - меритократический, демократический, моральный, о котором мечталось в 1980-х.

Эта надежда в последние годы тоже ушла. Все уже захвачено, фундамент нового здания укреплен, крыша над головой - непробиваемая. Поиски выхода из такой ситуации идут в разных направлениях. Правый, национал-ксенофобский вариант: мы не получили своего потому, что «захватившее все» поколение было еврейским, кавказским и т. д., а вот мы-то имеем кровное право на все это! И вариант левый и при том интернационалистический, потому что эти ребята действительно присматриваются к тому, что происходит на наиновейшем Западе, теряя привычный комплекс «России как центра мира» в обоих его обличиях - и архаично-православном, и мессианско-либеральном. Раньше многие ощущали Россию началом всех начал - не по религии, не по силе, не как «волну будущего», а потому, что нас больше всех унижали, и мы первые выстрадали истинное представление о том, что такое хорошо и что такое плохо, до которого Западу, отравленному деньгами (красными? общечеловеками? развратом?), еще много лет ползти. Как минимум у части молодежи эта невежественная самоуверенность начинает исчезать.

Все мои коллеги, преподающие в вузах, подтверждают, что молодежь тянется к новой правде, к «новой старой правде», просят рассказать о марксизме, о том, что происходит с левыми движениями и поисками в других странах. Это после того, как 10 лет подряд молодежь абсолютно не интересовались происходящим в мире. Что ей мир? Но сейчас эта новая, изолировавшая нас от Запада стена поддается, границы идеологий становятся более зыбкими. И я не уверен, что это брожение охватывает лишь статистически незначительное меньшинство.

Тем более что существуют, выжили некоторые традиционные левые группы. Но если новое движение выльется в традиционные же формы левых кружков с бесконечными дискуссиями между четырьмя группами троцкистов (троцкистов можно заменить на ленинистов, сталинистов и т. д.) о том, кто и когда был более прав и прочее - то есть до тех пор, пока лица ищущих будут по-прежнему устойчиво повернуты назад, в XIX - XX века (не только к Сталину), - никакое политическое и историческое будущее ему не светит.

В этой связи особо важно сказать о мифе государства. От XX века нам остались в наследство этатистские критерии: «государство - это хорошо», «больше государства - больше социализма», «больше государства - больше прогресса» и т. д. Лишь релятивизировав эти догмы, левые смогут ориентироваться не только и не столько на интересы (классовые и прочие), а на ценности, как делают сейчас альтернативные движения (антиглобалистские). Главное, самое широкое, внесистемное, антисистемное, антидогматическое движение XXI века ориентируется лишь на один интерес - сохранение человечества (остальное у разных секторов движения - разное). Зато его объединяет множество общих ценностей. При этом выясняется, что претворение в жизнь этого интереса и этих ценностей, доведенное до логического конца, абсолютно ничем не отличается от исходных представлений о коммунизме. Но именно доведенное до последних выводов и очищенное от любого рода догм. Если не станут определяющим традиционно левое сектантство, традиционное левое словоблудие и та «радость гетто», о которой здесь верно говорилось.

И если наше новое молодежное движение позаимствует стиль, этику, пафос того, что действительно развивается на Западе, я не уверен, что оно останется в гетто; мне кажется, что оно сможет стать относительно широким. Если и не более многочисленным и сильным, чем правые течения (я не настолько оптимист), то, во всяком случае, способным соперничать с правыми и вести борьбу с ними (не говорю сейчас о ее формах), подобную той, которую вели «arditi del popolo» с фашистскими бандами в начале 1920-х, союз красных фронтовиков - с нацистскими штурмовиками в конце 1920-х и начале 1930-х. Пускай меньшая, но сравнимая, соперничающая сила; соперничающий призыв, послание, нечто такое, что можно будет противопоставить и испарениям нынешнего статус-кво, и возможным результатам (отбросам?) инволюции и заживания нынешней системы.

Но, повторю, если левые молодежные движения будут опираться лишь на лозунги, стиль, догмы XX века, если их связь с глобальным альтернативным движением не станет органической, нынешнее оживление может быстро выдохнуться. Но я надеюсь, что удастся перенять ценности, этику, пафос того, что сейчас действительно развивается на Западе и Юге и будет развиваться в борьбе с продуктами (сугубо разнородными) разложения или эволюции тамошних порядков.

Б.В. Межуев. Мне очень трудно причислить себя к традиционно понимаемым левым. Во всяком случае, в том смысле, в каком употребляет этот термин большинство выступающих. Мне трудно на самом деле сказать, идет ли наша страна вперед или назад, развивается ли она вверх или вниз, поскольку XX век слишком сильно поколебал традиционные представления о векторах прогресса. В этом отношении я отчасти готов присоединиться к многократно попираемому в статьях Александра Тарасова постмодернизму. Возьмем простой пример. Возвращение к религиозному сознанию как характерный феномен всего конца XX столетия. Вся российская радикализация выглядит просто балаганом на фоне религиозного фундаментализма в США. Раньше нам казалось, будто это пережиток «холодной войны», но сейчас ясно, что он имеет вполне конкретную политическую проекцию. Конечно, использовать аргументы и онтологию XVIII века для описания сложных событий XX и XXI столетий невозможно. Стоит внимательнее прислушаться к тому же постмодернизму, хотя бы для того, чтобы понять, в чем причина отхода от прогрессистской картины мира, столь характерной для советского типа мышления 1950-1960-х.

А.Н. Тарасов. Невозможность понимать прогресс по-прежнему не значит, что само понятие прогресса ложно. Это значит лишь то, что позитивистское понимание прогресса (с которым некритически соглашались и социал-демократы, и большевики, и либералы) требует пересмотра. Но постмодернизм вместо этого просто «упразднил» прогресс, провозгласив, будто все идеологии, позиции и подходы равны.

В расцвете религиозно-фундаменталистских настроений в США для меня, как левого, ничего непонятного нет. Если «первый мир» превратился в центр планетарной империи, то в США, как всегда бывает в метрополиях, должен наблюдаться рост антирационалистических и реакционных настроений. Это связано с паразитическим характером имперской метрополии. Материальное благополучие метрополии обеспечивается неэквивалентным обменом. Все богатство Земли перетекает из «третьего мира» в «первый». Обрубите хотя бы нефтяной канал - и в «первом мире» разразится катастрофа. Если не заменять реальную картину мира мифологизированной, придется обращаться к запредельному цинизму, провозглашая с высоких трибун и университетских кафедр: «Да, мы все здесь грабители, эксплуататоры и колонизаторы; наше благосостояние основано на убийстве миллионов людей на периферии - и чем больше мы их убьем, тем лучше будем жить. Поэтому убивайте, убивайте, убивайте - миллионами». Но такое невозможно до тех пор, пока формальной религией «первого мира» остается христианство. Поскольку христианство исторически - социалистически-уравнительная религия рабов и угнетенных жителей римских провинций, из нее невозможно изъять призыв ко всеобщему равенству. В результате квакеры в США, опираясь на Новый Завет, выступали против войны в одних рядах с левыми, а Буш, опираясь на Новый Завет, говорил о «крестовом походе».

Б.В. Межуев. Еще один вопрос касается возможности разграничения терминов «правые - левые», «националисты - интернационалисты». Кто такой сегодня Александр Проханов? Правый или левый? Националист или интернационалист? Он выламывается из всех этих традиционных секторов. Он явно не правый в смысле Путина, но и явно не левый в смысле Кагарлицкого. Поэтому нужно быть очень осторожными с привычными терминами.

Перспективы для левой традиции создаются двумя факторами. Первый фактор, - это разочарование в путинском режиме. В силу печальных событий этот режим полностью занял нишу того, что можно назвать правым патриотизмом. Разочарование в надеждах, которые возлагались на Путина, неизбежно вызывают резкое усиление левых настроений. Как преподаватель МГУ я просто вижу, что каждый новый учебный год, каждый семестр приносят все более левую студенческую аудиторию. Молодежь видит, что то государство, которое есть на сегодняшний момент, полностью встроилось в общий империалистический проект и договорилось со всеми центрами силы. Тогда начинаются альтернативные поиски, обращенные в сторону того, что здесь было маркировано как антиглобализм. Пробуждается интерес к левой традиции, к Бакунину, очень популярному сейчас среди студентов. Второй фактор - изменения внутри европейской цивилизации. Интернет резко расширил представление о том, что происходит за пределами нашей отчизны, информация стала гораздо более доступной. Заметно тяготение молодежи к современной Европе как совершенно особому явлению. Левые многих стран отождествляют себя с европейским проектом, точнее, с теми альтернативами европейского проекта, которые еще не совсем реализованы сегодняшним ЕС.

Европейская цивилизация приняла форму секулярного социального государства, облегчившего жизнь значительной части людей за счет резкого снижения интенсивности труда, нацеленного на деконструкцию индустриального общества посредством экологической политики, всех этих киотских протоколов и т. д. Против этого проекта, который представляет собой реализацию некоторых моделей контркультурной революции, и направлены американские неоконсерватизм и неолиберализм.

И как только произойдет смычка протеста против неравенства, опирающегося на некие воспоминания о нашем левом освободительном движении, с Европой как некоторой особой, новой цивилизацией, произойдет достаточно мощный электрический разряд.

В.Д. Соловей. Но только две культуры, сталкиваясь, воспринимают друг друга совсем не так, как кажется экспертам. Фронтального взаимодействия не возникает: что-то из другой культуры принимается и адаптируется, а что-то остается просто незамеченным. Так, в 1990-х Россия заимствовала у Запада только модель неравенства, даже не потребительства. Неравенства, понимаемого на уровне премордиальных, почти биологических инстинктов. В разных контекстах, с тем или иным балансом, неравенство постоянно воспроизводится во всех обществах. Но что первично в человеке - инстинкт неравенства, иерархии либо тяга к сотрудничеству и кооперации - проблема для ученых неразрешимая.

В основе всех революций лежит культура. В императорской России Западом была тематизирована только элита, лишь полпроцента населения имели непосредственное столкновение с Западом, для остальных он оставался tabula rasa. Большевики тематизировали Западом всю страну. Явное или имплицитное сравнение с ним как конституирующим «другим» придавало советскому обществу динамику, но и обусловило его финал. Сейчас мы, наоборот, начинаем психологически закрываться от такого сравнения. Среди тех, кто вернулся сейчас с Запада, получив там хорошее образование, все больше националистов. А уезжали они отсюда западниками. Это эффект, характерный почти для всех националистов: независимую Индию создавали индусы, которые получили западное образование, независимую Чехию - чехи, которые учились в немецких университетах.

И сейчас наши националисты начинают соединять американскую деловитость, немецкую дисциплину и русский размах. Эффект может оказаться совершенно неожиданным. Просто мы живем внутри этих процессов и именно поэтому не можем делать окончательных суждений.

2. 2005г. ЭНЦИКЛОПЕДИЯ «АЛЬТЕРНАТИВНАЯ КУЛЬТУРА»

Энциклопедия. Сост. Д. Десятерик. Екатеринбург: Ультра.Культура, 2005. 240 с. Тираж 3000 экз.

Не знаю, понравилась бы такая книга Ленину, но цитата из него прямо-таки напрашивается. Перед нами очень своевременная книга.

И в самом деле, российское общество, привычно отвергающее коммунизм, но все более остро страдающее детской болезнью левизны, нуждается в культурно-политической азбуке, освоив которую можно будет научиться отличать “Ситуационистский интернационал” от сюрреалистов, а байкеров от гопников.

Персонажи и образы радикальной культуры Запада предстают перед нами во всем своем многообразии и оказываются в едином ряду с отечественными митьками, соц-артом и самиздатом. Создание такого единого контекста было давно необходимо, поскольку на протяжении первого постсоветского десятилетия общество продолжало мыслить старыми категориями, воспринимая “своё” и “западное” в качестве двух совершенно различных, непересекающихся реальностей даже там, где речь шла о весьма схожих, если не тождественных явлениях.

Подчинившиеся логике глобального капитализма, Россия и Украина сегодня вполне органично воспроизводят на своих просторах общемировые тенденции, не переставая, однако, демонстрировать и собственную специфику, порожденную уже не только и не столько “коммунистическим прошлым”, но и парадоксальным (двусмысленным, промежуточным) нашим положением в мировой системе.

Энциклопедия “Альтернативная культура” описывает целый круг разноплановых явлений, формально принадлежащих к разным сферам жизни. С одной стороны, тут политические движения и идеологии - анархизм, антиглобализм. С другой - практика повседневной жизни - автостоп, граффити, алкоголь. Здесь же мы находим эстетические направления, музыкальные стили и художественные группы. И это объединение не случайно, даже если в отдельных случаях классификация авторов может вызвать вопросы. У читателя энциклопедии создается представление о некоем культурно-политическом и культурно-социальном континууме. Ведь все виды описанной здесь “альтернативной культуры” объединяет негативное отношение к “мейнстриму” - к нормам буржуазно-бюрократического общества, к ценностям массового потребления, навязываемых масс-медиа, к свойственным этой системе критериям успеха, к господствующим представлениям о счастье, сводящимся к карьере и “удачным покупкам”.

Итак, альтернатива - это отказ либо вызов. А формы отказа, как и вызова, бывают самые многообразные, зависящие, в конце концов, только от нашей фантазии.

Составленную Дмитрием Десятериком энциклопедию интересно читать, приятно держать в руках: она богато иллюстрирована и хорошо издана. А статьи, написанные самим Десятериком, читаются как законченные и изящные эссе, имеющие, в сущности, и самостоятельную ценность. Это не просто справочник. Скорее авторы относятся к Энциклопедии так же, как и их предшественники XVIII века, когда каждый текст, созданный французскими просветителями, имел не только справочно-информационное, но и самостоятельное значение.

Другое дело, что, если мы будем серьезно воспринимать книгу “Альтернативная культура” в качестве энциклопедии, придется признать, что она страдает отрывочностью и неполнотой. Есть “зеленые”, но нет пацифистов, есть анархизм, но нет марксизма, троцкизма, неомарксизма (хотя все эти термины в тексте то и дело упоминаются). Когда авторы пишут о панках или марихуане, они склонны к историко-культурному или даже философскому анализу, но собственно теоретические понятия (такие как “революция”, “постмодернизм”), похоже, приводят их в состояние интеллектуального паралича. Статья “Постмодернизм” представляет собой бессмысленный набор случайных цитат, объединенных лишь употреблением этого слова. Автор (О. Сидор-Гибелинда) оправдывается тем, что избрал “вполне постмодернистский ход” (с. 137). Честное слово, я тоже не сторонник постмодернизма, но надо же проявить хоть малейшую снисходительность! Постмодернистские тексты часто бессвязны и алогичны, но ведь не любой бессвязный и алогичный текст является постмодернистским! Читатель, взявший в руки “энциклопедию”, имеет право ожидать хоть какой-то информации, не говоря уже об анализе.

С “Революцией” - не лучше. Это, быть может, самое слабое из эссе Десятерика, помещенное в книге. По существу, статья представляет собой субъективный пересказ романа Алена Роб-Грийе “Проект революции в Нью-Йорке”. Опять же, я ничего не имею против Роб-Грийе и французского “нового романа”, но почему именно он избран в качестве альфы и омеги всей революционной теории? Кстати, о самом “новом романе” статьи в книге нет, хотя есть “другая проза”, “новая искренность” и другие порождения кризиса отечественной словесности. И уж совсем непонятно, откуда в “Альтернативной культуре” появились “младоконсерваторы”. Даже если поверить, что издававшаяся ими газета “Консерватор” (2002-2003) стала более значимым явлением в нашей общественной мысли, чем десятки других проектов, статей в энциклопедии не удостоившихся, то уж к “альтернативной культуре” ее отнести никак невозможно1. Перед нами явление вполне “мейнстримное”, просто потерпевшее неудачу из-за того, что начальство отдало предпочтение другим проектам. Если всех отечественных идеологов, пытающихся предложить себя в консультанты высшим чиновникам, считать представителями “контркультуры”, то бедным панкам и хиппи в рамках такой “альтернативы” места не останется.

Опять же, если важнейшим критерием культурной альтернативности становится, в соответствии с собственными заявлениями авторов энциклопедии, противостояние миру “гламура” (Десятерик блестяще характеризует его как “лощеное острие неолиберального проекта” - с. 47), то как быть с Эдуардом Лимоновым, который с некоторых пор стал одним из центральных персонажей “гламурных” журналов?

Не свободна “Альтернативная культура” и от фактических ошибок. Так, например, антиглобалистское восстание в Сиэтле отнесено к 1996 году, в то время как оно произошло в 1999 году. Ошибка тем более досадная, учитывая, что речь идет о совсем недавних событиях. Хотя, быть может, мы имеем дело с обыкновенной опечаткой.

Надо сказать, что антиглобализму в энциклопедии вообще не повезло. То, что ему посвящено сразу две, причем идущие одна за другой статьи (“антиглобализм” и “альтермондиализм”), свидетельствует лишь о том, что путаница понятий, свойственная отечественной прессе, не преодолена и авторами энциклопедии.

Данная книга вообще дает нам очень хорошую картину того, какие явления западной “альтернативной сцены” освоены и осмыслены в России (если не массами, то хотя бы группами “продвинутой” молодой интеллигенции), а какие - нет. Все, что относится к “новым левым”, парижскому бунту 1968 года, да и вообще радикализму рубежа 1960 и 1970-х годов, становится хорошо знакомым и практически “своим”. Ги Дебор превращается почти в нашего соотечественника, а “Общество спектакля” явно сделалось настольной книгой критически мыслящих интеллектуалов. И в самом деле, кто лучше Дебора описал виртуальную диктатуру и симуляционную демократию, которые получили свое наиболее последовательное воплощение не на Западе, а именно в России 1990-х годов?

Зато явления, возникающие на наших глазах, рассматриваются как будто из прошлого, через призму идей и понятий 1960-х. Культура западноевропейских “новых левых” стала мощным российским мифом, к которому возвращаются снова и снова за отсутствием собственных побед или хотя бы мало-мальски весомых достижений. Потому фестиваль в Вудстоке (к которому ни авторы, ни читатели книги не имели никакого отношения) выглядит более реальным и конкретным, чем разворачивавшиеся всего несколько лет назад баррикадные бои антиглобалистов в Сиэтле, Праге и Генуе (где, кстати, участвовали российские, белорусские и украинские активисты).

Любопытно, что авторы, постоянно провозглашающие в качестве принципа тотальное недоверие к буржуазным масс-медиа, оказываются крайне зависимы от них, как только речь заходит о чем-то лежащем за пределами их непосредственного опыта. Они пишут про “дни хаоса”, которые устраивают антиглобалисты во время саммитов, про форумы, представляющие собой “праздники непослушания”, про “ребячество и отсутствие рамок”, про то, что нет иерархий, вождей, центральных комитетов и “прочих взрослых штучек” (с. 16). Короче, какая-то веселая игра политизированных тинэйджеров.

На самом деле конфронтационные протесты последний раз имели место в Генуе весной 2001 года. Кстати, они были очень тщательно организованы и координировались не хуже военных операций (планировалось движение колонн, их состав, цели их действий, прогнозировалась реакция полиции и т. д.). В Праге, например, штабную работу делали немцы - die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert…

А социальные форумы представляют собой бесконечную череду конференций и семинаров, подготовка которых требует многомесячной бюрократической работы. За кулисами разворачивается борьба группировок, пытающихся склонить форум на свою сторону, а порой и манипулировать его участниками.

В общем, нормальная политика со всеми своими теневыми сторонами.

Что касается идеологии антиглобалистов, то по этому вопросу читатель вряд ли извлечет из энциклопедии какую-то полезную информацию. Например, В. Задирака уверен, будто участники движения отрекаются от ярлыка “антиглобалистов”, поскольку считают, что “глобализация - процесс непреодолимый” (с. 13). А как же быть, например, с книгой ведущего идеолога движения Уолдена Белло, которая так и называется “Де-глобализация”? Если бы автор статьи удосужился почитать не рассуждения либеральных комментаторов в “мейнстримной прессе”, а книги К. Агитона, А. Каллиникоса, субкоманданте Маркоса и других радикалов (упоминаю лишь тех, кто переведен на русский язык), то обнаружил бы, что со словом “глобализация” проблема совершенно иного рода. Сам термин введен официальной пропагандой искусственно, чтобы заменить непопулярные слова “неолиберализм”, “капитализм” и т. д. Соответственно движение протестует не против непонятной и условной глобализации, а против вполне конкретных неолиберальных реформ и капиталистической системы в целом.

Вслед за “мейнстримными” масс-медиа, авторы энциклопедии уклоняются от анализа сил, позиций, противоречий в современном радикальном движении, ограничиваясь общими словами про “различия”. Разница лишь в том, что буржуазные публицисты издеваются над различиями в среде протестующих (то ли дело раньше, когда враги капитала ходили монолитными колоннами с портретами вождей), а поклонники “радикальной альтернативы” боготворят “различия”, не вникая ни в суть вопросов, ни в аргументы спорящих.

Проблема энциклопедии в конечном счете не в произвольном подборе тем или неточности отдельных фактов (как раз фактический материал в книге богатый и достоверный). Проблема в отсутствии теории, концептуального анализа - не случайно статья “Альтернатива”, которая должна дать общее определение совокупности культурных и политических феноменов, объединенных своей “альтернативностью”, - одна из самых коротких и невнятных.

На первый взгляд, все более или менее ясно: речь идет об альтернативе “мейнстриму”, иными словами, буржуазной культуре и бюрократическим нормам. Однако все-таки, в чем состоит альтернатива? Объединена ли она какими-то общими ценностями, неприятием ценностей официальной культуры или только тем, что все эти явления официальной культурой на данный момент по каким-то причинам отторгаются? Отсюда и размытость, подвижность границ между “мейнстримом” и “альтернативой”. Идеологи контркультуры постоянно сетуют, что “мейнстрим” поглощает, переваривает их идеи и начинания. Хотя, с другой стороны, время от времени он и “изрыгает” из себя течения, которые, будучи в прошлом вполне официальными, могут при известных условиях обрести ореол оппозиционности и альтернативности (чего стоит хотя бы нынешнее увлечение советскими плакатами 1930- 1950-х годов). То, что является “мейнстримом” в одном обществе, становится модной формой противостояния официозу в другом (сопоставим хотя бы китайский и французский маоизм 1970-х годов).

Исторически смысл альтернативы тоже меняется. В начале ХХ века братья Бурлюки пытались сбросить Пушкина с корабля современности. Радикальная культура противостояла традиции высокого искусства. Однако та же классическая традиция к началу XXI века сама по себе становится все более маргинальной. Не отрицая ее значения в принципе, “мейнстрим” с помощью “гламурных” журналов и массового производства коммерческой продукции систематически профанирует и подрывает классическую культуру. Можно сказать, что Пушкина все же опустили за борт, хотя и со всеми соответствующими почестями. В итоге поклонники поэзии Золотого века становятся не менее экзотической (а численно, возможно, меньшей) группой, нежели толкинисты, растаманы и байкеры.

Общий пафос противостояния “мейнстриму” закрывает ключевой вопрос: что перед нами - альтернатива буржуазной культуре или альтернатива в рамках буржуазной культуры? На самом деле имеет место и то и другое. Более того, зачастую вопрос остается непроясненным и незаданным для самих участников процесса, а потому и их собственные стремления, стратегии поведения и методы действия оказываются противоречивыми, двусмысленными, непоследовательными и, в конечном счете, саморазрушающими.

Столкнувшись в начале ХХ века с первым взрывом “альтернативной культуры”, ортодоксальный марксизм характеризовал эти явления как различные формы “мелкобуржуазного бунта”. Понятное дело, слово “мелкобуржуазный” в лексиконе тогдашних социал-демократов было откровенно ругательным. Однако при более внимательном взгляде на проблему обнаруживаешь, что, независимо от эмоциональной окраски, формулировки “ортодоксальных марксистов” были совершенно логичны.

Особенностью мелкобуржуазного сознания является как раз противоречивость, неспособность доводить собственную мысль до логических выводов (что порой компенсируется утрированным радикализмом политических лозунгов). Эта противоречивость порождена самим социальным положением мелкого буржуа - в одном лице “труженика и собственника”, по Ленину, “маленького человека” русской литературы или просто социального Микки-Мауса, по Фромму. Кризис Welfare State (государства “всеобщего” благоденствия) породил на Западе и новый тип - образованного и материально почти благополучного люмпена, которого система не может успешно интегрировать (не хватает рабочих мест, нет перспектив роста), но не решается и окончательно “опустить”, предоставив собственной участи. Такое же противоречивое, мифологизированное и “мятущееся” сознание формируется у потерявшего опору советского интеллигента, превращенного неолиберальной реформой в образованного маргинала.

Взбунтовавшиеся дети Акакия Акакиевича требуют выдавать всем письмоводителям доброкачественные шинели. Им не нужны шинели для себя - им важен принцип! Это может быть бунт на коленях, а может быть самопожертвование героя-террориста. Образ нового мира остается размытым, ясно только, что в нем не должно быть места тем безобразиям буржуазно-бюрократического порядка, которые, собственно, и спровоцировали бунт.

Именно поэтому стиль оказывается важнее содержания, а ценностные различия между правыми и левыми критиками системы представляются не столь важными (знаменитый тезис о колебании мелкого буржуа от крайней реакционности к столь же отчаянной революционности был неоднократно доказан историей). Энциклопедия “Альтернативная культура”, кстати, вполне подтверждает этот вывод. Хотя сами авторы, безусловно, испытывают симпатию к левым и неприязнь к всевозможным ультраправым, фашизоидным, националистическим и расистским идеологиям, они не видят основания, с помощью которого они могли бы исключить все эти глубоко им отвратительные тенденции из общего поля “альтернативы”. Ведь на уровне стиля, форм поведения и даже социальной базы общие черты имеются. А духовный кризис постсоветского общества породил и вовсе “синтетические” явления вроде зюгановщины или национал-большевизма (по сути, такое же эклектическое сочетание черносотенного национализма, либерализма и сталинизма, только в радикально-молодежном исполнении). При этом и национал-большевизм, и зюгановщина действительно альтернативны, но не в том смысле, что они представляют собой вызов сложившейся системе, а лишь в том, что они предлагают две версии “оппозиционной политики”, которые может использовать в тактических целях недовольная властью часть элиты.

Безобразия буржуазного мира отнюдь не обязательно относятся к сущности системы - они могут быть всего лишь ее побочными и случайными проявлениями. Допустим, запрет на курение марихуаны может уйти в прошлое так же, как “сухой закон” и сексуальный “строгий режим” в пуританской Америке, но общество, порождающее подобные запреты, останется стоять на прежнем экономическом и социальном фундаменте.

Мелкобуржуазный радикал - несомненно, ярый враг системы, но удары свои он направляет, как правило, не против ее основных столпов. Фундаментальные основы системы, режим частной собственности и корпоративного предпринимательства он почти никогда не атакует - либо оттого, что второстепенные проблемы (вроде запрета на курение марихуаны) занимают его гораздо больше, либо потому, что, прекрасно отдавая себе отчет в том, на чем основана ненавистная ему система, он не видит в себе (и в окружающем мире) силы, способной его изменить.

Крайним выражением подобного образа мысли уже в наше время становится постмодернизм, заявивший, что все противоречия системы равноценны, что вопрос о равенстве числа женских и мужских туалетов в здании британского парламента имеет, в сущности, такое же важное значение, как и эксплуатация рабочих или долги стран третьего мира.

Разумеется, постмодернизм, будучи откровенной и наглой формой примирения с действительностью, был быстро исключен из мира “альтернативной культуры”. Однако он, вне всякого сомнения, был ее логическим результатом, продуктом бунта 1960-х годов (и итогом его вырождения). Он лишь выявил в предельно гротескной форме общую проблему.

Альтернативная культура и соответствующие ей политические движения ведут постоянно только тактические битвы, не имея шансов на успех (поскольку эффективность тактической борьбы зависит от того, насколько она работает на решение общих стратегических задач, которые по определению не ставятся).

Возникают “тактические медиа” - без стратегической задачи. Отказ от борьбы за власть оборачивается готовностью оставаться в гетто и, главное, бессилием помочь большинству, для которого в этих гетто места физически нет. А индивидуальные представители гетто с удовольствием покидают его пределы, чтобы переселиться на страницы “гламурных” журналов, а то и в министерские кабинеты, подобно деятелям немецкой “зеленой” партии. Мир изменить все равно нельзя. Значит, можно изменить лишь жизнь для себя. Способы бывают разные. Можно уйти в сквот, а можно самому стать начальником. Между первым и вторым решением разница не так велика, как кажется.

Быть “вне системы” не значит “против”. С таким же успехом “внесистемное” бытие может быть и жестким противостоянием, и мирным сосуществованием. Либеральный капитализм признает привилегию инакомыслия, другое дело, что она доступна лишь избранным. Интегрированные радикалы становятся одним из элементов (а может быть, и столпов?) системы2.

“Альтернативная культура” создает собственный закрытый мир, точнее, миры. Каждый из них самодостаточен. Замыкаясь в них, их обитатель уже не слишком воспринимает окружающее пространство. Он полон иллюзий относительно всеобщего значения своей жизненной практики. Так, например, авторы энциклопедии совершенно искренне убеждены, что марихуану курят все “повально и поголовно до (а многие иногда и после) 40 лет” (с. 93) или что движение хиппи в начале 1990-х годов включало в себя “почти всю более-менее мыслящую советскую молодежь” (с. 213).

Человек, живущий по правилам “альтернативного мира”, уже настолько не интересуется пошлыми и банальными двуногими существами, которые стригут волосы и пьют водку, что попросту не замечает их или отказывает им в праве на разумность. Таким образом, неприязнь к буржуазной пошлости плавно переходит в квазиаристократическое презрение к тем людям (огромному большинству), что обречены жить по законам системы.

“Альтернативщик” уже свободен, даже если для мира в целом система отрицаемых им запретов сохраняется неколебимо. Вопреки Ленину, он живет в обществе, стараясь, по возможности, быть свободным от общества. Но какой ценой? Большая часть его энергии уходит на то, чтобы защищать свое пространство от вторжений “мейнстрима”. Внешний мир остается предоставлен сам себе3.

Поведение такого радикала соответствует логике старого анекдота. Почему аист стоит на одной ноге? Потому что если он и ее поднимет, то упадет.

Там, где возможность стоять на двух ногах априорно отвергается, есть лишь альтернатива - стоять на одной ноге или падать. Иными словами, сопротивляться буржуазному миру или подчиниться ему. Вопрос об изменении мира не стоит.

Итогом таких битв неизменно оказывается поражение. Причем лучшим вариантом становится поражение непосредственное, когда борец героически погибает, часто в прямом смысле, растоптанный системой. Куда худшим результатом оказываются победы “альтернативной культуры”, в конечном счете срабатывающие на усиление той самой буржуазной системы, против которой так яростно боролись. Рок-музыка поглощается индустрией телевидения, сексуальная революция наполняет своей энергией коммерческую рекламу, а порнография делается бизнесом со своими транснациональными концернами и финансовыми потоками.

Капиталистическая система, способная каждый раз поглотить и даже использовать в своих целях разрушительный потенциал бунта, выглядит мифическим всесильным чудовищем. Миссия “альтернативной культуры” заведомо невыполнима, враг - непобедим. Со времен Камю ключевым мифом левых становится Сизиф, героически продолжающий свое бессмысленное дело. Но с некоторых пор камень уже не скатывается с горы. Это расточительство, которое рациональная капиталистическая система позволить себе не может.

У современного Сизифа на вершине каждый раз отбирают камень. А из доставленных на вершину булыжников строится новое крыло старой тюрьмы. Правила игры определяют те, кто занимают стратегические “господствующие высоты”. Иными словами, те, у кого в руках экономическая и политическая власть. Может, дело не в камне, а в горе? Иными словами, в социально-экономических структурах, которые могут и должны быть изменены сознательным политическим действием.

После каждого поражения бунт начинается снова. Он имманентен капитализму и постоянно меняет свою форму по мере развития буржуазного общества. В конечном счете именно противоречивость мелкобуржуазного сознания несет в себе мощный творческий потенциал. “Мятущееся сознание” крайне плодотворно. Материал, из которого получается плохая политика, порождает великолепную культуру. Было бы очень скучно, если бы вместо Театра Жестокости Антонена Арто, сюрреализма, “нового романа” и фильмов арт-хауса мы бы имели лишь бесконечный поток идеологически безупречных социально-критических произведений в стиле живописи “передвижников” или прозы позднего Диккенса и раннего Горького.

И все же не случайно, что, как подметил Набоков, великие революционеры по большей части оказывались людьми вполне консервативных эстетических взглядов. Радикальный вызов системе становится эффективен лишь тогда, когда роли меняются. Альтернатива должна сама стать новым “мейнстримом”, вобрать в себя формально признаваемую капиталистическим миром культурную традицию, одновременно разлагая и разрушая коммерческую “массовую культуру”. С появлением общей цели и общего смысла тактика обретает стратегию, мятеж, закончившийся удачей, получает право на новое название.

Подобный переворот происходит только в процессе социальной революции. Это единственное, чего система не может переварить.

Утопия?

Возможно.

Но следует помнить, что капитализм не всесилен и не бессмертен. Не исключено, что он погибнет довольно скоро, может быть, даже при жизни нынешнего поколения. Вопрос лишь в том, погибнет он сам по себе или вместе с человеческой цивилизацией. Пока последний вариант представляется наиболее вероятным.

Примечания:

1 Своеобразная интеллектуальная ловушка, в которую попадаются многие исследователи и представители альтернативной культуры, состоит в том, что “мейнстирим” представляется чем-то единообразным, а если внутри него и есть различия, то они “мнимые”, “чисто внешние” и т. д. На самом деле это не так. Буржуазная культура всегда существует одновременно в нескольких вариантах. Даже советский официоз допускал внутри себя некоторые различия.

2 Подъем “альтернативной культуры” в 1960-е годы был связан с очевидным вырождением “классической левой”, будь то социал-демократы или коммунисты. С тех пор вырождение старых партий стало еще более очевидным, приняв уже совершенно гротескные формы. Однако политические проекты альтернативного радикализма оказались еще менее успешными. Для того чтобы окончательно интегрировать партии и организации, порожденные рабочим движением, европейской буржуазии потребовалось около столетия, да и то нельзя говорить об окончательном успехе. А вот “зеленые” партии были “переварены” системой за какие-то 15-20 лет. Более того, несложно заметить, что эффективность “альтернативной культуры” строго пропорциональна эффективности “традиционных” левых партий, опирающихся на рабочее движение. Пока на сцене была революционная социал-демократия, в политике было место и для массовых анархистских течений. Реформистские левые правительства 1960-х годов сосуществуют с “новыми левыми”. А крушение коммунизма и моральный крах социал-демократии сопровождался столь же массовой капитуляцией радикалов. Не добившись своих идеологических целей, старое рабочее движение все же смогло создать социальное государство. Потеря этих завоеваний в 1980-1990-е годы обернулась жизненной катастрофой для арифметического большинства человечества.

3 Разумеется, в рамках самой “альтернативной культуры” далеко не всегда наблюдается подобное самодовольство. Инстинктивные поиски выхода из политического тупика и расширения “социальной базы” повторяются на всем протяжении ее истории. Именно такой смысл имел символический “пролетаризм” новых левых, которые, будучи исключительно молодежно-интеллигентским движением, обожали говорить о “рабочей автономии”, “пролетарской демократии” и т. п. Антиглобализм тоже может рассматриваться как (не во всем удачная) попытка преодоления “альтернативности”, когда радикальные группы вышли из своих гетто и обратились к массам, а заодно - и друг к другу.

Опубликовано в журнале: «Критическая Масса» 2005, №1

КОНЕЦ ИЛЛЮЗИЙ

С очередными реформами дело с самого начала не заладилось. Многомесячная пропагандистская кампания мало кого убедила. Когда же от слов перешли к делу, население взбунтовалось. На отмену бесплатного проезда пенсионеры ответили бессрочными акциями протеста.

Между тем власти, обещая частичные уступки и компромиссы, упорно держатся за основные положения непопулярного закона. С постоянством, достойным хорошо обученных попугаев, представители правительства и Думы повторяют, что закон в принципе хорош, только исполнение подкачало. Президент, которому, казалось бы, выгодно было отречься от правительства и по-царски успокоить толпу, бросив ей к ногам головы нескольких провинившихся бояр, вместо этого публично солидаризировался с ненавистными народу министрами. Путин готов пожертвовать своей репутацией и даже рискнуть своей властью, провоцируя всеобщее возмущение, только бы не возвращать льготникам бесплатный транспорт.

Речь действительно идет о чем-то большем, чем льготы для пенсионеров. Трудно заподозрить власти в том, будто затеяли они эти политически опасные, технически крайне трудные и, на самом деле, материально не особенно выгодные для правительства мероприятия только из любви (или из ненависти) к старикам. Смешно думать, будто всё дело в грошовой экономии и дешевом обмане, без которых, впрочем, тоже не обошлось. Натуральные льготы обходятся государству дешевле, снижают уровень инфляции. К тому же это система более или менее отлаженная в управлении. Но это система, применимая только в государственном секторе.

Монетизация льгот, как и реформа жилищно-коммунального хозяйства, как реформы образования и здравоохранения, проводятся для того, чтобы открыть путь для конкуренции и приватизации в соответствующих отраслях. Вместе с жилищным хозяйством, образованием и транспортом планируется приватизация лесов и водоемов.

Кремль торжественно заявляет о намерении вступить во Всемирную Торговую Организацию к 2006 году. Приватизация транспорта, здравоохранения, образования и жилищно-коммунального хозяйства полностью соответствует требованиям ВТО. Судя по всему, соответствующие меры уже согласованы. К концу текущего года России надо продемонстрировать перед приемной комиссией свои достижения. Партнеры по переговорам о вступлении в ВТО для Кремля несравненно важнее собственного населения.

Президент не только присягнул на верность основополагающим принципам неолиберальной экономики, но и отправил в отставку премьер-министра Михаила Касьянова, который саботировал проведение реформ. Именно Путин является в политическом плане главным сторонником антисоциальных мер, а администрация президента всеми силами продавливает свой курс, преодолевая не только недовольство народа, но и сопротивление бюрократии, понимающей, что добром это не кончится.

Администрация считала, что ей всё сойдет с рук. Независимые средства массовой информации предельно ослаблены, телевидение поставлено под контроль. Либеральная оппозиция побеждена. К тому же она сама разделяет идеологию рыночных реформ. Думские коммунисты беспомощны. Новые законы о партиях и выборах практически блокируют любую новую инициативу. Но главное, само население приучено к покорности и добросовестно верит, будто обожает своего президента. В таких условиях любая социальная катастрофа будет для власти не более чем мелким недомоганием.

Так думало кремлевское начальство в декабре 2004 года. Может быть, оно и до сих пор так думает.

Однако настроение в стране изменилось. Да, у народа были иллюзии относительно власти. Но у власти, как выяснилось, были ещё большие иллюзии относительно народа. Психологическая депрессия 1990-х годов уходит в прошлое.

В своё время Ленин описал три признака революционной ситуации кризис верхов, недовольство низов и ухудшение экономической ситуации масс. Верхи действительно расколоты на либеральных критиков Путина и его консервативных сторонников. Дело ЮКОСа окончательно подорвало единство элит. Низы испытывают растущую неприязнь к власти. А нынешние реформы, резко ухудшив материальное положение миллионов людей, создали предпосылки для социального взрыва.

Народ, который готов был терпеть всё, сегодня вышел на улицы. Люди преодолевают усталость и страх, чтобы в полный голос заявить о своих требованиях. Сто лет спустя после Первой русской революции, складывается ситуация, когда низы общества твердо и недвусмысленно демонстрируют, что не хотят жить по-старому.

Корректировки курса не будет.

Всё зашло слишком далеко. Придется менять курс. А это, в российских условиях, означает, что придется менять и власть.

Опубликовано в газете «Полярная звезда»

МОНЕТИЗИРУЙ ЭТО!

Призрак «оранжевой революции» появился в России в несколько неожиданном обличии возмущенного пенсионера, протестующего против «монетизации льгот».

Оппозиция радостно приветствовала гражданское мужество стариков, вышедших на улицы. Однако либеральные критики Путина отнюдь не являются, в данном случае, противниками его политики. Все они единодушно осуждают команду президента за то, что из-за ее неэффективности провалены правильные и нужные реформы. Со своей стороны, власти, обещая исправить отдельные ошибки, тоже упорно держатся за основные положения непопулярного закона.

Между тем на Украине, где только что сменилась власть, назревает аналогичная реформа. Монетизация льгот должна была там начаться уже в 2002 и завершиться к 2006 году. Даже запущен был ее первый этап - сбор документов для внесения в реестр. Но тут в Киеве поняли, какими политическими последствиями чревата подобная политика, и сроки реформы перенесли. Начинать такую реформу накануне выборов - все равно, что совершить на глазах у всех ритуальное самоубийство.

Если бы Янукович победил, он, несомненно, вернулся бы к запланированной монетизации и железной рукой довел ее до конца. Сейчас у власти в Киеве оказалась другая команда. Но, судя по заявлениям официальных лиц, делать она собирается ровно то же самое.

Откуда такая приверженность элит к политике, не только отвергаемой большинством населения, но и чреватой серьезными политическими проблемами? Разумеется, либеральные экономисты дружно твердят, что другого пути нет, но данную фразу они повторяют по любому поводу и даже вообще без повода. Как-то жили раньше и Россия и Украина без монетизации льгот. Могли бы, вероятно, еще годик-другой без этого прожить. Но нет. Нужно проводить реформу, и срочно.

Причина спешки достаточно очевидна, хотя политики старательно избегают называть ее. Обе страны пытаются вступить во Всемирную Торговую Организацию (ВТО). Россия в 2006 году, а Украина к концу 2005 года. Для среднестатистического обывателя вступление в ВТО есть нечто абстрактное, никак не связанное напрямую с содержимым его кошелька. Однако если бы население отдавало себе отчет в том, что представляет собой ВТО, пенсионеры сегодня протестовали бы не против монетизации льгот и повышения коммунальных платежей, а против решения Кремля добиваться вступления в эту организацию.

Стратегия ВТО состоит в уничтожении социальных гарантий, всеобщей приватизации и полной открытости рынка. Говоря проще, интересами людей надо пожертвовать ради повышения прибыльности капитала. Готовящееся в недрах ВТО Генеральное соглашение по услугам связанным с торговлей (GATS) предполагает, что страны-участницы ликвидируют государственную систему социальной помощи населению, которая рассматривается просто как своеобразный рынок услуг, где должна воцариться свободная конкуренция между частными компаниями.

Дело, таким образом, не в экономии бюджетных средств. Натуральные льготы обходятся государству дешевле, снижают уровень инфляции. Но это система, применимая только в государственном секторе. Монетизация льгот, как и реформы жилищно-коммунального хозяйства, образования и здравоохранения, проводятся для того, чтобы открыть путь для конкуренции и приватизации. Частное маршрутное такси никаких льгот не признает. После отмены льгот весь транспорт можно будет передавать в частные руки. Вслед за жилищным хозяйством, образованием и транспортом начнется приватизация лесов и водоемов.

Судя по всему, соответствующие меры уже согласованы. К концу текущего года России надо продемонстрировать перед приемной комиссией свои достижения. Президент Путин не только присягнул на верность основополагающим принципам неолиберальной экономики, но и отправил в отставку премьер-министра Михаила Касьянова, который саботировал проведение реформ. Администрация президента всеми силами продавливает этот курс, преодолевая не только недовольство народа, но и сопротивление бюрократии, понимающей, что добром это не кончится.

Украина готова идти тем же путем. „Мы можем принимать сугубо популистские решения на встречу некоторым нашим областям, но это не будет повышением их конкурентоспособности, - говорит замминистра экономики Валерий Пятницкий. - Это будет лишь консервировать то отсталое состояние, в котором они находятся. Поэтому субсидии сегодня в мире не принимаются, они просто сокращаются. Мы проходим этот путь, как и другие страны. И одни получают результат, другие проходят через кризисные явления”.

Правда, на самом деле кризисы - политические, экономические и социальные - случаются как раз там, где требования ВТО реализуются на практике: от массовых бунтов в Боливии до антиглобалистских выступлений в Западной Европе, от финансовых кризисов в Латинской Америке до резкого понижения жизненного уровня в Азии. Российское «восстание пенсионеров» лишь одно из звеньев в этой цепи.

Катастрофическое развитие событий в России может дать украинским властям повод для размышления. Ющенко, в отличие от Путина, еще имеет поле для маневра. Если же российский опыт ничему никого не научит, через год-другой Центральная Европа превратится в сплошную зону социального бедствия.

Специально для «Евразийского Дома».

КОЛХОЗ «КРЕМЛЬ»

Государство становится коллективной собственностью высших эшелонов бюрократии

На первый взгляд экономическая политика российской власти производит странное впечатление. С одной стороны, Кремль откровенно и агрессивно отбирает собственность у олигархов, пытаясь создать крупные государственные компании. Подобные меры могли бы вызвать энтузиазм левых, если бы не странная форма, в которой все это производится. Вместо того чтобы честно принять закон о национализации, устраивают какие-то жульнические аукционы, прибегают к посредничеству загадочной группы частных лиц. Но, с другой стороны, та же власть в те же самые дни затевает социальные реформы - столь радикально рыночные, что повергает в шок не только левых, но и мало-мальски здравомыслящих либералов: система здравоохранения, образования, жилищное хозяйство должны подвергнуться сплошной коммерциализации и приватизации.

Такая комбинация провоцирует недовольство и слева, и справа. Одно время среди политологов популярны были теории про две группировки в окружении Путина. Мол, силовики и «либералы» тянут в разные стороны. Кремлевская команда действительно не слишком дружная. Но чего в ней нет, так это идеологических разногласий. Достаточно вспомнить историю старого российского капитализма, чтобы понять, что режим Путина стихийно идет по его стопам.

Люди, сидящие в Кремле, имеют собственную логику. Они не либералы в западном смысле слова, но испытывают твердую неприязнь к любой форме социализма. Они государственники-рыночники.

Собственность постепенно возвращается государству. Но это государство не собирается брать на себя никаких социальных обязательств. Не собирается оно и выступать локомотивом развития, как в советские времена. Собственность концентрируется в руках правительства, а государство превращается в самого жесткого, агрессивного и безответственного капиталиста, использующего механизмы политического контроля и свою естественную монополию на насилие в качестве своеобразного конкурентного преимущества. Бюрократия не может в такой ситуации быть честной или эффективной, ибо коррупция превращается в цель ее существования. Зато власть не может позволить себе слабость или уступчивость, ибо это равносильно экономическому краху.

Государство становится коллективной собственностью высших эшелонов бюрократии, а большинство граждан - массой заложников.

Демократия отменяется, поскольку она мешает осуществлению главной цели - превращению власти в закрытое акционерное общество, в бизнес. Но это отнюдь не значит, что правящие круги готовы отказаться от ставшего уже привычным для них буржуазного права или других атрибутов рыночного капитализма. Как раз наоборот, все эти механизмы необходимы для функционирования государства, превратившегося в закрытое акционерное общество, так же, как они необходимы для любого другого акционерного общества.

А предприниматель получает доступ к рынку в той мере, в какой он способен договориться с теми, кто этот рынок реально контролирует. Что, конечно, не очень приятно для бизнеса, но тоже вполне соответствует законам капитализма.

Такие же тенденции были типичны для царской России. Другое дело, что нынешняя система доводит их до абсурда. Либеральная империя Путина выглядит как злобная карикатура на империю Романовых. Что, впрочем, закономерно. Отечественный капитализм никогда не отличался честностью и эффективностью. Реставрированный бывшими партийными боссами и продвинутыми сотрудниками госбезопасности, он стал только хуже.

Рыночникам-государственникам неплохо было бы вспомнить историю. Крушение царского режима было подготовлено одновременными ударами слева и справа, неожиданным, но неизбежным соединением либеральных заговоров и стихийного массового протеста. Может, подобные параллели приходят на ум и кремлевским деятелям? Отсюда раздражительность, истерические рассуждения об угрозе революции. Но сколько бы денег ни выделить специалистам по политическим технологиям, как бы ни увеличить численность спецслужб и их полномочия, проблему не решить, ибо главный источник дестабилизации находится в самом Кремле.

Возможно, власти и это понимают. Оттого и охватила бюрократию эпидемия воровства. Людовик XV мог цинично шутить про потоп, который случится «после нас». Правители России могут торжественно обещать народу, что потоп случится еще при жизни нынешнего поколения.

ГЕЙДАР ДЖЕМАЛЬ. ОСВОБОЖДЕНИЕ ИСЛАМА

М.: Умма, 2004. 412 с. Тираж 5 000 экз.

В последнее время об исламе пишут все кому не лень. Одни пугают нас всевозможными угрозами, исходящими от мусульман, другие борются с «исламофобией», третьи строят всевозможные культурологические теории. Между тем поражает, что в массе опубликованных на русском и других европейских языках работ почти нет книг, написанных самими мусульманами, отражающими их собственные взгляды и видение мира, дискуссии, происходящие в их собственной среде.

В этом плане работы Гейдара Джемаля являются редким и значимым исключением. Другой вопрос - насколько можно судить о современном исламе по его статьям и книгам. Ведь Джемаль не просто философ и теолог, но и общественный деятель, занимающий самостоятельную позицию, решительно противопоставляющую его большинству мусульманского духовенства.

Идеи Джемаля могут рассматриваться как исламский аналог «Теологии Освобождения», распространенной среди радикальных католиков Латинской Америки. Намек на эту связь виден и в названии его книги «Освобождение ислама».

Хотя перед нами не цельная книга, а собрание статей и интервью, опубликованных в первой половине 2000-х годов, читатель может получить из нее достаточно полное представление о взглядах автора, тем более что собранные здесь тексты покрывают значительный круг вопросов - от религии до геополитики, от сегодняшней идеологической борьбы до судеб мировых цивилизаций.

Джемаль четко обозначает свои политические позиции на левом фланге общества (не случайно он активно участвовал в форумах «Будущее левых сил», а затем и выступил одним из инициаторов создания Левого Фронта). Свою миссию автор «Освобождения ислама» видит в том, чтобы соединить потенциал сопротивления, накопленный в исламе, с опытом и структурами левого движения. При этом практика политического ислама в современной России подвергается Джемалем уничижительной критике. Он вспоминает, как представители Исламской партии возрождения в качестве серьезного требования выдвигали замену воскресенья пятницей в качестве выходного дня. «Проблема в том, что люди, занимающиеся политикой от ислама, как правило, просто-напросто не знают что делать. И когда они пытаются выйти из этого тупика, их фантазия не идет дальше пресловутой пятницы. Хотя, по сути дела, это выдает их примитивный внутренний маргинализм, и колоссальную ущербность. Так же, наверное, робинзоновский Пятница всерьез отвоевывал себе право на ношение камзола на голое тело во время великосветских раутов своего хозяина» (с. 95).

Ключевым для теологии Гейдара Джемаля является понятие «авраамической религии». Начавшееся со времен Авраама поклонение единому Богу создает непрерывную религиозную традицию, объединяющую иудеев, христиан и мусульман в общую семью. В подходе Джемаля нет места ни для религиозной нетерпимости, ни для пресловутого «диалога культур» и религий, поскольку и делить-то изначально нечего. Подобный подход вполне логично укоренен в исламской традиции.

Христианство, признавая свое происхождение от иудаизма, ценит Ветхий Завет, что, впрочем, никогда не было препятствием для развития антисемитизма. И уж тем более христианство всегда открещивалось от близкого родства с исламом. Пророк Мухаммед, напротив, связи между своим учением и прежними религиями никогда не отрицал, призывая поклоняться Моисею и Христу как своим предшественникам, пророкам.

Сегодня либеральные публицисты постоянно подчеркивают «мусульманскую нетерпимость», но на теологическом уровне христианство относится к исламу гораздо менее терпимо, чем ислам к христианству.

Авраамическая традиция, уверен автор книги, несет в себе потенциал революционного и освободительного сопротивления. Борьба начинается с вызова, брошенного Моисеем фараону, и продолжается до сих пор. Джемаль принадлежит к шиитскому направлению в Исламе, которое всегда враждебно и подозрительно относилось к государственным институтам. Но в трактовке нашего автора ислам вообще выглядит прообразом современного анархизма.

Ключевым моментом для «авраамической традиции», по Джемалю, является не только единобожие, но и «завет» как основа коллективных отношений с Богом. В этом смысле, кстати, ислам (во всяком случае, в трактовке нашего автора) гораздо ближе к иудаизму, чем к христианству в его современном, индивидуалистическом понимании. «Завет» является коллективной обязанностью, даже если человек остается один. В отличие от христианских представлений о спасении, иудейское и мусульманское представление о «завете» сугубо коллективистское. Христианину достаточно лично принимать Христа, соблюдать обряды и божественные установления. Именно потому в христианстве совершенно неясным остается вопрос о том, как быть с теми язычниками или атеистами, которые Христа не принимают, но во всех остальных отношениях ведут себя безупречно. Это, кстати, хорошо показано в книге Томаса Манна «Иосиф и его братья». Когда Иосиф оказывается один при дворе Фараона, он воспринимает себя не как индивидуума, который должен вести частную жизнь, сообразно с определенными религиозно-моральными нормами, а как человека завета, отвечающего перед своей общиной и Богом за некое порученное ему дело.

«Дело в том, - пишет Джемаль, - что дикарь не несет никакой ответственности. А человек, который принадлежит к авраамической религии, принимает на себя ответственность. Он принимает на себя завет с Богом; если он этому не соответствует, то он судим. Он судим здесь, в этой жизни, и в будущей, на Страшном суде. Это как офицер или солдат - если ты еще не принял присягу, то идешь по гражданскому суду, если принял - то под трибунал» (с. 57).

И все-таки, если христианство, иудаизм и ислам так близки, то в чем причина многовековых конфликтов? Джемаль отвечает с полной определенностью: все дело в попах. Муллы, впрочем, ничем не лучше. Теология Джемаля последовательно антиклерикальная. Именно в развитии клерикализма Джемаль видит «проигрыщ исторического христианства»: «попы украли слово Христа» (с. 56). Никейский Собор - это своего рода термидорианский переворот в христианском движении. Возникла новая «каста» священнослужителей, которые навязали пастве Символ веры и закрепили свое господство. Именно поэтому потребовалось возрождение революционной традиции - в исламе. «В ислам вошли все христиане, которые не принимали Символ веры. Когда появился Мухаммад (С), они все перешли в ислам, для них он не был чужой религией, для них ислам был продолжением христианства, возвращающим их к истокам Благочестия» (с. 56).

Политический ислам Джемаля - это «теология революции». В определенной мере он опирается на идейный опыт «красных мусульман», сыгравших немалую (и в полной мере еще не исследованную) роль в революционных событиях 1917-1919 годов. Как и большинство исламских критиков Запада, Гейдар Джемаль занимает жесткую антиамериканскую позицию. Однако его антиамериканизм является в первую очередь антиимпериалистическим. Сопротивление Америке рассматривается им не как противостояние чуждой культуре или религии, а как антибуржуазное восстание.

Впрочем, у Гейдара Джемаля есть и собственная версия столкновения цивилизаций. В отличие от С. Хантингтона, который противопоставлял христианскую цивилизацию миру ислама, Джемаль говорит о противостоянии Старого и Нового Света. При этом Старый Свет - место рождения всех трех «авраамических религий» и вообще всех великих культур - выглядит в его описании миром цивилизации, которому противостоит рыночное варварство изначально буржуазной Америки. Спасение культуры состоит в победе над буржуазностью, что, в свою очередь, предполагает и возрождение Старого Света и его успешное сопротивление американской экспансии.

Джемаль, как и Тони Негри, сторонник сильной и объединенной Европы. Другое дело, что в отличие от Негри, поддержавшего неолиберальный проект Европейской Конституции, автор «Освобождения ислама» ставку делает не на геополитическое соперничество, а на революционное восстание. Разрушение порядка отнюдь не является, с точки зрения, Джемаля бедой. Хаос несет в себе потенциал для создания иного порядка. Потому бунт (в том числе и бунт против европейской элиты) оправдан и справедлив.

Легко заметить, что взгляды автора «Освобождения ислама» одновременно и перекликаются с привычными для левых идеями, и явственно отличаются от них. Сама по себе история левого движения вызывает у Джемаля острый интерес. Он неоднократно и сочувственно упоминает Троцкого, опираясь на его анализ бюрократического вырождения русской революции. Сталинизм оценивается в «Освобождении ислама» как форма международной реакции.

На этом фоне неожиданностью для левого читателя оказывается заявление Джемаля о том, что он опирается на идеи Ленина, но отвергает марксизм.

На первый взгляд все выглядит достаточно просто. Материалистическая философия марксизма отвергается как несовместимая с теологией, тогда как ленинизм, будучи методом политического действия, может быть вполне совместим с революционным исламом. На самом деле, однако, ход мысли Джемаля гораздо сложнее. Ведь материализм далеко не обязательно предполагает атеизм - примером тому являются многие философы Просвещения, являвшиеся безусловными материалистами и врагами Церкви, но далеко не обязательно безбожниками. Точно так же к марксизму обращаются и представители католической Теологии Освобождения.

Больше того, среди мировых религий ислам выглядит как раз наиболее рационалистической и материалистической. В нем нет ни «непорочного зачатия», ни идей о Богочеловеке, для него не свойственна напряженная вера в чудеса, типичная для раннего христианства и иудаизма. Пророк Мухаммед прокладывает путь своему учению не с помощью чудес, а политической пропагандой и вооруженной борьбой.

Джемаль отвергает марксизм по совершенно иным причинам, не имеющим особой связи с вопросом о материалистических основах марксистской идеологии:

«Стратегическое поражение марксизма, досадным образом дающее фон контрреволюционно-реставраторской карусели в странах бывшего соцлагеря, стало неизбежно из-за его связи с менталитетом XIX века. Марксизм опирается на догматическое представление о четко определенных социально-экономических классах. Это не только отношение к средствам производства и способу распределения прибавочной стоимости, но, что гораздо важнее, это „надстройка“ в виде классового сознания, морали, исторических задач. Вне контекста рассуждений о расчищающей дорогу для человечества прогрессивной деятельности буржуазии и освободительной миссии пролетариата марксизм лишается своего главного пафоса, а стало быть и смысла. Помимо этого, марксистскому сознанию присущ специфический для эпохи его зарождения миф о „научности“ - наукопоклонство, порождающее тупиковую антирелигиозность и не приемлемый сегодня догматизм в способах описания живой человеческой действительности» (с. 350).

Легко заметить, что оценка Джемаля в полной мере относится лишь к позитивистской интерпретации марксизма. От Карла Каутского через Плеханова и Бухарина идет идеологическая традиция, завершающаяся на Сталине. Но в самой же книге Джемаля сталинизм оценивается уже как идеология реакции.

Между тем в марксизме есть и другие идейные традиции, которые совсем не похожи на вышеописанный унылый позитивизм. Одну линию можно протянуть от молодого Маркса к теоретикам Франкфуртской школы и высоко ценимому Джемалем Ж.-П. Сартру. Невозможно также игнорировать работы Розы Люксембург, Троцкого или Иманнуила Валлерстайна. Наконец, есть марксисты «третьего мира» - Франц Фанон, Председатель Мао и те же латиноамериканские представители «Теологии Освобождения».

Сам Гейдар Джемаль неоднократно высказывался в пользу «постмарксистского синтеза». Но из его собственных текстов так и остается непонятным, на какой основе должен произойти этот синтез и на какие элементы в марксистской традиции он готов опереться.

И все же главные возражения вызывает не оценка марксизма, а предлагаемая в книге трактовка ленинизма. Смысл ленинизма, по Джемалю, «в переносе марксистского акцента с пролетариата как класса, наделенного освободительной миссией, на революционеров как самостоятельную касту, особый духовный человеческий тип, который в конечном счете независим от того, какими социальными классами или группами он должен пользоваться в качестве инструментов своего дела - революции» (с. 351).

То, что Ленин называл организацией профессиональных революционеров, Джемаль считает объединением пассионарных личностей, которые сами для себя устанавливают правила игры, а затем им жестко, эффективно и неукоснительно следуют.

Вряд ли Ленин согласился бы с такой трактовкой собственных взглядов. Но дело даже не в том, что говорил о классовой природе большевизма его основатель. В конечном счете он мог заблуждаться относительно своей партии или даже самого себя. Проблема в том, что Джемаль упускает из виду другой важнейший аспект ленинской политической теории, без которого все остальные просто не имеют никакого смысла.

Ленин говорил не просто об организации революционеров, вдохновленных определенными социальными идеалами, а о политической партии, опирающейся на марксистскую теорию. Именно в этом принципиальное отличие взглядов Ленина от идей народников, которые уже задолго до основателя большевизма не только говорили о роли передовых личностей, но и на практике создавали из них боевые организации.

Ленин, несомненно, использовал многое из наследия народников, не признаваясь в этом. Но народником он не был. Именно марксистская теория становится политическим стержнем для объединения сторонников, более того, она становится тем интеллектуальным инструментом, с помощью которого пассионарная личность (по Джемалю) превращается в профессионального революционера (по Ленину).

Точно так же и выбор класса, на который предстоит опереться революционерам, не является для Ленина произвольным или тактическим. Этот выбор предопределен выводами все того же марксистского анализа. Другое дело, что догмы ортодоксального марксизма подвергаются сомнению: применив социологический метод Маркса к российской практике, большевики обнаруживают, что готовые рецепты, предложенные немецкими учителями, никуда не годятся. Но эти выводы опираются на все тот же марксистский инструментарий, который, в свою очередь, неизбежно видоизменяется и совершенствуется по мере применения (как, впрочем, любой работоспособный интеллектуальный и не только интеллектуальный инструмент).

Значение марксизма в качестве интеллектуальной основы большевистской революции было подтверждено на практике. Ведь пассионарных личностей у народников и анархистов (социалистов-революционеров) было не меньше, а быть может, и больше, нежели у большевиков. Однако именно большевики взяли верх - в значительной мере потому, что обладали интеллектуальным превосходством, выразившемся в способности правильно и своевременно заключать союзы, формулировать и менять лозунги, учиться на собственных ошибках.

На самом деле теория Джемаля о роли революционеров как особой пассионарной касты ближе к взглядам Че Гевары. Латиноамериканский герой утверждал, что под воздействием политической воли и прямого действия созревание объективных предпосылок революции может ускориться. Но даже Че никогда не заявлял, что вопрос о социальной базе революции определяется «свободным выбором» ее «авторов».

Впрочем, парадоксальным образом, этого не утверждает и сам Джемаль, хотя из его рассуждений о ленинизме такой вывод следует неизбежно. И все же, как только речь заходит о конкретной общественной ситуации, он начинает анализировать объективно сложившиеся социально-политические расклады. Другое дело, что его оценки, не совпадая с тезисами ортодоксального марксизма Каутского и Плеханова, похожи на выводы, к которым пришли некоторые представители Франкфуртской школы, левые радикалы в странах «третьего мира».

Предстоящее восстание не будет делом европейского индустриального пролетариата, организованного в жестко структурированные партии и профсоюзы. Скорее это будет бунт всемирной улицы против глобальных элит. Пролетариата в старом смысле уже вроде бы и нет, есть только пролетаризированные массы, причем они пролетаризированы в разной степени и по-разному. Здесь опять же, идеи Джемаля пересекаются с определенными течениями в неомарксизме - достаточно вспомнить книгу Иммануила Валлерстайна «После либерализма», где утверждается практически то же самое. Другой вопрос, что источником бунта является не только «мировая улица». С одной стороны, средний класс, которому либеральные идеологи наговорили столько незаслуженных комплиментов, отнюдь не является основой стабильности - в условиях системного кризиса он сам превращается в бунтующую массу, а его обманутые надежды становятся эмоциональным топливом радикального протеста. Точно так же никуда не исчез и промышленный рабочий. Реальные перспективы революции в XXI веке связаны не с миссией какой-то одной социальной группы, а со способностью многообразных общественных сил объединиться на общей антисистемной платформе. И задача революционеров не в том, чтобы произвольно выбрать себе «массу», а в том, чтобы выработать такую платформу, найти методику практического действия, объединяющую и консолидирующую эти разнообразные силы, и направить их совокупный потенциал на разрушение старого мира - во имя создания нового.

В этом деле немалую роль может сыграть и революционная теология Гейдара Джемаля.

Опубликовано в журнале: «Критическая Масса» 2005, №2

ЦЕЛЬ АНТИСЕМИТСКОГО ПИСЬМА - НЕ ЕВРЕИ, А РАЗГРОМ ОППОЗИЦИИ

В понедельник, 31 января, состоялась пресс-конференция левой общественности «Антисемитское письмо депутатов Госдумы - провокация, имеющая целью разгром оппозиции». Поводом для нее послужило известное «Письмо православных коммунистов Генеральному прокурору», в котором звучит призыв запретить еврейские религиозные и культурные организации и которое подписали двадцать депутатов Государственной Думы РФ, в числе которых семеро - депутаты фракции КПРФ.

В пресс-конференции приняли участие: Борис Кагарлицкий, директор Института проблем глобализации (ИПРОГ), Гейдар Джемаль, председатель Исламского комитета России, Людмила Булавка, представитель общероссийского общественного движения «Альтернативы», Константин Бакулев, заместитель директора Института проблем глобализации, Дмитрий Черный, пресс-секретарь ЦК Союза коммунистической молодежи (СКМ), Марина Морозова, представитель Революционной рабочей партии (РРП), Сергей Удальцов, лидер Авангарда красной молодежи (АКМ) и член оргкомитета Молодежного левого фронта.

По словам открывавшего пресс-конференцию директора ИПРОГа Бориса Кагарлицкого, произошедшее не может рассматриваться как частный инцидент, как это неоднократно бывало ранее после соответствующих высказываний Кондратенко или Макашова. Тот факт, что под черносотенным письмом подписались члены фракции КПРФ, причем именно в качестве таковых, а не как частные лица, говорит о том, что для компартии настал момент истины.

Ведь интернационализм - это основа, базовый постулат коммунистической идеологии. И если подписи «родинцев» не вызывают удивления, поскольку эта партия является правой националистической, то подписи коммунистов вызвали бурную реакцию в среде левой общественности.

Теперь партия должна либо отмежеваться от тех людей, которые позорят ее своими черносотенными взглядами, либо отречься от коммунистической идеологии.

Кагарлицкого поддержали другие участники пресс-конференции. Людмила Булавка, представитель движения «Альтернативы», подчеркнув, что антисемитизм является не национальным, а социальным вопросом, напомнила: большевикам удалось объединить стольких националистов в единый Советский Союз именно благодаря интернационализму.

Особенно категорично требовали от руководства КПРФ ответа ближайшие союзники компартии, которые выступают с ней единым фронтом практически на всех протестных акциях - представители РРП и АКМ. Представитель РРП Марина Морозова сказала, что ее смущает, почему в этом зале нет никого из руководства КПРФ. Она подчеркнула, что ее партия ведет активную работу среди рабочих на стройках Москвы и в числе их сторонников есть узбеки, таджики, представители народов Дагестана.

Представитель молодежного крыла КПРФ пресс-секретарь ЦК СКМ РФ Дмитрий Черный был более мягок, но и он надеется, что в самое ближайшее время удастся услышать позицию партийного руководства и узнать, какие оргвыводы сделало оно из происшедшего.

Лидера АКМ Сергей Удальцов рассказал о фактах нападений на членов его организации со стороны националистов, которые не скрывают, что ненавидят молодых последователей коммунистической идеологии именно за их интернационализм.

Заместитель директора ИПРОГа Константин Бакулев обратил внимание на то, что если русское большинство обвиняет какие-то национальные меньшинства в притеснениях и т.п., то это говорит о собственной несостоятельности, об отсутствии собственной национальной идентификации. В сумме все эти обвинения могут привести к тому, что Россия как единая общность людей перестанет существовать. Таким образом юдофобия, как и любая другая национальная фобия, оборачивается прежде всего против русских, против тех, кто хочет видеть свою страну сильной и сплоченной.

С другой стороны, участники пресс-конференции были единодушны в том, что сам сценарий появления и «раскручивания» этого документа говорит о его заказном характере. Он появляется 25 января на мало кому известном сайте мало кому известной малотиражной газеты. При том, что среди подписантов только пять человек являются членами компартии, слово коммунисты вынесено в заглавие.

Содержание письма тут же тиражируется федеральными СМИ, в том числе Первым телеканалом и каналом «Россия». Одновременно внимание к нему привлекается высокопоставленными чиновниками - вплоть до генерального прокурора, который, выступая 26 января перед сенаторами, с подачи сенатора Л. Нарусовой (как известно, вдовы бывшего мэра С.-Петербурга и особы, приближенной к президенту Путину) уделил внимание теме антисемитизма, заявив при этом, что «кухонный антисемитизм в России неискореним».

Все эти события странным образом совпадают с поездкой президента В. Путина в Польшу по случаю 60-летия освобождения Красной армией Освенцима, где он, еще недавно путавший антисемитизм с сионизмом, признает существование в стране этой проблемы и говорит, что демарш депутатов должен «подтолкнуть нас к действиям».

По мнению представителей левой общественности, все говорит о том, что начата государственная кампания по дискредитации организаторов прокатившейся по стране волне акций протеста, с одновременной попыткой исправить имидж президента Путина за рубежом, изрядно испорченный Бесланом и его антидемократическими инициативами.

«Когда в стране идут массовые выступления против социальной политики президента и правительства, власти необходимо отвлечь внимание общественности. Для этого она и прибегла к старому принципу «Разделяй и властвуй», - сказал Борис Кагарлицкий.

«Нет необходимости защищать евреев в стране, где премьер-министр, большинство олигархов и часть чиновников администрации президента являются этническими евреями», - убежден председатель Исламского комитета России Гейдар Джемаль. И ему бы не хотелось, чтобы реакция левой общественности была истолкована как банальная реакция интеллигенции, которая стереотипно следует после любого проявления антисемитизма. Сегодня мы столкнулись с гораздо более серьезными вещами.

В действительности, по мнению Джемаля, предпринята атака не на еврейский фашизм и не с позиции русского фашизма, хотя видимость такова. Речь идет о фашизме номенклатурном, выращенном еще во времена сталинщины. Но авторы сделали ошибку - они атаковали евреев на теологической площадке, мало чего понимая при этом в теологии. Именно поэтому они воспроизводят клерикализм 100 - 150-летней давности. Посвятив большую часть письма цитированию «Кицур Шульхан Арух», они опускают время написания этой иудейской книги - V век до н.э. Таким образом, она отражала борьбу единственного тогда народа, исповедующего единобожие, с язычниками и не может истолковываться как столкновение иудаизма с христианством или мусульманством.

Сам стиль написания выдает гэбэшное сознание тех, кто стоит за формулировками. С другой стороны, все это очень напоминает аргументацию бушевского крестового похода, в результате которого он бомбил уже полмира и намерен расширять зону своего влияния и дальше.

Гейдар Джемаль считает это грубой провокацией, которую необходимо отбить, дать по рукам ее исполнителям и записать на счет ее организаторам с тем, чтобы в последствии заставить их за это ответить.

По мнению Дмитрия Черного, подпись под антисемитским письмом руководителя штаба протестных действий КПРФ Владимира Кашина можно считать большим успехом «охранки», поскольку теперь можно будет разогнать любую уличную акцию, сказав, что ее участники разжигали межнациональную рознь.

А лидер АКМ Сергей Удальцов обратил внимание представителей средств массовой информации на то, что одновременно властью организовываются и другие провокации против левых активистов. Так, недавний непонятный взрыв у Банка Москвы уже приписывается левым радикалам. «При этом не приводится никаких фактов, но информация закидывается обществу, даже называется Авангард красной молодежи, - с тем, чтобы скомпрометировать нас».

Нельзя исключать и варианта, при котором деятельность КПРФ будет запрещена, а в стране назначены досрочные выборы, на которых парламент будет поделен между полностью контролируемыми Кремлем левыми и правыми симулякрами - например, «Единой Россией» и «Партией Пенсионеров».

Левую общественность возмущает затеянная властью грубая провокация. В ответ на нее подготовлено альтернативное письмо, которое отражает действительную позицию левых и под которым уже подписались более 80-ти активистов разных партий и организаций, позиционирующихся на левом фланге, - как из Москвы, так и из регионов. Процесс подписания продолжается.

http://www.regnum.ru/news/398595.html - с1

http://www.newizv.ru/news/?idnews=18995 amp;date=2005-02-01

НЕ ДАДИМ ПРОВОКАТОРАМ ДИСКРЕДИТИРОВАТЬ БОРЬБУ МАСС ЗА СВОИ ПРАВА!

В преддверии 60-летия освобождения Красной Армией Освенцима было обнародовано заявление 20 депутатов Государственной Думы РФ. Авторы этого документа призывают к запрету еврейских религиозных и культурных организаций, опираясь на аргументацию, использовавшуюся ещё гитлеровским режимом. Повторяются даже абсурдные обвинения в ритуальных убийствах христиан, якобы совершаемых иудеями на религиозной почве.

Неудивительно, что большинство подписей принадлежат депутатам от националистической фракции «Родина». Удивительно, что семеро из авторов вышеупомянутого документа принадлежат к фракции Коммунистической партии РФ. Идеология левых всегда и везде была основана на принципах интернационализма. Равноправие всех граждан России, вне зависимости от национальной и религиозной принадлежности, было одним из ключевых требований русских социалистов и коммунистов. Это равноправие было впервые завоевано именно революционной борьбой российского пролетариата, отменившей позорные пережитки царизма, одним из которых был государственный антисемитизм. Бескомпромиссная борьба против шовинизма, расизма и антисемитизма является одним из фундаментальных принципов левой политики, и тот, кто не разделяет его, не может считаться левым.

Как представители левого движения, мы глубоко убеждены, что будущее принадлежит обществу, построенному на равенстве и солидарности. Именно поэтому мы выступаем против современной кремлевской власти, проводящей систематическую политику социальной и национальной дискриминации. Деятели, называющие себя левыми и в то же время разделяющие воззрения Гитлера, позорят названия движений и партий, к которым принадлежат. Они оскорбляют память миллионов советских людей, погибших в борьбе против фашизма.

Мы считаем, что появление этого заявления именно сегодня не случайно. Его истинная цель - дискредитировать левые силы, ведущие сегодня бескомпромиссную борьбу против антинародной буржуазной политики. Выступление группы депутатов является, по своему объективному смыслу, провокацией в интересах кремлевской власти. Она осуществлена для того, чтобы отвлечь внимание общества от кризиса, вызванного антисоциальными реформами президента Путина, от происходящего в нашей стране свертывания демократических свобод, от выступлений трудящихся за свои права.

Мы призываем всех людей доброй воли присоединиться к нашему заявлению!

Не допустим дискредитации нашей борьбы! Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Подписи: Андриевский Андрей, первый секретарь, Новосибирский обком СКМ РФ Айзенберг Сергей, форум «Классовая Борьба» Ахматов Магомет, первый секретарь, Владимирский обком СКМ РФ Бабич Олег, секретарь, Объединение рабочих профсоюзов России «Защита Труда» Бакулев Константин, заместитель директора, Институт Проблем Глобализации Баранов Анатолий, главный редактор, ИА КПРФ-Ньюс (КПРФ.ру) Безбах Андрей, секретарь по идеологии, Новосибирский обком СКМ РФ Белов Дмитрий, секретарь, Московский обком СКМ РФ Биец Сергей, член исполкома, Революционная Рабочая Партия Борзенко Семен, Федерация Социалистической Молодежи, С.-Петербург Будрайтскис Илья, член оргкомитета, Молодежный Левый Фронт, Социалистическое Сопротивление Бузгалин Александр, координатор, ОД «Альтернативы» Былевский Павел, почетный председатель, РКСМ(б) Герасимов Игорь, главный редактор, проект «2084.ру» Горбатова Анна, директор, Центр народной инициативы Дмитрий Гутов, художник Джемаль Гейдар, председатель, Исламский Комитет Делягин Михаил, директор, Институт Модернизации Демидов Андрей, Институт Коллективного Действия Дороненко Михаил, член исполкома, Революционная Рабочая Партия, движение Рабочая Демократия Иванов Александр, директор, издательство Ad Marginem Иванова Ольга, координатор, Молодежный Левый Фронт Краснодарского края Игрунов Вячеслав, председатель, партия СЛОН Кагарлицкий Борис, директор, Институт Проблем Глобализации Казарян Ольга, член оргкомитета Молодежного Левого Фронта Киреев Олег, редактор, проект Гетто.ру Кириченко Александр, СКМ РФ С.-Петербург Клеман Карин, директор, Институт Коллективного Действия Козлов Алексей, Социальный Форум Черноземья Колесов Борис, депутат, Томская городская дума, Томский обком КПРФ Колташов Василий, член ЦК СКМ РФ Кондауров Алексей, депутат Государственной Думы, фракция КПРФ Константинов Андрей, редактор, интернет-проект «Нооген» Кормильцев Илья, директор, издательство Ультра.Культура Кравченко Борис, секретарь, Всероссийская Конфедерация Труда Крючков Валерий, член ЦК СКМ РФ Кудрин Виталий, Социалистическое Сопротивление, Воронеж Куприянов Борис, Фаланстер Леонтьев Константин, член оргкомитета Молодежного Левого Фронта, Союз Советской Молодежи Лох Иван, главный редактор, 1917.com, группа Рабочая Демократия (С.-Петербург) Мальцева Анастасия, член исполкома, Революционная Рабочая Партия (Пермь), движение Рабочая Демократия Митина Дарья, секретарь ЦК, РКСМ Михайлюк Константин, главный редактор, Aglob.ru Мокеев Алексей, первый секретарь, Самарский обком СКМ РФ Никулина Лариса, координатор региональных программ, Институт Проблем Глобализации Петров Алексей, редактор, 1917.com, группа Рабочая демократия (С.-Петербург) Покатаев Алексей, первый секретарь ЦК, РКСМ Пономарев Илья, Московский обком КПРФ, член оргкомитета, Молодежный Левый Фронт Пригарин Алексей, первый секретарь ЦК, РКП-КПСС Селезнев Андрей, первый секретарь, Красноярский крайком СКМ РФ Сивачев Григорий, секретарь, Южный окружком МГО СКМ РФ Владислав Софронов, «Социалистическое сопротивление» Степанова Марина, интернет-проект «Нооген» Студников Павел, МГО КПРФ, к.п.н. Суриков Антон, политолог Тарасов Александр, содиректор, Центр новой социологии «Феникс» Удальцов Сергей, лидер, Авангард Красной Молодежи, член оргкомитета, Молодежный Левый Фронт Федоров Николай, заместитель председателя, Молодежное движение «За возрождение Урала», Челябинская область, член Российской партии пенсионеров Филин Владимир, политолог Фирсов Максим, координатор, Молодежный Левый Фронт Тюменской области Христюк Александр, первый секретарь, Мурманский обком СКМ РФ, секретарь ЦК СКМ РФ Цветков Алексей, писатель Черный Дмитрий, секретарь, Московский горком СКМ РФ Черняховский Сергей, профессор, Международный независимый эколого-политологический университет Шапинов Виктор, член оргкомитета, Молодежный Левый Фронт, член ЦК РКРП-РПК

ДЕПУТАТЫ И АНТИСЕМИТЫ

19 депутатов Государственной Думы обратились в Генеральную прокуратуру с просьбой запретить евреев. Сей документ был опубликован аккурат к годовщине освобождения Освенцима, под самые торжества, на которых выступал президент России. Главе государства пришлось извиняться. В общем, скандал.

Хотя на самом деле - ничего нового. Лишь очень наивный человек мог не заметить, из какого человеческого материала лепится наш депутатский корпус. Разве неизвестно, как наспех строили блок «Родина», собирая со всех сторон отходы политического процесса? Или для кого-то сюрпризом оказались националистические настроения, царящие в верхушке КПРФ?

В интернете я с изумлением обнаружил статью, где говорилось, что письмо депутатов-антисемитов должно вызвать особую тревогу потому, что за ними стоят избиратели. Полноте, за нашими депутатами никто не стоит кроме их партийного аппарата, за которым, в свою очередь, стоят спонсоры и Кремль. Или мы не знаем, как у нас в стране делают выборы? Или мы не слышали, что такое «административный ресурс»?

Письмо депутатов-антисемитов не сильно отличается по качеству от остальной продукции, производимой на Охотном Ряду. Оно выдает их безграмотность, в том числе и юридическую. Но разве прочие документы, проекты и законы, порождаемые Думой, доказывают обратное? Конечно, авторы письма угодили в неприятную историю, последовательно воспроизведя в своем тексте логику и аргументацию типичную для идеологии гитлеровского Третьего Рейха. Теперь любой непредвзятый эксперт сможет обосновать обвинение в фашизме. Зато ни один эксперт не решится дать оценку депутатской глупости.

Чтобы заметить существование у нас антисемитизма, тоже не было нужды ждать плодов эпистолярного творчества депутатов. В конце концов, в каждом втором подземном переходе Москвы можно купить книги о еврейском заговоре против русского народа, причем некоторые из них выпущены вполне серьезными издательствами. Однако те же издатели с удовольствием печатают книги о подвигах израильской разведки, дамские романы, истории про вампиров и вообще любую другую литературу, на которую есть спрос. Вкус у читателя, надо признать, портится.

Если нынешний скандал чем-то принципиально и выделяется из скучной череды аналогичных скандалов, сопровождающих историю думской оппозиции, так это тем, что впервые за время существования КПРФ антисемитские настроения верхов получили отпор со стороны партийных низов. Геннадий Зюганов не нашел в себе смелости ни для того, чтобы отмежеваться от коллег по фракции, ни для того, чтобы честно признаться, что сам думает так же. Лидер партии привычно спрятался. Однако в тот же день активисты молодежного крыла партии начали собирать подписи под ответным письмом левой общественности, осуждающей депутатов. Столь резкая реакция оказалась, вероятно, неожиданностью для руководства КПРФ, привыкшего к покорности рядовых членов партии. Но события января, когда оппозиционные выступления неожиданно для многих, стали массовыми, прибавили молодым коммунистам уверенности в себе. Они обрели собственный голос. С другой стороны, ответное письмо продемонстрировало полное единство между многочисленными левыми группами, политиками и интеллектуалами, по крайней мере, по одному вопросу: что нельзя быть фашистом и коммунистом одновременно.

Надо отдать должное партийному начальству, оно героически молчало. Правда, на членов партии, выступивших против антисемитизма, начало оказываться давление. Подписи рекомендовали снять. Впрочем, в частных беседах представители партийного аппарата объясняли, что партия плюралистична, а потому против сторонников интернационалистских взглядов репрессий применять не будут.

Национализм верхушки КПРФ является аномалией даже для постсоветского пространства. Повсюду в Восточной Европе неолиберальные реформы подвергались критике как со стороны левых, протестующих против наступления на права трудящихся, так и со стороны правых националистов, видящих в глобализации проявление еврейского заговора, или коварную попытку подчинить местных хозяев воле иностранного капитала. Кто-то из левых журналистов ехидно заметил: эти люди хотят, чтобы их кровь пили исключительно отечественные, доморощенные вампиры.

Россия оказалась единственной страной, где эти два подхода не только объединились, но, самое главное, первый подход оказался подчинен второму.

Политическая неэффективность КПРФ широко известна. Однако против собственных активистов аппарат партии пока способен добиваться успехов. Господство крайне правой идеологии в левом лагере - вполне эффективное средство, чтобы деморализовать и парализовать его.

Специально для «Евразийского Дома».

ПЕРВОЕ ЗАСЕДАНИЕ АНТИОЛИГАРХИЧЕСКОГО КЛУБА В КРАСНОЯРСКЕ

Кагарлицкий Борис Юльевич, директор Института проблем глобализации:

Мне очень приятно открывать и вести заседание Антиолигархического клуба. Сейчас ругать олигархов стало модно. Только ленивый не ругает олигархов, иногда в обобщенном виде - олигархию. Но почему-то от этой брани олигархический характер экономики не меняется. И вообще, олигархический капитализм, олигархическая экономика - это не просто власть ряда плохих людей. Это определенная структура, это системное явление, с которым надо иметь дело. Надеюсь, что в нашем клубе и на сегодняшнем заседании будет преобладать не эмоциональный тон: «какие плохие олигархи, как они нас ограбили-обобрали», а стремление к системному анализу. Именно из системного анализа мы сможем сделать выводы о том, как реально, на практике, а не на уровне демагогии и общих слов, преодолеть олигархическую систему в России. На этом я заканчиваю свои вводные слова. Сейчас будет четыре основных выступления, потом - открытое обсуждение.

Передаю слово Сергею Юрьевичу Глазьеву, которого, надеюсь, не надо вам представлять. Но все же: депутат Государственной Думы, председатель общественной организации «За достойную жизнь», известный экономист.

Пономарев Илья Владимирович - член оргкомитета Молодежного Левого Фронта, член Совета национальной стратегии:

Первоначально хотел бы выразить благодарность хозяевам, и прежде всего В.И. Сергиенко за возможность использовать это помещение.

Мне кажется, мы начали очень важное дело. Мы хотели сегодня обсудить и раздали всем присутствующим доклад, посвященный теме ЮКОСа, подготовленный рабочей группой Института проблем глобализации. В нем - попытка объективно взглянуть на ситуацию вокруг этой компании и на ее деятельность в Красноярском крае. Мы пытаемся понять, что такое НК ЮКОС в регионе: империя зла, как говорят его гонители, или, наоборот, форпост демократии и свободного предпринимательства, как это пытается представить другая сторона. На самом деле, мы уверены, что истина лежит где-то посередине. И одна из задач нашего обсуждения сегодня - понять, где здесь политическая конъюнктура, пиар той или другой стороны конфликта, и понять, в чем же наши интересы - интересы общества, жителей края, всей страны, чтобы этот процесс шел каким-то образом в желательном направлении. И чтобы преемники ЮКОСа на территории края работали бы в интересах красноярцев.

ЮКОС базировал свое влияние в крае на двух китах: на своей монополии на поставку в регион нефтепродуктов, и на фактически приватизированном регионе в составе Красноярского края - Эвенкийском АО. Именно поэтому мы считаем, что очень важным фактором для формирования антиолигархической стратегии является процесс объединения края, поскольку его главным результатом будет уничтожение всех корпоративных анклавов на его территории, и пересмотр отношений государства и бизнеса.

Почему начались гонения именно на ЮКОС? Что у него было особенным - менеджмент или владельцы? С точки зрения авторов доклада, это не совсем так. ЮКОС ничуть не лучше и не хуже остальных. Просто, во-первых, это была самая шумная и крупная компания. Во?вторых, компания выступала в качестве организатора и координатора всех лоббистских действий нефтяной отрасли в Госдуме, вступая, таким образом, в большое количество конфликтов с кремлевской бюрократией. В-третьих, его возглавлял сильный и независимый человек, мало склонный оглядываться на мнение власть имущих.

Сложилась эта структура так же, как и все остальные олигархические группы, в том числе, действующие на территории края. Хочу напомнить, что компания, которая на пике своего развития стоила на рынке 40 млрд. долларов, была приобретена в 95 году за 350 млн. Причем большая часть из этих 350 млн. долларов государство заплатило само себе. Для этого использовались остатки на государственных же счетах, открытых в банке МЕНАТЕП, который для этого стал уполномоченным банком Минфина. Получается, что этот актив был просто украден у государства.

Хочу добавить слова Сергея Глазьева, который говорил: аргументы владельцев нефтяных структур о том, что когда они покупали свои активы, они стоили очень мало, а сегодня очень много, потому что они вложили свой «интеллектуальный капитал». Так вот, оценка активов нефтяной компании во всем мире довольно мало зависит от ее производственной деятельности. Может быть, слегка повышающий или понижающий коэффициент их стоимости, но зависит он в основном от положения регионов, в которых эти активы расположены. Главный же показатель оценки стоимости нефтяной компании - величина ее запасов. Исходя из контролируемых НК ЮКОС месторождений, если смотреть по стоимости запасов в России (которые сегодня ниже, чем во многих других странах мира из-за политической нестабильности и незащищенности собственности от произвола власти), все равно получается, что эта компания в 1995 году должна была стоить 20 млрд. долларов. Т.е. ЮКОС достался банку МЕНАТЕП менее, чем за 1/6 своей истинной цены. Чтобы почувствовать эту цифру: новым владельцам, чтобы окупить свои вложения в эту компанию, хватило бы 3-4 месяцев, просто за счет продажи нефти на внешнем рынке.

Апологеты ЮКОСа обычно говорят о том, что это было в прошлом, что тогда компания действовала принципиально по-другому. Если смотреть по большому количеству внешних показателей, можно подумать, что так оно и есть. Действительно, зарплата в НК ЮКОС стала одной из самых высоких в стране. Даже если взять Ачинский НПЗ, то в нем средняя зарплата в 2004 году была 14 тыс. рублей, существенно превышая среднюю зарплату по краю. ЮКОС реализовывал достаточно большое количество социальных программ, и было сделано довольно много для достижения «прозрачности» финансовых потоков в компании.

Но давайте взглянем на ситуацию без розовых очков. В Эвенкии, где было сделано и много хорошего, ЮКОС контролировал все стороны жизни: общественную, экономическую, политическую, контролировал не только губернатора, но и членов Совета Федерации и депутатов ГД. Общественные, государственные и политические организации фактически стали часть системы корпоративного управления. Компания не только сохранила свое монопольное положение в крае и пыталась диктовать свои условия администрации, что подтверждается расследованием антимонопольной службы по краю в 2004 году. В попытке захватить контроль над «Красноярскнефтепродуктом», нефтяниками были пролоббированы поправки в Налоговый кодекс, чтобы уменьшить тяжесть налогообложения на нефтеперерабатывающий завод НК ЮКОС в крае в 2002 году. Получилось так, что Ачинский НПЗ фактически прекратил платить налоги на территории края, снизив их с 2 млрд. рублей в 2002 году до 300 млн. в 2003 году - в семь раз! Зато тяжесть налогообложения была переложена на принадлежащий краевой же администрации «КНП». На этом у сбытовиков были созданы большие долги, и ЮКОСом было сформулировано предложение - забрать «КНП» себе за эти долги. То есть подходы компании на самом деле ничуть не изменились за прошедшее время, что не мешает ей быть сейчас «прозрачной и социально ответственной». Злой воли компании в этом, безусловно, нет. ЮКОС пытается, в рамках сложившейся в стране системы, быть лучшим и играть по правилам этой игры лучше всех. И в этом он зашел настолько далеко, что спровоцировал активное преследование со стороны властей и конкурирующих групп влияния.

Что будет происходить на территории края по мере развития событий вокруг ЮКОСа? С точки зрения авторов доклада, если краевая администрация не будет предпринимать каких-то сознательных действий, не выстроит собственной осознанной и эффективной стратегии, которая будет затем воплощена в жизнь, то станет еще хуже.

Вне сомнения, корпоративный тоталитаризм - это хуже, чем государственный, поскольку построен на чисто меркантильных интересах отдельных лиц. Но самая плохая форма тоталитаризма - государственно-корпоративный. Корпорации, формально принадлежащие государству, действуют по законам большого бизнеса, но при этом, с одной стороны, освобождены от контроля акционеров, с другой - могут пользоваться государственными, нерыночными рычагами давления. При нарушении ими закона апеллировать не к кому. Поэтому, приход «Роснефти» в качестве наследника НК ЮКОС, и перевод активов на территории края в государственный холдинг, по-нашему, только ухудшит ситуацию, потому что тогда рычаги хоть какого-то воздействия администрации края на преемника исчезнут вообще. «Роснефть» и Газпром замыкаются напрямую на Президента, и договариваться о чем-то с ними Хлопонину будет сложно - скорее, это они будут диктовать краевым властям свои условия. Этот процесс, судя по сообщениям ТВ, уже начался.

Что можно этому противопоставить? В текущих планах той же «Роснефти», которые сейчас активно рекламируются в СМИ в качестве одного из аргументов в пользу объединения края, значится разработка Ванкорского месторождения в Туруханском районе Красноярского края. При этом говорится, что «Роснефть» привлечет за собой большое количество инвестиционных ресурсов, построит, наконец, долгожданный трубопровод, с помощью которого можно будет начать освоение этих месторождений. Но если посмотреть на карту, очень хорошо видно, каким образом собираются строить этот трубопровод. Он пройдет в основном по территории Ямало-Ненецкого АО. А на территории Красноярского края остается совсем немного. При этом ни Таймыра, ни Эвенкии на маршруте этой трубы нет. Никаких новых месторождений, кроме уже контролируемого «Роснефтью» Ванкора, вводиться в эксплуатацию не будет. В то же время величина запасов Ванкорского месторождения меньше, чем того же Юрубчено-Тахомского, разрабатываемого ЮКОСом, почти в 10 раз. Значит, почти в 10 раз будут меньше налоговые поступления в край, которые можно будет получить - не говоря уже о том, что доразведка новых запасов на территории Эвенкии более перспективна.

В то же время, если край будет настаивать на построении трубопровода на юг края, то может быть не только повышена загрузка НПЗ, например, Ачинского, но и введены в эксплуатацию месторождения Эвенкии. Это многократно увеличит поступления в бюджет. Кроме того, это решает главную проблему объединения - проблему сохранения и развития социальной сферы ЭАО. Разгром ЮКОСа и реализация альтернативного варианта, предлагаемого «Роснефтью», приведут к катастрофическому падению уровня жизни в округе. Когда краевые власти говорят, что уровень жизни будет одинаков в крае, на Таймыре и в Эвенкии, они забывают сказать о том, что сейчас уровень бюджетной обеспеченности жителей ЭАО выше, чем в крае, в 12 раз! Таким образом, как легко догадаться, уравнивание произойдет не по верхней планке, а по нижней. И если не заставить новых собственников изначально договориться о развитии социальных программ на территории края, социальные последствия для жителей Эвенкии будут катастрофические.

Более того, существует много признаков, что в этой ситуации будет разыгрываться национальная карта. Сейчас представители малых народов севера говорят: «мы только обрели свою новую государственность, мы, конечно, всегда с Россией, но зачем же она отбирает у нас этот статус?». В случае, если объединение не повлечет за собой каких-то экономических выгод, а наоборот, резкий спад, у отдельных безответственных политиков, пытающихся разыграть эту тему, появится большое количество козырей. И то, что будет происходить в крае в этом случае, достаточно пессимистично.

И еще один вывод, сделанный авторами доклада - возможность и необходимость демонополизировать рынок нефтепродуктов Красноярского края после ухода ЮКОСа. Сейчас поставки в край ведут фактически две компании - ЮКОС и Сибнефть, очевидно, действующие в рамках картельного соглашения, где ЮКОСу принадлежит 60-65%, Сибнефти - 30-35%. Поставки ЮКОСом ведутся с Ачинского НПЗ, и в меньшей степени - с Ангарского НХК. Если все эти активы - Омский НПЗ Сибнефти, Ачинский НПЗ и АНХК ЮКОСа будут менять владельцев, то государству необходимо обеспечить, чтобы они попали в руки разных нефтяных компаний. Тогда в крае будет создана конкурентная ситуация. И все угрозы, связанные с деятельностью ЮКОСа в этом отношении, соответственно, исчезнут.

Вот основные темы, которые мы предлагаем обсудить. Организаторы клуба надеются, что итогом нашего сегодняшнего заседания будут наброски краевой стратегии в нефтяной отрасли. После обработки всего, что будет сказано сегодня, мы сможем представить исправленный и дополненный доклад администрации края, федеральным властям и политическим партиям. Спасибо за внимание - и успешной работы.

Фирсов Максим Александрович - координатор Молодежного Левого Фронта

Тюменской области, секретарь Тюменского Горкома РКСМ: С самого начала нашей дискуссии была поставлена неверная установка, что олигархия и олигархи - это некое извращение, перверсии нормального капитализма, который в рыночных отношениях по идее чистый, правильный, хороший. С точки зрения ортодоксального марксистского подхода это не так. Олигополия - это закономерная, неизбежная стадия развития капитализма, которая в нашей стране сформировалась за короткий срок. На Западе то же самое по сути происходит. Транснациональные корпорации - это как раз наши олигархические структуры. И все спекуляции о том, что у нас сегодня олигархический капитализм, а нужен правильный, - это просто перевод стрелок, перекладывание проблем развития капитализма как такового на конкретных демонизируемых людей - олигархов, которые являются его логичным порождением. Сама структура современного капитализма - несправедливая, устаревшая уже на сегодняшнем этапе, которая уже на протяжении 50 лет тормозит развитие производительных сил. Это первый момент.

Второй момент: я хотел бы внести предложение - о сферах деятельности Антиолигархического клуба. Мы все видим, как под предлогом борьбы с олигархией производится ущемление гражданских прав и свобод. Конечно, ЮКОС приватизировался плохо, никто не спорит. Но в конце концов будут страдать простые люди из той же Эвенкии, когда социальные программы будут свернуты, когда те же программы по Интернет образованию перестанут финансироваться. И кроме того, антиолигархическая истерия дает повод властям наехать на свободу СМИ, на общественные организации, на партии. На своих заседаниях мы должны вести мониторинг того, как, используя благое начинание борьбы с олигархическим капитализмом, нам пытаются впарить диктатуру.

Бакулев Константин Станиславович - заместитель директора Института проблем глобализации:

Прежде всего, приятно удивляет конструктивный и содержательный подход к обсуждению темы «антиолигархического сопротивления». Конечно, это объясняется тем, что речь идет о насущных экономических интересах каждого из жителей края. Но в то же время здесь затрагиваются не только социально-экономические, но и политические аспекты, касающиеся не только края, но и страны в целом. И здесь хочется отметить разительный контраст с тем, как подобные обсуждения зачастую происходят в столице. Недавно я принимал участие в «круглом» столе по методологическим вопросам формирования Стратегии национальной безопасности, куда были приглашены руководители основных гуманитарных институтов, а также представители, так сказать, «профильной» науки тех ведомств, которые отвечают за нашу безопасность. И в качестве штриха, приведу выдержку из тезиса доклада, который был предложен научно-исследовательским центром, входящим в систему, как раньше говорили, «компетентных органов». Он гласит, что «основными структурными элементами, расположенными на территории Российской Федерации»(?) являются, в том числе, «системы производства (экономика) и распределения благ»(?!). Другими словами, получается, что для соответствующих органов сфера распределения просто выходит за рамки экономики. И это настолько симптоматично, что, по-моему, не нуждается в пояснении.

В связи с этим, я хочу развить одну из тем, которая уже звучала у многих выступавших сегодня. Сегодня средства массовой информации с подачи власти периодически начинают рассуждать, мол, олигархия - это такое непонятное зло, которое взялось ниоткуда и существует само по себе. Если помните, в начале перестройки появился роман В.Дудинцева «Белые одежды». И там один из персонажей задумывался: откуда внутри системы вдруг возникают вредители? В самом деле, не забрасывают же их извне, как вражеских парашютистов. Получается, система сама по себе хорошая и рождать их не может, и вдруг внутри нее обнаруживаются люди, которые настолько асоциальны, так сказать, «структурно бесчеловечны», что изнутри самим фактом своего существования начинают ее разваливать. И дело здесь не только в некоей искалеченной логике, согласно которой все враги существуют только снаружи.

То, что произошло в стране при строительстве общества, которое вначале громко объявлялось демократическим, не охватывается понятием экономической приватизации. Совершилась и политическая приватизация. В частности, через систему ваучеризации, которая была нечто большим, нежели просто экономическим механизмом, группой людей была произведена приватизация наших политических прав, как граждан. Тех прав, которые все жители постсоветского пространства, когда-то, по самому факту рождения здесь, т.е. как граждане, делегировали государству. В этом ведь и состоит источник легитимности государственного управления - люди передают государству свои права, так сказать, в доверительное пользование. Это - основные гражданские права, права человека, если угодно (т.е, права на обеспечение своей безопасности, на достойную жизнь и многое другое). Эти права делегированы граждан СВОЕМУ ВНУТРЕННЕМУ институту -государству.

А государство в конечном итоге не просто устранилось от исполнения своего долга. Став преемником агента, которому было вручено имущество принципалов (причем в прямом смысле этого слова - в виде общенародной собственности, права на которое, кстати, юридически не были оформлены за КАЖДЫМ из живших в СССР), новое государство все это богатство попросту присвоило. Внутри ломающегося государства возникали те самые группы, которые могли осуществлять власть, только паразитируя на экономике. В свое время нынешний советник президента по экономике А.Илларионов, профессиональный экономист, в середине 90-х много писал о так называемом трансакционном секторе. Согласно теории, трансакционный сектор экономики обеспечивает целостность сделки, информационную доступность этой сделки, прозрачность, защиту от рисков, обмана партнера и т.д. Тогда Илларионов говорил, что у нас в трансакционном секторе задействовано едва ли не больше, чем в производительном секторе. Потом Илларионов стал советником президента и перестал писать об этом. Но данная тенденция, на самом деле, никуда не исчезла. Она просто приобрела системный характер.

Олигархи, будучи экономическими выразителями тех самых властных групп интересов, выносят свою конкурентную борьбу за пределы экономики. Они выносят ее в так называемую административную сферу. Этот административный рынок никуда не исчез со времен Советского Союза. Он просто пробрел другие, гораздо более циничные формы. Кроме того, дефицит товаров у нас просто заменился дефицитом денег. Безусловно, нынешней элите гораздо удобнее править в условиях так называемого «российского монетаризма» (не имеющего к реальному монетаризму никакого отношения), осуществляя просто тупое «обрезание», как сейчас пишут, денежной массы. Но самое страшное, что за этим стоит фиаско не только управленческое, но и интеллектуальное. Люди, которые правят экономикой в России, не знают, что с этой денежной массой делать. Поэтому экономический термин «стерилизация», означающий связывание избыточного количества денег в экономике, в наших условиях приобретает и еще свое исконно биологическое значение.

В итоге за счет стерилизации денежной массы, «стерилизуется» человеческая способность к защите своих собственных прав, которые, в принципе, уже были отданы. Но теперь вернуть их обратно гражданин не может, потому что одной из основных форм осуществления своей свободы - экономической - у человека нет. Человек у нас в стране лишен права легально выбирать форму получения дохода. У основной части населения РФ источником средств к существованию является не доход, а зарплата. Поэтому никакого «развитого капитализма» в том виде, в котором он присутствует в ведущих державах мира, капитализма «социально ориентированного», «рыночного» и т.п, нет и быть не может. Более того, в России исчезают термины, понятия, целые направления вполне либерального толка (я уже не говорю про марксистскую мысль), которые просто не вписываются в логику российской «экономики отката».

Например, у нас принципиально не хотят пользоваться терминологией и теорией «квазирынка», созданной на Западе. Думаю, потому, что в рамках западной теоретической мысли он как раз описывает реальное существование олигархии, которые для эффективного развития экономики вынуждены имитировать рыночные механизмы. Но наши олигархи, видимо, «не доросли» даже до осознания подобной крамолы.

У нас последовательно замалчивается теория экономики госсектора, которая тоже куда-то исчезла с конца 90-х. Вероятно, те, кто приватизировал экономическую мысль и законодательные инициативы в стране - Гайдар, Ясин, Мау и другие - решили, что для Грефа, Зурабова или Кудрина такие теории слишком сложны. В самом деле, неужели вслед за нобелевским лауреатом Стиглицем, классиком теории госсектора, находить компромисс между эффективностью и социальной справедливостью?! Проще же «монетизировать», и пусть всякие дармоеды вымирают побыстрее… Вот это эффективность!

Таким образом, происходит и «стерилизация» интеллектуального пространства. Из оборота даже изымаются целые пласты того, что на самом Западе относится к либерализму, Нынешние горе-теоретики не могут справиться с интеллектуальной массой, накопленной человечеством, как не могут справиться с массой денежной. Что делать?

Коротко говоря, олигархи существуют до тех пор, пока мы им это позволяем. Конечно, сегодня вернуть все украденное у населения (я говорю в том числе и прежде всего, о самих правах людей), чрезвычайно сложно. Но иного пути нет. Люди должны шаг за шагом, уверенно и напористо возвращать свое гражданское и политическое влияние (в идеале, конечно, эти понятия неразделимы). Каким образом?

В условиях уверенных шагов системы к коллапсу, в том числе, и подсистем управления, за счет перегруженности и централизации, можно только подталкивать эту систему к критическому порогу неэффективных решений. Делать это надо для того, чтобы актуализировать для системы властные рычаги, с которыми она до сих пор поступает, как собака на сене - т.е. сидит на них, но не может ими воспользоваться в интересах тех, кем управляет. В итоге у системы останется лишь два выбора: либо перестроиться в интересах большинства, либо погибнуть.

Что я имею в виду конкретно? Прежде всего, акты гражданского неповиновения - а это, в том числе, в условиях драконовского законодательства, и оппозиционный референдум (обреченный, безусловно, на запрещение). Конечно, выйти и перекрыть средства коммуникации - это сильно, энергично и действенно. Но это - ситуативно. В то же время, существует и такая форма, как подача массовых судебных исков. Несколько тысяч человек подают иски против конкретной компании. Граждане организуют (слава Богу, в Уставе Красноярского края эта возможность еще сохранилась) сбор подписей в рамках «народной инициативы». В принципе, важно как то, что будет напрямую внесен в Заксобрание «народный» закон, так и то, что этот процесс сплачивает людей. При проведении кампании народной инициативы, сборе подписей, людям можно объяснить гораздо больше, чем во время каких-то специальных агитационных работ. Поэтому наш Антиолигархический клуб, я согласен здесь с Олегом Пащенко, должен стать комитетом по выработке как законодательных инициатив, так и способов гражданского сопротивления, форм гражданского контроля над деятельностью так называемых олигархов и наших финансово-промышленных гигантов.

В докладе нашего клуба по ЮКОСу, кстати, можно увидеть, как даже глубоко прагматичная логика капитализма заставляет наших магнатов надевать человеческую личину. Как только обстоятельства прижимают и олигархи начинают испытывать неудобство, например, когда у них портится репутация перед выходом на западный рынок облигаций, они сразу начинают делать все, чтобы показать, какие они хорошие. Начинают вести социальные программы, поддерживать и развивать инфраструктуру в регионах своего присутствия. Но за всем этим сохраняется разбойничий оскал капитализма. На самом деле, люди просто просчитывают выгоды самым примитивным, самым что ни на есть звериным чутьем. И это означает, что мы с вами своей активностью и совершенствованием форм гражданского контроля можем уже сейчас, на начальном этапе обуздать этих хищников, поставить их в те условия, когда быть социально ответственным становится хотя бы выгодным.

Кагарлицкий Борис Юльевич - директор Института проблем глобализации:

Хочу сказать несколько слов, подытоживая все, что было сказано. Очень интересно было слушать все, что здесь было сказано. Позволю себе лишь несколько комментариев общего характера. Я не экономист, тем более не специалист по экономике Красноярского края. Но несколько замечаний я бы все-таки сделал. Определение «олигархия» есть в политологии. Его дал еще Аристотель, цитирую по памяти: это власть немногих, но в отличие от аристократии, основанной не на знатности происхождения, власть олигархии основана на деньгах или на каком-то влиянии, приобретенном политическим путем. У Платона и Аристотеля слово «олигархия» имело изначально негативный оттенок. Олигархия - это пародия на аристократию, продукт вырождения. Олигархическое государство - это плохое государство. Поэтому говорить о хороших олигархах очень трудно. Это, что называется противоречие в определении.

Второй момент. Здесь спрашивают, кто мы: критики, противники системы, или подсказчики? На самом деле это трагическое диалектика левого движения. Левые по отношению к капитализму постоянно выступают и как критики, и как противники, но зачастую и как подсказчики. Ирония истории: левые пытаются свергнуть капитализм, иногда свергают, иногда не свергают, но часто получается побочный эффект - улучшение капитализма. В этом смысле, если мы хотим корректного поведения «волков», степень гуманности их поведения зависит от количества красных флажков, которыми их удастся окружить. Но желательно, конечно, без волков. Если брать реальную практику оппозиции и левых (а в российских условиях это не одно и то же) за последнее время, то мы обнаружим тоже немаловажные проблемы. Результат зависит от нас: кто мы - успешные критики, противники или подсказчики, это зависит от того, как мы действуем, насколько эффективно мы действуем, как мы добиваемся своих целей.

В этом плане стихийный протест, который мы видели в последний месяц, оказывается пока эффективнее, чем организованная оппозиция в привычных формах, включая референдумы, парламентские формы и т.д. Какая здесь альтернатива? Я думаю, что это не набор частных мер по отношению к частным корпорациям в отдельно взятом крае. Хотя любая общая альтернатива должна включать в себя конкретный инструментарий, с помощью которого эта альтернатива будет реализовываться. И в этом плане не надо думать, будто люди, которые предлагают конкретные частные меры - оппортунисты, пытающиеся лишь улучшить систему. Нет. На мой взгляд, надо делать и то, и другое. А что получится, посмотрим.

Но если говорить о более широкой проблеме, конечно, олигархический капитализм ставит перед нами вопрос либо о демонополизации в рамках рыночного подхода, либо о национализации. Надо говорить и об этом тоже. И то, что сейчас происходит с ЮКОСом это не национализация, это перераспределение собственности. И это четко подчеркнул Путин. В тех рыночных условиях, которые сложились в стране, одна компания захватила другую не дружественным образом. То, что эта компания была государственная, на самом деле второстепенный момент, связанный исключительно с тем, что данная группа людей, контролирующая победившую компанию, еще не смогла приватизировать ее на легальном уровне. Если мы говорим о национализации, как о методе борьбы с олигархией, то надо честно отдавать себе отчет, что создание государственных монополий само по себе не является выходом, если эти госмонополии по своему поведению, по своей структуре, по своей организации не будут отличаться от частных монополий. Они могут быть столь же олигархическими, только, может быть, более бюрократизированными. Так мы можем перескочить от плохого к худшему, а не к лучшему. Говорилось о том, что сторонников антиолигархических мер обзывают Шариковыми, обвиняют нас в желании взять и поделить и т.д. Вообще «взять и поделить» - это сугубо буржуазный подход. Взяли и поделили в 1991 - 94 годах. Тогда Шариковы были реально у власти. Они взяли общенародную собственность и поделили между собой. На самом деле задача стоит в другом. Чтобы взять и не делить. Чтобы взять в общественное достояние, и сделать такую систему, чтобы хоть какая-то часть собственности и всенародного достояния работала на общество в целом, на регионы, на трудящихся, на население и т.д. В этом плане все равно встает вопрос о государственном секторе, о государственной собственности, но это не механический вопрос. Не всякая государственная собственность будет работать на общество. Это достаточно принципиальный вопрос. Стоить спросить: «А какое собственно государство?». Если мы хотим, чтобы что-то делало государство или что-то отдали государству, то какому государству мы это хотим отдавать? Проблема в том, что нынешнее государство, действительно, начинает тяготеть если не к тоталитаризму, с чем я готов поспорить, я не вижу тоталитаризма, то, во всяком случае, к авторитаризму. И это действительно какой-то государственный корпоративный авторитаризм, не эффективный, достаточно чуждый населению и абсолютно вписываемый в олигархическую структуру экономики, если брать структурные ее параметры. То есть он не настроен реструктурировать экономику. Что может быть альтернативой? Альтернативой является демократия, во-первых. И мы можем говорить о социальном государстве. А, во вторых, как левые мы имеем право думать и мечтать о социалистическом демократическом государстве. И об этом мы говорить обязаны. Но в любом случае, мы можем и должны говорить о социальном государстве. И не просто о демократии, а о демократии, опирающейся на сильные местные власти, на местное самоуправление, на демократию регионального уровня, которая обладает реальными экономическими рычагами. Это, я считаю, принципиальный вопрос, который должен решаться не из Москвы, а с одной стороны в регионах и через регионы, а с другой стороны, он должен решаться на общероссийском уровне. Это должно быть давление, идущее из регионов, которое заставляет центр, заставляет федеральные структуры принимать соответствующие меры и действовать соответствующим образом.

ЕВРОПЕЙСКАЯ ПРИМАНКА

После «оранжевой революции» на Украине вопрос о расширении Европейского Союза снова стал актуальным в Восточной Европе.

Администрация Ющенко в Киеве добивается недвусмысленных обещаний от Брюсселя, который, хоть и не дает гарантий, но и отказать не может. Белорусская оппозиция твердо уверена, что только «проклятый режим» Лукашенко мешает присоединению республики к семье европейских народов. А в Москве угрюмо обижаются: если встал вопрос о членстве Турции, то мы чем хуже?

Логика процесса такова, что границы «единой Европы» рано или поздно раздвинутся до Казахстана, Киргизии, Армении и Грузии, после чего зайдет речь о Тунисе или Алжире, которые, в качестве бывших провинций Римской империи или заморских департаментов Франции имеют не меньше оснований считать себя Европой, чем какая-нибудь Финляндия.

Но этого, разумеется, не произойдет. Дело вовсе не в том, что у Западной Европы не хватит средств, чтобы субсидировать возрастающее число бедных родственников. Речь идет о куда более серьезных противоречиях, о том, что подрываются сами исходные принципы европейской интеграции.

Чего ждут в Восточной Европе от присоединения к Евросоюзу? Во-первых, европейского образа жизни с высоким материальным достатком и с высоким уровнем социальной защищенности (как говорят финны, русские приезжают в Хельсинки посмотреть на реальный социализм). Во-вторых, считается, будто присоединение к единой Европе гарантирует развитие демократических институтов.

Между тем расширение Евросоюза наносит смертельный удар, как по «европейской социальной модели», так и по демократическим институтам в самих западных странах. О какой демократии может идти речь, если подавляющее большинство граждан Запада против расширения? Такое же большинство было против введения единой валюты евро (единственная страна, где эту идею всегда поддерживали - Италия), против Маастрихского договора и других нововведений, осуществляемых в процессе реорганизации союза. Решения навязываются с помощью бюрократических процедур. Подрывается влияние национальных парламентов, органов самоуправления, демократически принятого национального законодательства. Там, где правительства решаются вынести вопросы интеграции на референдум, они всегда проваливаются, несмотря на почти тоталитарное единство средств массовой информации, политического истеблишмента, «серьезных» партий. Проваленный референдум, однако, никого не останавливает: вопрос выносится на голосование снова и снова, пока, не мытьем, так катаньем, не достигают своего. Если же ответ оказался положительным, никаких повторных референдумов не будет. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

Почему, однако, западноевропейцы не хотят нового этапа интеграции? На Востоке склонны думать, будто дело в обывательской жадности соседей. Не желают, мол, с нами делиться. Между тем причины гораздо глубже.

Европейский Союз был объединением стран со сравнительно схожими социально-экономическими институтами и уровнем развития. Даже присоединение более бедных стран Южной Европы ничего радикально не изменило, поскольку эти страны и так сближались с Севером. Европейская модель капитализма предполагала изрядную долю государственного вмешательства в экономику, социальную защищенность трудящихся, сильные профсоюзы и существование влиятельных лево-реформистских партий, поддерживающих классовое равновесие политически. В Южной Европе начала 1980-х все эти черты европейской модели имелись, там просто было меньше денег. Ситуация радикально изменилась в конце 1990-х годов. Теперь к Европейскому Союзу присоединяются страны, выбравшие модель «свободного» капитализма. Но с другой стороны, сами западные элиты после краха Советского Союза с энтузиазмом взялись за разрушение социального государства у себя, причем социал-демократы здесь даже радикальнее консерваторов. Присоединение к Союзу целой группы государств с дешевой рабочей силой призвано резко увеличить конкуренцию на рынке труда и произвести «выравнивание по нижнему уровню». Иными словами, если на Востоке население надеется подняться до уровня Запада, то на Западе элиты твердо намерены опустить своих граждан до уровня Востока. Надежды первых абсолютно беспочвенны, зато планы вторых четко рассчитаны.

Средств для «подтягивания» присоединившихся стран к западному уровню жизни просто нет (даже в Германии через 15 лет после объединения разрыв между восточными и западными землями остается неизменным). Структуры государственного регулирования, созданные в социал-демократической Европе для выравнивания социальных и экономических диспропорций, разрушены или ослаблены в ходе нынешних реформ.

Восточная Европа обречена на большое разочарование. Либо вступив в Союз, граждане бывших коммунистических стран обнаружат, что попали совершенно не туда, куда хотели, либо граждане западных стран сорвут очередной этап интеграционного процесса своим сопротивлением. В последнем случае восточноевропейский обыватель, несомненно, обидится. Но так будет лучше для всех.

Специально для «Евразийского Дома».

«А ЧТО Я БУДУ С ЭТОГО ИМЕТЬ?»

Сегодня на очередном заседании «Комитета-2008: свобода выбора» будет

рассмотрен вопрос о создании новой демократической партии. Но пока члены

комитета так и не сумели определиться, на какой именно базе она будет

строиться. И «Яблоко», и СПС предлагают использовать для этой цели свои

структуры. Между тем в недрах «Единой России» продолжает зреть свой

либеральный проект. Партия власти готова пожертвовать одним из своих

крыльев ради «закрепления роли либеральных ценностей».

Некоторые подробности сегодняшнего заседания «Комитета-2008: свобода

выбора» стали известны заранее. Анонимный источник из комитета

распространил информацию о том, что 15 февраля комитетчики должны прийти к

окончательному решению относительно принципов, по которым будет

формироваться новая демократическая партия. На заседание приглашены лидеры

и духовные отцы двух основных демократических партий, уже не первый год

претендующие на руководящую роль в либеральном движении: Григорий Явлинский

и Анатолий Чубайс. Правда, уверенности в том, что они откликнутся на

приглашение, нет. Как нет и единой позиции по поводу того, как двигаться

дальше. Часть комитетчиков считает, что нужно решительно расстаться с

грузом прошлых лет и создавать партию с нуля. При этом называются не

запятнавшие себя фигуры, способные возглавить новых либералов. Среди

главных претендентов - шахматист Гарри Каспаров и независимый депутат

Владимир Рыжков. Их оппоненты уверены, что было бы крайне неразумно не

использовать накопленный опыт уже существующих партий, ведь не все в нем можно

назвать неудачей.

Правда, в последнем случае на свет вновь выплывают старые межпартийные

противоречия, в свое время не позволившие СПС и «Яблоку» пойти на

парламентские выборы единым списком. Результатом этих противоречий стало

то, что в Госдуму не попали ни те, ни другие. Спустя год, судя по всему,

проблема объединения так и не решена. По крайней мере в прошлый четверг

Борис Немцов вновь предложил объединяться на базе СПС, «естественно, со

сменой названия» и создать объединенную демократическую партию «с

приглашением людей демократических взглядов и с изменением руководства в

целом, а возможно, и с модификацией наших идеологических установок». На

следующий день первый заместитель Григория Явлинского Сергей Иваненко

выступил со встречным предложением. «У нас наиболее развитая региональная

структура, стабильно действующий аппарат, устойчивая идеология, не говоря

уже про численность. Сегодня из всех демпартий только численность «Яблока»

соответствует требованиям закона», - заявил он. На просьбу

«НИ» прокомментировать это заявление Сергей Иваненко ответил: «Мы заявили

свою позицию, и было бы глупо обсуждать через прессу ход переговоров».

Секретарь СПС по идеологии Леонид Гозман также отказался комментировать

подробности переговоров с «Яблоком». «Это тот случай, когда любая

публичность вредна, - сообщил он «НИ». - Но сам факт вашего звонка говорит

о том, что люди, которые 15 февраля соберутся что-то обсуждать, еще до

заседания говорят об этом прессе. А ведь чего-то добиться можно только в

результате длительных и абсолютно конфиденциальных переговоров. Я не думаю,

что кто-то этого не понимает. Поэтому у меня есть все основания считать,

что люди, делающие этот процесс открытым, на самом деле не хотят

положительного результата. И скорее речь идет о личном пиаре». По словам

г-на Гозмана, в «Комитете-2008» собраны «достаточно активные люди, но все

начальниками быть не могут». Проблема, с его точки зрения, в том, что

некоторым конкретным людям необходимо между собой договориться. «К

сожалению, я не уверен, что чувство ответственности перед страной всегда

преобладает над мыслью: а что я буду с этого иметь?» - подытож

ил Леонид Гозман.

Свою точку зрения на будущее демократического движения высказал и

претендент на лидерство в новой партии, независимый депутат Госдумы, член

«Комитета-2008» Владимир Рыжков. Выступая вчера на пресс-конференции в

Ярославле, он заявил, что «ни СПС, ни «Яблоко» в нынешнем виде не в

состоянии составить серьезную оппозицию Кремлю, не в состоянии получить

широкую народную поддержку». По мнению депутата, правым нужно отбросить

разногласия и объединиться с левыми силами для того, чтобы «создать широкую

оппозиционную коалицию, подобную украинской». Г-н Рыжков выдвинул и

подходящий для российского «оранжевого» движения лозунг «С народом - к

свободе!».

Сегодня господа Немцов и Иваненко должны озвучить свои варианты

формирования новой партии, и вряд ли за выходные они сумели изменить свои

взгляды. Хотя не исключено, что анонимный комитетчик организовал

информационную утечку именно для того, чтобы «заклятые друзья» одумались и

15 февраля заседание «Комитета-2008» не превратилось в обыкновенную

перепалку.

Между тем о судьбах либерального движения всерьез задумались и в недрах

«Единой России». Как уже писали «НИ», сразу же после краха СПС и «Яблока»

на выборах в Госдуму в декабре 2003 года в Кремле заговорили о

необходимости создания либеральной партии «сверху». Если не считать

самостийного образования «Новых правых», этот проект так и не сдвинулся с

мертвой точки. Одной из основных причин, по мнению наблюдателей, стало

активное сопротивление руководства «Единой России». Центристы, как

известно, не терпят никакой конкуренции на околокремлевском политическом

пространстве. Результатом борьбы за сохранение монополии на гордое звание

«партии власти» стал тезис о том, что «Единая Россия» и в одиночку

прекрасно справится с воплощением чаяний всех слоев общества: от

патриотов-государственников до либералов.

В минувшую пятницу председатель Комитета Госдумы по конституционному

законодательству и государственному

строительству Владимир Плигин заявил, что «Единая Россия» приступила к

созданию своего либерального крыла. «В рамках партии «Единая Россия» нами

будет проводиться целый ряд

мероприятий, направленных на закрепление роли либеральных ценностей», -

сообщил он общественности. А чтобы некоторые там себе ничего не воображали,

депутат подчеркнул, что речь идет об «обозначении либерального крыла

«Единой России», а не о формировании какой-то новой либеральной федеральной

партии». Интересно, что, учитывая направление возглавляемого г-ном Плигиным

комитета, образование у «единороссов» нового крыла относится именно к

«государственному строительству». Тем более что сам депутат сообщил, что

участвует в этом процессе не как политик, что было бы логично, а в качестве

юриста.

Директор Института проблем глобализации Борис Кагарлицкий напомнил «НИ»,

что в свое время «единоросс» Андрей Исаев уже выступал за создание в партии

левого крыла. Из этого так ничего и не вышло. По мнению политолога,

появление отдельных группировок характерно для «Единой России». Этот

процесс уже можно наблюдать в регионах, где самой типичной коллизией на

выборах становится борьба нескольких кандидатов от «Единой России». «Эта

концепция модульной однопартийности импонирует советским традициям

чиновников и отражает эволюцию их сознания под влиянием демократических

перемен», - сообщил «НИ» политолог. При этом он считает, что «Единая

Россия» в принципе не является жизнеспособным организмом и держится

исключительно за счет внешней поддержки. «Поэтому если у Кремля все будет

более или менее нормально, то будет жить дальше и «Единая Россия», - сказал

г-н Кагарлицкий. - У нее может быть много крыльев и голов. И она постепенно

превратится в такое мрачное мифическое чудовище».

http://www.newizv.ru/news/?i dnews=19805 amp;date=2005-02-15

ПРОТЕСТ ИЛИ ПОЛИТИЧЕСКАЯ БОРЬБА

Общенациональный день протеста, прошедший в России 12 февраля, не принес никаких сенсаций. Большие массы людей прошли по улицам, послушали ораторов и разошлись по домам.

Строго говоря, протестов было два: в один день проводили свои мероприятия Коммунистическая партия РФ и коалиция «Совет общественной солидарности». Требования у них был аналогичные, но выступали они врозь. А чтобы запутать дело, одновременно устраивал собственные митинги и Владимир Вольфович Жириновский.

Если стихийные выступления масс в январе власть напугали, то нынешние организованные мероприятия должны были ее успокоить. Они в очередной раз показали полное бессилие оппозиции. Построить колонны демонстрантов она еще может, но куда повести их - не знает.

Все мелкие уступки, на которые можно было рассчитывать, были вырваны у правительства уже январскими волнениями. Теперь речь может идти только о смене стратегического курса. А это в России автоматически подразумевает смену власти. Не кабинета министров - ничего не значащего и ни за что не отвечающего, а именно власти. У оппозиционных деятелей на такое положительно не хватает духа. Парадоксальным образом, меньше всего они готовы к политической борьбе.

От первой протестной волны невозможно было ожидать внятного идеологического наполнения. Наша страна более десятилетия жила в условиях культурно-идеологической дезориентации. Потому сейчас, когда протестные настроения вылились в действия, у самих недовольных масс нет ясных идеологических ориентиров. Даже трудно понять, какие именно идеи доминируют.

Протестная волна, разворачивающаяся на наших глазах, связана не столько со стремлением изменить общество, сколько с готовностью людей продемонстрировать, что они уже больше не могут жить по-старому. Развитие событий будет зависеть от того, кто и как сформулирует политические альтернативы.

В возможность «оранжевой революции» в России не верится по одной простой причине: революции оранжевыми не бывают. То, что произошло на Украине нельзя (по крайней мере, пока) назвать революцией. Там под давлением народного движения произошла смена правящей команды, что по российским меркам - явление чрезвычайное. Но у нас перемены окажутся либо значительно более глубокими, либо их вообще не будет. Наш кризис действительно может принять революционный характер, поскольку причины его лежат куда глубже, чем в случае Украины.

Россия прошла по пути капитализма гораздо дальше, нежели Украина, не говоря уже о Белоруссии. Классовые и социальные различия здесь вполне осознаны, борьба интересов приобретает куда более жесткий характер. А с другой стороны, прошедшие годы показали, насколько здесь слаба буржуазная система.

Промышленный рост прошедших пяти лет не разрешил основных противоречий отечественного капитализма, который держится на крайне узком фундаменте. Общество и экономическая система не соответствуют друг другу. Элиты не видят способа выгодно использовать свой капитал на родине, а большинство населения не одобряет деятельность элит. Какое-то время эту шаткую конструкцию скреплял авторитет президента. Но он пошатнулся, а с ним и все здание.

Становится почти банальностью заявление о том, что в России назрел поворот влево. Он подготовлен кризисом неолиберальной модели капитализма (причем не только российского, но и глобального). Но левый фланг российской политики абсолютно дезорганизован. Организации, лишенные идеологии и стратегии превратились в руины, а политические проекты, не обладающие организацией, выглядят призраками.

Разумеется, власть может взяться за борьбу с «подстрекателями», найти их и наказать. Но этим она не обезглавит оппозицию, у которой вообще нет головы.

Бессилие оппозиции может быть компенсировано лишь бездарностью власти. Кремлевские политики пока еще способны проводить в жизнь свои решения, да только от этого дела идут все хуже и хуже. Каждая крупномасштабная кампания, организованная начальством, подливает масла в огонь кризиса. Каждая кадровая перестановка ослабляет систему управления.

Администрация президента неизменно добивается желаемого результата. Но у Кремля каждая победа - пиррова. Власть может контролировать текущий результат, но не может контролировать последствия собственных действий. Она все больше напоминает электромонтера из рекламного ролика. Монтер пришел чинить пробки у бабушки, но отвлекся на шоколадку. В итоге у бабушки свет загорелся, - что и требовалось сделать. Жаль только, параллельно во всем городе выключилось электричество. Побочный эффект не был предусмотрен.

Российская власть вскоре может оказаться даже беспомощнее этого незадачливого любителя «Твикса», полностью потеряв способность совершать осмысленные действия. Но воспользоваться беспомощностью власти оппозиционные силы смогут, только если заранее сформулируют политическую и социально-экономическую альтернативу.

Специально для «Евразийского Дома».

ТУПИКИ ГЕОПОЛИТИКИ

Накануне встречи Буша и Путина в Братиславе российская пресса оказалась заполнена мрачными прогнозами.

Авторы, которые еще несколько лет назад уверенно заявляли, будто никаких противоречий между Россией и Западом не существует, а в «Холодную войну», выражаясь словами из песни Б.Г., «мы воевали сами с собой», теперь с не меньшим остервенением убеждают нас, что мы являемся свидетелями смертельной схватки, в которой «жестокий Запад» стремится не больше не меньше, как расчленить и уничтожить Россию.

Все вдруг сделались специалистами по геополитике. В условиях полной потери ориентиров геополитика стала чем-то вроде эрзац-идеологии, обеспечивая публику дешевыми и простыми ответами на безграмотно сформулированные вопросы. В советское время противостояние двух сверхдержав объясняли соперничеством общественных систем. Борьба систем давно ушла в прошлое, Россия стала не менее капиталистической, чем Америка. Однако проблемы с Соединенными Штатами остались. Следовательно, дело в каком-то извечном, мистическом противостоянии, в котором «они» неизменно играют роль «зла», а «мы», знамо дело, являемся носителями добра и света.

Вся мудрость геополитики сводится к двум простым афоризмам, описывающим, соответственно поведение «своих» и «чужих». Кто-то из министров королевы Виктории заявил: у Британии нет постоянных союзников, есть только постоянные интересы. Это про «них» (для придания цитате актуальности Британию можно заменить на Америку). А у России, по словам одного из петербургских самодержцев, есть только два союзника - ее армия и ее военно-морской флот. Это про «нас».

Вот и вся теория.

Что касается интересов Британии (или, так уж и быть, Америки), то будь они столь постоянными, не менее постоянными были бы и союзники. Кстати, в XVIII столетии политики-виги в Лондоне доказывали, что альянс между Россией и Британией предопределен «самой природой» - и приводили аргументы совершенно в духе нынешней геополитики.

Что же до двух вечных союзников России, то они ее неоднократно подводили. Сейчас отечественные вооруженные силы проигрывают третью войну подряд: после Афганистана и первой чеченской кампании, умудрились превратить вторую чеченскую войну в общекавказский конфликт, успешно разрешить который военными средствами уже невозможно. И дело не в том, что армия слаба или плохо обучена - просто никакие вооруженные силы не смогут решить задачи, которые изначально неверно поставлены.

Неспособность сформулировать разумные задачи вытекает как раз из заведомой неадекватности «геополитического» мышления. Вместо того чтобы анализировать реальные - меняющиеся - интересы государств и правящих в них элит, задумываться о противоречиях современного общества и глобальной экономики, идеологи рассказывают друг другу страшные сказки, безо всякого основания обещая счастливый конец.

В современной ситуации нет ничего загадочного. Проблема лишь в том, что она не может быть описана простой двучленной формулой «мы» - «они». Политические конфликты предопределены экономическим соперничеством. Россия не является серьезным конкурентом ни для одного из центров мирового капитализма. Противостояние сегодняшнего дня давно уже не между Востоком и Западом, даже не между Христианским миром и Исламом, и уж тем более не между «современной цивилизацией» и «международным терроризмом» (запасная версия, противоречащая общей идеологии геополитики, но великолепно с ней уживающаяся). Реальное соперничество существует между центрами накопления капитала - зонами доллара и евро. А с другой стороны, Соединенные Штаты беспокоит рост экономической мощи Китая.

Расчленять Россию никто не собирается, хотя никого не волнуют и сохранение ее территориальной целостности. Значение имеют российские рынки и минеральные ресурсы. Западная Европа нуждается в стабильных поставках сырья. Европейские компании заинтересованы и в сохранении единого рынка на этой территории. Не исключено даже, что создание единого экономического пространства на большей части территории бывшего Советского Союза окажется более интересным вариантом для немецких и французских концернов, нежели интеграция обломков СССР в и без того чрезмерно разросшуюся Европу.

У администрации Буша интересы другие. Американский капитал не готов к крупномасштабным прямым инвестициям в России, наше сырье США не особенно нужно. Следовательно, нестабильность на евразийских просторах Вашингтону скорее выгодна. Но и свергать Путина нет никакого резона. Нынешний режим, глубоко увязший на Кавказе, превративший борьбу с терроризмом чуть ли не в национальную идею, является удобным партнером. Окажись в Кремле новый политик, способный мирно решить кавказские проблемы, у нынешней администрации в Вашингтоне проблем прибавится.

В общем, Путин может ехать в Братиславу без страха. Большой Брат, конечно, отчитает его, но отпустит целым и невредимым. Если Россию и ждет дестабилизация, то позаботится об этом сама кремлевская команда.

Специально для «Евразийского Дома».

ПРИЗРАКИ РВУТСЯ НАЗАД

Беседа с Борисом Кагарлицким (журнал "Логос")

Беседа подготовлена в ходе работы над проектом «Мыслящая Россия: картография современ

ных интеллектуальных направлений», поддержанным фондом «Наследие евразии». Беседо

вали Виталий Куренной и Руслан Хестанов.

- В чем состоит специфика левого российского интеллектуального пространства

в России?

Парадокс российского интеллектуального пространства состоит в том, что

никакой российской специфики в нем нет. Дело не в том, что «правый» взгляд

на интеллектуальное пространство - такой, а «левый» - другой, не в том, что российское

интеллектуальное пространство выглядит таким-то образом, а французское

выглядит совсем иначе в силу особенностей французской культуры. Такие

картины можно было бы рисовать с большим увлечением, если бы не самое главное.

В России просто нет интеллектуального пространства как единого континуума:

здесь нет устойчивых взаимоотношений и образцов, нет дебатов,

единственная дискуссия, которая постоянно ведется - об империи. Она

будет продолжаться бесконечно в силу своей полной интеллектуальной бессодержательности,

полного отсутствия связи с реальностью России. Российская

дискуссия об империи не имеет никакого отношения к истории российской

империи. Первичным условием этой дискуссии является забвение вообще всех

фактов, которые имели место в России. Такая дискуссия может продолжаться,

вернее, топтаться на одном месте, бесконечно долго. Российские идеологи

являются здесь чистыми идеологами, которые не обременяют себя связями

с действительностью.

В этой ситуации, когда никакой российской специфики нет, российское

интеллектуальное пространство является просто частью международного интеллектуального

пространства, единственного реального пространства, которое

имеет связанность. Оно просто опрокинуто на нашу реальность. Мы пытаемся

с ним соотноситься, поскольку оно предлагает единственную систему координат,

которую хоть как-то можно построить.

- А каким образом все это международное, глобальное транслируется на нашу почву?

А ничто не транслируется - в этом вся суть. Хитрость вот в чем. есть определенная

пирамидальная структура сознания: в основании - практический

разум, затем идет слой с большей степенью абстракции и, наконец, на верши

не вы имеете наивысший уровень абстракции, что-то вроде логики Гегеля. Так

вот в России только вот эта верхушка и есть. То есть у нас каждый - сам себе

Гегель. Каждый, кто хоть немножко умеет думать, он считает себя обязанным,

как минимум, занять место всей классической немецкой философии с античной

эстетикой в придачу. Поэтому, здесь, у нас, очень интересно, но получаются

абсолютно неконструктивные дискуссии. Наши дискуссии увлекательней

западных, но они не результативны.

- Но почему наши дискуссии воспроизводят западные?

А это связано, как мне кажется, с деклассированием нашей интеллигенции.

Причем, интеллигенции и как социального слоя, и как Интеллигенции с большой

буквы, которая представляет собой слой профессиональных идеологов.

Интеллигенция оторвана от почвы не потому, что это плохие люди, не потому,

что эти люди свихнулись. Массовая маргинализация интеллигенции произошла,

когда её старый мир не просто рухнул, а как бы испарился. От него,

по существу, даже не осталось обломков. Рухнула экономика, рухнули социальные

связи, но при этом остались хоть какие-то структуры. А интеллектуальный

мир на фоне этих разрушений просто выпарился, ушел вверх, в никуда, потерял

связь с реальностью. Поэтому масса интеллигенции превратилась в маргиналов.

А маргинал с интеллектуальными потребностями - это существо странное.

Обычный человек, занятый вопросами выживания, он и думает о колбасе.

А вот другой человек, который в значительной мере потерял свою среду, связи,

при этом он не так занят вопросами выживания. Он ищет чисто интеллектуальные

решения. Как правило, маргинальный интеллектуал это тот, кто начинает

верить в чертей. Русский и советский интеллигент был интересен сочетанием,

с одной стороны, «техники практического знания» (пользуясь термином

Сартра), с другой стороны, он был идеологом и носителем некоторой моральной

идеи, морального принципа. Поэтому наш интеллигент выпадал из ряда

европейских интеллектуалов. А тут у него отняли задачу, связанную с техникой

практического разума (неважно идет ли речь о гуманитарии или о технической

интеллигенции). Но, кроме того, интеллигент лишился и моральной

легитимации. Во-первых, потому что интеллигенция потеряла два моральных

стержня - одновременно советскую и антисоветскую легитимацию. Оба основания

морального мира интеллигентов рассыпались. Ни бороться за советскую

власть, ни воевать против нее больше не имело смысла, поскольку исчез

сам объект - просто ушел, не попрощавшись, а не уничтожился. Во-вторых,

либеральная интеллигенция, которая больше всех работала на реформу, она

не просто сдвинулась далеко вправо. Она вышла за пределы самого морального

поля интеллигенции, поскольку культ рынка и культ денег делают интеллектуала

бессмысленным, лишают его самих основ его собственного существования.

Рынок нуждается в интеллектуалах лишь постольку, поскольку они дают

некоторое иное измерение, несводимое к рынку и деньгам.

Та часть интеллектуалов, которые технически были на коне, были способны

построить новую систему взаимосвязей, иерархии, которые могли навязать

обществу некоторый дискурс, в силу того, что заняли некие командные

высоты, эта группа оказалась неспособной к гегемонии, не сумела навязать

свои идеи обществу, потому что в их собственных идеях была внутренняя несостоятельность.

В их идеях была заведомая антиинтеллектуальность, которая

приводила к самоотторжению, когда людям, даже если они искренне верили

в то, что делали, все равно было противно. Вот почему они с такой охотой

переходили в оппозицию. Это им придавало хоть какой-то смысл и моральное

оправдание. Выступая пропагандистами власти, они все же понимали бессмысленность

и бесперспективность собственного положения. А это приводило

к неврозам. Вот почему в какой-то момент часть из них начала называть себя

социал-демократами, как Гавриил Попов, хотя все что он делал, было прямо

противоположным социал-демократии.

Эти интеллигенты должны были стать либо тотально коррумпированными

персонажами (а таковые не имеют больших интеллектуальных амбиций), либо

они обречены на внутренние страдания. И вот мы увидели некий слой людей,

который оказался не у дел. Хотя либерализм одержал триумфальную победу

не без участия наших интеллектуальных элит, он вдруг оказался в чрезвычайно

сложном положении. С другой стороны, масса интеллектуалов, которая

не была частью либеральной элиты, потеряв былую советскую легитимность,

достойную работу и заработок, начинает ловить чертей. Черти бывают разные.

Могут быть «масоны», «евреи», «чекисты», в определенных условиях «кавказцы

», «мировая закулиса». Причем черти получаются странными. Ведь мы

не будем отрицать, что евреи или чекисты существуют в реальной жизни. Дело

в том, однако, что существующие в интеллектуальном пространстве их аналоги

не имеют никакого отношения у реальности.

- А можно ли говорить о том, что у интеллектуалов поменялся работодатель - вместо

государства на работу его взял предприниматель?

В том то и дело, что государство в строгом смысле и не было работодателем.

Интеллектуал по западным критериям является наемным работником,

но российский интеллигент он наемным работником в чистом виде не является.

Васиссуалий Лоханкин - ну какой он наемный работник? Советская

власть была своеобразным работодателем. Она платила деньги за то, чтобы

ее обливали грязью. Сугубо мазохистский работодатель. Она же затем делала

им гадости, тем самым культивируя к себе отношение как к враждебному элементу.

Садомазохизм был с обеих сторон. И вот представляете, какой наступает

ужас, когда людей лишают такого постоянного удовлетворения. Понятно,

что у людей начинаются фрустрации, комплексы потери.

- Если вернуться к вопросу о неукорененности российских дискуссий, то какую роль

в этом играет наше историческое прошлое? Похоже, что сам советский строй настолько

вышибает почву из под идентификации, например, консервативной или левой, что

создает колоссальное замешательство, поскольку само прошлое является «левым». Это

создает чудовищные сложности для консерваторов, которые не могут быть консерваторами,

и ровно такие же сложности для левых.

Я согласен с этим. Тут не о чем даже спорить. Но если взять западную дискуссию

за последние 20 лет, то видно, что и там не все так просто. Когда в сере

дине 80-х годов пришла к власти Тэтчер, многие думали, что это не надолго.

И только через три-пять лет, все поняли, что это надолго и по-настоящему.

Проблема левых, европейских и отчасти американских, заключается в том,

что они обнаружили, что за годы кейнсианского благополучия они превратились

в консервативную силу. Их социальная база стала консервативной, у них

появилось много, что защищать, они отучились за что-то конкретное бороться

и что-то завоевывать. Это относится не только к социал-демократам, но и троцкистам

и всяким красным, которые считали себя страшно революционными.

Революционность их была весьма своеобразная: вы можете сколько угодно

призывать к ниспровержению капиталистического строя, но вы не совершаете

никаких практических действий по ниспровержению. От того, что

вы с кафедры ниспровергаете капиталистический строй, он от этого никак

не меняется. Радикалы были интегрированы в систему, и им было, кстати,

очень комфортно находиться в своей нише, пользуясь разнообразными благами.

Ими не было выработано никаких стратегий после конца 60-х годов…

- То есть произошло вырождение политического после 1968 г., которое описывает

Валлерстайн.

Да. В 60-е годы были стратегии восстания и сопротивления. Они провалились,

но они были. А начиная с середины 80-х их не было. В лучшем случае,

происходила имитация стратегий 60-х годов, несмотря на то, что все внутренне

осознавали, что они провалились. А социал-демократы перешли от роли

реформаторов к роли администраторов. Это было главной трагедией социал-

демократии, которая прекратила свое существование как реформистская

сила, после того, как она была разгромлена неолибералами или после того, как

она сама стала переходить на неолиберальные позиции. Шредер, Блэр и т. д.

В то время, как левые обращались в консервативную силу, правые присваивали

и постепенно осваивали дискурс перемен. Не случайно слово «реформа»

очень успешно перешло в лексикон правых. Левым даже как-то неудобно его

сегодня произносить. В значительной мере язык прогресса также был захвачен

правыми. Все это было использовано как элемент стилистики неоконсервативной

контрреволюции.

В этом смысле, левые переживали в 90-е годы очень тяжелое интеллектуальное

замешательство. Их политическое поражение и у нас, и на Западе,

было связано с этим. Просто у нас это приняло крайне тяжелую форму и наложилось

на практически полное истребление традиции. Сначала смели традицию

троцкистскую и левооппозиционную (в 20-30-х годах), а затем избавились,

что самое парадоксальное, и от сталинистской традиции. Поэтому вся

советская традиция реально была абсолютно деидеологизирована, и практически

все новые течения пытались себя отстроить заново, пытаясь перебросить

мостик куда-то в позавчерашний день. Сталинистская традиция оказалось

более живучей просто потому, что она оказалась менее всего физически

вычищена, да и потому, что она была так или иначе институционализирована

по форме. Но, характерно, что даже сталинистская традиция потерпела поражение

в России 90-х годов. Я имею в виду и РКРП, и часть КПРФ. Последняя

является гибридной партией, масса членов которой имеет крайне противо

речивые и запутанные взгляды, но руководство при этом стоит на позициях

право-консервативных.

Показательно, что КПРФ победила все остальные левые партии и не только

потому, что ей помогала власть. Почему правая партия смогла занять нишу

левых? На социальном уровне это объясняется деклассированностью ее массовой

базы, а на интеллектуальном уровне - вычищением всей левой традиции.

На фоне большого идейного конфуза западных левых, то, что в России

и без того было проблемой, превращается в катастрофу. Оказалась, что с Запада

невозможно позаимствовать готовые схемы. Наша интеллектуальная жизнь

всегда была сильна тем, что, заимствуя западные схемы, она их адаптировала

и соответствующим образом преобразовывала, создавая новую идеологическую

реальность. В этом смысле интересна сама структура русского языка,

восприимчивого к инновациям из других языков (в отличие, скажем, от германских

или угро-финских языков, которые практически не воспринимают

лингвистические инновации). Но парадокс состоит в том, что заимствовать

и переваривать было нечего. На тот момент никакой готовый интеллектуальный

материал с Запада не поступал. его нужно было вырабатывать собственными

силами, здесь. единственный ценный материал, который поступил с Запада

за последние 15 лет, это, конечно, миросистемная теория, которая пришла

к нам как теория Валлерстайна. Но над этой теорией работал не только Валлерстайн,

но и Андре Г.Франк, кстати говоря, это и Роза Люксембург. А также,

как я потом выяснил, и наш историк Михаил Покровский, который подходил

к тем же вопросам, но с другой стороны, со стороны русской истории.

Но и этот материал пришел через чисто академическую среду. Трудно представить

на Западе валлерстанианские партии или массовое валлерстанианское

движение, хотя Валлерстайн пользуется безусловным авторитетом среди

политически активных левых. Но это, все-таки, академический марксизм.

Таким образом, эта идейная инновация просачивалась по очень узкому каналу.

А люди, выбирающие политическую ориентацию, смотрят не на конкретного

интеллектуала, а ориентируются на какое-то политическое движение, которое

выражает еще и какую-то идеологему, интеллектуальный дискурс, как принято

говорить. На что было смотреть на Западе? На распадающиеся компартии?

На выродившихся новых левых? На социал-демократов, которые перестали

быть социал-демократами?

Спасительным был момент 1999 года, потому что, с одной стороны, наш

дефолт привел к идейному краху либерализма, а затем и социальному краху.

Наш сформировавшийся к этому времени средний слой был настроен на социальный

проект либерализма, а после этого начал критически осмысливать

и переоценивать этот проект. С другой стороны, на Западе начинается подъем

нового движения, которое связано с антиглобализмом. Опять совпали

две фазы - наша собственная и западная. Общество, так или иначе, вышло

из фазы социальной дезорганизации. Люди нашли себя в двух местах. Тот,

кто работает в банке, попал в средний слой, начал понимать свои интересы

и выстраивать социальные связи. Кто-то попал на заводы, которые заработали.

То есть появился какой-никакой, но рабочий класс. Система образования

также перестроилась и начала обретать некоторую связь с новой реальностью.

Довольно сложную и противоречивую, но стало понятней, например,

куда могут пойти выпускники, появился спрос на определенные дисциплины,

выстраивается заново системы мотиваций. Теперь, более или менее стало

понятно, против кого сопротивляться. Ведь в ситуации хаоса, броуновского

движения, когда бегают фигурки по полю, никакого сопротивления нет.

Организованное сопротивление было невозможно, а теперь возникала другая

ситуация. Но ныне поле расчищено и появились очаги, редуты нового

сопротивления, которые уже осознанно и осмысленно держат свои позиции.

Посмотрим на то, что сейчас происходит в системе образования: борьба

с неолиберализмом ведется системой институтов, которые за эти 15 лет уже

отстроились. Они защищаются, может быть пока еще и не очень эффективно.

Защищаются, сознавая, что они делают.

- Но это же коммерческая система…

Понятно, ведь они же адекватны новой реальности - в этом залог их эффективной

защиты. если бы они были сейчас неадекватны, что бы они делали?

Ну, предлагали бы проект улучшения этой реформы, допустим…

- Зачем системе, которая думает о продаже статусов, думать об образовании?

Вы тут, кстати, неправы. Система образования очень четко расслоена,

и реальное сопротивление оказывают как раз те, кто не связан с продажей

статусов. Особенно провинциальные вузы. Те из них, которые распоряжаются

статусами не высокоценными. Самое большое сопротивление оказывают

провинциальные вузы, которые готовят детей из деревни, которые не имеют

перспективы на большой статус. А вот МГУ может много кричать, но делать

ничего не будет.

- Вы действительно считаете, что провинциальные вузы способны на сопротивление?

Они на уровне саботажа очень эффективны. Вот я следил, что сейчас происходило

в Пензе - они реформу просто убили. По крайней мере - на первом

этапе. Там должны были сливаться университеты. Но такое ощущение, что

им слить ничего не удалось. Пенза - интересный регион: достаточно сельский,

вузы с крайне низким рейтингом. Им ничего не светит. И они твердо

и жестко отстаивают свои интересы. Слияние двух университетов они оттягивают

бюрократическими затяжками, проволочками, зная, куда нажать, где

и что не выполнить. Раньше даже саботаж был неэффективным, ведь схема

была новая, а люди не знали, как ее можно успешно саботировать. А сейчас

система отлажена и люди знают, как ей сопротивляться. В обществе вырос

уровень социальной адекватности. Сформировался социум, который знает,

где он живет. И это хорошая предпосылка для развития левого движения,

поскольку первое условие левого дискурса - это адекватное понимание капиталистического

мира.

Но проблемой стали как раз представители той части интеллектуального

сообщества, которое отстроилось в 90-е годы на гребне этого броуновского

движения, которые как-то законсервировались: так или иначе они социали

зировались, обрели финансы, структуру. Поэтому мы имеем КПРФ, «Родину

», как такой политтехнологический проект, который сделан старыми средствами,

старыми инструментами и на основе старых идей. Или газета «Завтра

», которая после 2000-го года не отражает ничьих интересов, но которая

построена на основе связей, отношений, финансовой поддержке, сложившихся

на протяжении полутора десятилетия. Эта закостеневшая реальность,

сложившаяся в 90-х, препятствует появлению и формированию нового интеллектуального

пространства.

- Если об этом говорить в контексте кризиса идентичности левых, как сегодня левые

друг друга опознают? По риторике, по врагам, по позитивным идеалам.

Я уже сказал, что все вернулось к схеме прямого обращения к западной

реальности, которая тоже изменилась, стала более богатой. Любопытно, что

на протяжении 90-х было две группы левых. Условно говоря, старые и новые.

Скажем, те, кто свои идеологемы возводил к 1917-му году, понятому через

призму «Краткого курса истории партии». Там для троцкистов места не было.

Но могли быть сталинисты или брежневисты, или же меньшевики (социал-

демократы), в старом понимании. Люди пытались взять «Краткий курс»

и извлечь из него представление о врагах сталинизма. Они примеривают

на себя этот образ. Но он же не реальный, а карикатурный. Затем этот карикатурный

образ пытаются воплотить. Реальные меньшевики были не такими,

как их изображали в «Кратком курсе», но постменьшевики, скажем, 90-х

годов становились точно такими, как они были нарисованы в «Кратком курсе».

То есть эти монстры материализовались. Получился «Краткий курс по материализации

монстров».

Но новые левые - соцпартия, партия труда, анархо-синдикалисты - черпали

свое вдохновение из другого источника, из западной левой традиции.

Может быть, они идеологически были более адекватны, но они были институционально

беспомощны. Они не укоренялись ни в каких традициях или институтах,

которые хоть как-то сложились в советское время.

В итоге, потерпели поражение и те, и другие. Сначала новые, а затем и старые

левые. Но, примерно, с середины 90-х годов пришлось выстраивать эту

схему заново. Теперь уже есть, так или иначе, общее для «старых» и «новых»

поле левого дискурса, есть общее противостояние капитализму, с общим отношением

к либерализму и неолиберализму, то есть к системе догм, которые

выстроили российские либералы, которые сейчас, кстати, тоже стали более

адекватными, приблизились к либералам западным. Левые выстроились против

либерального дискурса, в частности против таких ключевых пунктов, как

отождествление рынка и демократии, отождествление рынка и частной собственности.

Против такой вот триады. Левые же отделяют каждый из этих

элементов и принципиально противопоставляют, например, рынок и частную

собственность. Левые выстраивают этот либеральный треножник в линеечку,

на одном конце которой стоит принципиально неприемлемый институт

частной собственности, а на другом - принципиально приемлемый институт

демократии, а посредине возникает проблемы рынка. есть понимание,

что новая экономика, к которой стремятся левые, с одной стороны, не будет

рыночной экономикой, с другой стороны, рынок не имеет смысла отменять.

На экономическом уровне возникает своеобразный неонэповский консенсус.

Опять же есть разные варианты того, что троцкисты называют «переходной

программой». То есть идеи выхода за пределы системы, при осознании, что

этот выход не осуществляется одномоментно.

С либералами - все понятно. Но нарастающую важность приобретает

для левых размежевание с имперскими националистами. Потому что имперские

националисты пытаются навязать себя левым в друзья. По старой привычке,

когда отдельные левые, по оппортунистическим причинам, братались

с национал-державниками. Сейчас, когда левые появились как политическая

сила, которая себя осознает, принципиальным вопросом становится разрушение

«красно-белого союза» (придуманного Прохановым и газетой «Завтра»).

Интернационализм становится нарастающе важным элементом идентичности

левых. Сейчас в некоторых организациях появилась тенденция говорить

о национализме, как о неком грехе, о чем-то постыдном, от чего в то же время

не удается отделаться - вроде того, когда человек мочится в постель.

В связи с этим вопросом, намечаются расколы внутри левых организаций,

процесс размежевания и объединения. Я возлагаю большие надежды на попытку

создания Левого фронта. Причем неважно, получится это или нет - важна

сама попытка как некий шаг в правильную сторону, потому что она позволяет

вытянуть собственно левых из организаций, которые формально находятся

на левом спектре, не являясь в целом и последовательно левыми.

На аналитическом уровне возникает еще одна проблема - оценка перспектив

российского капитализма. Речь идет о совершенно классической дискуссии

- Мартов, Плеханов и т. д. Она вернулась, потому что капитализм вернулся.

Поэтому происходит поразительное возобновление старой дискуссии

о перспективе революции. если два-три года назад слово «революция» могло

произноситься «для своих», а в разговоре для внешней публики его избегали,

поскольку, как-то не хотелось, чтобы над тобой смеялись. Когда я опубликовал

по-английски Russia under Yeltsin and Putin, то в общем-то позитивной

рецензии газеты Independent как странность было отмечено, что автор пишет

о какой-то революции. Ну, как можно в XXI веке писать о революции?! Почему

в такой нормальной, серьезной книге такие архаичные, бессмысленные

слова? Но после событий на Украине, в Грузии, в Киргизии, слово «революция

» вошло в обиход. Причем, совершенно неадекватно, поскольку на самом

деле там никаких революций как раз и не было. Но реально дискуссия идет

о том, есть ли у России революционная перспектива. если есть, то какая? Как

это соотносится с глобальным кризисом системы неолиберального капитализма,

который наблюдается достаточно внятно? Одним из проявлений которого

является, кстати говоря, российский экономический бум, потому что если бы

не было глобального кризиса, то не было бы и нефти ценой в 70 долларов.

Такое может быть только в абсолютно деформированной и больной экономике.

70 долларов за нефть - это высокая температура как при лихорадке. Российский

бум - это проявление международной экономической лихорадки.

Возникает возможность для очень позитивной дискуссии о том, куда идти.

Такой дискуссии не было 5-10 лет назад. Левые не чувствовали себя действующим

фактором. А сейчас, по крайней мере, на интеллектуальном уровне,

появляется возможность этой дискуссии. Это говорит о том, что внутри себя

левый идеологический спектр выстраивается. Потенциально выстраивается

и либеральный идеологический спектр. Но выстраиваются пока в разных

плоскостях, не пересекаясь в единой интеллектуальной дискуссии. Но пока

ни одна из этих сил не может предложить обществу - не люблю это постмодернистское

слово - мета-нарратива. В том факте, что мета-нарратив похоронили,

сказалась его неизбежность. У Сартра есть доклад, который посвящен

Кьеркегору и начинается со слов: «Тема нашего семинара - живой Кьеркегор,

а отсюда следует, что Кьеркегор мертв». Тут, как бы идя от обратного,

можно сказать, что похороны большого нарратива свидетельствуют как раз

о том, что пытаются закопать живого. Видимо темой будущего будет возвращение

больших нарративов. Правда, это тема не чисто российская, но она

будет доминирующей вообще темой.

В этом смысле, левые находятся в выигрышной позиции, потому что они

для себя никогда внутренне с большими нарративами не прощались. И даже

когда большой нарратив ушел, у них сохранялась по нему страшная тоска:

Призрак ушел, но пусть он вернется. И в этом отношении левые находятся

в выигрышной позиции, потому что они для себя никогда внутренне с большими

нарративами не прощались. Когда Деррида пишет «Призраки Маркса»,

(Derrida J. Spectres de Marx, Paris: Galilee, 1993. - Прим. ред. )

у всех это вызывает настоящий восторг, потому что призраки рвутся назад…

- У Калиникоса, кстати, критика постмодернизма - это критика антиидеологического

течения…

Ну, естественно. Калиникос был 5-7 лет назад достаточно маргинальным,

хотя и уважаемым интеллектуалом. Сейчас он вполне знаковый интеллектуал.

Неслучайно, что его «Антикапиталистический манифест» перевели на русский

язык. Раньше переводили Фукуяму или Хантингтона. Дело не только

в том, что появились левые издательства, что тоже симптоматично, но возник

спрос на такого рода идеи. Я думаю, нам предстоит очень увлекательное

интеллектуальное будущее. Но оно придет на фоне обрушения старых институтов

и на фоне осознания того, что чистая идеология бессмысленна и должна

уйти. Дело не в том, что ворвется какая-то свежая струя в эту дискуссию,

а в том, что интеллектуальная и духовная жизнь просто пройдет мимо, двигаясь

в другую сторону.

- Если подытожить, то происходит несколько процессов. Во.первых, стабилизируется

социальная структура. В результате в социуме появляются выраженные интересы.

Эти изменения, в свою очередь, оказывают влияние на левую дискуссию, по.новому ее

структурируют и сами ей структурируются.

Но это все впереди.

ЕВРО-АТЛАНТИЧЕСКАЯ ДЕЗИНТЕГРАЦИЯ

Путешествуя по Европе, Дж. Буш старался показать себя с лучшей стороны. Он был, насколько это для него возможно, вежлив, обходителен и тактичен. В Париже он внимательно слушал президента Ширака, говорившего по-французски, в Восточной Европе вспоминал «бархатные революции», перед правозащитниками рассуждал о правах человека, а при встрече с Владимиром Путиным не рассуждал о правах человека.

Официальная Америка пытается исправить свою репутацию, основательно подпорченную войной в Ираке. Однако вряд ли для этого будет достаточно недели хорошего поведения и нескольких приятных речей. В Западной Европе Буша по традиции встречали демонстрациями протеста. Перебравшись в Братиславу, на территорию бывшего коммунистического блока, американский лидер, несомненно, почувствовал себя более комфортно, но и здесь были акции протеста, только менее массовые. Антиамериканские настроения на Востоке континента тоже нарастают, пусть и не в таких масштабах как на Западе.

Важно, впрочем, не как себя вел, и что чувствовал американский лидер, путешествуя по Европе, а чего он хотел этим путешествием добиться. После начала иракской войны критики президента в Соединенных Штатах не переставали повторять, что многие проблемы вызваны односторонним подходом США, неспособностью Вашингтона организовать широкую коалицию в поддержку своей политики. В пример Бушу-младшему ставили его отца, который, начиная войну с Ираком, сумел получить поддержку со всех концов света - от арабов, от европейцев, и даже от еще существовавшего тогда Советского Союза.

Увы, во времена Буша-старшего мир был другим. Финал «Холодной войны» был временем наивысшего влияния США - не только в политическом, но и в моральном плане. Не то, что бы политика Вашингтона тогда сильно отличалась от нынешней. Но воспринималась она по-другому.

Прошедшие полтора десятка лет породили новые конфликты и интересы, дискредитировали американскую риторику. Освободившаяся от советской угрозы Западная Европа уже не нуждается в опеке Вашингтона. Очередной ближневосточный конфликт не был причиной взаимной неприязни между лидерами «Старого» и «Нового Света», он лишь выявил остроту противоречий.

Теперешняя поездка американского лидера в Европу не предвещает ничего хорошего. Судя по последним заявлениям Белого Дома, на Ближнем Востоке назревает новый вооруженный конфликт. На сей раз, под ударом могут оказаться Сирия и Иран. Официальный Вашингтон воинственные намерения отрицает, но после вторжений в Афганистан и Ирак ему уже не верят. И чем вежливее ведет себя Буш с европейцами, тем сильнее на «старом континенте» подозрение, что президент США всего лишь стремится заручиться их поддержкой для новой военной авантюры.

Если это действительно так, то результат вряд ли оправдает ожидания. Атака на Иран будет воспринята во Франции, Германии и России как удар по их собственным экономическим интересам в этой стране. Поэтому Вашингтону не стоит надеяться не только на сотрудничество европейцев, но и на их молчание. Даже получение дополнительных контингентов «пушечного мяса» из бывших коммунистических стран может оказаться не самым легким делом. Всем хочется получать американскую помощь, но куда менее приятно отправлять своих людей за тридевять земель на бессмысленную войну.

Больше всего пострадает от эскалации конфликта на Ближнем Востоке структура НАТО. Северо-атлантический союз давно уже является для западноевропейцев анахронизмом. Созданный в годы «Холодной войны» для защиты от «красных», он превратился в 1990-е годы в инструмент подчинения европейских военно-политических структур интересам США. Однако теперь, когда в Западной Европе именно Америку воспринимают как источник проблем, существование этой организации утрачивает для европейцев всякий позитивный смысл.

За долгие годы своего существования в НАТО сложилась мощная структура, в Брюсселе сформировалась внушительная бюрократия, которая, разумеется, заинтересована в самосохранении. Вряд ли кто-то из европейских лидеров в ближайшие годы возьмет на себя смелость открыто порвать с традициями атлантического сотрудничества. Опытные политики «Старого Света» выбрали иной путь - по возможности игнорируя НАТО, они шаг за шагом движутся к созданию собственных военно-политических структур. Если США атакуют Иран, «сепаратная» военно-политическая интеграция в Западной Европе получит новый импульс.

Единственным утешением для Вашингтона будет то, что чем меньше интереса к НАТО проявляют лидеры Европейского Союза, тем больше туда стремятся политики бывшего коммунистического Востока.

Недавно в Брюсселе видели Виктора Ющенко.

Специально для «Евразийского Дома».

ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЕ ЗАКОНЫ ПРОТИВ СРЕДНЕГО КЛАССА

Март 2005 года, возможно, войдет в историю России тем, что с этого месяца вступил в силу новый Жилищный Кодекс.

Как объясняют правительственные идеологи, новые законы призваны защищать интересы собственников. Если бы они были хоть немного откровенны, им пришлось бы добавить: крупных собственников.

Официальные лица, не моргнув глазом, повторяют - новые права сопряжены с новыми обязанностями. Эти обязанности окажутся разорительными для большинства «мелких собственников», бесплатно приватизировавших свои квартиры на протяжении 1990-х годов. На них обрушатся разорительные налоги, им придется оплачивать стремительно растущие тарифы коммунальных служб. С них собираются собирать бесчисленные поборы за мелкую перепланировку «собственных» квартир. Им грозят выселением (упоминание о том, что происходить это будет «по суду» почему-то никому не добавляет радости).

Лишь по-настоящему богатые люди, для которых все ожидаемые поборы не являются серьезной обузой, смогут насладиться провозглашаемыми новыми правами. Например, скупить жилье своих менее удачливых соседей, перепланировать его, и остаться в гордом одиночестве.

Жилищный кодекс вызвал бурное возмущение не только среди левых, но и среди значительной части либеральных экспертов. Ведь более чем очевидно, что основной удар придется по среднему классу. Беднейшая часть населения может рассчитывать на субсидии и пресловутую адресную помощь. Средний класс остается один на один с рынком.

Готовность власти помогать бедным вызвана отнюдь не гуманностью. Просто с обнищавших сограждан взять нечего. Зато средний класс, который уже более или менее оправился от дефолта 1998 года и даже немного поднакопил жирка, представляется идеальным объектом для охоты. Учитывая общую тенденцию к росту «освобожденных» цен, жилищные субсидии для бедных будут через несколько лет обходиться государству, скорее всего, не дешевле, чем нынешние дотации, которыми пользуется всё население. Но зато бремя расходов будет переложено на средний класс.

Начатые правительством реформы здравоохранения и образования имеют ровно ту же логику: бесплатные услуги сводятся к минимуму. Те, кто хотят дать детям удовлетворительные знания и получить качественные медицинские услуги, должны будут платить. Дополнительные расходы опять лягут на средние слои. Богатые давно уже имеют собственную систему медицинских и образовательных услуг по коммерческим ценам. А бедных вообще лишат доступа к качественному образованию и понемногу отучат обращаться к врачам.

Депутаты, министры и сотрудники администрации президента далеко не все являются законченными злодеями. Просто в основе их политики лежит прочно усвоенная экономическая философия, согласно которой социальные гарантии должны быть отвернуты как принцип, а помощь населению должна быть «адресной». Иными словами, помогать надо только «слабым». Правда, та же философия призывает «поощрять» сильных. Власть, отрицательно относящаяся к любой «уравниловке», поддерживает единую ставку подоходного налога. А для предприятий вводится даже регрессивный социальный налог (чем выше зарплата сотрудника, тем меньше отчисления). Иными словами, средние слои должны платить и за богатых и за бедных.

Философия «адресной помощи» порочна во всех отношениях. Прежде всего, она открывает дорогу для бюрократического произвола. Власть сама решает, кого объявить слабым (и «достойным» помощи), где провести границу. Американский опыт показывает, что в такой ситуации хуже всего приходится слоям, находящимся на нижней границе среднего класса. Их трудовые стимулы сводятся к нулю, поскольку легче опуститься в категорию «слабых» и получать помощь, чем пробиваться на следующий этаж, где положение лишь немногим лучше.

Стремительно растет и количество бумаг, плодится армия «социальных» чиновников. В условиях, когда социальные блага предоставляются всем, информация, необходимая для работы системы сводится к минимуму и собирается государственными структурами автоматически. Напротив, сбор документов, обосновывающих право людей на «адресную» помощь становится заботой самих граждан. Если средние слои теряют деньги, то низшие - время. Число же бюрократов, необходимое для обработки всех этих данных оказывается огромным.

Самое обидное, что «адресная» помощь чаще доходит «не по адресу», чем безадресная. Весьма показателен в этом отношении пример нынешнего российского «социального пакета». Государственные органы уже отметили, что потребители стали приобретать огромное количество ненужных медицинских препаратов. Если пенсионеру положено на 300 рублей бесплатных лекарств, то он эту сумму освоит вне зависимости от того, требуется ему лечиться или нет. Не нужны таблетки, возьмет бинтами и ватой. Не пропадать же деньгам!

Напротив, в «безадресной системе», где субсидируются не люди, а лекарства, воспользуются дотациями лишь те, кто действительно нуждается в конкретном препарате. Среди них может оказаться несколько состоятельных граждан и даже один случайно забредший в аптеку миллионер. Ну и что? В конце концов, если он честно платит налоги, почему бы ему не воспользоваться социальными благами, обеспеченными для общества на его же деньги?

Статистика показала, что система социальных гарантий (хоть в советском, хоть в западном варианте) наиболее выгодна была именно средним слоям. Собственно благодаря ей средние слои обретали стабильность. Эта система предполагала равенство всех граждан, независимо от уровня дохода, но в наибольшей мере ее плодами пользовались именно те, кто вносил и значительный вклад в развитие общества. Теперь именно по этим социальным группам наносят удар.

Экономическая программа неолиберализма диктует неизбежную конфронтацию между властью и средним классом. Почему власть так уверена, что выйдет из этой конфронтации победителем?

Специально для «Евразийского Дома».

РОССИЙСКАЯ ПОЛИТИКА - ЭТО НАБОР СИМУЛЯЦИЙ

Одни искренне пугались, а другие столь же искренне радовались созданному фантому. Наиболее забавно то, что, по мере того, как население начинает терять к нему доверие, представители власти начинают всерьёз верить, что за ним действительно существует какая-то реальность. Это как раз тот случай, когда симулянты поверили в собственную симуляцияю. Причём тогда, когда в неё уже не верят не только врачи, но и подавляющие большинство окружающих.

Это - тяжёлый случай, который предопределяет поведение практически всех политических субъектов.

Благодаря его влиянию околокремлёвские элиты убеждены во всесилии симулятивных технологий. Единственное, что их тревожит, - это то, что задействованные в них персонажи могут поверить в собственную значимость и выйти из-под контроля, как Рогозин. Или как Путин, - я думаю, что у кремлёвской администрации проблем с Путиным, сейчас не меньше, чем с Рогозиным или с кем-либо ещё. Им, несомненно, хотелось бы находиться в позиции игроков, двигающих на доске разные фигуры. Но самая важная фигура бегает, как хочет, или наоборот, отказывается ходить в нужном направлении. При этом играется та самая партия, о которой договаривались, а самовольно двигающиеся фигуры вовсе не собираются прогонять игроков или менять их на тех, кто умеет двигать более эффективно. И доска, и игроки на месте, но фигуры (прежде всего, главнейшая) совершают действия, которые не были заложены в концепцию партии.

Поэтому сейчас перед околокремлёвскими элитами стоят две задачи.

Во-первых, создать новые проекты симулятивной политики. Проект «Путин» в своём нынешнем виде себя исчерпал. Это, конечно, не значит, что от Путина будут отказываться и начнут срочно искать ему замену. Но тот Путин, которого нам придумали в 1999-2000 гг., закончен. Сейчас попытаются придумать нового Путина. Путин, как защитник страны от заговора иностранных и внутренних злодеев, в ближайшие месяцы займёт место прежнего Путина, который был призван навести порядок и всех осчастливить. Новый Путин сделает всех несчастными, но мы должны смириться, поскольку он защищает наше существование от какого-то мистического зла. С эти новым образом Путина будет связан и новый тип социальных обещаний. Соответственно, старые симуляции утратят свою актуальность, и вокруг нового Путина будет возведён комплекс новых симуляций на всём протяжении идеологического и политического спектра, - справа, в центре, слева. Цель всей этой симулятивно-иммитационной политики останется прежней: предотвратить возникновение политики реальной.

Во-вторых, проконтролировать, чтобы персонажи этих симуляций не вышли из-под контроля. Для всех группировок правящей верхушки большую проблему сейчас представляют разнообразные големы, гомункулусы и Франкеёнштейны, которых они напекли в большом количестве за предыдущие четыре года. Многие из них погибли, но некоторые выжили и принялись действовать самостоятельно.

На самом деле, вторая задача находится в противоречии с первой. Для того чтобы что-то успешно сделать сейчас, в новой общественной ситуации, необходимо создавать действительно сильные политические фигуры и организации. Поскольку они должны будут завоевывать влиятельные позиции на фоне общего скептического отношения к кремлёвским инициативам. После того, как людей уже несколько раз обманули искусственными оппозиционными партиями, создавать их далее будет всё труднее и труднее. Соответственно, все деятели и структуры, изображающие оппозиционность, должны быть на длинном (а не на коротком, как раньше) поводке. Это, соответственно, уменьшает возможности контроля.

Как должны к таким симулятивным проектам власти относиться левые?

Прежде всего, у левых сейчас не должно быть готового рецепта, поскольку очень много сейчас зависит от хода событий. Мы сейчас не можем достоверно предсказать, как будет развиваться экономическая ситуация, какой ход примут события на Кавказе, что будет происходить в сфере безопасности. А ведь от этого и будет зависеть ситуация в социально-политической сфере. Мы, конечно, можем предсказать, что всё будет становиться хуже и хуже. Утверждать это возможно с 90% долей вероятности. Но конкретные траектории и этапы этой деградации мы сейчас предугадать не можем. Практически невозможно сказать, быстро ли будут идти процессы распада или медленно, будут ли они принимать лавинообразную форму, или этапы будут последовательно сменять друг друга. Мы можем попытаться довериться собственной интуиции. На её основе можно стоить действия отдельных политиков или организаций (у Ленина была, как известно, хорошо развитая интуиция). Но на её основании нельзя строить общий прогноз. Здесь нам следует соблюдать, как можно большую осторожность.

Сейчас нельзя предложить готовую тактику и стратегию в отношении симуляционных проектов. Не понятно, успеют ли их задействовать, и в каких отношениях они будут между собой. Вполне возможно, что начнётся драка между самими симуляционными проектами, которую будет возможно использовать в собственных интересах. Речь, конечно, не идёт о том, чтобы блокироваться с одной из конфликтующих сторон. Но левые вполне могут воспользоваться трещинами, возникающими в официальной системе, хотя бы для того, чтобы разоблачать тех и других.

По моему убеждению, для левых наиболее разумным подходом было бы последовательное и честное проведение собственной политики. Выдвигая и защищая собственные лозунги, можно взаимодействовать, в том числе и с симуляционными проектами власти. Тогда те их участники, которые будут вовлечены в это сотрудничество, будут, в конечном счётё, сами разлагать эти проекты. Если же мы будем идти по пути компромисса, искать не существующие точки соприкосновения, всеми силами пытаться понравиться, то мы будем разлагать левое движение. Нельзя игнорировать симуляционные проекты, - это не реалистично считать, не существующим то, что реально существует. Необходимо просто вырабатывать свою линию поведения без оглядки на них, а потом, когда эта линия поведения уже сформирована, принимать во внимание связанные с ними обстоятельства.

Если всё же говорить об интуиции, то по моим ощущениям процесс распада резко ускорится с середины (самое позднее - с конца) этого года, и большую часть симуляционных проектов власть не успеет достроить. В этом смысле распад симуляционных проектов будет интересен, поскольку появится материал, который, что называется, будет валяться под ногами. Причём с этим материалом будут связаны определённые ресурсы. Например, СМИ, привыкшие освещать деятельность симуляционных проектов, не смогут игнорировать их, когда они будут вовлечены в реальную политику.

Надо понимать, что даже январские протестные выступления не были полностью спонтанными. В их организации принимали несомненное участие и региональные, и федеральные элиты, в интересах которых СМИ манипулировали информацией вокруг этих событий. Своеобразную роль сыграло МВД, которое на низовом уровне явно потворствовало выражению протеста.

Значит ли это, что мы должны гневно отказаться от участия в подобных акциях под тем предлогом, что они «не настоящие»?

Не следует забывать, что в «зубатовские» профсоюзы играла тогдашняя российская власть, а священник Гапон был агентом охранки. Но эта манипуляция вышла из-под контроля. То, что в рядах организованной Гапоном демонстрации было некоторое количество социал-демократов (которых, правда, гоняли), сыграло свою позитивную роль, когда рабочее движение начало радикализироваться.

В этом смысле я не вижу беды в том, чтобы какие-то левые группы внедрялись бы в подобные симуляционные проекты. Другое дело, что к этому следует относиться исключительно как к инфильтрации. Надо ясно осознавать, что это не наши проекты. Нельзя потом приходить и говорить: «Это замечательные ребята». Неправда, руководители таких проектов вовсе не замечательные ребята, но имеющиеся у них возможности следует использовать. До тех пор, пока нет иллюзий, пока нет самообмана по этому поводу, это нормально.

http://www.atvr.ru/experts/2005/3/11/5042.html

РОССИЯ БЕЗ МАСХАДОВА

Спустя неделю после убийства чеченского президента Масхадова российские силовые структуры с удовлетворением констатируют, что обстановка в республике радикально не изменилась. В том смысле, что их положение, вопреки ожиданиям, не ухудшилось. Сбитый вертолет не в счет, это для Чечни обычное дело.

И всё же гибель Масхадова может оказаться поворотным пунктом - не столько для Чечни, сколько для России.

Хорошо известно, что федеральные силы уже неоднократно имели возможность расправиться с руководителем сепаратистов. Ветеран спецслужб Антон Суриков, комментируя события, заметил: «Никаких терактов Масхадов не готовил и просто временно проживал в Толстой-юрте у своих сторонников. Федералы… с высокой степенью вероятности знали, где находится Масхадов, а он, наверно, знал, что они знают. Ведь он не первый год так жил». Масхадов оставался в сравнительной безопасности, поскольку всем было очевидно, что его гибель принесет Москве больше вреда, чем пользы. Российские власти уже имели неудачный опыт: расправившись с Джохаром Дудаевым, они не только не выиграли первую чеченскую войну, но напротив приблизили свое поражение в ней. До тех пор, пока был жив Масхадов, оставалась теоретическая надежда на переговоры, от которой, несмотря на все грозные заявления, не хотели полностью отказываться и в Москве. Уход со сцены чеченских лидеров советского поколения усиливает радикальное крыло в сепаратистском лагере.

Ясно, что приказ отдавался на самом высоком уровне. Что же заставило людей, командующих в Кремле, решиться на ликвидацию Масхадова? Что изменилось в республике?

На первый взгляд - ничего. Война идет своим чередом. С военной точки зрения гибель Масхадова остается столь же невыгодной федеральным силам, как и три-четыре года назад. Сопротивление разделилось на многочисленные отряды, действующие автономно. Его лидер, давно утративший возможность оперативного руководства, лишен был и политической инициативы. Авторитет его в чеченском обществе неуклонно снижался. Зато теперь, посмертно, он становится национальным героем, символом борьбы, непобежденным вождем (в отличие, кстати, от легедарного имама Шамиля, который всё-таки сдался русским войскам).

Никем не сдерживаемые полевые командиры пойдут на эскалацию боевых действий. Боевые действия уже сейчас выходят за пределы Чечни. А наиболее радикальные из сепаратистов предпримут в русских городах террористические «акции возмездия».

Всё это не могли не понимать в Кремле. Но, принимая решение о ликвидации сепаратистского лидера, федеральные власти явно думали не о ситуации в Чечне, а о развитии событий в самой России.

Очень часто во второй чеченской войне действия федеральных сил определялись не стремлением к военной победе, а потребностью в пропагандистском выигрыше. Президент Путин пообещал «мочить террористов в сортире». Теперь, записав Масхадова в террористы, он может отчетаться перед публикой, надеясь поправить свой пошатнувшийся рейтинг.

Впрочем, заботиться о рейтинге уже поздно. Падает он не из-за неудач в Чечне, а из-за растущего недовольства антисоциальной политикой президента. И вряд ли популярность правителя удастся теперь повысить очередным «мокрым делом». Однако политическая логика сегодняшнего дня уже не сводится к борьбе за рейтинг или голоса избирателей. В условиях, когда одновременно растет недовольство низов и разобщенность верхов, Кремль не может пассивно ждать выборов 2007 и 2008 года. В стране нарастает политический кризис, который вполне может быть разрешен силовыми методами. И чем быстрее это произойдет, тем больше шансов на победу у нынешней власти. Значит, «чем хуже - тем лучше».

Правящие круги обречены идти по пути «закручивания гаек». У них просто не осталось других вариантов. Однако сделать это без внешнего повода невозможно. Мало того, что не поймут на Западе, но и для самого российского общества нужно оправдание. Отказаться от свободы во имя безопасности - вполне типичная сделка, которую многие готовы принять и в европейских странах, не говоря уже о нашем отечестве с его богатыми демократическими традициями.

После гибели заложников в Беслане отменили выборы губернаторов. Если ответом на гибель Масхадова станет волна новых террористических актов или военных неудач, можно будет сделать следующие шаги - начиная от введения цензуры, заканчивая роспуском Думы, закрытием оппозиционных партий и очередным пересмотром Конституции.

Конечно, нынешняя оппозиция для власти не опасна. Но и губернаторы год назад не собирались бросать прямой вызов Кремлю. Да и Масхадов был человеком компромисса. Увы, именно это привело его к гибели.

Специально для «Евразийского Дома».

«МН» КАК ЗЕРКАЛО РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА

Газета «Московские новости» считалась идеологическим флагманом и своеобразным зеркалом либерализма в России. Последние лет десять её мало кто читал, но у газеты была репутация. Вспоминалась «гласность» и «перестройка», когда на страницах этого издания можно было опубликовать что-то такое, что другим газетам разрешали сказать только на две-три недели позже.

В те времена делать либеральную газету было одно удовольствие. Не нужно было ни таланта, ни оригинальных мыслей, ни профессионализма. Достаточно было получить от ЦК КПСС разрешение на обнародование передовых идей. В романе «Дар» Владимир Набоков упомянул «гениального русского читателя», сумевшего придать значение неказистому роману Чернышевского «Что делать?». Этот «гениальный читатель» и создавал прессу времен перестройки.

То было время, когда популярен был анекдот про парня, раздающего толпе листовки, в которых нет ни слова текста. «Чего писать? - спрашивает герой анекдота. - И так всё ясно!» От газеты не ждали новостей, не ждали вообще ничего нового. Люди просто хотели увидеть напечатанным типографской краской то, что они давно уже обсуждали на кухне или читали в самиздате. В отличие от авторов самиздата официально-либеральная пресса ничем не рисковала, имея от высшего начальства указание: демонстрировать гражданскую смелость. Но и это было здорово - раньше таких поручений не давали!

Сегодня «Московские новости» снова напомнили о себе. Но уже не своими публикациями, а скандалом, который разразился в редакции и неожиданно приобрел непропорциональный своим первоначальным масштабам резонанс. Третью неделю подряд либеральная общественность разбирает конфликт между руководителем газеты Евгением Киселевым и уволенной им группой сотрудников, к которой присоединилось большинство журналистов. Деятели «Комитета-2008» уже выступили с заявлениями и открытыми письмами. Бюро партии «Яблоко» 21 марта специально обсуждало ситуацию в газете. Наблюдательный совет, состоящий из авторитетных и уважаемых в либеральной среде людей, потребовал, ссылаясь на неназванных «собственников газеты», наложить мораторий на кадровые решения в «МН». А покинувшие редакцию журналисты выпустили собственный вариант газеты под названием «Московские новости без Евгения Киселева».

Лучше бы они этого не делали. Номер сделан безобразно - убогий макет, устаревшая верстка, невнятные, плохо отредактированные, повторяющие друг друга тексты. Может быть, Киселев всех правильно уволил? Если люди, объявляющие себя высококлассными журналистами и чуть ли ни классиками жанра, не могут выпустить простенькую многотиражку, встает вопрос о профессиональной пригодности.

Начав с заявления, что всякий, кто раздувает скандал, льет воду на мельницу врагов демократии и либерализма, создатели альтернативной газеты затем весь номер посвящают именно раздуванию скандала и сведению личных счетов с начальником. «Отсутствующий» в газете Киселев заполняет собой все четыре полосы (как тут не вспомнить бессмертного доктора Фрейда!).

В свою очередь Киселев, предпочитающий общаться с публикой через пресс-секретаря (поразительное дело - пресс-секретарь у журналиста!), сообщил 21 марта, что никаких уступок не будет. Наблюдательный совет - «очень уважаемые, известные люди». Но их дело не указания главному редактору давать, а наблюдать. Вот, пусть себе и наблюдают.

Что касается владельцев газеты «Московских новостей», то Михаил Ходорковский сидит в тюрьме. Из-за решетки поступило известие, что узник Матросской Тишины просит стороны найти компромисс.

Уволенные журналисты признают, что «позиция Михаила Борисовича Ходорковского неизвестна», но из-за всех сил стараются втянуть арестованного бизнесмена в конфликт. Публикуют его огромный портрет на первой полосы альтернативного выпуска газеты, начинают свою пресс-конференцию, с заявления, что в качестве «общественного деятеля» Ходорковский обязан вмешаться. Они искренне уверены, что у него нет более важных дел, чем заочно разбираться в редакционных склоках. Вот приедет барин, барин нас рассудит…

А Леонид Невзлин, к которому юридически отошли все полномочия собственника (т.е. барина), заявлял газете «КоммерсантЪ», что в деятельность главного редактора еженедельника «никому не позволено вмешиваться».

Если взглянуть на происходящее в «Московских новостях» как на корпоративный конфликт, то Киселев кругом прав. В конце концов, сами же либеральные публицисты выступали за неограниченную свободу для менеджмента. Сами же согласились на контрактную систему. В полном соответствии со своими взглядами они не состоят в профсоюзе. И даже в выпущенном ими альтернативном номере газеты оправдываются перед читателем, что совершенно не собираются защищать рабочие места. В общем, они не шахтеры, какие-нибудь, а представители прессы. Но правила едины для всех. Если система - при активном участии самих наших героев - отлажена определенным образом, то совершенно закономерно, что рано или поздно журналистам придется столкнуться с теми же проблемами, что и презираемым ими работягам.

Поразительным образом, воюя друг с другом, обе стороны упорно настаивают, что никаких идеологических и политических разногласий между ними нет. Тем самым они в очередной раз демонстрируют непонимание законов жанра. Ведь публичный конфликт предполагает общественно-значимые разногласия. Если таковых нет, то нет и основания привлекать внимание широкой публики. Идите в суд, создавайте новую газету, набейте морду обидчику, наконец, но при чем здесь общественность?

Между тем именно отсутствие политических разногласий придает происходящему оттенок трагического гротеска. На протяжении полутора десятилетий идеологи и пропагандисты российского либерализма на разные лады повторяли один и тот же набор общих слов, пока не обнаружили, что всё это уже не интересно никому, кроме их самих. Кухонные склоки гораздо больше захватывают воображение, нежели идейная борьба, которой нет. Киселев призывает обновить газету, влив в неё «свежую кровь». Жертвы чистки рисуют его на страницах альтернативного издания в образе не то мясника, не то палача. Но свежая кровь никому не нужна, если нет свежих мыслей. Дело-то не в личных разногласиях. Конфликт имеет самый прямой политический смысл, только смысл этот не доходит до самих его участников.

В любом общественном движении есть личные амбиции, индивидуальное соперничество и частные разногласия. Но в то время, когда движение находится на подъеме, подобные проблемы не становятся для него фатальными. Напротив, когда оно приходит в упадок, теряет сторонников и влияние, мелкие склоки выходят на поверхность, становятся самодостаточными. Нынешний кризис в «Московских новостях» лишь отражает общую деградацию либеральной идеологии в России.

Либерализм начала 1990-х продемонстрировал свою несостоятельность на практике. Он отвергнут большинством населения, включая и основную массу интеллигенции, первоначально восторженно его принявшую. Однако интеллектуалы и политики, воплощающие в России либеральное течение, не только не перестроились, но оказались даже не способны критически проанализировать собственные провалы.

Через двадцать лет после начала перестройки обнаруживается полная идеологическая пустота. В этом смысле «Московские новости» действительно остаются, как и прежде, зеркалом либерализма. Но, глядя в это зеркало, наши герои не видят там ничего. Как никому не страшные вампиры из старой голливудской киноленты…

Специально для «Евразийского Дома».

ПАНИКА ДЖОРДЖА СОРОСА КАК СИМПТОМ ГРЯДУЩИХ РЕВОЛЮЦИЙ

Тбилиси, Киев, Бишкек… Впору ставить знаменитый гоголевский вопрос - «Докатится ли до Москвы?» О том, как будет развиваться политическая ситуация в России, «Политком.Ру» рассказывает историк, социолог, кандидат политических наук, директор Института проблем глобализации Борис Кагарлицкий.

- Усматривается ли в том, что сейчас происходит на постсоветском пространстве, нечто общее? Почему в таких разных по своему общественному и политическому устройству странах происходят столь схожие процессы?

- Социальные процессы всегда катятся волной. Такова уж их природа. Есть ряд процессов, которые устроены таким образом, что если прорвало в одном месте, прорвет и в другом. Называйте это как угодно - эффектом демонстрации или системой сообщающихся сосудов. А если вы добавите к этому еще и то, что сосуды ржавые, да еще и находятся под сильным давлением, а разлита в них сильно разогретая жидкость, то не стоит удивляться тому, что если рванет один - непременно рванут все остальные.

Например, революционные события 1968 года начались с Варшавы, потом перекинулись в Париж, а закончились в Италии. Хотя это были совсем разные общества. А вот что касается степени различия между странами СНГ, то ее не нужно преувеличивать. В этих странах много разного, но есть важное общее - все это страны с периферийным отсталым типом капиталистического устройства, который не может существовать без периодически возникающих кризисов. Типичным для периферийного капитализма является то, что во всех странах с таким устройством пытаются решать экономические проблемы с помощью авторитарного контроля.

В каждом государстве есть своя специфика, но при этом очевидно, что в каждом из них возникли очаги нестабильности, которые имеют внутреннюю природу, что бы ни говорили о внешнем вмешательстве.

- А вы считаете, что внешнего вмешательства не было?

- Конечно, было. Во-первых, фактором внешнего вмешательства является Россия. Потому что она - иностранное государство и, конечно же, вмешивалась в дела соседних с ней государств.

Во-вторых, вмешательство США и Евросоюза. В-третьих, вмешательство других государств СНГ в дела друг друга. Например, Грузия вмешивается в дела Украины, хоть и довольно неуклюже.

Но суть не в этом. Самое интересное в том, что и Россия, и Америка, проводя свою политику на постсоветском пространстве, преследуют одну и ту же цель - сохранить все как есть. Это только столкновение двух разных тактик при решении одной задачи.

Американцев ведь устраивало положение дел в СНГ. Их на 200 процентов устраивали режимы Кучмы, Шеварднадзе и Акаева. Более лояльных США политиков, чем Шеварднадзе, в СНГ не было, ведь он практически превратил грузинскую армию в придаток НАТО, а Грузию - в американский форпост на Кавказе.

Кучма при премьере Януковиче начал сотрудничество с НАТО, именно они отправили в Ирак украинские войска, которые теперь Ющенко выводит.

Акаев вообще разместил на территории Киргизии американские базы. Кстати, зачем он это сделал? С точки зрения давления на Россию - это смешно. Афганистан? Но Киргизия не граничит с Афганистаном. А вот с Китаем она граничит. Принят формальный предлог - для борьбы с талибами в Афганистане нужно размещать американские силы у китайской границы. То есть налицо лояльность киргизских властей самым сокровенным интересам США.

Что касается России, то у нее как раз гораздо меньше поводов поддерживать режимы этих политиков.

- Почему же тогда, когда возникает кризис, то происходит наоборот - Россия поддерживает старые режимы, а США - новые?

- Американцы исходят из того, что эти ребята - отработанный материал. Они уже полностью пожертвовали всем своим ресурсом (популярностью, влиянием на элиты, старыми еще партийными связями и т.д.) для того, чтобы выполнять нужную Вашингтону политику. Но платой за это стала полная потеря популярности во всех слоях населения, в том числе среди элит.

И американцы как люди весьма практичные поняли, что лошадь сдохла, и нужно ставить на другую. Они понимают, что в ситуации, когда переворот неизбежен, нужно найти кого-то в оппозиции, подкормить, поддержать, помочь и иметь гарантию того, что процесс перехода власти будет управляемым, или хотя бы того, что новая власть не будет врагом США.

Эта технология отработана Штатами еще с XIX века. Такую же линию США проводили в Латинской Америке, в Индонезии. Устанавливать диктаторский режим, а потом его свергать - привычная практика.

России же нужно и очень важно сохранять статус-кво, потому что нашу элиту смертельно пугает возможность того, что эти процессы могут перекинуться на нашу территорию. Поэтому принцип: ни шагу назад. Никакой гибкости и никаких переговоров с оппозицией. Когда Кучма и Янукович понимают, что американцы их «слили», тогда они кидаются к России.

При этом наша негибкая политика в данном случае совершенно оправдана. «Самое плохое время для плохого правительства наступает тогда, когда оно пытается исправиться». А тупо и упрямо можно дольше продержаться.

В то время как американская политика иногда дает сбой.

Если бы московская элита играла более гибко и умно, то процесс дошел бы до Москвы быстрее. Поэтому, защищая свои интересы и свои позиции, они действуют совершенно правильно.

- То есть вы абсолютно уверены в том, что до нас в любом случае эта волна докатится. Почему?

- Потому что налицо кризис глобальной капиталистической системы. Которого мы даже не осознаем, потому что острота нашего собственного кризиса настолько велика, что мы не можем видеть, насколько он вызван общими причинами. Мировая экономическая система находится сейчас в таком кризисе, из которого она, пока не произойдет какого-то катаклизма, не выйдет. Не случайно такие люди, как Джордж Сорос, начинают паниковать. Диспропорции мировой экономики настолько велики, что это неизбежно должно привести к депрессии. Ничего сравнимого с тем, что происходит сейчас, не было даже в 20-х годах XX века. Это первая глобальная причина.

Второе. Та модель капитализма, которая сложилась в странах Восточной Европы и бывших республиках СССР, не адекватна постсоветскому обществу. То есть уровень нашей жизни слишком не соответствует нашим запросам и возможностям. У нас ведь экономика, как в Нигерии, а общество, как в Швеции. То же самое и в Украине, и даже в Киргизии. Киргизское общество не сравнимо, например, с индийским. Индия отстала от Киргизии даже не на сто лет, а «навсегда». Это при том, что Индия развивающаяся страна, а Киргизия - в экономическом кризисе. Но зато экономика там соответствует обществу. А в Киргизии - нет. В Индии умирает от голода миллион человек в год. Ну и что? В следующем году умрет меньше, потому что экономическое развитие рано или поздно даст о себе знать и простым людям. Для нас бы это было недопустимо. А они относятся к этому спокойно.

Поэтому восточно-европейские общества нежизнеспособны. Либо они должны радикально изменить экономическую основу государственного устройства, либо погибнуть.

Я думаю, что нынешний российский режим продержится не больше полутора лет. Процесс может начаться этим летом, а может, позже. В этом смысле то, что произошло в Киргизии, очень поучительно. Потому что все эксперты были уверены, что режим Акаева продержится хотя бы до лета. Никто не ожидал, что он рассыплется за две недели.

В России пока не сыпется, но трещина в здании уже есть. И как только один кирпич упадет, посыплется все. На развитие кризиса уйдет не больше полутора месяцев, за этот прогноз я могу ручаться. А вот когда сам кризис случится, точных прогнозов делать не буду.

- Какие же силы возглавят революцию?

- Я думаю, что силы возникнут и окрепнут в процессе. Кто мог за год знать главарей французской революции?

То, что это будут не либеральные силы, это точно. Если возглавят националистические силы, то это приведет моментально к распаду страны, поскольку у националистов образ страны не соответствует реальности. Причем от Москвы отколется первой не Мордовия, а Сибирь.

Но кроме распада станы есть и другой сценарий - левый. Но сегодня в стране нет левых сил. Потому что имеющееся сегодня на этом фланге ни «левыми», ни «силами» в собственном значении этих слов не является - православное братство, которое по недоразумению называет себя коммунистической партией, для решения таких задач не пригодно. Возможен еще блок левых и либералов, могут прийти к власти и радикальные леваки… В любом случае для осуществления этого сценария необходимо возникновение левых сил.

- При всей их внутренней схожести формальная сторона массовых акций в Киргизии и в Украине сильно различалась. В отличие от украинских событий киргизские повлекли за собой человеческие жертвы и массовые грабежи. Переживет ли Россия революцию, если она случится, бескровно?

А все человечество? Сумеет ли?.. Откровенно говоря, я думаю, что Россия не развалится. Разве что только в рамках глобальной катастрофы. Кроме того, говорить, что в Киеве революция прошла красиво и бескровно, тоже еще рано. Ни в Украине, ни в Киргизии ничего еще не кончилось, а только началось. Потому что передел собственности, потому что дележ денег. Когда начнутся следующие выборы, выяснится, что те, кто вместе выступили против Кучмы, теперь схватили друг друга за горло.

Вспомните, что в 17-м году в феврале тоже все прошло достаточно умильно: рабочие носили красные банты, а казаки переходили на сторону восставших. Но настоящая «революция» продолжалась последующие за февралем два года. И это были очень страшные для страны времена.

Хотя совсем не обязательно эти события примут кровавый характер. Ведь и от цунами можно спрятаться. Есть разные способы поведения во время катастрофы: можно всех эвакуировать, а можно, наоборот, всех мобилизовать на борьбу с цунами.

Подготовила Любовь Шарий

http://www.politcom.ru/print.php

ВЕРХОМ НА ТИГРЕ

С некоторых пор у кремлевского начальства нет более важного дела, как бороться с демократическими революциями, происходящими в бывших советских республиках.

Если верить пропаганде, все эти перевороты инспирированы американцами и направлены исключительно против России. Падение режима Акаева в Киргизии - очередное подтверждение этого тезиса. Эксперты, уполномоченные высказывать официальное мнение, объясняют, что подобные события сводят на нет все усилия по интеграции постсоветского пространства, и окружают нашу страну кольцом врагов. Между тем руководители бывших братских республик, пришедшие к власти на волне народных выступлений, первым делом едут в Москву, уговаривать Путина, что он ошибается: все существующие соглашения остаются в силе, экономические связи будут развиваться, русский язык сохранит свои позиции.

Нет сомнения в том, что Соединенные Штаты принимали живейший интерес в политических процессах, разворачивающихся в Грузии, Украине и Киргизии. Различными фондами были вложены не маленькие деньги в оппозиционные партии и движения, сегодня торжествующие свою победу. Однако странным образом все жертвы демократических восстаний последнего времени до сих пор считались лояльными партнерами Америки. Послужной список жертв «бархатных революций» говорит сам за себя: Эдуард Шеварднадзе пригласил американские подразделения на Кавказ, Леонид Кучма отправил своих солдат в Ирак, Акаев разместил в своей стране военную базу США.

Надо сказать, что вообще у Соединенных Штатов лучше получается дестабилизация дружественных, а не враждебных режимов. В Венесуэле, например, где президент Чавес открыто объявляет себя противником Вашингтона, оппозиция ровным счетом ничего добиться не может, сколько бы средств в неё ни вкладывали.

Возникает странное ощущение. В то время как Вашингтон безо всякого снисхождения расправляется со своими партнерами и союзниками, Москва столь же упорно - и совершенно безнадежно - защищает политиков, которые ещё недавно если и не считались врагами России, то уж во всяком случае, не были в числе её близких друзей.

Проще объяснить поведение Вашингтона. Оно вполне соответствует американским традициям, хорошо известным в Азии и Латинской Америке. Политики 1990-х годов - отработанный материал. Ради проведения политического и экономического курса, одобренного и поддержанного Соединенными Штатами, они пожертвовали своей популярностью. Именно непопулярность этого курса вынудила их ужесточить политический режим, пойти на авторитарные меры. Но это ещё не дает им права рассчитывать на благодарность и заступничество американцев. Ничего личного, только бизнес.

Как только в Вашингтоне понимают, что в очередной стране назревает массовый протест и смена власти, там начинают искать новых партнеров в рядах оппозиции. Тем более что и среди оппозиционеров распространено мнение, что лучше заручиться одобрением Большого Брата, чем конфликтовать с ним. Деньги, вложенные различными фондами в оппозицию - своего рода страховой полис. Гарантия того, что смена власти не приведет к смене курса. Или, во всяком случае, что смена курса не будет радикальной.

По существу, Вашингтон выступает за сохранение status quo. Но умные люди в Государственном Департаменте понимают: для того, чтобы политика оставалась неизменной, нужно сменить исполнителей.

Парадоксальным образом, Москва стремится ровно к тому же, что и Вашингтон. Больше всего на свете она опасается серьезных перемен на постсоветском пространстве. Но тактика, избранная Кремлем, прямо противоположна американской: надо противостоять любым преобразованиям, надо поддерживать существующие режимы любой ценой, до последнего, всеми силами. Как, говорится, ни шагу назад.

Гибкость Вашингтона и негибкость Москвы приводит к тому, что люди Буша и люди Путина то и дело оказываются в разных командах. В свою очередь правители, понимающие, что Америка их предала, видят в Москве последнюю надежду. Старые обиды мгновенно забываются. Обреченные диктаторы хватаются за Путина как утопающий за соломинку.

Контраст между эффективностью Вашингтона и неэффективностью Москвы на первый взгляд разителен. Но вполне возможно, что спустя несколько лет в США обнаружат, что тупая и неэффективная тактика Кремля по существу была куда более здравой, нежели тонкая политика американских дипломатов. Управлять революцией всё равно, что ездить верхом на тигре. Где гарантии того, что процесс перемен, начатый «бархатными революциями» остановится в запрограммированной точке? Откуда уверенность, что нынешние победители удержат власть и не будут оттеснены новой волной более радикальных политиков?

Впрочем, разочарование американцев уже не будет утешением для теперешних хозяев Кремля. Если процесс зайдет так далеко, им тоже придется покинуть насиженные места. В таком случае, сидя в изгнании где-нибудь в Новой Англии они будут пенять своим бывшим американским коллегам-соперникам, что те вовремя не пошли им навстречу.

Зато у интеграции на просторах бывшего советского блока может появиться новый шанс. Народы смогут договориться сами. Без Буша и без Путина.

Специально для «Евразийского Дома».

АНАТОМИЯ ТЕРРОРА

Слово «терроризм» стало одним из самых популярных в лексиконе политиков начала XXI века. Слово это сильное, страшное, вызывающее в сознании самые мрачные ассоциации. Но при всем при том понятие «терроризм» остается двусмысленным, туманным, удобным для манипуляций.

Строго говоря, терроризм есть лишь метод, используемый в политической борьбе. Термин «война с террором», столь любимый администрацией Дж. Буша в Вашингтоне, вообще не имеет смысла: ведь воюют с противником, а не с теми методами, которые он применяет. Однако, понятное дело, такой подход для любой власти удобен. Можно не говорить о причинах конфликта, одновременно требуя поддержки общественности в борьбе с очевидным злом.

Впрочем, общественность далеко не всегда и не всюду считала террористические методы преступными. Типичный пример - дело Веры Засулич в России. Вера Засулич - безусловно, первая в истории нашей страны террористка. Но она же - одна из символических фигур в становлении у нас гражданского общества. Выстрелив в губернатора Трепова, она пыталась привлечь внимание общества к насилиям, творимым государством. И общество выступило на ее стороне. Суд присяжных оправдал Засулич.

Русский терроризм XIX века представлял собой акции героев-одиночек, направленные против высокопоставленных государственных чиновников, вплоть до самого царя. И почти всегда акт террора был одновременно актом самопожертвования. В ХХ же веке терроризм стал формой коллективного действия, а группировки, применявшие подобные средства, становились все менее разборчивыми при выборе целей. Ультралевый терроризм дополнился националистическим и ультраправым. Жертвами атак становились уже не чиновники и военные, а случайные люди, часто группы людей.

Такой терроризм стал серьезной политической проблемой в 1970-е годы. При сходстве методов, применявшихся различными группировками, нет однако, основания говорить о нем как о целостном явлении. Ирландская республиканская армия, палестинский «Черный сентябрь», итальянские «Красные бригады» и итальянские же неофашисты, египетские «Братья мусульмане» и немецкая «Фракция Красной Армии» (RAF) преследовали совершенно различные, зачастую противоположные цели.

Обеспокоенные ростом числа террористических атак, власти по всему миру приняли целый ряд мер, которые принесли быстрые и успешные результаты. Во-первых, была усовершенствована система безопасности в общественных местах и государственных учреждениях. Во-вторых, были созданы или переобучены спецподразделения по борьбе с террором. И в-третьих, спецслужбы получили возможность активно инфильтрироваться в террористические сети, для того чтобы иметь возможность предотвращать новые покушения.

Террористическая активность резко пошла на спад. Но это отнюдь не сказалось на активности спецслужб. Именно в момент спада деятельности террористов функционеры различных разведывательных и полицейских ведомств окончательно осознают, что, инфильтрируясь в террористические организации, можно не только парализовать их деятельность, но и влиять на нее. В конечном счете - контролировать. А осознав это, они становятся совершенно не заинтересованы в полном исчезновении терроризма из политической жизни.

На рубеже XX и XXI веков терроризм внезапно возвращается в международную повестку дня, причем в таких масштабах и в такой форме, какие невозможно было бы вообразить в 1970-е годы. Странным образом ужасные международные террористические сети сначала появляются в романах и фильмах, порожденных фантазией англо-американских писателей, выходцев из спецслужб. А затем эти фантазии материализуются в «Аль-Каиде» и других подобных формированиях. Наконец, российская власть объявляет чеченских сепаратистов международными террористами, и они действительно таковыми становятся.

После того как президент В. Путин вслед за своим другом Дж. Бушем-младшим провозгласил войну с террором, стало ясно, что жителям России предстоит учиться жить в условиях постоянной угрозы.

Ложь без спасения

Еще в середине 1990-х годов терроризм казался для жителей нашей страны чем-то экзотическим. За годы правления Путина, однако, это явление стало для нас повседневным, почти привычным. И тем не менее в сентябре 2004 года катастрофа в Беслане превзошла все, что мы до сих пор пережили и даже могли вообразить. Во-первых, жертвами стали дети. Во-вторых, число жертв, до сих пор еще всерьез не подсчитанное, выходит за пределы всего того, с чем приходилось сталкиваться раньше. Однако события в Беслане поражают не только чудовищными жертвами, но и масштабом вранья. Лживость сменявших друг друга официальных версий столь очевидна, что среди журналистов даже возникла очередная теория заговора: может быть, работники пропагандистских служб - тайные противники режима, которые пытаются подорвать его, вкладывая в уста своих начальников заведомо неправдоподобные заявления?

Врали обо всем. О числе заложников, о количестве погибших. Рассказывали про арабов и «одного негра», потом арабов заменили татарами, а негр оказался «закоптившимся» чеченцем. Пленный террорист Паша Кулаев добросовестно путался в показаниях вместе с прокуратурой. Не могли разобраться с именами и численностью террористов, с обстоятельствами захвата. Зато точно знали, что приказ злодеям отдавал лично Масхадов.

Совсем неприятно стало, когда выяснилось, что по меньшей мере два из опознанных в Беслане террориста по документам сидят в российских лагерях. Сторонники Масхадова тут же предположили, что спецслужбы убили арестованных чеченцев, а тела подбросили. Но с такой же долей вероятности можно заподозрить, что бандгруппа формировалась не на Кавказе, а где-нибудь на сибирском лесоповале. А может, этих людей вообще ни в Беслане, но и в местах заключения не было? И есть просто база данных, откуда вытаскивают чеченские фамилии?

Когда выяснилось, что в обществе нарастает раздражение, появились «очевидцы», доказывавшие, что президент Путин не хотел штурма и готов был ради спасения детей пойти на любые уступки террористам. Президент Всемирного (sic!) благотворительного фонда «Дети и молодежь против терроризма и экстремизма» Николай Мосинцев-Озеранский даже объяснял: «Уже верстался указ, фактически был проект указа, что Чечня - отдельное государство». Узнав о требованиях террористов, отец нации, якобы, заявил: «Все, что они предложат, любые требования надо выполнить, лишь бы спасти детей» (см. ссылку).

Увы, этот образ «доброго Путина» не вяжется не только с имиджем «сильного лидера», создаваемого теми же пропагандистами, но и с многократно повторенным тезисом о том, что террористами никаких требований не выдвигалось.

Официальные лица как один повторяют: приказа о штурме не было, все произошло совершенно случайно. Между тем 3 сентября в средства массовой информации успели опрометчиво направить сообщение, где не только сообщили об успехе штурма, но и похвалились великолепной подготовкой: «Сначала оперативники в форме МЧС, пришедшие за телами погибших, приблизились к зданию школы на расстояние пистолетного выстрела. Они в последующей перестрелке возьмут всю тяжесть огня боевиков на себя. Затем направленным взрывом спецназовцы разнесли стену школы, и заложники побежали из здания. Снайперы быстро отстреляли боевиков, высыпавших из школы и пытавшихся сначала вернуть, а затем просто расстрелять маленьких беглецов. А уже следом спецназ ворвался в школу со всех четырех сторон. Пока неясно, была ли и пятая сторона - снизу, из канализационного коллектора. Разрезанные моментально на несколько групп, террористы попытались покинуть пристрелянное снайперами здание и уйти в разные стороны поодиночке. Кто-то остался отстреливаться на лестничных пролетах школы, но был уничтожен. Вся операция длилась 12 минут, в два раза больше, чем предусмотрено учебными пособиями по борьбе с терроризмом, но впервые освобождались не обычные заложники, а маленькие дети». Дальше еще интереснее: «Как и в любой сложной операции по освобождению заложников, есть пострадавшие и среди мирных жителей. Часть террористов ушла из школы, но это была заведомо предусмотренная мера, бандитов отпускали подальше от детей. Нелюдей будут ловить, они не уйдут из республики. Их поимка - вопрос 2-3 дней. Главный итог происшедшего - дети спасены». Этот торжественный отчет был вывешен 3 сентября на сайте государственного телеканала ТВЦ.

«Третья сила»

Прибывавшие в Москву участники событий рисовали иную картину. Да, оперативный штаб в Беслане штурма не планировал. Генерал Аушев вел переговоры с террористами, договаривались через лондонского эмигранта Закаева о вмешательстве Масхадова. Лидер сепаратистов обещал явиться в школу и добиться освобождения заложников, но для его приезда нужен был «коридор». Пока оперативный штаб обсуждал возможное сотрудничество с Масхадовым, в Москве вырабатывали собственную линию поведения. Посредничества Закаева и Масхадова Кремль допустить не мог. Масхадов не требовал политических уступок, но такой поворот дела обернулся бы его пропагандистским триумфом. С другой стороны, открыто идти на штурм было невозможно. Пришлось бы публично брать на себя ответственность за все жертвы. А в Осетии делали все, чтобы не допустить подобной развязки. Дети местного начальства были в заложниках. Ополченцы стояли в первом ряду оцепления именно для того, чтобы воспрепятствовать штурму.

Короче, сложилась ситуация, когда штурм был одновременно политически неизбежен и невозможен. Следовательно, он должен был произойти, но как бы случайно. Сейчас уже известно, что стрельба «со стороны ополченцев» началась еще до взрыва в школе. Причем, по словам очевидцев, стрельба очень меткая - одного из боевиков сразу же убили наповал. Аушев жалуется на какую-то «третью силу». Не трудно догадаться, откуда эта «третья сила» получала приказы и в чьих интересах действовала.

В итоге политические проблемы были решены. Ополченцы, вместо того чтобы препятствовать штурму, сами его начали, спасая побежавших из здания заложников. Правда, вместо контртеррористического подразделения «Альфа» действовать пришлось армейскому спецназу, таким операциям не обученному. Да и спецназовцев, по признанию военных, выдвинули к месту событий в последний момент, предчувствуя появление «третьей силы». В итоге спецподразделениям пришлось своими головами и своей репутацией отвечать за политические решения, принимавшиеся в совершенно другом месте.

Кремль, однако, добился успеха. В очередной раз удалось «перевести стрелки» и найти виновных - штаб в Беслане, спецподразделения, мировой терроризм - кого угодно, кроме политиков. А общественное мнение в попытках раскопать правду под завалами чиновничей лжи оказалось неспособно задуматься о глубинном смысле происходящего. Ужас Беслана заслонил даже случившуюся всего за несколько дней до этого гибель самолетов.

Механизм террора

Чиновники разъясняют, что надо свыкнуться с террором. Все школы, станции метро и супермаркеты не защитишь. Пора привыкнуть к тому, что нас убивают. Зато расширяются права автоинспекции и предоставляются новые полномочия всевозможным коррумпированным ведомствам. Нас защищают.

Увы, опыт показывает, что уровень опасности сегодня не сильно зависит от принимаемых государством антитеррористических мер. По моим наблюдениям, американская система безопасности после 11 сентября стала только хуже. Сплошная показуха. Бестолковые проверки привели лишь к снижению эффективности. В любом американском аэропорту сейчас царит такой хаос, что две «черные вдовы» за 15 минут погубят больше людей, чем в Беслане. Однако терактов не случается. А в Израиле, несмотря на действительно эффективную систему, люди то и дело гибнут. Может, дело не в системе безопасности, а в том, какие цели и почему выбирают заказчики террора?

Когда Испания вывела войска из Ирака, у нас писали про позорную капитуляцию перед террором. Идти на уступки, как известно, нельзя, поскольку это вызовет только новые террористические акты и новые требования. Этот принцип был сформулирован еще в 1970-е годы. И в те времена это было правильно. Тот терроризм был делом малочисленных групп фанатиков. Сегодняшний терроризм, напротив - организованная индустрия, тесно переплетенная со спецслужбами.

По логике профессиональных борцов с терроризмом, миролюбивая политика Испании должна была спровоцировать волну убийств и взрывов в других европейских странах, особенно в тех, что участвуют в оккупации Ирака. Но произошло противоположное. В Европе стало спокойнее (кстати, в Северной Ирландии террор тоже пошел на убыль после того, как всерьез начались поиски компромисса).

Значит ли это, что тезис о недопустимости «уступок террористам» ложен? Нет. Комментируя Беслан, Анатолий Баранов заметил: разрешение чеченского кризиса не могло быть целью людей, захвативших школу, - с помощью терактов можно разжечь войну, но нельзя достичь мира. Разрешение конфликтов не является «уступкой террору», оно представляет собой единственно эффективный способ борьбы с ним.

Взрывы в Испании произошли на фоне подъема антивоенного движения. Социалисты тогда укрепляли свои позиции, обещая уйти из Ирака. Логично было предположить, что после взрыва испанцы осознают необходимость и важность борьбы с терроризмом, сплотятся вокруг правительства и поддержат продолжение войны. Вышло наоборот: антивоенные настроения усилились, социалисты победили, войска были отозваны. Похоже, для тех, кто стоял за подрывниками, это оказалось неприятным сюрпризом. Активность террористов резко пошла на спад.

Надо различать требования и политические цели террористов. Обычно требования - только прикрытие. Заранее известно, что требования выполнять не будут. Организаторы и спонсоры акций прекрасно это понимают. Реальные цели террора либо не имеют к требованиям никакого отношения, либо даже противоположны им. Террор является формой борьбы за власть, причем далеко не всегда на том поле, где происходят взрывы и убийства.

Еще до катастрофы в Беслане я опубликовал в «The Moscow Times» и в Интернете статью, где предсказывал, что раскол в спецслужбах, ставший очевидным к середине лета, приведет к новой волне терактов. К сожалению, прогноз оказался пророческим… Борьба за власть превращает нас в заложников, причем не в последнюю очередь заложником оказывается сам Путин. Он не может ничего изменить, события развиваются по собственной логике. Он не может даже объявить о прекращении войны: это ослабит его позиции, ничего не дав по существу: борьба ведется уже не из-за Чечни и даже не из-за Кавказа.

Управление тенденциями

Власти приходится объясняться. Говорят, что причина непобедимости террора - в коррупции правоохранительных органов (и на этом основании предлагают повышать им зарплату). Но одно дело взять у водителя 100 рублей за превышение скорости, а другое - пропустить террористов. Не все взяточники еще и изменники Родины. Разговоры о коррупции - прикрытие, позволяющее не говорить о тех, кто управляет игрой на более высоком уровне, или о том, чьей агентурой на самом деле являются Басаев, Умаров и другие «милейшие люди»…

Да, коррупция в силовых структурах есть. Но речь идет вовсе не о сотне-другой баксов, которую суют постовому милиционеру. Речь идет о гораздо более крупных суммах и куда более серьезных интересах.

Рассуждают о непрофессионализме спецслужб, недостаточном финансировании. Успокойтесь, господа! Спецслужбы у нас вполне профессиональны, да и с финансированием у них все в порядке. Только приходит оно не всегда из государственного бюджета.

Любую систему защиты можно пробить. Абсолютных гарантий безопасности никто дать не может. Но чтобы, как это произошло в России в минувшем году, в течение одной недели система была «пробита» пять раз и в самых разных местах, такого не могут допустить даже в стране, относящейся к своим спецслужбам куда менее трепетно, чем Россия. Это уже не статистика, это тенденция.

Кстати, у специалистов есть такой термин: «управление тенденциями». Оценивают информацию, а затем решают, какое из назревающих событий можно допустить, какое предотвратить. А какую-то тенденцию можно перенаправить или использовать.

Только очень наивные люди представляют себе работников госбезопасности бегающими по городам с самодельными бомбами, предназначенными для жилых домов. Чтобы совершить террористический акт, нужны совершенно настоящие, профессиональные террористы. Иначе получится, как на «учениях в Рязани».

Другое дело, что с террористами работают. Их организации инфильтрируются. Их лидеров подкупают и окружают своими людьми, в их сети вбрасывают нужную информацию, над их финансовыми потоками устанавливают контроль. Так начинается «управление тенденциями». Все это делается для защиты общества от реальной угрозы. Но там, где нет твердой идеологии, жестких моральных норм и гласного политического контроля над спецслужбами, благородные цели превращаются в формальную декларацию. Деньги играют свою развращающую роль. И вот уже не разберешь, где кончаются злодеи-террористы и где начинаются спецслужбы, политики и бизнесмены.

Казус Масхадова

Разумеется, власть периодически должна демонстрировать успехи в борьбе с терроризмом. Но борется она не с террором - с террористами. Не с системой, а с отдельными людьми, устранение которых не только не подрывает систему, но, напротив, укрепляет ее. Именно так случилось с Асланом Масхадовым.

Гибель Масхадова может оказаться поворотным пунктом - не столько для Чечни, сколько для России. Хорошо известно, что федеральные силы уже неоднократно имели возможность расправиться с руководителем сепаратистов. Ветеран спецслужб Антон Суриков, комментируя события, заметил: «Никаких терактов Масхадов не готовил и просто временно проживал в Толстой-юрте у своих сторонников. Федералы… с высокой степенью вероятности знали, где находится Масхадов, а он, наверно, знал, что они знают. Ведь он не первый год так жил». Масхадов оставался в сравнительной безопасности, поскольку всем было очевидно, что его гибель принесет Москве больше вреда, чем пользы. Российские власти уже имели неудачный опыт: устранение Джохара Дудаева не помогло выиграть Первую Чеченскую войну. Пока был жив Масхадов, оставалась теоретическая надежда на переговоры, от которой, несмотря на все грозные заявления, не хотели полностью отказываться и в Москве. Уход со сцены чеченских лидеров советского поколения усиливает радикальное крыло в сепаратистском лагере.

Что же заставило людей, командующих в Кремле, решиться на ликвидацию Масхадова? Что изменилось в республике? На первый взгляд - ничего. Война идет своим чередом. С военной точки зрения гибель Масхадова остается столь же невыгодной федеральным силам, как и три-четыре года назад. Сопротивление разделилось на многочисленные отряды, действующие автономно. Его лидер, утративший возможность оперативного руководства, лишен был и политической инициативы. Авторитет его в чеченском обществе неуклонно снижался. Зато посмертно он становится национальным героем, непобежденным вождем (в отличие, кстати, от легендарного имама Шамиля, который все-таки сдался русским войскам).

Никем не сдерживаемые полевые командиры пойдут на эскалацию боевых действий. Боевые действия выходят за пределы Чечни. А наиболее радикальные из сепаратистов предпримут в русских городах «акции возмездия».

Все это не могли не понимать в Кремле. Но, принимая решение о ликвидации сепаратистского лидера, федеральные власти явно думали не о ситуации в Чечне, а о развитии событий в самой России. Похоже, действия федеральных сил определялись не стремлением к военной победе, а потребностью в пропагандистском выигрыше, заботой о рейтинге президента, пообещавшего «мочить террористов в сортире».

Впрочем, рейтинг падает не из-за неудач в Чечне, а из-за растущего недовольства антисоциальной политикой власти. Политическая логика сегодня уже не сводится к борьбе за голоса избирателей. В условиях, когда одновременно растет недовольство «низов» и разобщенность «верхов», Кремль не может пассивно ждать выборов 2007-го и 2008 года. Нарастает политический кризис, который вполне может быть разрешен силовыми методами. И чем быстрее это произойдет, тем больше шансов на победу у нынешней власти. Значит, «чем хуже - тем лучше».

У правящих кругов, похоже, не осталось других вариантов кроме «закручивания гаек». Но и для подобной политики нужно оправдание. Отказаться от свободы во имя безопасности - вполне типичная сделка, которую многие готовы принять и в европейских странах, не говоря уже о нашем Отечестве с его богатыми демократическими традициями.

После гибели заложников в Беслане отменили выборы губернаторов. Если ответом на гибель Масхадова станет волна новых террористических актов и военных неудач, можно будет сделать следующие шаги в том же направлении.

Конечно, нынешняя оппозиция для власти не опасна. Но и губернаторы год назад не собирались бросать прямой вызов Кремлю. Да и Масхадов был человеком компромисса. Увы, именно это привело его к гибели.

Защищая свой курс, Путин сказал, что бесланская катастрофа не имеет к чеченской войне никакого отношения. Он почти прав: война лишь создает для террора поводы и социальную базу. Но и международный терроризм «привлекли» лишь для того, чтобы не говорить самую главную и самую страшную для самой власти правду.

Блок силовиков, олигархов, питерских чекистов и коррумпированных чиновников, приведший с помощью взрывов, терактов и войны в 1999 году Путина к власти, сегодня распался на фракции. Склока между чекистами и военными, увольнение генерала Квашнина, бестолковые попытки поставить военные структуры под контроль ФСБ обернулись в лучшем случае забастовкой спецслужб. В худшем случае…

Задумывались ли вы, почему взрыв самолета, упавшего недалеко от летней резиденции Путина, взяли на себя мифические «Бригады Исламбули», ранее ни в чем серьезном не замешанные? А ведь имя Исламбули говорит само за себя: он принес себя в жертву, чтобы убить египетского президента Садата, которого исламские радикалы считали преступником. Может быть, и взрыв самолета, и заявление «бригад Исламбули» - намек? В России в конце концов тоже есть президент.

«Нам объявили войну», - заявил министр обороны Сергей Иванов. Правоверные журналисты тут же поправили: России объявили войну. Да кто же думает о России? Мы здесь на правах заложников. Если нужно, чтобы к вашему посланию отнеслись серьезно, - взорвите самолет.

У министра случилась фрейдовская оговорка. Мы наблюдаем, как власть Путина постепенно демонтируют - с помощью тех же методов, которыми она была создана. Говорят, что на штыках нельзя сидеть. Но особенно неприятно, когда обнаруживаешь, что эти штыки - не твои…

note 3

ПОЛИТИЧЕСКИЕ РЕФЛЕКСЫ

На прошлой неделе в прессу просочилось сообщение о тайной встрече главного кремлевского политтехнолога Владислава Суркова с рок-музыкантами. Самое странное, что это, в общем-то не слишком важное событие продолжали муссировать в средствах массовой информации несколько дней подряд - громче звучали лишь вести из зала суда, где слушалось дело ЮКОСа.

Итак, представитель власти побеседовал с музыкантами. Факт вряд ли заслуживающий комментария, если бы в нем как в капле воды не отразилась вся глубина политического мышления людей, управляющих нашей страной.

Сурков просил музыкантов не устраивать в России революции. Музыканты обещали подумать. В общем, если Сурков будет себя хорошо вести, то его пощадят и революцию отменят. Но однозначных гарантий, судя по размещенной в прессе информации, всё же не дали.

Не знаю, полегчало ли главному политтехнологу после этой встречи. Но надежда у него всё же появилась. Может, и в самом деле, пощадят?

Мозги кремлевских чиновников устроены как-то очень странно. С одной стороны, они твердо уверены, что дела в стране идут великолепно, что всё более или менее под контролем, народ счастлив. А с другой стороны, они так же свято убеждены, что стоит нескольким неприятелям потратить десяток миллионов долларов, а группе музыкальных звезд сыграть перед толпой две-три воодушевляющие композиции, как тот же самый народ выйдет на площади и свергнет власть.

Подобная противоречивость сознания могла бы считаться симптомом безумия, если бы не была продиктована вполне прагматическим внутренним убеждением. Начальство верит, что народ российский является по существу быдлом, мало отличающимся от примитивных животных. С животными, кстати, такое случается. Вроде бы и кормят их нормально, и к клеткам они привыкли. Да только случится какое-то невезение, сработает неожиданно какой-то рефлекс, вот они и набросились на укротителя.

Впрочем, разве не точно так же представляют себе покупателей товаров авторы телевизионной рекламы? Её адресат - существо предельно простое, с элементарными, четко предсказуемыми рефлексами. Если мужчина воспользовался дезодорантом с определенным запахом, все женщины на него бросаются. Если женщина помыла голову каким-то особенным шампунем, все мужчины разом поворачивают голову. А при виде новой марки автомобиля персоны обоего пола мгновенно возбуждаются.

Подобный «зоологический» подход к населению до недавнего времени себя оправдывал. Суть управляемой демократии в том и состоит, что стадо вполне добровольно следует на стрижку шерсти, на бойню и вообще куда скажут. Однако если до недавнего времени граждане России представлялись своим кремлевским пастухам этакими безобидными барашками, то после январских бунтов, а также событий на Украине и в Киргизии, начальство заподозрило, что на самом деле имеет дело с прирученными хищниками. Надо признать, что во взаимоотношениях народа и власти это уже большой шаг вперед. Однако иллюзий быть не может: людьми нас всё равно ни при каких условиях не признают.

Впрочем, российская оппозиция (хоть либеральная, хоть патриотическая) не сильно отличается от власти. Всё началось с борьбы конкурирующих пастухов за одно и то же стадо. Тем более, что раз в четыре года баранам официально полагается выбирать себе пастуха.

Зная психологию оппозиционных деятелей, можно предположить, что Сурков был не так уж наивен. Ведь все наши либеральные идеологи, вместе со своими спонсорами и политтехнологами вряд ли додумаются до чего-либо кроме механического воспроизведения готового сценария, опробованного на Украине. Поскольку сценарий известен и противной стороне, его будут планомерно срывать. Дело не в том, что музыкантов предусмотрительно перекупят, а в том, что выборов не будет.

О том, что народное возмущение может случиться и без выборов, как-то пока не подумали. Хотя поводов для недовольства более чем достаточно. Не проходит и дня, чтобы где-то не бастовали или не митинговали. Жилищно-коммунальная реформа волнует людей куда больше, нежели процедуры голосования.

Разгром деревенскими толпами дорогих магазинов в Бишкеке был воспринят Кремлем как подарок судьбы. Теперь есть чем пугануть средний класс. Вот, оказывается, какое плохое дело революция. Во время народного восстания, как выясняется, бьют витрины!

Кадры разрушенных бишкекских бутиков долго не сходили с экранов российского телевидения. Средний класс и в самом деле задумался. Особенно та его часть, что посещает бутики. Однако не исключено, что картины разрушения, многократно прокрученные по телевизору, имели неожиданное и не просчитанное воздействие на другую часть аудитории. А именно, на то огромное большинство граждан, которые в бутики не ходят. Особенно на молодежь.

По столице уже ходит циничная шутка о том, что пора провести «дни Киргизии в Москве». В конце концов, таким способом наша древняя столица вполне может стать в ряд передовых европейских городов, где подобные разгромы регулярно случаются. И до 2102 года ждать не придется: Imagine it now!

В Британии или в Германии разгром бутика протестующей молодежью давно уже стал вполне заурядным событием. А бутики давно застрахованы. В России, однако, пойдут своим путем. Страховать собственность не будут. Разве что правительство введет это мероприятие принудительно. Зато количество тайных агентов, штат специальных служб, милицейских подразделений и отрядов особого назначения будет в очередной раз повышено. Равно как и расходы на подкуп звезд шоу-бизнеса.

Насколько подобные методы помогают, мы уже видели на примере Киргизии. Скоро, возможно, увидим и на примере Башкирии.

Что же до звезд шоу-бизнеса… Интересно, застраховали они уже свои роскошные дачи?

Специально для «Евразийского Дома».

СИМУЛЯКР

С того времени, как на Украине произошла смена власти, в России стало модно говорить о революции. Именно говорить, изображать, симулировать. Потому что настоящей революции не только власть, но и оппозиция боится как чумы.

Иное дело - революция симулируемая. Либеральным оппонентам Путина не нравится нынешняя власть. Разумеется, изменение политической, а уж тем более, экономической системы в их планы не входит. Нужно лишь заменить в Кремле нескольких плохих парней на «своих людей». А поскольку «плохие парни» просто так из своих кабинетов не выселятся, надо придумать какой-то удобный способ на них надавить.

В свою очередь власть, прекрасно понимая происходящее, считает, что пусть уж будет симулируемое сопротивление, нежели настоящее. Оппозиционность становится прибыльным бизнесом. Шустрые политтехнологи и модные интеллектуалы быстро уловили конъюнктуру. Оранжевые и чуть-чуть красные мотивы становятся типичны для глянцевых журналов. На московской выставке дизайна чуть ли не каждый третий стенд украсился чем-то оранжевым. В художественной галерее вывешивают плохо снятые фотографии «Девушек партии». Специалисты по рекламному бизнесу придумывают, как бы использовать изображение Че Гевары для «продвижения» очередного брэнда. Сами молодые люди, получившие прозвище радикалов, привыкают к восторженному вниманию буржуазной прессы, без которой жизнь теряет для них всякий смысл. Умеренный, аккуратно расфасованный и изящно упакованный радикализм сделался ходовым товаром. В общем, есть такая профессия - революцию симулировать.

Ни журналистская тусовка, ни сами герои, позирующие перед фотографами гламурных изданий, не имеют четкого представления о том, в чем, собственно, должен состоять радикализм. Идеи не имеют самостоятельной ценности, их можно произвольно комбинировать. Стиль всё, содержание - ничто.

Хорошо ли сочетается чтение «Майн Кампф» с цитированием Жана-Поля Сартра? Или лучше всё же заменить «Майн Кампф» работами Фрейда? Или книги Сартра рассказами Владимира Сорокина? Достаточно ли для завоевания правильной репутации надеть черный кожаный плащ или необходимо ещё запустить помидором в какого-нибудь не слишком высокопоставленного чиновника? Чиновники, лишенные чувства юмора, реагируют неадекватно и периодически сажают кого-нибудь за решетку. Впрочем, может быть, это и есть адекватная реакция - по заранее составленному сценарию?

Тех, кто сидит, жалко. Не потому, что они в тюрьме, а потому что непонятно, ради чего. Ведь дело не в испорченных пиджаках, не во временном захвате чиновных помещений. Антиглобалистское движение в Европе тоже нередко выходило за рамки официально разрешенного и санкционированного полицейским управлением протеста. В конце концов, насилие - это пиар бедных. Можно, наконец, вспомнить террористку Веру Засулич, которая в отместку за избиение участников студенческой демонстрации выстрелила в петербургского градоначальника Ф.Ф.Трепова, и была оправдана судом присяжных.

Присяжные, оправдавшие Засулич, понимали, что в условиях самодержавия её поступок был всего лишь способом пропаганды определенных идей. Власть сама виновата, что другого способа девушке не предоставили.

У Засулич идеи были. А вот радикалам с глянцевых обложек сказать нечего. Речь идет не о пропаганде идей, которых нет, а об имитации революционной деятельности, которой тоже нет.

Стилизация и симуляция как метод политической деятельности, конечно, не чужды и партии власти. Если оппозиция изображает революцию без социального переворота, то власть делает вид, будто реставрирует советский порядок - только без социальной защищенности. И, разумеется, без коммунистической идеологии, которая ни той, ни другой стороне даром не нужна.

Серьезные господа в штабах либеральной оппозиции и в администрации президента с удовлетворением следят за разворачивающимся шоу. Парадоксальным образом, несмотря на яростную борьбу группировок, в верхах общества наблюдается почти полное единодушие по вопросу о перспективах социально-экономического развития. Люди, приближенные к власти, могут сколачивать банды опричников, а оппозиционные политтехнологи размышляют о том, как правильнее организовать отряды погромщиков, но и те и другие знают, чем всё должно закончиться. Персонажи массовки, которые будут действовать, должны быть идеологически пусты. Им можно дать лозунги, но нельзя доверить выработку идей. А по окончании драки серьезные господа планируют подсчитать итог, списать разбитые головы и искалеченные судьбы на издержки политического процесса, и по очкам объявить победителя.

Герои с обложек получат пять минут славы. Серьезные господа поделят власть.

Специально для «Евразийского Дома».

В ЛЕВОМ ДВИЖЕНИИ РАЗВОРАЧИВАЕТСЯ БОРЬБА С БЕЗУМИЕМ

Директору Института проблем глобализации

Б.Ю. Кагарлицкому

Открытое письмо

Уважаемый Борис Юльевич!

12 апреля на web-сайте Вашего института был опубликован весьма своеобразный

текст за подписью некоего Андрея Симонянца

(http://aglob.ru/events/?id=871).

Не обладая достоверной информацией, действительно ли данный текст принадлежит перу указанного автора, должен отметить, что А. Симонянц, по имеющимся у меня сведениям, исключен из рядов Союза коммунистической молодежи Российской Федерации. Во всяком случае, данный персонаж не представляет никого, кроме себя лично, и попытка изобразить его на сайте ИПРОГа в качестве «идеолога комсомольцев-националистов» вызывает крайнее недоумение.

Анализ обширной графомании Симонянца, размещенной в разное время на многочисленных сетевых ресурсах, несомненно, позволяет предположить, что этот субъект страдает тяжелой формой психического расстройства, и любые попытки рекламировать его как представителя мифической «фракции националистов в СКМ РФ» наносят очевидный ущерб деловой репутации нашего Союза.

Убедительно прошу Вас в дальнейшем жестко пресекать публикацию авторских материалов Симонянца, а равно всяческое упоминание данного физического лица на сайте Вашего института в какой-либо связи с нашей организацией. Надеюсь на буквальное исполнение моей просьбы, т.к. иная реакция может привести к осложнению взаимоотношений СКМ РФ с ИПРОГом.

С уважением,

секретарь ЦК СКМ РФ,

кандидат в члены ЦК КПРФ

А. Карелин

Секретарю ЦК СКМ РФ, кандидату в члены ЦК КПРФ

А. Карелину

Ответное письмо

Здравствуйте, Андрей!

Большое спасибо за интерес к нашему сайту и за ваше письмо (хоть и написанное в странно официальной форме).

Что касается публикации 12.04.2005 на сайте «Глобальная альтернатива», текста под заголовком «Националисты в СКМ РФ грозят исключить коммунистов», то лично для меня оказалось неожиданностью, что он вызвал столь бурную реакцию - причем не только у вас.

Сайт «Глобальная альтернатива» является автономным проектом ИПРОГа, имеет собственную редакцию, которая, конечно, согласует свои действия с общим направлением работы института, но в текущем режиме её никто не контролирует.

Удивительное «письмо Симонянца» я прочитал уже на сайте и долго смеялся. Насколько я понимаю, редакция тоже нашла этот документ чрезвычайно забавным, а потому и вывесила. Обрушивающийся на читателя поток безумия говорит сам за себя, без каких-либо комментариев.

Как стало ясно на следующий день, решение редакции было безусловно неправильным. Во-первых, тексты такого рода вывешивать можно было бы только первого апреля, а дата публикации - 12 апреля. Во-вторых, члены Союза Коммунистической Молодежи, прочитавшие «письмо Симонянца», нашли его совершенно не смешным.

Обещаю, что с сотрудниками ИПРОГа, вывесившими текст, будет проведена воспитательная работа. «Письма Симонянца» в дальнейшем вывешиваться не будут - не только в обычные дни, но даже в день дурака.

Из вашего послания четко следует, что борьба с безумием в рядах левого движения развивается успешно. Однако я всё же думаю, что борьбу с безумием надо дополнить серьезной работой по развитию чувства юмора у активистов антикапиталистических организаций.

С революционным приветом,

Борис Кагарлицкий,

директор ИПРОГа

ВОЛЯ НАРОДА

Думская оппозиция пообещала, что сумеет, не приходя к власти и даже не борясь за неё, решить все проблемы Отечества. Магический способ, которым это будет сделано, выражается одним словом: «Референдум».

Правда, при ближайшем рассмотрении обнаруживается, что одним и даже несколькими словами здесь не обойдешься. Коммунистическая партия РФ, «Родина» и ещё целый сонм различных националистических команд занялись коллективным творчеством, и в итоге родили список - не больше не меньше - из 17 вопросов.

Если кто-то специально задумал бы дискредитировать идею референдума, он вряд ли нашел бы способы более эффективные, чем предложены профессиональными оппозиционерами из отечественного парламента. Даже верные члены партии не могут вспомнить предлагаемые народу вопросы. Они лишь уныло повторяют, что ответ «да» по всем пунктам, в корне изменит наше общество. Вы когда-нибудь видели страну, общественный строй которой удалось бы в корне изменить с помощью референдума?

Вообще-то референдумы проводятся для того, чтобы узнать мнение народа по одному-двум ключевым проблемам политической жизни. Иногда они могут быть разбиты на три или четыре взаимосвязанных вопроса - как это было у нас в 1993 году. Все вопросы должны быть очень четко сформулированы и понятны. Кроме того, ответ на них должен предполагать автоматическое исполнение - не оставляя возможности для различных интерпретаций. Например: досрочная отставка президента, роспуск парламента, утверждение конституции (это из опыта России, Венесуэлы, Франции). В католических странах спрашивали население, готово ли оно легализовать разводы и аборты. В Швеции гражданам предлагали ответить, согласны ли они заменить свою традиционную валюту на евро. В Восточной Европе предлагали поддержать вступление в Европейский Союз. В Уругвае на референдум была вынесен вопрос: возможна ли в принципе приватизация государственной собственности. Народ ответил нет, и приватизация на полтора десятилетия была поставлена вне закона.

Гражданам России предлагают высказать своё мнение вообще по всем вопросам, которые удалось придумать мудрым мужам из двух оппозиционных фракций Государственной Думы. Причем впечатление такое, будто с нами просто хотят посоветоваться. А не думаете ли вы, господа-товарищи, - спрашивают нас, - что роль государства в экономике стоило бы усилить. А почему бы и нет? - отвечаем мы, после чего всё идет по-старому. Ведь оставшаяся без изменения власть вольна по-своему интерпретировать результаты референдума. Например, приватизация тоже является формой государственного вмешательства в экономику.

Если бы подобный референдум состоялся, результаты были бы самые жалкие. Население просто не разобралось бы в горе вопросов. Чтобы всё окончательно запутать, могли бы добавить ещё и десяток-другой местных вопросов, в каждом субъекте федерации - своих. Вести внятную кампанию было бы невозможно. Явка оказалась бы скандально низкой, тем более что на сей раз у начальства не было бы никакого интереса её вытягивать. В самом худшем случае итоги голосования могли бы чуть-чуть подправить. А провал оппозиционного референдума власть с полным правом могла бы интерпретировать как вотум доверия самой себе.

Инициаторы референдума, разумеется, не маленькие дети. Нет причин переоценивать умственные способности деятелей нашей думской оппозиции, но всё-таки элементарные правила политической жизни они знают. А потому прекрасно понимают бессмысленность собственной затеи. Никакого референдума никто проводить и не собирается. Начальники из «Родины» и КПРФ надеются, что Центризбирком просто зарежет их предложения. Не потому, что эти вопросы так опасны, а просто, чтобы не возиться с ними понапрасну. Кстати, вопросы референдума явно не прорабатывались с юристами, а потому отказ Центризбиркома будет вполне мотивирован.

После этого можно будет долго и громко сетовать на нашу антинародную власть, которая не захотела сама себя отменить. А главное, до тех пор, пока вопрос о референдуме теоретически остается в повестке дня, любой функционер партии твердо знает, что ответить неспокойным молодым людям, недовольным рабочим и разъяренным пенсионерам. Не буяньте, разойдитесь. Не надо перекрывать улицы, бастовать, блокировать администрации. И уж тем более не надо требовать, чтобы наши респектабельные думские партии участвовали в подобном безобразии. Надо заниматься серьезным государственным делом - собирать подписи для референдума, после которого вся наша жизнь в одночасье изменится.

В общем, граждане, «не буяньте, разойдитесь». В условиях надвигающегося политического кризиса подобные инициативы - рука помощи, которую оппозиция протягивает власти. Что, кстати, не скрывают и лидеры КПРФ, открыто выражающие свою неприязнь к самой идее революции. Нет, не только к «оранжевой революции», но и вообще к любым революциям, подрывающим державную стабильность. Власть может быть сколь угодно плоха, но любые попытки сменить её, есть зло абсолютное, беспредельное. С этим злом должен денно и нощно бороться всякий державно-православный сторонник реабилитации товарища Сталина (ведь именно реабилитация Сталина объявлена сегодня главной партийной задачей - более актуальных проблем в стране не осталось).

Впрочем, не всё так грустно. В прошлые выходные в Москве прошел Российский социальный форум, собравший более тысячи левых, профсоюзных, правозащитных и экологических активистов со всех концов страны. Это те самые люди, что организуют перекрытия магистралей, демонстрации, забастовки. Оказалось, что «настоящих буйных» у нас не так уж мало. И вожаки есть, и массы настроены всё более решительно. Люди выразят свою волю тем единственным способом, который в нашей стране действенен: выйдя на улицы.

Профессиональные оппозиционеры со своим референдумом ни помочь процессу, ни серьезно помешать ему, скорее всего, окажутся не в состоянии. История просто пройдет мимо них.

Специально для «Евразийского Дома».

ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ ЖУРНАЛА «НЕПРИКОСНОВЕННЫЙ ЗАПАС»

В № 39 журнала «Неприкосновенный запас» была опубликована статья Марка Страусса под названием «Антиглобализм и антисемитизм». Автор данного произведения ставит перед собой задачу доказать, что антиглобалистское движение является антисемитским, что оно мало чем отличается от националистических и ультраправых течений (хотя сам же автор вынужден признать, что с этими течениями антиглобалисты борются) и, наконец, что за призывами к социальной справедливости скрывается некая новая разновидность фашизма или что-то еще похуже.

Автор совершенно серьезно утверждает, будто «некоторые участники марша протеста на Всемирном социальном форуме 2003 года в Порту-Алегри (Бразилия) выбрали своим символом свастику». Наблюдательный господин Страусс сообщает: «Среди двадцати тысяч участников из ста двадцати стран были и те, кто нес транспаранты с текстом: “Наци, янки и евреи: хватит с нас избранных народов!” Некоторые из них шагали в футболках с шестиконечными звездами Давида, искривленными в виде нацистских свастик. Члены одной из палестинских организаций поносили евреев как “подлинных фундаменталистов - заправил капитализма Соединенных Штатов”. Еврейские делегаты с плакатами “Два народа - два государства: мир на Ближнем Востоке” подвергались нападкам и оскорблениям».

Не похоже, однако, что автор статьи сам побывал на Форуме в Бразилии. В противном случае он знал бы, во-первых, что на ВСФ в 2003 году было не 20 тысяч участников, а, по крайней мере, в три раза больше, а во-вторых, что любого, кто попытался бы выйти на демонстрацию с нацистской символикой или антисемитскими лозунгами, не просто избили бы, но, учитывая горячие латиноамериканские нравы, а также присутствие изрядного числа европейских «автономов», могли бы и убить.

Можно соглашаться или не соглашаться с идеологией движения, но в данном случае перед нами прямая ложь, а это уже выходит за рамки идеологической полемики. Вполне понятно стремление израильских крайне правых и их друзей в Европе и США выдать любую критику Израиля за проявление антисемитизма. Но в данном случае речь идет о чем-то гораздо большем. Антисемитизмом и расизмом объявляется уже не только критика Израиля, но и критика капитализма или даже любого конкретного проводника неолиберальной политики. Оказывается, «Лоренс Саммерс и Роберт Рубин из Министерства финансов США, Алан Гринспен из Федеральной резервной системы, Джеймс Вульфенсон из Всемирного банка, Стенли Фишер из Международного валютного фонда» подверглись атакам не потому, что проводят неолиберальную политику, а просто потому, что являются евреями.

О религиозной принадлежности всех этих господ я (как и большинство участников Форума в Порту-Алегри) смог узнать только из статьи Страусса. Кстати, полной уверенности в достоверности биографических изысканий Страусса у меня все равно нет. Вообще-то, судорожные поиски евреев в руководящих органах разных организаций и тщательное изучение родословной тех или иных деятелей были всегда типичны именно для антисемитских публицистов.

Именно они постоянно напоминают о присутствии евреев в рядах антиглобалистских движений и левых организаций (начиная, ясное дело, с Маркса и Троцкого), а все революционные начинания объясняют «еврейско-масонским заговором». С некоторых пор к подобным же методам, видимо, стали прибегать и борцы с «антисемитским заговором».

Подтасовка фактов, использование инсинуаций и ссылка на национальную принадлежность тех или иных (неважно - отрицательных или положительных) персонажей выдают лишь отсутствие аргументов и моральную нечистоплотность автора. Уровень доказательности и масштаб мысли у господина Страусса примерно такой же, как у многочисленных авторов, продолжающих на разные лады перепевать «Протоколы сионских мудрецов». Акценты, конечно, смещены в противоположном направлении. Но… странным образом враги, на которых он обрушивает свой гнев, - в данном случае совпадают!

Произведения такого рода составляют изрядную часть производимой у нас в стране полиграфической продукции. Причем авторы постоянно цитируют друг друга: так и создается «доказательная база». Но это еще не повод, чтобы публиковать подобные опусы в серьезном журнале. Тем более - в таком издании, как «Неприкосновенный запас», где до сих пор идеологические дискуссии велись на достаточно высоком уровне.

С уважением, Борис Кагарлицкий

Опубликовано в журнале: «Неприкосновенный запас» 2005, №5(43)

Марк Страусс: Ответ Борису Кагарлицкому

MarkStrauss (р. 1966) - бывший старший редактор журнала «ForeignPolicy».

Вопреки утверждению г-на Кагарлицкого, цель моей статьи состояла не в том, чтобы «доказать, что антиглобалистское движение является антисемитским». Мой тезис заключается в том, что ответная реакция на глобализацию, которая стала причиной экономических кризисов, утраты суверенитета и появления угроз традиционным образам жизни, - создала атмосферу, в которой процветают ксенофобия и антисемитизм. Мне кажется показательным, что представители ряда европейских крайне правых групп подписали манифест, в котором говорится: «Глобализация означает стирание национальных границ с целью ликвидировать идентичность народов note 4 Мы не хотим вырождаться в так называемых граждан мира, у которых нет идентичности, нет души. Мы - националисты и потому гордимся нашими народами. Эту гордость мы хотим сохранить и в будущем».

Я не думаю, что левые критики глобализации и неолиберальной экономической политики являются расистами. Однако я озабочен тем, что антикапиталистическая риторика иногда бывает пропитана конспирологическим и националистическим подтекстом, что, в свою очередь, дает пищу крайне правым группировкам и иным экстремистам. Существует трагический исторический принцип: тревога, вызванная усматриваемой кем-то властью международных финансистов, или озабоченность мощью больших корпораций сливаться с невразумительными теориями о том, что миром управляют евреи. Я не занимался судорожным исследованием религиозной принадлежности лиц, возглавляющих влиятельные финансовые институции. Эту работу, к сожалению, уже провели те, кто рисует глобализацию - по выражению представителей одной фашистской политической партии в современной Италии - как «орудие в руках международного сионизма». Г-н Кагарлицкий прав в том, что разговорам о «национальной принадлежности» нет места в дискуссиях о глобализации. Однако я бы предложил ему обратить свой гнев против таких людей, как бывший малазийский премьер-министр Махатхир Мохамад, который набросился на «евреев, определяющих стоимость наших валют», и был вознагражден шумными аплодисментами на саммите Организации Исламской конференции, заявив, что евреи «теперь управляют миром через своих уполномоченных».

Г-н Кагарлицкий прав и в том, что критика в адрес Израиля сама по себе не является антисемитской. Меня беспокоят не те, кто выступает против политики израильского правительства, но те, кто изображает Израиль как нелегитимную колониальную державу, виновную во всех проблемах Ближнего Востока. Поношение Израиля слишком часто приводит к использованию омерзительных риторических образов. Приведенный мной пример со Всемирного социального форума был описан Центром Симона Визенталя, уважаемой неправительственной организацией, которая занимается мониторингом антисемитизма во всем мире и представители которой присутствовали на конференции. (Я, однако, не упрекаю г-на Кагарлицкого или кого-либо еще в неосведомленности об этих случаях - невозможно быть в курсе всех инцидентов, произошедших на встрече, в которой участвовали тысячи людей.) Были и другие инциденты: на Всемирной конференции по борьбе с расизмом, проведенной Организацией Объединенных Наций в 2001 году, еврейских участников встречали плакатами с портретом Адольфа Гитлера, а представители большинства присутствующих неправительственных организаций поддержали проект резолюции, в которой Израиль выделялся как страна, проводящая геноцид. Политические карикатуры в ближневосточных и европейских газетах изображают израильтян как нацистов, а участники протестных митингов размахивают израильскими флагами, на которых вместо звезды Давида нарисована свастика. Как я отметил в своей статье, отождествление Израиля с Третьим рейхом - это подлейшая форма отрицания Холокоста. Подразумевается, что единственное «решение» израильско-палестинского конфликта заключается в полном уничтожении еврейского государства. У меня нет сомнений в том, что подобная омерзительная риторика способствовала росту нападений на евреев и еврейские институции в Европе и других частях света.

Такие опасные проявления антиизраилизма к тому же способны отвратить евреев, симпатизирующих целям прогрессивных активистов. Это прискорбно, поскольку, как мне кажется, ценности, отстаиваемые этим движением, согласуются с еврейским принципом «тиккун олам» («исправить мир»). Описанная в моей статье вдохновляющая сцена, когда израильтяне и палестинцы распространили совместный призыв к «миру, справедливости и суверенитету для наших народов», - пример того, чего может добиться это движение.

Перевод с английского М.Г.

Опубликовано в журнале: «Неприкосновенный запас» 2005, №5(43)

М. Г.: Комментарий редактора

Письмо Бориса Кагарлицкого, хотя, по сути, является комментарием к статье Марка Страусса, по форме выдержано как претензия к решению редакции «НЗ» напечатать перевод комментируемого текста. Поэтому я как составитель обсуждаемой подборки статей считаю своим долгом добавить свои соображения к полемике между Кагарлицким и Страуссом.

Признаться, я был удивлен тем, что именно вызвало негодование Бориса Кагарлицкого. Мне представляется очевидным, что Марк Страусс не «ставит перед собой задачу доказать, что антиглобалистское движение является антисемитским», националистическим или фашистским. В статье Страусса (так же, как и в его ответе Кагарлицкому) я вижу ряд других аспектов, заслуживающих критики, - в первую очередь тот факт, что Страусс в своей оценке ксенофобских тенденций, проявляющихся у некоторых критиков глобализации, останавливается почти исключительно на антисемитизме, и так же, как и многие другие авторы, нечеток в определении грани между критикой в адрес государства Израиль и антисемитизмом. У меня не вызывает сомнений, что первое не может автоматически приравниваться ко второму и что отождествление Израиля с Третьим рейхом, хотя действительно является абсолютно безграмотным риторическим приемом и очень часто сопровождается антисемитской риторикой, все же само по себе не тождественно отрицанию Холокоста. Уверен, что большинство критиков израильской политики, особенно в Европе, одновременно являются жесткими противниками антисемитизма. Этот и многие другие моменты, как мне кажется, могли бы послужить основой для конструктивной критики и обобщающих размышлений о недостатках «израилецентристской» перспективы в обсуждении антисемитизма и о предложенном Страуссом рецепте единения леволиберальных американских или израильских евреев с другими противниками экономической глобализации. Именно на такие реакции я как редактор и надеялся.

Обвиняя Страусса в намеренной лжи и приравнивая его к крайне правым российским публицистам, Борис Кагарлицкий, однако же, отказался от конструктивного диалога или хотя бы продуктивного комментирования. Это меня удручает, поскольку я считаю Кагарлицкого одним из наиболее вдумчивых левых публицистов в сегодняшней России. Ни в коей мере не являясь специалистом по современной левой «сцене» в России или, тем более, других странах, я все же время от времени посещаю организованные левыми активистами дискуссии, форумы и конференции, принимаю участие в некоторых их акциях и слежу за дискуссиями в ряде электронных форумов - в частности, с участием анти- или альтерглобалистов, цели которых я разделяю в той мере, в какой они не окрашены в цвета национализма или классовой вражды. Меня искренне огорчает, как быстро многие подобные дискуссии сводятся к взаимным обвинениям во лжи, «моральной нечистоплотности», продажности и глупости, - обсуждаемые темы представляются мне слишком важными, а ненационалистические левые - слишком слабыми, чтобы тратить силы на подобные тирады. От Бориса Кагарлицкого я ожидал более взвешенного подхода.

Мое огорчение связано, главным образом, с тем, что в результате выбранного направления критики основные проблемы оказались вытесненными из поля зрения. В тексте Кагарлицкого антиглобалисты предстают как единое движение с четкими целями, заведомо иммунное по отношению к антисемитизму и другим формам национализма или ксенофобии. Увы, эта картина представляется мне искаженной. Анти- или альтерглобалисты по самой своей сути вряд ли могут выступать как единое движение - их сила именно в сетевом принципе организации. А раз так, то четкое отделение «чистых и симпатичных» антиглобалистов от тех, кто соединяет антиглобалистскую риторику с ксенофобскими лозунгами, оказывается по меньшей мере проблематичным. Проблема национализма для антиглобалистов и прочих современных левых встает особенно остро не только потому, что во множестве стран крайне правые группы целенаправленно стремятся подорвать антиглобалистское движение и подчинить его собственным целям, но и потому, что политическая и экономическая структура сегодняшнего мира предрасполагает к канализации протеста против экономической глобализации в русло антиамериканизма, антизападничества и прочих подобных проявлений. Марксист назвал бы это «объективным фактором».

Для меня, как человека либеральных взглядов в неэкономическом смысле этого слова, который считает экономическую глобализацию в ее нынешних формах угрозой для свободы, эмансипации и развития человека, но отрицает национализм во всех его проявлениях, вопрос о взаимоотношениях между левыми (особенно - альтерглобалистами) и национализмом является особенно важным. Если мне как редактору не удалось представить эту проблему во всей ее сложности при помощи опубликованных статей, то я буду рад критике избранной редакционной политики. Однако надеюсь, что эта критика окажется конструктивной и не сведется к отрицанию существования самой проблемы. Во всяком случае, «НЗ» будет и дальше предоставлять свои страницы для попыток диалога между левыми и либеральными авторами, между которыми зачастую больше общего, чем может показаться на первый взгляд.

Опубликовано в журнале: «Неприкосновенный запас» 2005, №5(43)

КАК Я ЧУТЬ НЕ РАЗРУШИЛ НОВГОРОД

Если верить документам, город Новгород постигла эпидемия коммунальных катастроф. Заверенные печатями бумаги на официальных бланках сообщали о прорванных трубах, отключенном водоснабжении и тяжелых ремонтных работах. Что самое неприятное, мне трудно было отделаться от мысли, что причиной всех этих несчастий являюсь я сам.

Началось с того, что Институт проблем глобализации (ИПРОГ) решил провести в Великом Новгороде семинар «Социальные движения и перспективы демократизации в России». Назначен он был на 23 апреля, сразу же после проведения в Москве Российского социального форума. Для проведения семинара выбрали известную гостиницу «Береста-палас». Ничто не предвещало беды.

Я уже был в поезде, когда зазвонил мобильный телефон. Из Новгорода сообщали: в «Бересте» авария. Поступивший в наш адрес факс был предельно драматичен: «в связи с внезапным выходом из строя системы горячего водоснабжения» невозможно предоставить номера для участников семинара. Авария, по всей видимости, была крайне серьезная: «ремонтные работы продлятся до середины мая».

Посочувствовав, мы принялись искать другой отель. Найти свободные места было несложно. Но вслед за «Берестой» авария произошла и в другом гостиничном комплексе - несколько часов спустя после того, как они забронировали нам номера.

Зал для семинара был арендован в клубе «Диалог». Увы, там тоже внезапно случилась катастрофа. Речь, бесспорно, шла об очень серьезной поломке: администрация города вынуждена была срочно распорядиться «о проведении технической профилактики». Нас явно преследовал злой рок.

Тем временем любопытные сотрудники ИПРОГа позвонили в «Бересту» и, не представившись, попросили забронировать номера. Голос в трубке бодро отвечал, что свободных номеров полно, благо только что отменилось какое-то мероприятие. «А говорят, у вас проблемы с водоснабжением», - продолжал допытываться наш коллега. «Ничего подобного, - возмутился человек на том конце провода. - У нас всё в полном порядке!»

Причину несчастий прояснили доброхоты из местной администрации. Оказывается, в Великий Новгород приезжает сам министр обороны России Сергей Иванов! В такой ситуации местная власть должна была проявить бдительность. Запросили поименный список участников семинара. Проанализировали. И обнаружили поистине ужасные вещи. Во-первых, Институт проблем глобализации имел непосредственное отношение к подготовке Всемирного, Европейского и Российского социальных форумов. Во-вторых, некоторые гости семинара участвовали в организации уличных демонстраций против закона о монетизации льгот (не даром же встреча посвящена социальным движениям). А самое противное, что директор ИПРОГа Борис Кагарлицкий давно знаком компетентным органам. Мало того, что бывший диссидент, так ещё и «идеолог антиглобализма».

Бдительным людям из администрации сразу стало всё ясно. Сборище интеллектуальных смутьянов не случайно совпало с визитом министра. Затевается опасный заговор, чреватый повторением «оранжевой революции» на территории отдельно взятой Новгородской области.

В итоге запланированное нами мероприятие всё же состоялось. Пришлось уйти в подполье, скрывать места нашего размещения и встреч. Когда к ужасу местных чиновников семинар внезапно открылся в отеле «Садко», это рядовое, в сущности, событие сопровождалось ажиотажем местной и центральной прессы. Губернатор области Михаил Прусак отбивался от журналистов, ссылаясь на некомпетентность: «Я не знаю, в чем здесь проблема. Если они говорят, что им отказали в размещении в гостинице, значит, так оно и есть. С министром обороны Ивановым приезжает немалое количество людей, и когда речь идет о выборе гостиницы - отель «Береста-палас», конечно, лучший для охраны таких лиц. Для нас важен этот визит».

В общем, всё кончилось хорошо. Министр обороны благополучно посетил Новгород и, говорят, остался очень доволен. Мы провели свои дискуссии. Работники компетентных органов в очередной раз показали свою бдительность. Журналисты получили тему для репортажей. Пострадали только гостиницы и клуб «Диалог», лишившиеся дохода. Однако с точки зрения политического анализа история новгородского семинара весьма поучительна. Ведь местные власти сумели сами себе устроить кризисную ситуацию буквально на пустом месте.

Если в России и произойдет революция, то главными её организаторами будут не подрывные элементы, не критики власти и не левые радикалы. Главным и неизменно эффективным источником дестабилизации в нашей стране является сама власть. И чем более старается защитить себя от воображаемых опасностей, тем больше порождает реальных проблем.

С такой властью скучно не бывает.

http://www.eurasianhome.org/?/comments/authors/author3/14

О ПОЛИТИЧЕСКИХ СОЮЗАХ В НАДВИГАЮЩЕЙСЯ РЕВОЛЮЦИИ

В кругах левой оппозиции продолжается дискуссия об отношении к «оранжевым революциям» на постсоветском пространстве. Как правило, такая дискуссия плавно перетекает в обсуждение вопроса о целесообразности сотрудничества «красных» и «оранжевых» в самой России в их совместной борьбе с режимом. Эта тема стала предметом дебатов даже на одном из недавних президиумов ЦК КПРФ.

Наиболее емко эту проблему, на мой взгляд, сформулировал на состоявшемся 16-17 апреля в Москве первом Социальном форуме ведущий научный сотрудник Института проблем глобализации, академик Антон Суриков. В его выступлении содержался тезис о том, что предстоящая революция в России, как и в 1917-м году, видимо, пройдет в два этапа. На первом этапе будут решаться общедемократические задачи, предусматривающие ликвидацию антинародного режима, представляющего собой абсолютное зло. И здесь, в борьбе против зла, необходима консолидация всех оппозиционных сил: «красных» и «зеленых», то есть мусульман России, и «оранжевых» либералов, кандидатом которых с недавнего времени считается Михаил Касьянов. Причем инициаторами консолидации должны выступить именно «красные».

В этой связи директор Института проблем глобализации Борис Кагарлицкий напомнил на форуме гениальный ленинский тезис о гегемонии пролетариата в демократической революции.

После упразднения преступного режима может начаться второй этап революции. Как метко выразился в схожей ситуации Владимир Ильич Ленин, должно произойти перерастание буржуазно-демократической революции в социалистическую. То есть революционные левые силы (современный аналог ленинской гвардии большевиков, которые неминуемо в скором времени выйдут на российскую политическую сцену) должны взять государственную власть. Причем предпочтительнее сделать это через механизм свободных выборов. «Новые большевики» должны оперативно вернуть народу украденную у него собственность, предельно жестко зачистить ельцинско-путинскую элиту, самим встать на ее место и приступить к модернизации российской экономики и общества. Тем самым будет решена главная задача социалистической революции.

На сегодняшний день, когда революция только еще приближается, нам - формирующимся сетевым структурам новых левых сил, необходимо ускорить формирование собственной идеологии на базе творческого развития марксизма-ленинизма применительно к XXI веку. Это, прежде всего, должна быть классовая идеология, идеология модернизации, идеология социалистического интернационализма, где не будет места таким генерируемым Кремлем отвратительным явлениям, как антисемитизм, шовинизм, ксенофобия и фашизм. С другой стороны, это должна быть идеология, предусматривающая безусловную безвозмездную конфискацию всей олигархической собственности. При этом, памятуя уроки ленинского НЭПа, мы должны всячески поддерживать малый и средний неолигархический бизнес, освободить его от бюрократического произвола и силового рэкета. Не следует отрицать и возможность предоставления концессий иностранцам, привлечения инвестиций из-за рубежа - Владимир Ильич Ленин относился к этому весьма положительно. Необходим слом государственной машины антинародного режима, упразднение путинской охранки, тотальная чистка и радикальное обновление кадров на всех уровнях власти и управления.

Наконец, Россия должна занять достойное место в борьбе мира бедных против так называемого «золотого миллиарда». Нам следует стремиться стать альтернативой Западу, а не его частью, которой мы все равно никогда не станем. Сейчас режим Путина своей глобальной целью провозглашает вхождение в так называемое мировое (читай - западное) сообщество. Но на Западе нас не ждут.

На практике подобный внешнеполитический вектор означает полное подчинение России США и их союзникам. За это нас обещают когда-нибудь допустить в предбанник западного мира. Правда, ввиду отсутствия согласия между США и странами «старой Европы», в первую очередь, Германией и Францией, кремлевская дипломатия регулярно оказывается перед неразрешимым для нее выбором - чью сторону принять: Вашингтона или Берлина и Парижа. В результате в большинстве случаев недовольными и раздраженными оказываются обе стороны, как американцы, так и европейцы.

Между тем, выход есть и он очевиден. Нам не следует быть ни с Америкой и ни с Европой. Наоборот, мы должны стать частью всемирного революционного процесса, острием своим направленным против Запада. Мировой революционный процесс на сегодняшний день весьма многогранен. В качестве его важного тактического союзника может рассматриваться Китай, так как эта бурно развивающаяся страна, сохранившая руководящую и направляющую роль Коммунистической партии, становится главным геополитическим конкурентом США. Одна из граней «мировой революции» - современный ислам. С одной стороны, это шиитский ислам - Иран, Ирак и Ливан. С другой стороны, антизападные тенденции в суннитском исламе. Прежде всего, это мусульмане-салафиты, сторонники создания Халифата, исламские политические организации наподобие партии «Хизб-ут-Тахрир», «Братьев-мусульман» и «Хамаса». Наконец, это «аль-Каида». Присущая исламу антикапиталистическая, антиэксплуататорская направленность сближает

революционных мусульман с коммунистами, а противостояние и тех и других США и Западу делает их естественными союзниками.

Еще одна важная составляющая мирового революционного процесса, о которой у нас в стране мало что известно, - это освободительное движение в Латинской Америке. Его культовыми фигурами являются Фидель Кастро и Эрнесто Че Геварра, а признанными лидерами - президент Венесуэлы Уго Чавес, руководитель мексиканских партизан-индейцев субкоманданте Маркос и глава Революционных вооруженных сил Колумбии команданте Мануэль Маруланда Велес. Главная цель латиноамериканских революционеров - это освобождение «пылающего континента» от гнета США и их олигархических ставленников. Но, в моем понимании, есть еще и сверхзадача. В 19 веке американские империалисты отторгли от Испании и Мексики значительные территории - Флориду, Техас, Калифорнию, Аризону и другие. Однако сегодня демографические трэнды в США, включая иммиграцию с южного направления, позволяют надеяться, что утраченные территории со временем вновь станут латиноамериканскими. Сначала фактически, а затем и юридически. Кстати, схожая ситуация, вероятно, ожидает в будущем и Западную Европу. Только здесь речь идет не о латинизации, а об исламизации. Так, во Франции мусульмане составляют сейчас 10% населения, в Германии, Швейцарии, Австрии и Италии - по 5%. Можно прогнозировать, что через 50-70 лет запад европейского континента вообще станет частью исламского мира.

Закономерен вопрос о том, что, в описанных параметрах мирового революционного процесса ожидает Россию. Очевидно, что если мы пожелаем остаться придатком Запада, как государство с нынешнем этническим, конфессиональным и культурным обликом Россия обречена. Не через 50-70 лет, а гораздо раньше, лет через 25-30 нас ждет исламизация либо китаизация различных частей страны. Поэтому западная ориентация, по сути, означает гибель Российского государства. Именно поэтому выход у нас только один - стать частью мирового революционного процесса, что возможно лишь при мобилизации российского общества на базе модернизационной идеологии коммунистического интернационализма. Именно для этого требуется радикальная зачистка проамериканской элиты и формирование новой революционной элиты, которая развернет курс страны от деградации к созиданию.

Наряду с идеологией мы должны заниматься вопросами революционной тактики. И здесь маяком нам может послужить ленинский гений. Например, в вопросах о политических союзах с мусульманами и «оранжевыми» в преддверии буржуазно-демократической революции, о сотрудничестве с Касьяновым, Невзлиным, Березовским, Садулаевым как с альтернативами преступной власти.

Определяя позицию по Кавказу, по борьбе с так называемым «международным терроризмом» не следует упускать из виду гениальный ленинский тезис 1914 года о «превращении империалистической войны в гражданскую». Касаясь финансовых вопросов, также нельзя не обратиться к Владимиру Ильичу. Он крайне умело использовал в интересах пролетариата всех, кого только было можно: от Саввы Морозова до кайзеровской Германии, от экспроприации банков боевыми группами Камо до принятия материальных пожертвований от еврейской общины Нью-Йорка.

Нам сегодня во всем надо учиться у Ленина. Ленин, по моему глубокому убеждению, в двадцать первом веке будет еще более актуален и востребован, чем в веке двадцатом. Ведь все «оранжевые» технологии современности - это лишь жалкий плагиат с методов и практики вождя мирового пролетариата.

ЮБИЛЕЙНАЯ ШИЗОФРЕНИЯ

Судя по всему, у нашей страны нет более срочного вопроса, чем оценка исторической роли Сталина. Одни готовятся ставить ему памятники, другие бьются по этому поводу в истерике. Вообще-то вопрос об оценке деятельности той или иной исторической фигуры полагается оставлять историкам. Однако в сегодняшней России изучение истории считается слишком важным делом, чтобы доверить его профессионалам.

Руководство Коммунистической партии, отложило в сторону бессмысленные дискуссии о том, как противостоять росту цен на жилье и приватизации образования, чтобы обсудить необходимость официальной реабилитации покойного вождя. Как известно, осудил деятельность Сталина ХХ съезд КПСС, наследницей каковой нынешняя КПРФ формально является. Так что достаточно просто заявить об отмене решений ХХ съезда, и дело сделано. Но партийные лидеры обращаются почему-то к власти (которую сами же называют антинародной), верноподданнически прося её принять решение, находящееся вообще-то не в её компетенции.

Впрочем, если судить по передачам двух официальных каналов телевидения, правящие круги активно участвуют в дискуссии. Изумленным телезрителям предлагается одновременно две версии событий прошлого. Во-первых, Сталин - мудрый государственный деятель, прозорливый вождь, который никогда не ошибался. Пакт Молотова-Риббентропа является великой исторической победой, финская война необходимым экспериментом, позволившим лучше подготовиться к началу большого конфликта с Германией, а отступление до Москвы и Сталинграда - тактической необходимостью. Даже очевидные ошибки вождя, о которых он сам и его пропагандисты предпочитали задним числом не вспоминать, теперь демонстрируются нам в качестве примеров тонких политических ходов.

Но те же телевизионные каналы параллельно рисуют и другую картину. В Советском Союзе ничего хорошего не было. Все - без исключения - действия власти были ошибочными и преступными. Руководство страны денно и нощно думало только о том, как бы испортить жизнь собственному народу. Если кто-то и мобилизовал массы на победу над врагом, то это была не коммунистическая партия, а православная церковь. А преступный советский режим был ничуть не лучше фашистского режима. По последнему вопросу, впрочем, разворачивается дискуссия: некоторые считают, что фашизм всё же был лучше. Видимо американцы и англичане воевали во Второй мировой войне не на той стороне…

У доверчивого телезрителя, привыкшего голосовать за «Единую Россию», любить президента и впитывать в сознание идеи, транслируемые официальными телеканалами, к 9 мая должна неизбежно «поехать крыша». Шизофрения становится государственной идеологией. Спасение лишь в том, что большая часть населения давно уже воспринимает телевизионные передачи просто как мелькающие цветные картинки, не пытаясь найти в них никакого смысла.

Впрочем, раздвоение личности кремлевской администрации вполне закономерно. В роли мистера Джекилла и доктора Хайда сегодняшнего Кремля выступают две фракции начальства, представленные, соответственно, господами Сурковым и Сечиным с их подчиненными. Господин Сурков (Мистер Джекилл) воплощает либеральное лицо власти, тогда как господин Сечин взял на себя неблагодарную роль чистого зла - доктора Хайда.

Впрочем, борьбой группировок в Кремле объясняется далеко не всё. Шизофрения сегодняшней официальной идеологии парадоксальным образом развивает противоречия, заложенные ещё в советской пропаганде.

Сложившийся под руководством Сталина режим, был термидорианско-бонапартистским. Иными словами, если отбросить красивые французские термины, завершая революцию, закрепляя некоторые из её завоеваний, он одновременно, в интересах формирующейся новой элиты, подавлял общество, душил революционные импульсы снизу. В общем, синтез революции и контрреволюции.

Политический режим, сложившийся после краха СССР, призван довести контрреволюцию до конца. То, что именно партийное начальство вперемешку с выходцами из спецслужб и комсомольской номенклатуры составило основу новой российской политической элиты, не случайность. И не надо рассказывать, будто в стране больше никого не было.

Выясняется, что сложившейся за 15 лет новой-старой власти по-прежнему необходим Сталин. Но «исправленный и очищенный». Про строительство социализма надо забыть, но создание мощной державы следует оценить по достоинству. Сталин уже не может быть осужден как массовый убийца (в конце концов, что такое государство, если не организованное насилие?). Но Сталин-революционер заслуживает всяческого порицания - наряду с действительными злодеями вроде Ющенко и Сороса. Массовые убийства можно оправдать, если с их помощью достигается стабильность, уважение к авторитету власти и порядку.

Празднуя юбилей победы, кремлевская власть приписывает себе достижения сталинской эпохи, тактично отказываясь, однако, платить по соответствующим счетам. Нынешний сталинизм получается насквозь буржуазный, рыночный и прагматический. Наследники Берии и Ежова, гордясь своими историческими традициями, выступают на защиту частной собственности и итогов приватизации.

В борьбе за новые ценности сегодняшнее государство демонстрирует здоровую преемственность. В годы сталинских репрессий, когда бюрократический принцип торжествовал, судьба каждого конкретного человека могла висеть на волоске. В России времен Путина торжествует принцип частной собственности, но это отнюдь не означает, будто кто-то собирается защищать конкретного собственника.

А нравы с течением времени всё же смягчаются. Вот, например, Рыкова, Томского, Бухарина вместе с Тухачевским, Якиром и другими товарищами расстреляли. А Лебедев с Ходорковским пока ещё живы.

Кто скажет, что у нас нет прогресса?

Специально для «Евразийского Дома».

ПОСЛЕДНИЙ ПРАЗДНИК

У российской власти серьезные проблемы с праздниками.

Зачем вообще нужны государственные праздники? Не для того же, в самом деле, чтобы предоставить населению дополнительный выходной день! Нет, у праздников есть важная политическая функция. Они должны закреплять в массовом сознании единство государства и народа, обеспечивать эмоциональное сопереживание, сближающее граждан и правительственных чиновников.

Проблема постсоветского государства была в том, что все свои праздники оно унаследовало от советской власти. А придумать другие даты никак не удавалось - ни одно достижение новой власти (если таковые вообще были) не тянуло на общенародное торжество.

Постсоветские власти сначала попытались присвоить себе 7 ноября, переименовав его из годовщины революции в день примирения и согласия. Ничего не получилось - дата оказалось намертво привязана к историческому событию - взятию Зимнего Дворца большевиками. После безуспешных попыток присвоить себе праздник, власти решили просто его отменить. Предпочли отмечать в качестве национального дня 4 ноября - условную годовщину освобождения Москвы от поляков в XVII веке. Что из этого ничего не выйдет, можно предсказать заранее. Для того чтобы праздник действительно стал народным, недостаточно президентского декрета. Надо, чтобы его в любом случае, безо всяких правительственных решений отмечала изрядная часть населения.

Новогодний праздник популярен и у власти и у народа. Но он подчеркнуто аполитичен, а потому для государственных целей не годится. Что касается 1 мая, то на протяжении прошедших лет правящие круги прилагали существенные усилия, чтобы этот день деидеологизировать. Им удалось достичь определенного успеха, тем более что деидеологизация Первомая началась ещё при советской власти. В конце концов, новое название - «праздник весны и труда» (вместо «дня международной солидарности трудящихся») неофициально употреблялось уже в советское время. Точно также лишились идеологического содержания «женский день» 8 марта и даже 23 февраля, давно воспринимаемый уже не как профессиональный праздник военных, а просто как симметричный 8-му марту «мужской день».

Но относительно успешная деидеологизация Первомая имеет и оборотную сторону. Использовать его в собственных политических целях власть не может. Единственная дата, дающая кремлевским политикам некоторую надежду на единение с народом - день победы над нацистской Германией, 9 мая. От этой победы новая российская власть не отказывается. Есть возможность, не стыдясь признать преемственность по отношению к советскому периоду, одновременно отмежевавшись от коммунистической идеологии («победу одержал народ»). Воспоминание о победе в войне поддерживает дух патриотизма и укрепляет доверие к государственным институтам. К тому же в борьбе с нацизмом Советский Союз выступал совместно с западными демократиями: хороший повод позвать иностранных гостей и лишний раз подчеркнуть необходимость сотрудничества с Вашингтоном. В общем, администрация Путина просто обречена была сделать 9 мая главным праздником страны.

Увы, как всегда, получилось плохо. Народный праздник негоже отмечать, отгородившись от народа. Москву превратили фактически в закрытый город, наводнили милицией, перекрыли движение, раньше обычного закрыли метро, создав для обывателей все мыслимые и немыслимые проблемы.

Торжественный парад свелся к проезду по Красной площади 130 фальшивых фронтовых грузовиков. Новенькие, с иголочки, они сверкали широченными лобовыми стеклами, напоминавшими скорее современные «Мерседесы», нежели машины Второй мировой. Автомобили были специально заказаны, заплачено за них, наверняка втридорога, но организаторам было совершенно ясно, что грузовики, в которых возили на фронт пополнения и боеприпасы, были не слишком комфортабельны. Потому их не скопировали, а переделали - в соответствии со вкусами сегодняшнего начальства.

Большинство граждан России совсем не так представляло себе юбилей. По всей стране люди надевали георгиевские ленточки, поднимали бокалы в честь 60-летия победы, поздравляли ветеранов, доживших до этой годовщины. Но власть и народ праздновали поврозь. Вместо единения власти и народа получилось очередное напоминание об их разъединении.

А главным героем официального праздника оказался американский президент Буш. Его ждали, ему показывали парад и салют, его всячески ублажали, принимая как богатого родственника, от которого зависит семейное благосостояние.

Празднование было пышным и пустым, дорогим и неискренним. Что бы ни отмечала путинская Россия, она готова чествовать только саму себя.

Специально для «Евразийского Дома».

АНАТОМИЯ ТЕРРОРА - «КРУГЛЫЙ СТОЛ»

18 мая 2005 года состоялась встреча авторов и экспертов журнала «Свободная мысль-XXI», поводом для которой стала известная статья Бориса Кагарлицкого (http://www.aglob.ru/analysis/?id=726). В дискуссии приняли участие главный редактор «ФОРУМа.мск» А.Ю.Баранов, ведущий научный сотрудник Института проблем глобализации А.В.Суриков, директор Института проблем глобализации Б.Ю.Кагарлицкий, председатель Исламского комитета России Г.Д.Джемаль, главный редактор журнала «Свободная мысль-XXI» В.Л.Иноземцев, депутат Государственной думы А.П.Кондауров, содиректор Центра новой социологии и изучения практической политики «Феникс» А.Н.Тарасов, руководитель Центра проблем этнополитики и ислама Академии геополитических проблем Д.Ш.Халидов, шеф московского бюро телеканала «Аль-Джазира» А.Хузам.

Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Терроризм стал одним из наиболее удобных поводов для политических спекуляций. В этом смысле проблема терроризма состоит не столько в борьбе с ним, сколько в заинтересованности правящих элит в существовании данной проблемы, в том, чтобы на деле она не решалась, а только усугублялась и перманентно сопровождала существующий порядок вещей. Существующий порядок вещей, в принципе, перестал устраивать подавляющее большинство людей. Причем не только низы общества, но и значительную часть средних слоев; не только в таких странах, как Россия, Бангладеш или Бразилия, но и на Западе. Очевиден кризис неолиберальной модели развития и существующих форм политического господства. Использовать демократические институты для сохранения статус-кво все труднее: нарастает риск того, что они будут использованы самими массами, стремящимися отыграть назад некоторые из неолиберальных преобразований и вообще изменить мир. Тем самым возникает необходимость в факторе, который «подмораживал» бы политическую ситуацию и одновременно создавал напряжение в глобальном обществе, отвлекая его внимание на ложные мишени и угрозы. Но чтобы такие ложные в историческом смысле угрозы «работали», они должны быть конкретными, поскольку людей невозможно долго пугать невидимыми призраками. Чтобы призрака боялись, он должен периодически материализовываться и наносить реально ощутимый ущерб.

Обратите внимание, что образ зловещей, всепроникающей, сетевой террористической организации, действующей на международном уровне, сначала появляется в массовой культуре и только потом начинает «перекачиваться» в реальность. Первым литературным прообразом «Аль-Каиды» можно считать сетевую террористическую организацию «Спектр», придуманную Яном Флемингом к 1961 году, когда прежние боевики прокоммунистических агентов «СМЕРШ» стали выглядеть совсем уже нелепо.

«Социальный заказ» предполагал создание новой угрозы, среди прочего придающей смысл деятельности секретной службы Ее Величества и других спецслужб. Но «Спектр» у Флеминга идеологически пуст, лишен политической, этнической, конфессиональной привязки - это абстрактные злодеи вообще. В дальнейшем на роль главных злодеев массовой литературы и голливудского кино пробуются сербы, однако затем она отводится арабам, постепенно трансформирующимся в мусульман как таковых. Саддам Хусейн как антигерой массовой культуры - это светский злодей националистического толка, который хорошо вписывался в идеологический пейзаж начала 1990-х, но потом устраивать перестал. В результате последующего смещения культурных акцентов и появляется образ «Аль-Каиды».

Но возникает вопрос: почему вполне реальные, а не литературные молодые арабы вдруг начали удовлетворять чужой социальный заказ, чужой культурный запрос? Ведь они действительно ненавидят западную систему, действительно готовы жертвовать своими жизнями и убивать других. Традиционный способ борьбы с террористическими группами состоит в их инфильтрации. Но с определенного момента количество внедренной агентуры переходит в качество, и оказывается, что террористические организации можно инфильтрировать не только для того, чтобы с ними бороться, но и чтобы ими управлять.

Возникают переплетающиеся сети, поскольку спецслужбы сразу многих стран инфильтрируют с разных концов одни и те же потенциально террористические организации, зачастую вступая в сложные взаимоотношения между собой. И этот тайный мир начинает развиваться по своей собственной логике.

Другой момент специфичен для сегодняшней России. За неимением какой бы то ни было позитивной программы, каких бы то ни было позитивных ценностей, убедительных не для самой элиты, а для населения, власть в качестве оправдания собственного существования не может предложить ничего лучшего, чем борьба с терроризмом. А отсюда вытекает очень мрачный прогноз: раз существует власть, заинтересованная в наличии терроризма, с которым она могла бы бороться, - то будет и терроризм. Но у этой ситуации есть и оборотная сторона, поскольку людям вообще свойственно заигрываться, запутываться в собственных интригах, запуская механизмы, которые начинают работать сами по себе и выходить из-под контроля. Существует и такой феномен, как эксцесс исполнителя. Заказывается одно, а в реальном итоге получается несколько другое, потому что исполнитель имеет и свои интересы, и свое понимание поставленной задачи. Проконтролировать его в теневой структуре невозможно.

Это не бюрократия, где можно потребовать четкого объяснения каждого произведенного действия и т. д. Поэтому игра с терроризмом не просто кровава и безнравственна, но и очень опасна для всех, кто ее затевает. Мы видим эскалацию терактов и растущее количество жертв, что объективно играет уже против власти в целом. Возможно, некоторые из властных структур начали использовать терроризм в собственных корпоративных интересах.

При всяком разговоре о спецслужбах, терроризме и т. п. есть риск столкнуться с упреками в приверженности теории заговора. Из этой теории действительно можно вывести все что угодно, но только такие выводы неизменно остаются неубедительными и демагогичными. Нельзя, например, объяснить теорией заговора такие крупные, тектонические общественные сдвиги, как Великая французская революция или русские революции, которые, впрочем, тоже пытались и до сих пор пытаются вывести из масонских заговоров.

Заговоры вполне могли иметь место, просто в данном случае это ничего не объясняет. Но там, где речь идет о террористах и спецслужбах, заговоры предопределены по жанру, и исключать их из обсуждения невозможно. Как можно анализировать заговор, не прибегая к теории заговора? Опасно увлекаться конспирологией, но применительно к конкретному объекту нашего обсуждения определенная доля конспирологии допустима.

Г.ДЖЕМАЛЬ: Не буду занимать время панегириками, которых заслуживает жесткий и свежий подход автора, а перейду сразу к критическим суждениям. Статье присуща определенная методологическая двойственность. Терроризм действительно представляет собой лишь один из методов политической борьбы. Сразу оставляю в стороне ирландцев, басков и палестинцев как особый казус, не подпадающий под определение политического терроризма. Политический терроризм позиционирует себя от имени идеологии или же социально-политических претензий. Методы «Красных бригад» или кавказских ваххабитов принципиально не отличаются от эсеровских. Все политические террористы XIX-XX веков наносили удары по властным структурам, а не по случайным прохожим. Может быть, в последнем случае мы имеем дело с профессиональными террористами, втемную разыгранными спецслужбами?

Автор исходит из существования такого профессионального терроризма, на который власти выходят, инфильтрируют, начинают управлять тенденциями и т. д. Но за таким терроризмом должна бы стоять политическая сила, партия, создающая, мобилизующая и направляющая боевую организацию. Однако где такая партия? Нельзя инфильтрировать то, что еще не возникло, чего еще нет. Если бы «Аль-Каида» реально существовала в том виде, как ее описывают, и использовала терроризм как метод политической борьбы, то от существующего миропорядка и глобальной инфраструктуры уже и камня на камне бы не оставалось. А чтобы создать профессиональных террористов, не нужно обращаться к несуществующим политическим организациям. Куда проще вербовать исполнителей из числа блатных, а потом их же и «мочить» в качестве террористов. В основу такого псевдотерроризма, который ведет к массовым жертвам случайных людей, заложена совершенно иная модель, хорошо известная по исследованиям криминальной социопатии на американской почве. Когда сходит с ума американский обыватель, он берет карабин, забирается на высотное здание и начинает расстреливать прохожих. Именно такая модель внутренне близка и понятна западному обществу. Когда жертвой «Красных бригад» становился судья или муниципальный чиновник, у многих это вызывало, как минимум, злорадное удовлетворение, если не сочувствие к террористам. Но расстрел целой улицы сразу создает стену отчуждения и непонимания. С другой стороны, на бессознательном уровне население подготовлено к этому и, более того, само содержит в себе те самые семена социопатии, поскольку безумные убийцы появляются из среды простых американских обывателей. И в принципе чего-то не понимая, население одновременно сознает, что такой терроризм может быть. Это идеальная почва для работы политтехнологов.

Другое из моих расхождений с автором касается высокой оценки им профессионализма спецслужб. Дело даже не в провалах, подобных тому, который случился в Рязани, а в том, что выйти за пределы круга, очерченного служебными полномочиями и интересами, ни одна спецслужба не может. Иначе понадобилось бы немедленно ликвидировать всех исполнителей во избежание провалов и утечек. По делам о взрывах в Каспийске и Буйнакске были арестованы, пытаны, превращены в инвалидов десятки людей, но все их дела разваливались в суде. В итоге все посаженные сидят не за взрывы (этого не удалось доказать), а за то, что побывали в Чечне в период хасавюртовского перемирия. «Подмораживать» общество и создавать в нем ложное напряжение - задачи взаимоисключающие.

Почему власти нужны именно кризисные ситуации? И какая конкретно власть стоит за организацией террора? Я считаю, что это среднее звено власти, паразитирующее на пережитках национальных суверенитетов и заинтересованное в дестабилизации в условиях, скажем так, эксцессов глобализации, направленных на демонтаж национально-суверенных бюрократий. Возьмите Кабардино-Балкарию. Там население активно провоцируется местными клановыми властями: идет просто охота на молодежь, брутальные аресты и избиения, девушек оскорбляют, задирают на них юбки, срывают платки. При этом задержанным открыто говорят: «Мы думали, что вы мужчины, - возьмите оружие, если вы мужчины». Зачем? Потому что северокавказские кланы чувствуют - Кремль ими недоволен и хочет оттеснить их на обочину созданием то ли объединенной горской республики, то ли иной альтернативной конфигурации власти.

И кланы стремятся доказать свою необходимость, создавая народное возмущение, ситуацию, при которой коней на переправе не меняют. Но аналогичная картина наблюдается и на более высоких уровнях власти. Власть в Кремле точно так же стремится доказать глобальной мировой элите, что находится на своем месте, что ее нельзя сменить, иначе Россия погрузится в хаос.

В свою очередь, республиканская группировка в Белом доме убеждает Америку, что если политическая инициатива уйдет на другое поле, то США ждут не лучшие времена. Иначе говоря, самые разные звенья и уровни мировой власти чувствуют себя неуютно в условиях общего глобального кризиса и потому развязывают войну с населением, для того чтобы удержаться самим.

В.ИНОЗЕМЦЕВ: Было бы гораздо спокойнее считать терроризм искусственно созданной политической конструкцией. Но, к сожалению, это не вполне так. Действительно, современный терроризм был создан властью. Но только не примитивным образом, не через вербовку наемников в маргинальной или криминальной среде и не на рубеже XX и XXI веков, а гораздо раньше. Терроризм создавался на протяжении всей второй половины XX столетия. Именно в этот период инструментами ведения войны стали уничтожение гражданского населения, массированные акты насилия, совершаемые без разбора, ради устрашения, - а это, собственно, и есть классические методы терроризма.

Во всех больших войнах, начиная со Второй мировой войны с атомной бомбардировкой Японии, затем - войны в Корее, первой и второй войн в Индокитае и т. д., мы находим проявления масштабного насилия по отношению к мирному населению. О региональных войнах даже не говорю. В войнах второй половины XX века потери среди мирного населения и среди участников регулярных и неформальных вооруженных формирований соотносились приблизительно как 3:1. Тем самым стала реальностью иная природа войны.

И терроризм, который мы обсуждаем, стал одной из форм реакции на это изменение, инициированное самим западным миром, который все это время был и остается основной глобальной силой, можно сказать, - глобальной властью. Ответ, который дан терроризмом на действия этой власти, во многом адекватен. Но, по сути, это - частный случай более общей асимметрии. Когда власть подает в суд на компании, отсуживая у них налоги, это кажется власти нормальным.

Но она очень удивляется, когда компании, которым неправильно насчитали налоги, подают в суд на налоговиков. Первое считается правильным, второе - нонсенсом. В нашем случае США считают нормой «ковровые» бомбардировки Вьетнама или применение «умных» бомб против Югославии, но не атаку на Всемирный торговый центр. Хотя в действительности принципиальных различий здесь нет. Терроризм надолго останется большой проблемой. Эффективных способов борьбы с ним на сегодня нет. Точнее, есть один-единственный метод: не быть террористом самому. Но надеяться, что к нему прибегнут ведущие современные центры власти, будь то Москва или Вашингтон, наивно и бессмысленно.

Не стал бы я и классифицировать терроризм по различным видам в зависимости от того, кто и что за ним стоит: политические организации, идеологии, чистые психопаты, религиозные или идеологические фанатики и т. п. Предлоги, поводы и исполнители теракта могут быть разными, но в любом случае терроризм остается формой давления на власть или на то, что террористы считают властью. Не на общественное мнение, а на власть. Способы этого давления могут быть разными: от создания ощущения незащищенности до выдвижения совершенно конкретных требований. Но провести четкую границу между неким терроризмом «per ce» и терроризмом как частью глобальной или локальной войны крайне сложно.

Госдепартамент США ежегодно публиковал в апреле доклад о состоянии террористической угрозы в мировом масштабе. В этом году такой отчет не вышел. Сначала он несколько раз задерживался, а потом было объявлено, что его методология неправильная и доклад отправлен на доработку. Дело в том, что рассчитанные по прежним методикам показатели свидетельствовали о росте количества терактов в мире почти в четыре раза, а числа вызванных ими жертв - в два с лишним раза по сравнению с 2003 годом. Официально публиковать такие данные администрации США не хотелось, поэтому неверной была объявлена методика подсчетов, на самом деле очень качественная.

Просто она показала, что основной прирост обеспечен Ираком, Афганистаном и Чечней, то есть регионами, в которых никакого терроризма нет, а идет партизанская война. Иначе говоря, оказалось, что разницы между террористом и партизаном нет. Однако убийство Ахмада Кадырова считается терактом, а убийство Гейдриха в Праге или покушение на гауляйтера Коха в Ровно - нет. Никто и никогда не называл партизанское движение в Белоруссии и на Украине террористическим.

А.ТАРАСОВ: Нет, сами нацисты именно так и говорили.

В.ИНОЗЕМЦЕВ: Убийственный пример. Если так говорили нацисты, то кто же мы? Почему террористы-народники не взрывали прохожих в Киеве, Харькове или Орле? Потому что были людьми достаточно образованными, чтобы понимать: сколько бы ни погибло людей в Орле, в Зимнем дворце ничего не изменится. И они устраивали покушения именно на представителей власти, чтобы создать ощущение опасности у нее. Потому что опасность, которой подвергается народ, власть не волновала. Но сегодня в демократических странах ужас, посеянный среди народа, вызывает электоральную реакцию и создает проблемы для правящей партии. Сегодня разрушение небоскребов в Нью-Йорке наносит много более серьезный удар по престижу Буша, чем пять обстрелов его кортежа. И в этом смысле те, кто направил самолеты на Всемирный торговый центр, действовали вполне рационально.

Г.ДЖЕМАЛЬ: Однако Буш не менее эффективно использовал это в своих собственных интересах.

В.ИНОЗЕМЦЕВ: Подождите, не прошло и 5 лет. Может быть, через 20 лет вся Америка еще пожалеет, что Буш использовал ситуацию именно так. В действительности терроризм стал новой формой ведения войны. Эти формы менялись всегда. Были нашествия диких кочевников, были более или менее рыцарские формы ведения войны в Средние века, были массовые армии XIX века, был и беспредел Второй мировой войны и т. д. Все проходит, все меняется. Но в случае с терроризмом даже не правящие верхушки, но и интеллектуальные круги оказались неспособными остановиться перед очень опасной чертой. Это идентификация террористов. Сейчас в террористы начали записывать любого политического противника, что показали и события в Андижане. Но ситуация станет совершенно катастрофической, если продолжить делать это еще и по религиозным и национальным признакам. Весь исламский терроризм последних 50 лет был реакцией на создание государства Израиль на палестинских территориях и на активное вмешательство и насаждение западного образа жизни на территориях Аравийского полуострова.

Английские колонизаторы конца XIX - начала XX века, напротив, даже запрещали своим проповедникам приезжать в колонии Персидского залива, чтобы не оскорблять местной религии. Но сейчас мы видим полный беспредел идеологической и культурной экспансии, что не может не вызывать ответную реакцию арабского мира. Если мы видим, что происходит отождествление терроризма с какой-либо конфессией или национальностью, то, наверное, перед нами та черта, где нужно остановиться.

А если мы видим, что без подобного отождествления мы не можем дальше бороться, то лучше прекратить борьбу, чем бороться таким образом. Гейдар Джемаль не видит за «Аль-Каидой» никакой политической силы. Однако мы вообще склонны идентифицировать политику с государством, хотя это давно не так. В эпоху традиционного мира национальное государство было фактически единственным возможным субъектом политики. И политика воспринималась в категориях национальных интересов, геополитических интересов, борьбы за власть и т. д. Но сегодня индивиды отождествляют себя не только с нациями, но и с другими сообществами: идеологическими, религиозными, клановыми и другими. И такая идентичность, в том числе организационная, групповая идентичность «Аль-Каиды», может быть гораздо сильнее идентичности национальной. В современном мире идет именно война идентичностей, и далеко не всегда это идентичности национальные.

Безусловно, сетевые структуры, к которым принадлежит и терроризм, имеют преимущества перед структурами бюрократическими, в том числе спецслужбами. Поэтому спецслужбы проигрывают и продолжат проигрывать. Точно так же идеологические группировки всегда имеют преимущества перед группировками сугубо рационалистическими. Ни один рационально мыслящий человек не бросится с гранатой под танк и не подорвет себя в автобусе, самолете или вагоне метро.

А религиозная идеология всегда еще более жесткая и менее предсказуемая, чем идеология секулярная. Западный мир втягивается сегодня в войну с противником, которого не знает, не хочет знать, не слишком понимает. При этом он не имеет и адекватных средств борьбы с таким противником. Поэтому для западного мира, для России в том числе, важно суметь вовремя остановиться. Никакие территориальные утраты или идеологические уступки прошлого не сравнятся с потерями, к которым может привести полномасштабное поражение в глобальной войне идентичностей.

А.БАРАНОВ: В статье заявлена крайне важная проблема. Но именно заявлена. Представить на десятке страниц анатомию террора невозможно уже потому, что террор имеет многовековую историю. Вспомните хотя бы орден ассасинов, типичную сетевую террористическую организацию. Описанное в Библии убийство Олоферна тоже было классическим терактом, ничуть не в меньшей степени, чем покушение Веры Засулич, с которого автор напрасно начинает отсчет истории терроризма в нашей стране. На самом деле еще меланхолический Якушкин обнажал цареубийственный кинжал - потом, правда, испугался, но он был классический террорист. А Каховский через пару дней Милорадовича все-таки застрелил. Просто этот теракт в то время еще не позиционировался как терроризм.

Хватало понятий «бунтовщик» и «смутьян», под них подпадали и Пугачев, до основания потрясший основы империи, и безобидный болтун Чацкий. То есть все это было всегда. Но почему-то всплыло именно сейчас. Как феномен мировой политики и общественной жизни терроризм действительно обозначился буквально на наших глазах. И автор прав, когда ставит вопрос «qui prodest?» - ищи, кому это выгодно. Это и есть вопрос вопросов, потому что само понятие «терроризм» стало толковаться крайне расширительно.

Террорист - и тот, кто убивает коррумпированного чиновника, поскольку другим способом добраться до него не может. И тот, кто подрывает себя вместе со случайными прохожими просто потому, что сам по какой-то причине не хочет и не может больше жить. И тот, кто подкладывает бомбу в самолет, а сам остается на земле, прекрасно сознавая, что убивает множество ни в чем неповинных людей.

И одесские комсомольцы, которые хотели взять ларек, - классический «экс», который тоже кладется в одну корзину с терроризмом. Террористом объявляют человека, который заложил бомбу под лимузин олигарха, хотя он явно действовал из корыстного интереса и не более. Другой человек закладывает точно такую же бомбу на дороге в Чечне, чтобы подорвать бронетранспортер, и его тоже причисляют к террористам, хотя он чистый диверсант.

Террористом «номер один» у нас почему-то считают Басаева, хотя подобные акции случались и раньше, а в Буденновске мы имели дело не с терактом, а с классической диверсией. Захват лечебного учреждения как прикрытие отхода диверсионной группы - посмотрите в соответствующих учебниках. Это нехорошо, неблагородно - именно поэтому диверсантов не берут в плен. Однако к феноменологии терроризма все это имеет весьма опосредованное отношение. Теракт - это всегда message, некое послание.

Если вернуться к голливудским примерам, можно вспомнить боевики, в которых мудрый следователь-аналитик пытается распутать то послание, которое серийный убийца или террорист пытается заложить в свои преступления. Message Веры Засулич был ясен всем. Но в чем состоял message при захвате бесланской школы? Каждый из вас ответит по-разному. Значит, он не понят. Поэтому смысл анатомии и феноменологии террора - в том, чтобы получить возможность верно прочитывать message.

А пока мы вообще не понимаем, зачем произведен тот или иной теракт. Понять - значит на добрых 50 процентов приблизиться к решению проблемы.

Г.ДЖЕМАЛЬ: Подлинный терроризм всегда направлен на носителей власти. Откройте сталинский УК, статью 58, пункт 8, и вы найдете верное определение террора как «актов, направленных против представителей Советской власти или деятелей революционных рабочих и крестьянских организаций по причинам и в связи с их служебной и общественной работой».

Это единственный способ воздействовать на власть: только тогда она начинает что-то понимать. А любые взрывы прохожих, очередей, базаров, офисов и т. д. работают исключительно на власть, а не против нее. Давайте все-таки последовательно исходить из принципа «кому выгодно».

Д.ХАЛИДОВ: Согласен с основными тезисами Кагарлицкого, хотя у меня есть и некоторые замечания. Но об этом чуть позже.

Для начала хотел бы обратить внимание на эволюцию терроризма в России. Еще к июлю - августу 1999 года стало очевидным существование некоего сговора между Вашингтоном и Москвой, согласно которому Кремль получал карт-бланш на усмирение мятежной Чечни, а Белый дом - свободу рук в Афганистане. Легко было спрогнозировать, что при осуществлении операции «наследник» по обеспечению преемственности власти Кремль попытается резко дестабилизировать ситуацию. Акции террора с большим числом жертв среди мирного населения - идеальное средство для этого.

Все эти выкладки еще в начале августа 1999 года были изложены мною в статье, которую я попытался пристроить в центральные издания, но, увы, безрезультатно. Этот материал под названием «Логика большого террора в России» был опубликован в северокавказских изданиях (Дагестана и Кабардино-Балкарской Республики) только летом 2001 года. Я тогда обращал внимание на очевидные противоречия в политике Кремля на Кавказе.

С одной стороны, меры по интеграции в общероссийскую жизнь, с другой же - неявная установка на отчуждение и поддержание конфликта на постоянном, контролируемом уровне. Теракты при этом выполняют роль неких провокативных факторов, позволяющих поддерживать градус ненависти на должном уровне. Такое вот мобилизационное ноу-хау для россиян, которое решает сразу несколько задач.

К примеру, Норд-Ост был приурочен к визиту в Москву одной из влиятельных фигур верхушки Саудовской Аравии (кстати, это был первый визит такого ранга в истории). Естественно, результат переговоров этой акцией был основательно смазан, чего, очевидно, и добивались заказчики теракта. Вообще, анализ освещения кавказской (чеченской) тематики на государственном ТВ, периодически повторяющихся терактов против мирного населения и характера их подачи в СМИ дает мне основание для следующего вывода: в России сформировался симбиоз из террористов, структур государевых служб и части масс-медийного сообщества. Это - антисистема, эдакое политпиарное и силовое ЗАО, которое готовит общественное мнение России к легкому расставанию со всем Северным Кавказом, а не только с Чечней. Кстати, мало кто обратил внимание на заявление Путина после Беслана «о важности общественного контроля за спецслужбами и правоохранительными структурами». Тема эта не получила дальнейшего развития, как будто президент и не говорил ничего подобного. В общем, признаки политической шизофрении налицо. Однажды вступив на скользкую дорогу «конструирования» политической истории Отечества с помощью террора, трудно с нее сойти. И я согласен с Кагарлицким, когда в анатомии терроризма он особо выделяет этот аспект.

С другой стороны, я не разделяю скептицизм, связанный с так называемой теорией заговора. Очевидно, мы вправе говорить не о заговоре, а о стратегическом проекте того могущественного субъекта, который называют по-разному: финансовой олигархией, конгломератом транснациональных корпораций, мировым правительством и т. п. Цель проекта - в захвате наиболее лакомых кусков в разных частях света с использованием в качестве главного инструмента военно-политической машины Америки.

А международный терроризм - лишь одно из звеньев проекта и тоже очень мощный инструмент, с помощью которого решается целый ряд конкретных задач геополитического и экономического характера. Достаточно ознакомиться с обстоятельными расследованиями немецкого информагентства «EIRNA» или французского журналиста Тьерри Мейссана «11 сентября 2001 - чудовищная махинация», чтобы понять, что дело вовсе не в бен Ладене. Когда конгресс США отказывает в праве на независимое расследование и до сих пор неизвестно, были ли 20 саудовских «террористов» в самолетах, то остается только «восхищаться» разработчиками операции. Я хочу сказать, что есть теракты, за которые бен Ладен или Басаев готовы взять на себя ответственность. Но есть и множество сомнительных и анонимных терактов, подобных взрыву самолета в местечке Локарно (Шотландия, середина 1980-х), за который крайним назначили Кадаффи, или взрывам в Кении и Танзании в 1990-е годы. Как правило, именно после сомнительных (анонимных) терактов начинается бешеная пропагандистская кампания в «свободных» СМИ, подкрепляемая обычно антиисламскими или ксенофобскими (античеченскими, в частности) комментариями экспертов.

Такой сомнительный теракт может выполнять и роль операции принуждения той или иной страны к каким-то действиям. К примеру, целью теракта на острове Бали в Индонезии было принудить Австралию подключиться к антииракской коалиции. Другая задача множества терактов подобного рода - диффамация ислама, представляющего собой единственную мировоззренческую силу, способную сопротивляться американскому проекту.

Рост антиисламских настроений после каждого теракта - факт, подтверждаемый социологическими исследованиями в России и на Западе. Таким образом, в общественном мнении формируется крайне негативный образ ислама и связанного с ним терроризма, угрожающего миру и России, призванный консолидировать российскую нацию против конкретного врага.

Но это псевдоконсолидация, которая не дает позитивной программы для развития страны и притом загоняет Россию в такой коридор, где она неизбежно должна стать союзником Америки в глобальном противостоянии виртуальной исламской угрозе, вообще угрозе с Юга. Весьма авторитетная структура, недавно созданная при ООН и известная под названием «Совет мудрецов» (Россию в нем представляет Примаков), подготовила обширный доклад, где выстроена иерархия глобальных угроз. Из крупных шести блоков глобальных угроз миру, международный терроризм - лишь на одном из последних по значимости мест. Между тем для Буша и иже с ним это - проблема «номер один», и в таком качестве она навязывается всему мировому сообществу. Соответственно, политика, основанная на такой большой лжи, как концепт международного терроризма, не может не привести в тупик. А может, этого и жаждут глобальные сценаристы во всем мире и их «ученики» в России?

И, наконец, манипулируемая активность террористов позволяет создавать образ врага в лице тех или иных этносов. Чеченцы уже устали оправдываться, что они не нация террористов, и готовы «переводить стрелки» на Дагестан: там, якобы, и очаг терроризма, и вообще ислам пришел в Чечню оттуда. Кому выгодны последние непрекращающиеся нападения на дагестанскую милицию?

Сразу нескольким субъектам: и новой чеченской власти, и властям самого Дагестана, поскольку в подвешенной ситуации Москва не решиться их менять, а если и решится, то таким образом, чтобы не раздражать элиты ключевого для всего Северного Кавказа региона. Выгодно это англо-американским ТНК, рвущимся к каспийским ресурсам, и Басаеву, заинтересованному в том, чтобы расширить театр боевых действий.

Г.ДЖЕМАЛЬ: Еще это выгодно тем, кого пытали дагестанские милиционеры.

Они получили небольшое моральное облегчение и некоторую надежду на то, что следующее поколение милиционеров побоится применять пытки к подследственным.

Д.ХАЛИДОВ. До сих пор неизвестно, кто приказал сажать «потенциальных террористов» на бутылки (такая вот форма пытки), после чего милицию и начали отстреливать. Бесконечные аресты, наглые вторжения в мечети - все это настраивает молодежь, лишенную перспектив в жизни, против режима и против милиции, но не против России. Это замечание очень важно.

Трудно найти какие-либо исламские мотивы у терактов в Москве, где подрывали себя женщины, и в Беслане. Их предприняли люди, находящиеся в состоянии аномии, потери всякого смысла жизни, лишившиеся родственников. Они шли на теракты, веря или надеясь, что смогут этим заставить власть возобновить мирные переговоры. Лично зная Шамиля Басаева еще с начала 1990-х, с абхазской кампании, должен сказать, что в его сознании произошел колоссальный сдвиг. Он перестал уже сверять свои действия с исламской нормой.

между тем после взрывов 1999-го в Москве и Волгодонске Басаев и Хаттаб просто пришли в бешенство и заявили, что не отдавали и не могли отдавать соответствующих приказов. Но за последующие пять лет произошла такая трансформация во взглядах его и в мотивах, что стал возможен Беслан. Секрет такого сдвига очень прост. Достаточно было увидеть, как рушатся на Грозный ракеты «земля-земля» в октябре 1999 года. Одна из них попала в рынок и унесла жизнь сразу нескольких сотен человек. В Чечне люто ненавидят летчиков, бомбы которых «не различали» боевиков от мирных жителей. Это не война, а скрытая форма этноцида.

На акции государственного терроризма Кремль получает симметричный ответ. В декабре 2000 года я был в командировке в Чечне и Дагестане, встречался и с военными, и с чеченцами, и с милиционерами. Уже тогда милиционеры прямо говорили: терроризм нам подбросили, если бы его не прикрывали определенные люди в федеральных спецслужбах, мы бы давно эту проблему решили - как минимум, сами договорились бы с террористами. Люди, находящиеся в гуще событий, имеют возможность постоянно анализировать ситуацию. Их очень трудно обмануть. Все сказанное относится и к ситуации в других республиках.

А.ХУЗАМ: Если бы Борис Кагарлицкий писал эту статью сейчас, то наверняка начал бы с событий в Узбекистане. Не столь важно, сколько людей там погибло на самом деле - 100, 169 или 700 человек. В любом случае стреляли в мирных жителей, лишенных даже хлеба. Не исключено, что в такой ситуации действительно возникли организованные группировки, которые стали захватывать оружие и брать в заложники военных и милиционеров, вызвав обратную волну государственного терроризма. И каждая из таких волн провоцирует встречную реакцию.

Каждая новая зачистка в Чечне пополняет ряды террористов, подобное происходит и в Израиле. Талибы творили чудовищные вещи по отношению к древним памятникам, но американцы, войдя в Афганистан и Ирак, тоже стали действовать, как государственные террористы. И теперь никто не ответит, что хуже, а обоюдный терроризм становится нормой. Серьезные проблемы вокруг терроризма возникли после окончания «холодной войны».

Точнее, она была объявлена законченной, но на самом деле продолжается, теми же самыми методами, хотя и при изменившейся конфигурации участников. «Аль-Каида» - отнюдь не американский миф, она существует и возникла еще до событий в Афганистане.

Саид Кутба, основатель движения «Братьев-мусульман» в Египте, учился в США и уже тогда имел тесные контакты как раз с теми представителями неоконсерваторов, которые сейчас руководят Америкой и которые начали захватывать наиболее важные объекты в мире сразу после развала СССР, считая это правом победителя в «холодной войне». А тогда созданию «Братьев-мусульман» содействовали спецслужбы США, Англии, Германии, после революции Насера боявшиеся уступить свое влияние в Египте СССР.

Документально установлено, где и когда готовились исламские террористы: в Пакистане и в Саудовской Аравии. Саудовцы финансировали эти группировки, чтобы их руками выбить советских «безбожников» из Афганистана и сменить режимы в таких арабских странах, как Сирия, Иордания и Ливан. До сих пор неясно, когда и как бен Ладен разошелся с США. В Афганистане они воевали на одной стороне, но затем нечто побудило бен Ладена организовать 11 сентября.

Однако даже невооруженным глазом видно, что США до сих пор продолжают использовать другие исламские группировки для достижения своих целей. Первая же зарубежная поездка Удугова и Яндарбиева после развала СССР состоялась в Саудовскую Аравию. Известно и то, сколько денег они привезли оттуда. Я был в лагере Хаттаба, был и в других лагерях, знаю, кто и откуда туда приехал. Это действительно международное движение, за которым стоят большие деньги, - никакая политическая партия таких трат себе позволить не может.

Г.ДЖЕМАЛЬ: Хотел бы защитить честь Саида Кутбы, фактически названного агентом неоконсерваторов, оказывается, уже в 1950-х замышлявших 11 сентября. На самом деле организация «Ихван муслимин» («Братья-мусульмане») - вполне автономное духовно-политическое движение со своей идеологией и собственными политическими позициями.

Ихванисты отнюдь не препятствовали развитию национальной революции в Египте, более того, Насер пришел к власти с помощью ихванистов, которых затем обманул, разгромил и повесил. Понятие «государственный терроризм» ничуть не более содержательно, чем «международный терроризм». В конце концов была и Хиросима. А на площади Тяньаньмэнь расстреляли гораздо больше людей, чем в Андижане. Нужно элементарно анализировать проблему, а не отделываться наклейкой ярлыков.

А.ТАРАСОВ: Определение государственного терроризма дано в резолюции Генеральной Ассамблеи ООН от 17 декабря 1984 года «О недопустимости политики государственного терроризма и любых действий государств, направленных на подрыв общественно-политического строя в других суверенных государствах». По букве этой резолюции получается, что после Югославии, Афганистана, Ирака террористами следует считать правительство США, равно как и правительства всех их союзников.

Резолюцию никто не отменял, она - часть действующего международного права. Просто в сегодняшней ситуации вспоминать о ней весьма неудобно. Поэтому, чем больше глупостей написано на тему терроризма, тем легче морочить всем головы. От рук «эскадронов смерти» в Центральной Америке погибли десятки тысяч человек. В одной Колумбии ими убито гораздо больше людей, чем всеми левыми партизанами вместе взятыми.

Года полтора назад американцы наконец занесли в список террористических организаций Подразделения самообороны Колумбии (АУК). Но только потому, что выяснили: АУК финансируется наркобаронами. А если бы не выяснили? АУК так бы и продолжали вырезать население целыми деревнями. Проблема слишком острая, политически окрашенная. Поэтому она естественным образом будет мистифицирована.

И поскольку любая наука, тем более политическая, а тем более у нас в стране, сильно зависит от власти, то проблема становится еще запутаннее и взрывоопаснее. Она была неплохо разработана на Западе в 1960-1980-х, но затем главными авторитетами в террорологии оказались абсолютно несерьезные, бульварные авторы вроде Уолтера Лакера или Клер Стерлинг.

Стерлинг к тому же и автор продажный, она на заказ сочинила страшную книжку о том, как весь международный терроризм - левацкий, фашистский, религиозный - направляется КГБ. Книжка давно выпущена из спецхрана - почитайте, будете долго смеяться. В результате и у нас пошел вал публикаций, формально террорологических, но на деле тоже бульварных и все только запутывающих. Еще в западной террорологии 1960-х было четко сформулировано базовое различие между понятиями «террор» и «терроризм».

Террор - насилие сильного, обычно государства, по отношению к слабому. Терроризм - насилие слабого по отношению к сильному, обычно государству, и почти всегда ответное. Но и у нас, и на Западе сознательно перестали проводить различие между понятиями «партизанская война», «вооруженная борьба против существующей власти» и «терроризм». Между тем любая война, тем более современная, гораздо страшнее любого терроризма. Все последние годы доля потерь среди мирного населения растет непропорционально быстро.

В Югославии потери армии по отношению к мирному населению составляли 1:10. Казалось, неправдоподобно много, во Второй мировой было всего 1:3. Но оценки западных специалистов по Чечне дали уже 1:20, по Афганистану - 1:26, едва ли меньше будет и в Ираке. То есть война превращается в совершенно аморальное дело, бесконечно далекое от милитаристского идеала прошлого, где одни люди с оружием в руках сражались против других в открытом бою, рискуя собственной жизнью.

Сейчас ничего подобного не стало - удары наносятся по площадям, гибнут невинные люди. Чем это лучше терроризма? В тех же 1960-х, когда террорология только зарождалась, сразу несколько авторов отметили, что к террористическим близки и такие официальные организации, как спецслужбы. Они тоже милитаризированы, непрозрачны, не отчитываются в своих действиях перед обществом и наделены правом на насилие по отношению к политическим противникам. Примеров более чем достаточно - Моссадык, Альенде, Лумумба.

В деголлевской Франции очень любили похищать противников президента - из Швейцарии, из Северной Африки. Похищение человека, иногда и иностранного гражданина, с территории чужой страны - чем это не террористический акт, совершаемый государством? Теория заговора представляет собой симптом паранойи, когда вам рассказывают, будто всю мировую историю определяет закулисная, невидимая профанам борьба между какими-нибудь силами атлантизма и евразийства, идущая со времен Древнего Шумера. Но глупо отрицать, что составной частью мировой политики является проведение спецопераций, в том числе организация заговоров против правительств других стран, как было в случае с Моссадыком. А у любой спецслужбы есть собственные интересы, в том числе интересы выживания. Наконец, напомню такие широко употреблявшиеся в XIX веке понятия, как «полицейский террор» и «судебный террор».

Сейчас сами слова забыты, но описываемый ими феномен никуда не делся, это составная часть стратегии любого государственного террора. Такая практика распространяется и по нашей стране. Наиболее нашумел Благовещенск, но потом выяснилось, что и в Тверской области еще раньше было несколько аналогичных случаев массовых расправ. Или вспомним суд над теми людьми, которых обвинили во взрыве домов в Кисловодске. Их подвели под амнистию, хотя террористы под амнистию не подпадают.

Значит, судьи понимали, что им подсунули чистую «липу», но предпочли не связываться - вынесли приговор и тут же амнистировали. Но ведь перед этим у обвиняемых уже успели выбить показания. Все это и называется полицейским террором. В отличие от автора статьи, я бы не переоценивал ни масштабы, ни эффективность инфильтрации. Мне известен только один пример, когда в третье поколение стратегического руководства «Красных бригад» был внедрен агент ЦРУ. Других примеров инфильтрации левацких групп после времен Азефа я не знаю.

А.КОНДАУРОВ: Остальные просто неизвестны. Далеко не все всплывает.

А.ТАРАСОВ: Такая крайне правая организация в США, как «милиция», чудовищно инфильтрирована правительственными агентами. И имена их всплывали не раз. Вспомните дело Тимоти Маквея, когда последовали претензии к агентуре ФБР, не предотвратившей теракт.

А.СУРИКОВ: Конечно, у нас инфильтрация имеет довольно широкие масштабы еще с советских времен. Но только раньше спецслужбы стремились контролировать потенциальных противников режима, а теперь террористами если кто и управляет, то только не наши спецслужбы. Они давно превратились в совокупность фракций, ведущих между собой жестокую внутривидовую борьбу.

Формально это - иерархические организации с четкой бюрократической вертикалью. Когда есть государство, тем более если у государства есть некая идеология, это действительно так, и подавляющее большинство сотрудников спецслужб в своей деятельности руководствуется идеологической мотивацией. Но когда государство превращается в воровское сообщество, единственная цель деятельности которого - что-нибудь украсть, его спецслужбы, формально оставаясь бюрократическими структурами, фактически превращаются в набор неуправляемых фрагментов.

Озабочены эти фрагменты преимущественно тем же, чем и вышестоящие инстанции - извлечением материальных ресурсов для себя лично. Причем самая острая борьба разворачивается между теми, кто сидит в соседних кабинетах. Я имею в виду не только объективное противоречие между теми, кто занимается аналитикой или оперативной работой, и так называемыми спецподразделениями. Например, оперативному работнику удалось завербовать агента среди террористов, и он выстраивает хитрые оперативные комбинации, ведет сложные игры. Но вдруг привозят какой-нибудь спецназ, который убивает всех подряд, включая агентуру, и вся оперативная работа идет насмарку.

Но я говорю даже о другом. Есть действующие сотрудники спецслужб, прирабатывающие коммерцией, есть их отставные сослуживцы, ушедшие в бизнес, есть бывшая или нынешняя агентура, занимающаяся все тем же. Между всеми ними возникают коммерческие отношения, которые для них намного важнее, чем приказ президента. Кто такой Путин в конце концов для майора ФСБ, сидящего в Чечне? А какой-нибудь местный деятель, подозреваемый в терроризме, для этого майора - коммерческий партнер.

А.КОНДАУРОВ: Еще вопрос, кто кого в такой ситуации инфильтрует.

А.СУРИКОВ: Не менее существенно, что никакого идейного стержня у наших спецслужб давно нет, а у тех, кого называют исламскими террористами, у Шамиля Басаева, например, идейный стержень присутствует, как бы мы к нему ни относились.

Уверяю вас, когда у одного из коммерческих партнеров идейный стержень есть, а у другого - нет, реально руководить бизнесом станет тот, кто со стержнем. Это нужно иметь в виду, идет ли речь о Северном Кавказе, о Ферганской долине или о Башкирии, которая скоро станет поводом для таких же разговоров - как только там завершится передел нефтехимического комплекса.

Здесь говорилось, будто терроризм всегда служит интересам власти. На самом деле не всегда. Да, сентябрьские взрывы 1999-го, кто бы за ними ни стоял, а это, как мы понимаем, не чеченцы, сыграли на руку именно власти. Без них Путин президентом никогда не стал бы. Как политическая фигура он рожден этими взрывами. Но каким образом может послужить власти случившийся пять лет спустя Беслан? А если завтра кто-нибудь, не дай Бог, взорвет ядерную электростанцию в Балаково или в Воронеже, вы тоже станете искать за этим руку власти или комбинации политтехнологов?

Я неплохо знаю многих наших политтехнологов. Для них существует одно волшебное слово - «деньги». Зачем им этим заниматься, если проще украсть на Украине примерно треть того, что другая сторона истратила на всю «оранжевую революцию». Вот это их уровень, это эффективно.

Г.ДЖЕМАЛЬ: Беслан - особый случай. Там было очень много свидетелей, и все видели, что к жертвам привели именно действия властей. Дети погибли от пуль тех, кто окружал школу по периметру. Власти сперва врали, будто стреляли в спины, а потом оказалось, что все были поражены в грудь и в плечи.

А.СУРИКОВ: Каждый из терактов - особый случай. Публику на Норд-Осте тоже потравили газом не чеченцы. Но не столь уж это важно, кто первым стрелял и по кому. Сегодня любой новый теракт демонстрирует обществу неспособность власти защитить своих граждан. А ведь вся ее деятельность на протяжении многих лет осуществлялась именно под флагом борьбы с терроризмом.

А.КОНДАУРОВ: Универсализация понятия «терроризм» выгодна исключительно власти - американской ли, российской, израильской или палестинской. У терроризма нет никаких универсальных целей. Он может быть универсальным по формам и методам, но его цели и мотивации уникальны в каждом конкретном случае. В Чечне это может быть просто кровная месть. Влезьте в шкуру Басаева: вся семья убита, дом разорен. Помимо идейных мотивом, им может двигать элементарное чувство ненависти. Точно сказано: чтобы не было терроризма, не нужно быть террористом самому.

К сожалению, власть этой формулой пользоваться категорически не хочет, потому что, впихивая в сознание общества терроризм, решает собственные проблемы. Американцам нужны Ирак, нефть и т. д. Все удивлялись, как быстро Путин поддержал Буша после 11 сентября. Но ничего другого он и сделать не мог. Идя на пост президента двумя годами раньше, он обещал «мочить в сортире», то есть фактически чинить расправу без суда и следствия, что Западу понравиться не могло.

А теракты 11 сентября дали хороший шанс удержаться на западной орбите таким образом, чтобы самого Путина не «мочили» бы за Чечню и чтобы в момент «Х» США отнеслись к его команде иначе, чем к отставному министру Адамову. Дальше - больше. Когда сопротивление чеченцев стало нарастать, что так или иначе колебало власть в Кремле, Путин воспользовался этим, чтобы усилить репрессивные механизмы. Тоже понятно, для чего. Если бы у него был действительно некий большой стратегический проект для России, все делалось бы другими методами. А так Путин просто выигрывает дополнительное время, для того чтобы его окружение успело побольше «распилить». Я же видел, какие законопроекты вбрасываются в Думу под предлогом борьбы с терроризмом: ограничение митингов, понятие «период террористической угрозы» с ограничением прав и свобод граждан и т. п.

Для меня тоже остается загадкой, почему 11 сентября ни один из самолетов не упал на Белый дом или на Капитолий? Или теракты в Москве - поставьте себя на место Басаева или тех, кто планирует такую операцию. В чем бы состоял ваш замысел и ожидаемый политический выигрыш? Подогнать машину к Кремлю или на Рублевку и взорвать там. Но почему были выбраны нищие рабочие районы? Осуществить теракт там технически не легче, а политический выигрыш не светил при любом исходе. Неразрешимая загадка.

Вот связь между Норд-Остом и Бесланом совершенно очевидна. В обоих случаях хотели вернуть в политическую игру Масхадова, а Басаев брал на себя всю грязную работу. Почему чеченцы в Беслане не стали брать воду и еду? Понятно, они учли опыт Норд-Оста. Но не только. Изначальный план явно состоял в том, чтобы захватить школу, показать, на что они способны, а дальше выйти под гарантии международных наблюдателей и заявить: вот видите, мы можем убивать, но не это нам нужно, мы боремся за свою независимость, - так что приглашайте на переговоры президента Масхадова, он уже рядом.

Именно поэтому они и отказывались брать воду, рассчитывая форсировать переговорный процесс. Что дальше? Пока власть будет оставаться столь же алчной и непрогрессивной, она проблему терроризма не решит, сколько бы ОМОНа в Чечню ни нагоняли. Все равно у ОМОНа будет своя игра, у террористов - своя, а страдать будет население. Мне кажется, власть это тоже понимает, но ее интеллектуальных и организационных ресурсов хватает лишь на то, чтобы пытаться пролонгировать агонию.

Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Работая над статьей, я подробно консультировался с Антоном Суриковым и Алексеем Кондауровым. Так, говоря об инфильтрации, я имел в виду не только степень контроля тех или иных спецслужб над теми или иными террористическими группировками. Инфильтрация создает очень своеобразную сеть взаимоотношений, некое серое теневое поле, в котором пересекаются сразу многие спецслужбы, а иногда и разные отделы одной спецслужбы, ведущие каждый свою игру, и самые разнородные фигуры, которых объединяют под названием террористов: от деятелей национально-освободительного движения, прибегающих к экстремистским методам во имя вполне легитимных целей, до чисто уголовных элементов.

И вся эта каша возникла в результате целенаправленных усилий спецслужб, которых те никогда не скрывали, напротив, гордились ими. Скрывался не факт инфильтрации, а имена конкретных инфильтрантов, что вполне естественно. Тем не менее, два имени засвечены достаточно плотно. Это Усама бен Ладен, теснейшего сотрудничества с которым в прошлом ЦРУ уже давно не отрицает. И это Шамиль Басаев, чьей работе в Абхазии посвящены достаточно серьезные и аргументированные публикации.

Главный вопрос не в том, когда и почему бен Ладен или Басаев вышли из-под контроля, а в том, до какой степени они вышли. А если и полностью вышли, то нет ли рядом с ними других инфильтрантов, чьих имен мы не знаем как раз потому, что они из-под контроля не выходили? Сам процесс инфильтрации начался достаточно давно и шел весьма интенсивно, но с тех пор произошли два переломных события: одно - глобальное, другое - локальное.

Глобальное событие - конец «холодной войны», после чего российские спецслужбы утратили тот идеологический стержень, о котором сегодня много говорили, а американские спецслужбы были в значительной мере переориентированы на новые задачи. Локальное событие - это возникновение в России такого политического режима, идеологическим оправданием которого становится антитерроризм на фоне отсутствия какого-либо политического проекта.

С одной стороны, этот режим предоставляет спецслужбам почти неограниченную свободу действий; с другой - не создает при этом никакого нового идеологического стержня. Это второе обстоятельство, накладывающееся на первое. Наложение двух этих факторов и создает картину, описанную Антоном Суриковым: люди, сидящие в соседних кабинетах, играют каждый в свою игру, не исключено, что и друг против друга, при этом координируя свои действия в силу служебных обязанностей.

Это и порождает ситуацию, с одной стороны, совершенно непредсказуемую, с другой - очень логичную. Как будто разыгрывается шахматная партия, в которой фигурами не только двигают, но и сами они тоже бегают по доске, причем и доска не вполне статична. Это и есть управляемый хаос: в движении фигур есть своя логика, и ее можно проследить, если задаться такой целью.

А.КОНДАУРОВ: По службе они должны координировать, но на самом деле работают в разных АОЗТ.

Б.КАГАРЛИЦКИЙ: В спецслужбах термин «игра» общепринят, обожают его почему-то и политологи, хотя речь идет вовсе не об игрушках. Участники игры имеют тенденцию заигрываться, то есть выходить за пределы первоначальных задач. Допустим, власть действительно заказывает некоторые теракты, чтобы воздействовать на население. Я совершенно такого не исключаю.

Но если пройти дальше ту схему, которую нарисовал Гейдар Джемаль: местная власть на Северном Кавказе заинтересована в дестабилизации, чтобы отчитаться перед Москвой, Москва заинтересована в дестабилизации, чтобы выслужиться перед Вашингтоном, а Вашингтон ведет собственные игры с какой-нибудь «Halliburton» и другими корпорациями, у которых тоже есть специфические интересы, - станет заметно, что схема предполагает наличие некой единой линии, рациональных и эффективных действий всех участников. То есть устроить дестабилизацию, но ровно в той мере, чтобы усидеть и укрепить себя у власти. Но вдруг вы сами взлетите на воздух? Не потому, что неверно рассчитали количество заложенной вами взрывчатки, а потому, что ваш сосед сделал то же самое, поскольку тоже хотел выслужиться перед своим начальником. Вы ничего не знали друг о друге, но взрыв удвоенной мощности вызвал совсем не те последствия, на которые вы оба рассчитывали.

Представьте себе, что это соседи - Дагестан, Карачаево-Черкесия, кто-нибудь еще. Вследствие кумулятивного эффекта все местные князьки, начавшие каждый свою рациональную игру, получают совершенно нерациональный итог. То же самое может произойти и на национальном уровне и, между прочим, на глобальном тоже. Боюсь, что и произойдет, поскольку остановиться игроки уже не могут.

В результате власть, с одной стороны, пытается стабилизировать себя при помощи террора, с другой - сама же себя и дестабилизирует. В этом, на мой взгляд, и состоит объяснение таких странных феноменов, как Беслан, никак не укладывающихся в рамки концепции управляемого терроризма, с которой мы начали эту дискуссию.

И «ОРАНЖЕВЫЕ» СТАНУТ «КРАСНЫМИ»…

Термин «революция» вошел у нас в моду чрезвычайно. Его употребляют по всякому поводу и с любыми мыслимыми прилагательными. Как в стародавние времена, когда словом «революция» обозначали, например смену правящей королевской династии.

Собственно именно это и происходило до недавнего времени в Грузии, на Украине, в Киргизии. В случае с Грузией, правда, даже о смене династии говорить можно лишь условно. Ведь Саакашвили до перехода в оппозицию величал Шеварднадзе своим политическим отцом.

Смена правящего клана и тем более перестановки внутри этого клана порой выглядят весьма драматично, но, конечно, ничего общего с революциями не имеют. Кроме одного единственного обстоятельства, которое действительно может иметь далеко идущие последствия - в борьбу за власть на просторах бывшего Советского Союза всё больше вовлекаются массы. По мере того, как низы общества втягиваются в политику, меняется и общая расстановка сил. До недавнего времени не имело никакого значения то, какие идеи популярны среди населения. Значимо было лишь то, что интересно для элит. Теперь ситуация изменилась. И, похоже, в бывших советских республиках действительно назревают революционные перемены.

Легко догадаться, что массовые выступления против действующей власти - на Украине, в Киргизии, Грузии, а теперь ещё и в Узбекистане имеют общую причину. И причина эта отнюдь не в коррупции и авторитаризме политических элит. Напротив, низкие моральные качества правящих политических команд есть лишь следствие сложившейся социально-экономической системы. Именно протестуя против системы, население выходило на улицы, блокировало дороги, захватывало административные здания и площади. И именно эта система пока остается в неприкосновенности.

Нетрудно предугадать, что расширение демократии спровоцирует борьбу за социально-экономические преобразования. Не удивительно, что многие либеральные комментаторы, первоначально восторгавшиеся успехами «оранжевой революции» на Украине, сегодня жалуются на «опасное» развитие событий.

Громче всех высказалась нью-йоркская The Wall Street Journal. Надо понимать, что для американских бизнесменов The Wall Street Journal - примерно то же, чем была «Правда» для советских секретарей обкомов: источник знания о мире, политический барометр и рупор генеральной линии. В отличие от мягкотелых либералов из некоторых других изданий, авторы The Wall Street Journal не скрывают своих мнений. Деловые люди, которые планируют инвестиции, должны знать правду. И чем больше газета пишет о событиях в Киеве, тем менее скрывает своё раздражение происходящим.

Первый раз издание забило тревогу, когда новоизбранный президент Ющенко подтвердил своё обещание вывести войска из Ирака. Скорее всего, газетными публикациями дело не ограничилось. Соединенные Штаты имеют достаточно влияния в Киеве. Во всяком случае, вывод украинских войск из Ирака странным образом затянулся. А Ющенко поспешил в очередной раз выразить лояльность большому брату, посетив Брюссель и Вашингтон, пообещал приложить все усилия для скорейшего присоединения Украины к Всемирной торговой организации и к НАТО.

Однако не прошло и нескольких месяцев, как возникла новая проблема, на сей раз гораздо более серьезная. В массовом порядке пересматривают итоги жульнических приватизационных сделок, заключенных режимом Кучмы. А где на наших просторах приватизация не была жульнической? Фонд Государственного Имущества возглавила Валентина Семенюк, представитель левого крыла Социалистической партии Украины, которая уже откровенно дает понять, что как минимум часть возвращенной государству собственности повторной приватизации не подлежит. Иными словами, речь идет уже не о реприватизации, а о ренационализации.

Московская деловая пресса жалуется, что «оранжевые» оказались «красными», а патриотическая общественность сетует, что среди потенциально пострадавших обнаруживается немалое число представителей российского бизнеса. Жульнический характер приватизационных сделок никто не пытается отрицать, больше того, отечественные патриоты тех же самых олигархов у себя дома называют злодеями и кровопийцами, но стоило Украине посягнуть на их добычу, как звучит вопль возмущения: «Страдают интересы России! Наших бьют!»

Обозреватели бизнес-изданий и профессиональные патриоты единодушно заявляют, что интересы нескольких российских олигархических групп это и есть национальные интересы. Однако подавляющее большинство жителей России может иметь на этот счет несколько иное мнение. И происходящее на Украине может оказаться заразительным примером. Ведь речь идет именно об общем и публичном пересмотре итогов приватизации, а не о выборочном и пристрастном разбирательстве с отдельно взятым представителем олигархии, как у нас в деле Ходорковского.

Разница между тем, что происходит в Москве и в Киеве предопределена уровнем демократии и масштабами участия населения в общественной жизни. Там, где в России имеет место частная интрига и борьба бюрократических групп, на Украине начинается политика.

Большинство населения и на Украине, и в России - за пересмотр итогов приватизации, за расширение общественного сектора экономики, за активную социальную политику и эффективное государственное регулирование. Кстати, то же большинство высказывается и за развитие частного бизнеса «снизу», за соблюдение закона и за равные права для всех участников хозяйственной деятельности. Однако такая программа находится в категорическом противоречии и с господствующей теорией неолиберализма, и с реальными интересами господствующих групп. Легко догадаться, что борьба вокруг пересмотра итогов приватизации будет острой, и итог её далеко не предопределен. Раскол происходит сегодня не между теми, кто боролся за власть осенью 2004 года, а по совершенно иным линиям. «Здравомыслящие либералы» в правительственном лагере готовы протянуть руку помощи представителям свергнутой власти - во имя защиты честно украденной ими частной собственности. Но именно эта борьба, а не беготня с оранжевыми флажками, составит реальную суть революционных процессов. Выбор прост - либо эти процессы получат продолжение (возможно, весьма драматическое), либо в стране начнется «нормализация», после которой все станут с ностальгией вспоминать режим Кучмы.

Одно, впрочем, ясно: чем более серьезными будут социально-экономические перемены на Украине, тем больше шансов, что спасительная революционная «зараза» получит распространение в России.

Специально для «Евразийского Дома».

НЕ ПРО НАС

Несколько пижонов размещают в Интернете тексты на исковерканном русском языке. В сети полно безграмотных фраз и орфографических ошибок, к этому давно привыкли и не обращают внимание. В один прекрасный день журнал «Русский Newsweek» собирает две-три дюжины самых нелепых ошибок и объявляет это «новым русским языком».

Открытие, видимо, так поразило коллектив журнала, что его сделали темой номера. А сайт Newsru.com нашел публикацию «Русского Newsweek’а» столь сенсационной, что воспроизвел в разделе главных новостей.

Вообще-то «новых русских языков» в сети можно найти десятки. Это правильная орфография имеет только один вариант - безграмотность, напротив, плюралистична. Каждый коверкает язык на собственный лад - из-за невежества, снобизма или просто из-за нехватки времени. Как правило, впрочем, все три уважительные причины присутствуют одновременно.

Можно было бы посочувствовать авторам и редакторам «Русского Newsweek’а», тратящим свое драгоценное время на исследование подобных явлений. В конце концов, не всех природа наградила вкусом и чувством юмора. Однако есть обстоятельство, заставляющее взглянуть на эту историю немного по-другому: в том же номере, где подробно рассказано про новейшие способы исковеркать родной язык, была опубликована ещё и заметка о массовых расстрелах в Узбекистане. Это была новость второго плана. Ей не только не нашлось места на обложке журнала, узбекским событиям даже не отвели четверти пространства, которое было затрачено на обсуждение последних изысков Интернет-безграмотности.

В самом деле, кому это интересно? Ну, стреляли по толпе. Ну, убили восемь сотен человек. Ну, закопали трупы в парке. Так ведь погибшие узбеки не подключены к Интернету. Они зарабатывали по двадцать долларов в месяц, и вряд ли на них можно было рассчитывать как на потребителей. Для них не имело смысла размещать рекламу. Никто из них не знал модных философских теорий. Среди них даже не было ни одной знаменитости!

Представители культурного среднего класса дежурно посочувствовали жертвам, и вернулись к своим интересным делам. А близкие к Кремлю мыслители, дежурно талдычили о необходимости жестких мер. В их кровожадных высказываниях сквозило какое-то равнодушие. «Сразу видно, что эти люди ни разу сами никого не убили», - посочувствовал офицер ГРУ, наблюдая за очередной говорящей головой в телевизоре.

Мудрость политических комментаторов свелась к повторяемым на разные лады словам «ислам», «геополитика», «демократия», «борьба с международным терроризмом», «интересы России». Мимоходом непременно упоминали про «нищету масс», но на фоне высоких материй эта тема выглядела как-то легковесно. И опять же не слишком интересовала самих говорящих. Им явно не удавалось поставить себя на место людей зарабатывающих по 20 долларов в месяц. Это не про нас! Проще говорить о расстановке геополитических сил.

Для одних причина узбекских несчастий в происках исламских радикалов, подстрекающих народ бунтовать против власти. Другие винят во всём президента Каримова, доведшего страну до нищеты и безжалостно подавляющего оппозицию. Между тем, Узбекистан является отнюдь не государством-изгоем, не страной, оказавшейся на периферии мировой экономики. Напротив, по общепринятым международным критериям Узбекистан относится к числу стран успешно и динамично развивающихся. Он привлекателен для инвесторов. Режим Каримова не только не числится в «черных списках» Соединенных Штатов, но, напротив, удостоился американского военного сотрудничества.

Увы, от статистического благополучия узбекской экономики жителям республики не становится лучше. Они обречены существовать в нищете для того, чтобы это благополучие поддерживать. А потому именно население представляет собой основную угрозу процветанию страны. Чтобы народ не мешал экономике успешно развиваться, в него приходится время от времени стрелять.

Увы, в Узбекистане мы имеем дело с крайностями той же самой системы, о достоинствах которой нам ежедневно рассказывают. У Каримова просто играют жестче, чем у нас, не говоря уже о просвещенном Западе. Но играют по тем же правилам.

Во Франции, например, никому не придет в голову стрелять в митинг противников Европейской Конституции. Народу дают право на референдум, которое в России фактически уже отобрали. Но принципы, заложенные, что в Европейской Конституции, что в современных российских законах, что в узбекских порядках - одни и те же. Успех, эффективность, рынок, конкуренция - эти божества требуют жертв.

Прояви комментаторы немного больше сочувствия к несчастьям наших соседей, они, быть может, смогли бы что-то понять и в собственной стране.

Специально для «Евразийского Дома».

ОТКАЗ ОТ НЕОЛИБЕРАЛЬНОЙ ЕВРОПЫ

Европейская конституция, которую поддерживало подавляющее большинство политической и бизнес элиты, ведущие средства массовой информации, не говоря уже о бюрократии Европейского Союза и о крупнейших транснациональных корпорациях, оказалась провалена французскими избирателями с убийственным счетом 55 к 45%.

После исхода французского референдума итог голландского голосования уже никого не мог удивить - значение имел лишь счет, с которым голландцы поддержат французов. Напрасно комментаторы говорят о противоречии, возникшем между Францией и Германией. Немцам просто не дали проголосовать - вопрос кулуарно решили в парламенте. Если бы населению дали возможность высказаться, итоги, скорее всего, были бы такие же, как во Франции.

Вопрос о членстве Турции и Украины в Европейском Союзе будет теперь отложен на неопределенный срок - к великому благу обеих стран, которые смогут теперь излечиться от иррациональной веры, будто их проблемы могут магическим образом разрешиться с помощью брюссельской бюрократической волшебной палочки.

Рассуждения о необходимости «поддержать Европу» не могли скрыть от политически искушенных французских избирателей того, что процесс интеграции на практике направлен не на укрепление европейских ценностей, а на их разрушение. Европа, формируемая в пробирке брюссельской бюрократии под бдительным контролем транснациональных корпораций и международных банков, должна стать безликим континентом, где культура, социальные связи, местные традиции принесены в жертву единственно священным и вездесущим правилам свободного рынка, торжествующим с тоталитарной неукоснительностью.

Это странная Конституция, где основное внимание уделено не тому, как будут функционировать политические институты в объединенной Европе, а тому, чтобы придать силу закона многочисленным неолиберальным реформам, проведенным за последние годы. Жители Европы должны были отказаться от всего того, что составляло их отличие от населения других частей планеты - от сильных профсоюзов, от более высокой социальной защищенности, от общедоступного образования и здравоохранения, от пестрого многообразия укорененных в истории национальных обычаев и институтов.

Европе предлагалось забыть идеалы французской революции, выкинуть из истории идеалы антифашистского сопротивления, смириться с тем, что различия между правыми и левыми сведутся к оттенкам цветов на партийных флагах. Иными словами, европейцам предложили отказаться не только от социального государства, но и от реальной, содержательной демократии.

Средства массовой информации внушали, будто всякий, кто выступит против Конституции, поддержит националистов, клерикалов и ксенофобов. Однако пропаганда дала осечку. Левые вели свою кампанию отдельно от националистов и именно поэтому смогли мобилизовать на свою сторону массовую поддержку. Напротив, лидеры социалистов, примкнувшие к официальному правому лагерю, с каждым днем всё больше дискредитировали себя в глазах своих же сторонников. В ходе французского референдума власть и оппозиция выступили единым фронтом. И проиграли вместе. Итог голосования был вотумом недоверия народа своим политическим элитам.

Результаты референдума оказались ударом не только для правительства в Париже и чиновников Европейской Комиссии в Брюсселе. Речь идет о чем-то большем, нежели просто о провале предложенного документа. В конечном счете, текст Конституции представлял собой не более чем компиляцию многочисленных договоров и документов, уже принятых Европейским Союзом на протяжении последних 15 лет.

Но в том-то и дело, что существующий порядок подавляющему числу европейцев категорически не нравится. Проголосовав против Конституции, люди воспользовались возможностью выразить свое отношение к тем правилам, по которым их заставляют жить, к политикам и институтам, которые ими управляют.

Неолиберальная экономическая политика никогда не была слишком популярна. Политический триумф европейских и американских элит состоял в том, чтобы убедить обывателя, будто другого пути нет. Даже если нынешняя система вам отвратительна, изменить ничего нельзя. А то, чего вы хотите - заведомо невозможно.

Можно проводить выборы, которые ничего не решают. Можно вести дискуссии ниочем. Демократическую процедуру лишили её основного смысла - обсуждения альтернатив.

Французский и голландский референдум возвращают нас не только к исходной точке, после которой конституционные положения для Европы придется обсуждать заново. Они возвращают демократическому процессу содержание.

Специально для «Евразийского Дома».

ПРИЗРАК КАСЬЯНОВА

Как и положено всякому уважающему себя призраку, отставной глава правительства то появляется, то исчезает - безо всякой видимой причины. Его пресс-конференции так же лишены сколько-нибудь внятного повода, зато по всем основным вопросам текущей политики он хранит гробовое молчание.

В своё время пресса наградила Касьянова прозвищем «Миша два процента», намекая на откаты, которые он требовал с западных банкиров за решение вопроса о возврате кредитов. Сегодня сторонники бывшего премьера не устают доказывать, что подобные обвинения являются ложью. Однако прозвище «Миша два процента» уже намертво пристало к отставному политику, причем независимо от подозрений в коррупции. Независимо от того, брал Касьянов откаты или нет, его собственный рейтинг среди населения вряд ли превышает те же роковые два процента. Для победы на президентских выборах, на которые периодически намекает бывший глава кабинета, этого явно недостаточно.

Было бы, конечно, наивно думать, будто человек начисто лишенный каких-либо качеств, не может стать в России президентом. Вся история политической карьеры Владимира Путина говорит об обратном. Однако восхождение Путина было обусловлено двумя факторами. Во-первых, страна его не знала (а потому ему можно было приписывать любые качества, вплоть до взаимоисключающих), а во-вторых, государственная бюрократия была консолидирована вокруг его кандидатуры. Что касается Касьянова, то страна его уже знает. И если он не вызывает у людей особого страха, то и оснований для надежды не дает никаких. Что же касается бюрократии, то она в России сегодня не консолидирована. Но именно на неё возлагает надежды кандидат в президенты.

Он не ведет никакой кампании, не вербует сторонников, ничего особенно не обещает, а просто лениво ждет, когда же верноподданные бояре сами поднесут ему шапку Мономаха. Подобно сказочному Емеле, он явно намеревается въехать в царские хоромы, не слезая с печи, с той разницей, что русский народный герой удосужился хотя бы волшебную щуку изловить. А Касьянов вообще ничего не предпринимает.

Странным образом, именно это бездействие влияет на чиновников гипнотически. В стране разворачивается политический и социальный кризис, углублению которого не могут помешать даже впечатляющие цифры экономического роста. Доверие к власти стремительно падает, сами начальники - вплоть до высших эшелонов - растеряны и, зачастую, напуганы. Вопрос о том, что будет дальше, не может не волновать людей, привыкших к власти и комфорту. Поскольку же правление Путина не может продолжаться вечно, возникает и вопрос о преемнике.

В такой ситуации Касьянов ставит перед собой единственную задачу - внушить отечественной бюрократии представление о себе как устраивающем всех кандидате, получившем одобрение Запада, удобном для Китая, приемлемом для оппозиции, но отнюдь не враждебном и нынешней бюрократии. Политическая безликость становится притягательной. Остается, правда, маленькая загвоздка - как навязать такого кандидата населению. Но это проблема меньше всего волнует нашего героя: чиновники как-нибудь разберутся. Главное убедить их.

В конечном счете, вопрос о жизни после власти не может не волновать и самого Путина, а уж тем более деятелей из его ближайшего окружения. Для них проблема преемственности состоит не в том, как будут звать нового президента, какова будет его программа и какие последствия всё это будет иметь для России. Важно лишь то, как этот президент будет относиться лично к ним. А Касьянов, будучи человеком незлобным и особо на Кремль не обиженным, вполне может решать подобные вопросы ко всеобщему удовольствию. Тем более что ни о какой смене курса речь в таком случае не пойдет.

Во время «бархатных революций» в Грузии и Украине мы видели, как официальный кандидат в преемники делал неожиданный кульбит и врывался в президентский кабинет в качестве главы оппозиции. В России тот же по сути сценарий может быть разыгран в обратном порядке. Кандидат, первоначально изображающий умеренную оппозиционность, затем получает одобрение власти и въезжает в Кремль при полной её поддержке. Не исключено, что официальным преемником Путина окажется именно Михаил Касьянов.

Для бюрократии это будет простое и удобное решение. Другое дело, каковы будут последствия для страны. Ведь нынешний кризис разразился не на пустом месте. Общество нуждается не в смене персонала, а в смене курса. А этого Касьянов нам не предлагает.

Специально для «Евразийского Дома».

ОРАНЖЕВЫЙ МИРАЖ ИЛИ КАСЬЯНОВ НА ГОРИЗОНТЕ

Среди российских левых развернулась дискуссия. С некоторых пор политики правого толка стали настойчиво приглашать сторонников коммунистических идей к сотрудничеству. Обоснование до наивности простое. Режим Путина есть абсолютное зло, угроза для демократии, воплощение вснх мыслимых и немыслимых пороков. В таких условиях всем порядочным людям независимо от идеологии, надо сплотиться в единый фронт, а уже затем, когда антинародный режим будет повержен, выяснять идеологические различия.

Подобные рассуждения ложатся на хорошо подготовленную почву. Вся предшествующая история отечественной оппозиции свидетельствует о крайней идеологической неразборчивости. Идейные разногласия никого всерьез не волновали, поскольку, правду говоря, никаких внятных и последовательных идей у борцов с антинародным режимом всё равно не было. Если раньше можно было объединиться хоть с фашистами против либералов, то почему бы теперь не объединиться с либералами, объявившими Путина фашистом? Проблема лишь в том, что другая часть привычной «левой» тусовки столь же логично и убедительно доказывает, что надо, наоборот, поддерживать Путина против либералов. Вопрос лишь в том, кого на данный момент сочтут «абсолютным» злом.

Лидеры КПРФ забавно мечутся от совместных митингов с либералами до призывов сплотиться вокруг государства, чтобы не допустить победы предрекаемой либералами «оранжевой революции». Бывший советский диссидент Рой Медведев стал «красным путинистом» и прославляет президента за наведение в стране порядка с последующим восстановлением державной мощи. А в это самое время оппозиционные эксперты, связанные со спецслужбами, призывают через красные Интернет-сайты к немедленному свержению путинского режима как разваливающего страну, сеющего хаос и жертвующего национальным суверенитетом.

Впрочем, дискуссии, доводящие до истерики столичных публицистов, никак не влияют на массы людей, давно уже определившихся, если не со своими политическими симпатиями, то уж с антипатиями - наверняка. Колебания КПРФ именно этим и объясняются. Логика собственной национально-державной идеологии, вкупе с оппортунизмом, ставшим за прошедшие годы органической частью политической культуры этой партии, толкает лидеров в объятия Кремля. Но настроения избирателей направлены в прямо противоположную сторону.

Если взять активистов левого движения, во всех в регионах страны едва ли найдется несколько десятков человек, готовых под лозунгами «красного путинизма» поддержать действующего президента. Увы, сторонников блока с либералами тоже окажется не больше нескольких сотен.

Эту ситуацию прекрасно понимают в Кремле, а потому к услугам «красного путинизма» серьезно прибегать не собираются (мелкие подачки не в счет). Для создания массовки у властей есть «Единая Россия», официальные профсоюзы и движение «Наши». Мало того, что организационные ресурсы несопосотавимы, но и идеологических проблем с этими структурами не возникает.

Совершенно по-иному подходят к вопросу либералы, ведь они сами крупномасштабные акции протеста организовать не могут. В сегодняшней России возможны две оппозиции: либеральная и левая. Первая имеет серьезные финансовые ресурсы, средства массовой информации, профессиональных специалистов. Одна беда - её мало кто поддерживает. У второй ничего этого нет, но страна день ото дня левеет. По формальной логике либеральных стратегов, надо соединить две оппозиции в одну, и тогда всё будет замечательно. Ан, нет! Ничего не получается. Совместные право-левые мероприятия получаются жалкими и малочисленными. Рядовому стороннику левых либеральные политики не менее омерзительны, чем представители нынешней власти.

Зашедшая было в тупик дискуссия несколько оживилась с появлением на политическом горизонте смутного силуэта Михаила Касьянова. Бывший премьер числится прагматиком, а потому в глазах левой публики он менее одиозен, нежели Немцов, Хакамада и другие деятели Союза Правых Сил или «Комитета-2008». Дело, однако, не в Касьянове, который действительно был не самым вредным для страны премьером за последние 15 лет, а в либеральном блоке, который он так или иначе вокруг себя консолидирует, повторяя слова о необходимости объединения правых и левых во имя демократии. Либеральные политики готовы поделиться с левыми своими финансами, но отнюдь не собираются идти на политические уступки, отказываясь от своего курса. А как раз этот социально-экономический курс, объединяющий Путина с либералами, вызывает протест населения. Не для кого не секрет, что одна и та же команда экспертов пишет экономические концепции для власти и для оппозиции.

Чем более активно проводит Путин либеральные реформы, тем менее его власть может опереться на искреннюю поддержку граждан, тем меньше может он полагаться на пропаганду и манипуляции, и тем более режим становится авторитарным. Именно поэтому, однако, и неубедительны периодически звучащие на левом фланге призывы поддержать либералов во имя демократического единства. Логика их собственных принципов толкает либералов ровно в ту же сторону, что и Путина. Они имеют некоторые достоинства лишь до тех пор, пока находятся в оппозиции. Окажись они у власти, будут делать то же самое, если не хуже. Демократия и жилищно-коммунальная реформа несовместимы.

Пока Путин и либералы враждуют друг с другом, влияние левых растет. Но только левые присоединятся к либеральному блоку, как исчезнут с политической сцены в качестве заметной силы. Самое забавное, что и либералы в данной ситуации не многое приобретут. Ибо всякий левый деятель, рискнувший вступить в либеральный блок, потеряет большинство своих сторонников. Если стратеги «оранжевой революции» рассчитывают получить в свои ряды дисциплинированную массовку под красными знаменами, они явно заблуждаются. Глаза Касьянова, несомненно, красивы, но не настолько, чтобы из-за них совершались массовые политические самоубийства.

Звучащие на левом фланге призывы поддержать в качестве «наименьшего зла» то Путина, то его либеральных оппонентов сводятся, в конечном счете, к готовности отказаться от независимой левой политики. «Красные путинисты» заявляют об этом почти открыто, мотивируя свою позицию тем, что не время раскачивать лодку, когда страна сталкивается со внешними угрозами. Воплощениями этих угроз является американский президент Буш, расширение НАТО, исламский фундаментализм и те же либералы, подкупленные коварными иноземцами.

И президент Буш, и НАТО, и фундаментализм (как исламский, так и христианский), бесспорно, являются злом. И все они как вместе, так и по врозь, представляют угрозу для нашей страны. Другое дело, что трудно найти хоть один день в истории России, когда бы она, по мнению наших патритотических историков, не сталкивалась с внешней угрозой. А уж в 1914-17 годах исходившая от Германии угроза для Российской империи была куда острее и конкретнее. Тем не менее Ленин и большевики не отложили своей борьбы против буржуазно-помещичьего режима вплоть до победоносного окончания войны, как предлагали «оборонцы», включая уважаемого марксиста Г.В. Плеханова.

Сегодняшние «красные путинисты» ничего нового не придумали, повторяя в вульгаризованном виде аргументацию «оборонцев» начала ХХ века. С той лишь разницей, что даже Рою Медведеву - при всех его бесспорных заслугах - всё же далеко до Плеханова. О более мелких персонажах и говорить нечего.

Что касается сторонников блока с либералами, то их аргументация формально обращена к ленинскому опыту: сначала свергнем нынешний режим, потом продвинем революцию дальше. Проблема в том, что Ленин оставаясь непримиримым врагом самодержавно-бюрократического режима, никогда к блоку с либералами не призывал. Напротив, он отстаивал организационную, политическую и идеологическую самостоятельность рабочего движения. Потому-то и были большевики способны продвинуть революцию вперед в 1917 году, что они были свободны от любых коалиционных обязательств, не участвовали во Временном Правительстве, не несли ответственности за совместные решения, принятые на более раннем этапе. Оценивая взаимоотношения с либералами, Ленин был, порой, готов «идти раздельно, бить вместе». Но не более.

Забавно, конечно, что дискуссии почти столетней давности воспроизводятся с поразительной точностью в России начала XXI века, но это по-своему закономерно. Эра революционных потрясений, начавшаяся с событий 1905 года, для нашей страны не закончилась. Она лишь была прервана на несколько десятилетий позднесоветской стабильностью.

Работа по общественному преобразованию, начатая русским рабочим движением сто лет назад, до сих пор не окончена. И на нас лежит немалая ответственность - не только перед будущими, но и перед прошлыми поколениями. Мы должны продолжить их дело, учтя их опыт, заимствуя их традиции и не повторяя их ошибок.

Как бы мы ни относились к большевизму, в одном сходятся и его сторонники, и его критики: политическая позиция Ленина была принципиальна и эффективна. Если мы хотим, чтобы российские левые сегодня сохранили эти два качества, надо признать, что общие принципы ленинского анализа относятся и к текущему моменту.

Ленин говорил о гегемонии пролетариата в демократической революции. Переводя это на язык современной политики, надо сказать: массовый протест должны возглавить левые. Требования революционных перемен должны быть сформулированы левыми. Блок с либералами не приближает нас к этой цели, а отдаляет от неё.

Понятная и приемлемая для масс альтернатива путинскому курсу может быть предложена только слева. Никакие объединенные демократические блоки и широкие общественные коалиции не помогут. Они останутся бессодержательны и непопулярны.

Другое дело, что даже и при полном отсутствии серьезной политической оппозиции нынешний режим может рухнуть. Под тяжестью собственной неэффективности.

Андрей (2005.06.16 14:25)

Борис, а когда вы были главным, так сказать, «пером» либеральной «Новой газеты», вы были все-таки левым или либералом? И если завтра какой-нибудь Сурков даст вам все-таки деньги на ваши политологические изыскания, вы уверены, что не пополните ряды «красных путинистов», принципиальный вы наш? И еще воопрос: вы кого в роли современного гегемона в левой революции видите - пенсионеров, посещающих митинги; рабочих с успешных нефтяных и металлургических компаний, которые смотрят в рот своим хозяевам; рабочих, неуспешных предприятий, поголовно спившихся и опустившихся; студентов, которые в лучшем случае посмеются над вашими ссылками на забытого напрочь товарища Ленина? Или вы все-таки осознаете, что единственная страта, готовая на бунт - это молодые гопники с окраин спальных районов? Если осознаете, то позвольте вас уверить, что первое, что сделают эти гопники, познакомившись с новым левым идеологом Кагарлицким, это вырвут ему кадык и засунут в анус бутылку из-под шампанского.

Борис Кагарлицкий (2005.06.18 12:38)

Вообще-то я в форумных дискуссиях не участвую, но господину Андрею всё же придется ответить. Людям свойственно судить о других по себе. Автор письма, видимо, даже представить себе не может, как это кто-то способен отказаться от денег. Тем более от больших. Тем более, если предложит начальство. Успокойтесь, Андрей, это совсем не больно. Вы хоть раз попробуйте, потом можно будет обменяться впечатлениями.

Что касается «Новой газеты», то здесь я не вижу проблемы ни в профессиональном, ни в политическом отношении. На протяжении нескольких лет мне и нескольким другим левым авторам удавалось публиковать там статьи, в которых мы пытались вправить мозги замороченному либеральной пропагандой читателю. С середины 2001 года ситуация в газете стала ухудшаться, материалы стали проходить с трудом. А с появлением «Комитета-2008» в газете окончательно была выстроена идеологическая дисциплина. Когда это случилось, большая часть левых из редакции «Новой» ушла.

Было бы, конечно, хорошо, если бы у нас была общенациональная левая газета, свободная конкурировать с либеральной прессой. Но где вы возьмете деньги на такой проект? У олигархов? Они у нас классово-сознательные, сами себе могилу рыть не будут.

ДИНАМИКА МАССОВОГО СОЗНАНИЯ ОБЪЕКТИВНО РАБОТАЕТ НА НАС

Дорогие товарищи!

Никто не может отрицать того, что сегодня Россия переживает политический и в значительный мере социальный кризис. Об этом говорят даже представители администрации президента, не говоря уже об оппозиционерах. Показательно, однако, что кризис этот разворачивается на фоне экономического роста. Если взять статистические данные как таковые, то они выглядят весьма позитивно. Тем не менее, недовольство растет, обостряются общественные противоречия.

Нынешний кризис на фоне роста свидетельствует о том, что проблема вовсе не в рыночной конъюнктуре. Перед нами структурный кризис, в котором находится вся модель капитализма сложившаяся в России. Преодолеть его не помогут даже высокие цены на нефть. Более того, структурный кризис переживает вся современная капиталистическая система, и это не может не отражаться на нашей стране.

Январь нынешнего года продемонстрировал, что в России поднимается волна социального протеста. Массовые выступления не только сильно испугали власть, но привели и к возникновению на местах различных координационных советов, коалиций и других органов сопротивления. Однако затем протестная волна пошла на спад. Во многих местах борьба продолжается, но мы не может не отдавать себе отчета в том, что сейчас мы находимся в фазе спада. Другое дело, что неизбежно будет и вторая волна. Об этом позаботилось само правительство со своей антисоциальной политикой. Уже разворачивается реформа жилищно-коммунального хозяйства, резко бьющая по жизненному уровню населения, а с сентября студенты высших учебных заведений почувствуют на себе что такое реформа образования. Смысл этой реформы выразил президент Путин, когда жаловался, что у нас слишком много студентов. По существу речь идет о том, чтобы покончить с общедоступным бесплатным образованием. Да и платное становится менее доступным. Образование должно превратиться в привилегию для элиты. Легко предсказать, что такая политика спровоцирует волну протестов уже осенью.

В сложившейся ситуации формально власти противостоят две группировки, пытающиеся использовать массовое движение как таран для решения собственных задач. С одной стороны, это либералы, пытающиеся консолидироваться вокруг Касьянова. С другой стороны, это партия «Родина» вокруг которой сплачиваются националистические силы.

В первом случае мы имеем дело с той частью буржуазии, которая не удовлетворена действиями команды Путина, с остатками старой политической элиты, оттесняемой от власти новыми людьми. С другой стороны, мы видим бюрократический капитал, не удовлетворенный масштабами перераспределения, стремящийся оторвать у старой элиты ещё больший кусок. Однако и те и другие не заинтересованы в изменении системы. Напротив, они надеются эту систему укрепить и заставить работать на себя.

Авторитаризм и национализм «Родины» представляет серьезную опасность. Нет причин обманываться, когда деятельности «Родины» произносят «левые» слова или даже для решения каких-то вопросов привлекают людей, имеющих репутацию «левых». По своей идеологии это национал-консервативная, правая сила, использующая социальную демагогию (как это делают многие крайне правые).

Что касается либералов, то часто слышны голоса о том, что с ними надо объединяться ради решения общедемократических задач. Мы действительно должны последовательно выступать за демократию. Но проблема в том, что авторитаризм нынешней власти предопределен не личными качествами президента, не его происхождением из органов госбезопасности или особенностями его команды. Он порожден логикой той модели капитализма, которая сложилась в России и той социальной и экономической политикой, которую власти проводят. Эта социальная политика направлена против интересов большинства народа и просто не может быть демократически проведена при его согласии. Чем активнее она проводится, тем больше сопротивление и тем сильнее потребность в авторитарных мерах. Между тем либералы не только не только не собираются ничего менять в экономической политике, но, напротив, готовы её проводить более радикально. Это значит, что они представляют угрозу для демократии.

Что же делать левым? Мы не можем поддерживать действующую власть, проводящую политику, направленную против интересов трудящихся. И не можем примкнуть к одной из уже сформировавшихся оппозиций, поскольку они являются на деле лишь различными крыльями той же власти, того же правящего класса.

Наш ответ - самоорганизация и политическое оформление собственного движения в качестве независимой и дееспособной силы. Отчасти самоорганизацию проходит и протестное движение. На фоне относительного спада массовых выступлений мы видим, что многие региональные советы сопротивления начали координировать свои действия между собой, создавать сети. Шагом к этому стал Российский социальный форум. Сейчас, параллельно с нашей работой, идет работа по созданию объединенного движения народных советов. Это очень важный шаг вперед. Но для левых он недостаточен.

Если мы хотим, чтобы движением невозможно было манипулировать, чтобы его невозможно было использовать в интересах, чуждых интересам его участников, нам нужна политическая и идеологическая оформленность. Нужна собственная программная и идейная альтернатива.

Мы должны организоваться, чтобы не дать себя использовать так же, как было использовано массовое демократическое движение в 1991 году. Многие из нас участвовали в тех событиях и прекрасно помнят, как искренняя и обоснованная потребность общества в демократических переменах была использована худшими элементами старой номенклатуры, для того, чтобы поделить собственность и по-новому укрепить свою власть. Коррумпированная и разложившаяся бюрократия успешно использовала в своих интересах кризис, ею же самой созданный. Нельзя допустить, чтобы подобное повторилось.

Впрочем, сейчас уже, к счастью, не 1991 год. Сегодня мы видим полевение общества. Это объективный факт, зафиксированный социологическими исследованиями. О чем они говорят? Сложился своего рода стихийный консенсус масс, и этот консенсус - левый.

Люди хотят чего-то вроде НЭПа-2. С одной стороны, есть огромное большинство, выступающее против крупного капитала, за национализацию ведущих корпораций, в основе которых капитал, украденный у народа. С другой стороны, однако, то же большинство готово признавать частную собственность, право на предпринимательскую деятельность, существование рынка. Мы можем видеть в массовом сознании определенные противоречия с точки зрения нашей идеологии. Но оно именно таково и в этом надо отдавать себе отчет. И динамика массового сознания объективно работает на нас.

С другой стороны, на политическом уровне состояние левых сил удручающее. Мы видим идеологический сумбур, дезорганизацию, сектантство. То, что Ленин называл «периодом разброда и шатания». С другой стороны, налицо упадок старых партий. Всех партий, независимо от их политической ориентации и названия. Российская Дума никогда не была настоящим парламентом, полноценной властью. Оппозиции всегда давали понять, что правила игры не допускают её превращения во власть. Играя по этим правилам она неизбежно должна была деморализоваться и коррумпироваться. Она была обречена на структурную неэффективность. Между тем при Путине правила ещё больше ужесточились. Результатом стал кризис традиционных партий.

Несостоятельность электоральных стратегий сегодня очевидна. Конечно, мы не можем огульно осуждать любые выборы, но бесперспективность политики, ориентированной на игру по этим правилам стала сейчас ясна почти всем, включая даже либералов. Надо покончить с нашим удивительным парламентским кретинизмом без парламента.

На фоне кризиса электоральной политики возникает соблазн улицы. Проще всего пойти куда-то и покричать, что-нибудь перекрыть, подраться с милицией. Именно на это толкают оппозицию либеральные политики: уличная массовка должна быть необходимым фоном для их собственных манипуляций. Именно поэтому им так вдруг стала нравиться Национал-большевистская партия - идеальный инструмент для уличного конфликта, без четкой идеологии, программы, цели и смысла, неспособная бороться за власть, но вполне пригодная для того, чтобы с её помощью портить нервы власти. Пока нацболы на улицах получают дубинкой по голове, в кабинетах будут решаться серьезные вопросы.

Объединение левых сил необходимо, чтобы подобные манипуляции не прошли. Нужен Левый Фронт, который способен ставить задачи самостоятельно, действовать солидарно и бороться осмысленно.

Такова задача сегодняшнего дня.

СОЗДАНИЕ ЕДИНОГО ЛЕВОГО ФРОНТА

Гости: Борис Кагарлицкий

Ведущие: Андрей Норкин

Передача: Интервью

Понедельник, 20.06.2005

А. НОРКИН - 14.08 в Москве. И Борис Кагарлицкий уже у нас в студии. Здравствуйте.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Здравствуйте.

А. НОРКИН - Политолог, директор Института проблем глобализации. Он в нашем эфире сегодня будет, не знаю, как сказать, экскурсоводом, наверное, по новому левому фронту, который был вчера официально создан.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Он не был создан вчера. На самом деле вчерашняя встреча представляла собой скорее своего рода расширенную консультацию, на которой присутствовали активисты различных протестных организаций. Левых групп.

А. НОРКИН - Давайте с самого начала объясним, чем эта организация отличается от тех, что уже существуют, кто в нее будут входить, потому что насколько я понимаю, тут есть довольно существенные отличия.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Да, есть целый ряд принципиальных отличий. Прежде всего, это не попытка создать новую политическую партию. По крайней мере, в том плане, что левый фронт, когда он будет создан, он не будет ставить перед собой задачи участвовать в выборах. Он ориентирован на совершенно другие цели и более того мы исходили из кризиса всей современной политической системы в России. Из того, что не просто старые политические партии в большей или меньшей степени теряют авторитет и влияние. Но и от того, что сами по себе выборы в России сегодня, к сожалению к нашему теряют какой-либо политический смысл. Поэтому политическая борьба перемещается в совершенно другое пространство. Поэтому мы создали оргкомитет или точнее инициативную группу левого фронта как организацию, которая с одной стороны объединяет людей на основе определенных идеологических идейных программных позиций, а во-вторых, которая объединяет людей, которые не ставят перед собой цель во что бы то ни стало пролезть в думу или в какую-то еще структуру. Потому что мы уверены, что бороться нужно, скажем, на тех полях, естественно которые возникают. Это, прежде всего протестное движение.

А. НОРКИН - Да, правильно ли я понимаю, что здесь инициатива была снизу и ваши коллеги те, кто будет работать в этом левом фронте, они решили каким-то образом организовать то движение протестное, которое в стране появилось, наверное, в массовом порядке с начала года, когда начались митинги против монетизации льгот. И вот именно вот эти неорганизованные народные какие-то волеизъявления вы хотите возглавить направить, как правильно сказать.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Я бы сказал политически оформить или политически выразить. Это будет наиболее точно. Потому что да, в стране появилось движение. Оно продолжает развиваться, хотя сейчас надо сказать, оно на спаде. Это связано с тем, что первая волна протестов январско-февральская прошла, и новая, скорее всего, поднимется не раньше сентября-октября в связи с жилищно-коммунальной реформой и в связи с реформой образования. Но как раз спад движения даже определенные шансы, для того чтобы спокойно поработать. Потому что движение не прекратилось, оно просто сейчас менее активно и менее заметно. Но суть в том, что это движение людей, выступающих за свои социальные права. И выступающие с социальными требованиями, причем люди по большей части с одной стороны весьма отрицательно относятся к либералам, к либеральной оппозиции, с другой стороны они крайне негативно относятся к действующей власти и третье они по большей части не националисты. Они стоят на интернационалистских позициях, они не согласны с националистической демагогией, которую мы слышим, скажем, от партии «Родина» и от некоторых других организаций, которые тоже претендуют на власть…

А. НОРКИН - Ну вот, у меня тут был вопрос на пейджере. Как раз сомневаются в том. Ольга: «Левый фронт создается на базе «Родины». Рогозин это опасно. Выгонят всех евреев, кавказцев из России, создадут революционную ситуацию. Это националисты», - там дальше.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Я хотел бы сказать, что левый фронт в значительной мере создается, для того чтобы бороться с партией «Родина». И это, кстати, заявлялось у нас на конференции неоднократно. Тут другое дело, что Михаил Делягин в личном качестве присутствовал на конференции и выступил, причем его выступление не было поддержано.

А. НОРКИН - Насколько я понял, он довольно критически отнесся.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Да, он выступил как раз очень критически по поводу левого фронта. Ему не очень понравилось то, что там происходило. Как ни странно, он выступил не с позиции «Родины». Что очень забавно, он выступил скорее с позиции тех, кто призывает сотрудничать с либералами, с Касьяновым. Условно говоря, с позиции умеренно правового крыла.

А. НОРКИН - Дайте, я вам цитатку приведу из сегодняшнего «Коммерсанта». Они приводят высказывание Делягина вчерашнее. Мне оно кажется довольно логичным. Он призывает коллег точнее определиться, с кем они собираются бороться. «Хотел бы призвать к адекватности, если 95% населения наемные работники, значит, они все пролетарии и готовы бороться с буржуями. Есть у меня знакомый наемный работник, его зовут Чубайс, он тоже должен бороться с капитализмом?»

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Знаете, как раз над этим высказыванием Делягина в основном-то и посмеивались и в кулуарах и во время выступления с трибуны. Потому что никакие 90% населения не наемные работники, у нас их существенно меньше. Хотя, тем не менее, это подавляющее большинство населения. Что касается Чубайса, никакой он не наемный работник, он топ-менеджер, причем к тому же и крупный акционер. Так что тут разговаривать не о чем. Но суть-то в другом - в том, что мы выступаем против национализма. Мы выступаем за единство трудящихся, отстаивающих свои социальные права и поэтому для нас интернационализм это не просто идеологическая вещь, это то, без чего мы просто не сможем работать.

А. НОРКИН - Вы вчера говорили о том, что необходима идеологическая основа. Вот интернационализм это идеологическая основа?

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Это одна из ключевых идеологических основ, безусловно. И объединение трудящихся по социальному, а не по этническому признаку. А с другой стороны очень важно объяснить, в чем проблема с либералами. Потому что вроде бы они тоже говорят о демократии, даже о каких-то гражданских правах и формально есть целый ряд позиций, по которым мы сходимся. Но есть принципиальное отличие и оно, на мой взгляд, непреодолимо. Оно состоит в том, что социально-экономическая политика, которую предлагает либеральная оппозиция, и социально-экономическая политика, которую проводит нынешний режим, по существу не отличаются друг от друга. Это две версии одно и той же политики, зачастую разрабатываемые одними и теми же экономистами. В одних и тех же центрах. Поэтому для нас принципиально важно, что протесты, которые имели место в январе-феврале, это же были протесты в первую очередь против этой социально-экономической политики. И с другой стороны для меня, например, абсолютно очевидно, что Путин сворачивает демократические права и свободы не потому, что он плохой человек или бывший сотрудник КГБ или советники у него плохие, а потому что та социально-экономическая система и та социальная политика, которую проводят, несовместима с демократией. Попросту говоря, жилищно-коммунальные реформы и демократия несовместимы. Потому что нельзя демократическим образом навязать народу политику, которая категорически им отвергается. Поэтому естественно происходят манипуляции с одной стороны, с другой стороны ужесточение репрессивного механизма. И именно поэтому мы и не видим в либералах последовательную демократическую силу. Потому что если они придут к власти, и будут проводить ровно ту же самую социально-экономическую политику с маленькими акцентами, причем даже в худшую сторону, то есть риск, что в итоге они скатятся к таким же точно репрессивным методам.

А. НОРКИН - Хорошо, тогда каковы цели левого фронта, потому что опять же процитирую вас, вам не нужна организация, играющая по правилам, вам нужна организация, готовая на конфликт. Но вы сейчас только что сказали, что Дума это не то, что вам нужно, потому что это бессмысленно. Так какова же цель в итоге? Заменить собой ту власть, которая есть, чтобы не повторять тех ошибок, которые сейчас существуют.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Сменить власть, безусловно. Но сменить систему в первую очередь. Потому что…

А. НОРКИН - То есть сначала что…

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Понимаете. Одно без другого не происходит.

А. НОРКИН - Сначала или курица, или яйцо.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Вы знаете, к сожалению, эти вещи, как правило, происходят одновременно. Невозможно менять систему, не затрагивая власть и можно сменить власть, не затрагивая систему, но тогда нам не интересна такая смена власти. Речь идет о другом. Стихийное протестное движение, безусловно, будет с нами или без нас. Это совершенно неважно.

А. НОРКИН - Согласен.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Существенно другое. Существенно то, какие оно будет выдвигать требования. Насколько оно будет скоординировано и насколько оно будет политически независимо. То есть для нас очень важно не дать использовать протестное движение просто в качестве некого тарана для националистических ли, бюрократических сил внутри аппарата или, наоборот, для той либеральной оппозиции, которая хочет просто переставить кадры в Кремле. Понимаете, для нас главная борьба это борьба за то, чтобы социальным движением не могли манипулировать. Вот это наша главная цель. А внутри движения естественно мы будем достаточно радикально действовать. Потому что, в конце концов, речь необязательно даже идет об уличных выступлениях. В конце концов, сейчас назревают крупные студенческие протесты, судя по всему, могут быть забастовки на предприятиях и, кстати говоря, мы видели достаточно серьезные трудовые конфликты. Во всех этих случаях очень важно, чтобы был элемент организации, сознания, здравого смысла и просто политической эффективности. Если этого не будет, то просто эти протесты будут заканчиваться ничем.

А. НОРКИН - Все-таки мне не очень понятно, где та грань, до которой вы готовы идти, потому что можно с этим соглашаться, можно не соглашаться, но как говорят, когда пенсионеры вышли в Химках подмосковных перегородили дорогу, и это был первый такой очень мощный удар. Власти испугались, и понесся дождь денежный, который, наверное, и снизил накал и протестные кампании по монетизации сошли на нет.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Безусловно.

А. НОРКИН - Там, в общем, и уголовные дела хотели возбуждать. Это же не совсем законный был метод.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Понимаете, странная вещь. Около года шла абсолютно легальная законная кампания против монетизации льгот, на которую власти не реагировали никак вообще. Стоило в нескольких местах перекрыть улицу и поконфликтовать с властями, стоило сделать несколько несанкционированных акций, правда, массовых акций, что существенно, как власти вдруг сразу начали корректировать свою политику, менять свои взгляды и так далее. Понимаете, у нас в России нелегалами являются представители власти. Они первые нарушают закон постоянно, и это приводит нас к конфликту. Потому что если они первые действуют нелегально, то извините, для нас соответственно тоже некоторые из их ограничений не существуют. Поэтому степень нашей агрессивности и нашего конфликта с действующими постановлениями и установлениями государственными будет зависеть в принципе от поведения самой власти. К сожалению, сейчас сама власть делает все возможное, чтобы этот конфликт обострить.

А. НОРКИН - Власти удалось снивелировать конфликт по монетизации. Все.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Не совсем. Конфликт им, конечно, удалось в тот момент погасить. И, собственно говоря, ничего лучшего мы не ожидали. Просто как человек, который участвовал в этих…

А. НОРКИН - Может быть, надо было кого-то в отставку отправить…

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Нет, я думаю, кстати говоря, это бы абсолютно ничего не изменило. И как человек, который участвовал в событиях января, правда, не на первых ролях, я могу сказать, что для января было очень важно на психологическом уровне, что вообще власти пошли на какие-то уступки. Потому что годами в каком-то смысле в России столетиями народу внушали, что власть никогда ни от чего не отступает. Согласны, не согласны, протестуете, не протестуете, паровоз все равно едет. А вот вдруг паровоз остановился и начал пятиться. И это был огромный психологический эффект. В этом смысле была очень большая победа. А что касается дальнейшего, то власть же курс не сменила. Она не отказалась от реформы образования, которая по существу представляет собой ликвидацию бесплатного общедоступного образования и в значительной мере наступление на ту часть среднего класса, которая платит сейчас за образование. Это затрагивает всех. Власть не отказалась от своих приоритетов в реформе ЖКХ. Власть не отказалась от вступления в ВТО, что чревато достаточно серьезными проблемами по линии безработицы. То есть мы не видим корректировку курса, мы видим готовность, в лучшем случае откупиться от протестующих, от конкретных групп интересов конкретными деньгами. Но это ведь на самом деле будет провоцировать только новые протесты. Потому что если мы видим, что за протесты как-то вознаграждают, если результат позитивен, то больше людей будет протестовать. Больше будут требовать. И это будет продолжаться до тех пор, пока не произойдет смена курса.

А. НОРКИН - Но это такое некорректное немножко сравнение, что с террористами нельзя вести переговоры, один раз с ними переговоришь, они все будут… Тут такая же история.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Понимаете, это именно так.

А. НОРКИН - Я говорю некорректно, потому что нельзя собственное население считать за террористов.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Я считаю, что власть к населению и к террористам относится одинаково.

А. НОРКИН - Уже говорили, что политический шантаж, привезли людей на автобусах, вспомните…

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Я все это помню. Я как раз говорю, что это логика нашей власти. Кстати, к сожалению величайшему не только нашей отечественной власти, а во многих странах власть относится к населению как к чему-то враждебному, опасному и такому, с чем лучше бы и по возможности не иметь дело вообще. Поэтому большой разницы между террористами и населением с точки зрения чиновника нет.

А. НОРКИН - Ну, в демократических странах население опасно тем, что оно может отозвать чиновника, если он избран…

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - В демократических странах, к сожалению, чиновник тоже стремится при первой же возможности вырваться из-под контроля. Просто ему меньше дают таких возможностей. Но при первой же возможности он это делает.

А. НОРКИН - В общем, правильно ли я понимаю, что, наверное, основное это социальная тематика. Это не политика, не вопросы свободы слова, о чем журналисты любят говорить.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Извините, опять же мы абсолютно за свободу слова. Мы абсолютно за свободу выбора.

А. НОРКИН - Нет, я не говорю, что вы против. Я говорю, что во главе угла ставятся социальные проблемы.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Я бы сказал так, что для нас свобода слова среди прочего это свобода прямо говорить о социальном угнетении, и о тех социальных проблемах, которые существуют. Свобода выбора это в том числе и свобода реально формировать политические движения, которые представляют те, кто угнетен.

А. НОРКИН - Я просто имею в виду, что люди вышли на улицу не из-за того, что какую-то газету закрыли, а потому что…

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Совершенно верно. Это абсолютно принципиально.

А. НОРКИН - Кстати, очень многие обижались: а почему нас по телевизору не показывают.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Это правильно. Но в том-то и дело, что как только вы начинаете протестовать по социальным вопросам, выяснятся, что для вас важна и свобода слова. Потому что когда вы протестуете против того, что вас социально ущемляют, тут вы обнаруживаете, насколько нужна свобода слова, свобода печати и так далее. Она вам вдруг становится очень нужна. В этот момент.

А. НОРКИН - С кем вы будете готовы, скажем так, работать вместе? Относительно недавно другой фронт появился, где Гарри Каспаров и там тоже настрой очень жесткий. Сегодня в «Независимой газете» интервью Каспарова, что нужен демонтаж режима. Вы тоже говорите о том, что нужно менять власть. Вот как с этим фронтом? Вообще, не много ли фронтов у нас в последнее время стало?

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Во-первых, немного, во-вторых, в действительности происходит, что называется, перегруппировка политического пространства. Старые партии, организации находятся в упадке, появляются новые. Надо смотреть не вообще на количество партий и организаций и движений и фронтов, которые возникают, а на то, сколько у нас появляется, и какие у нас появляются новые политические силы. Они, видимо, будут определять общественно-политическую жизнь в ближайшие месяцы и годы. И в этом плане все вполне логично. Либеральная оппозиция организовалась, она организовалась вокруг Каспарова, мы с ними можем быть согласны…

А. НОРКИН - Я бы не торопился говорить, что она организовалась.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Может быть, она организуется, кстати, вокруг Касьянова. Тогда будет немножко другой расклад, на это надо смотреть. Но пока на сегодня она организуется вокруг «Комитета-2008». Но, так или иначе, происходит этот процесс.

А. НОРКИН - Они для вас скорее партнеры или конкуренты или соперники?

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Знаете, во многих отношениях они для нас противники. Но противники на политическом, безусловно, поле.

А. НОРКИН - В идеологии?

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - В идеологии. И мы считаем, что то, что они предлагают для страны может обернуться очень серьезными проблемами, но это не значит, что мы должны отказываться от борьбы с нынешней властью из-за того, что мы не согласны с Каспаровым. Понимаете. И речь идет об очень простых вещах. Если, например, нарушаются чьи-то конкретные права, то есть, попросту говоря, человека незаконно схватили и потащили в милицию или посадили в тюрьму, то мы будем защищать его права, независимо от того, кто это: либерал, консерватор, социалист, коммунист и так далее. Это относится к вопросу о свободе печати и так далее. Это принципиальные демократические вопросы, которые для нас абсолютно неделимы. Но в политическом плане, конечно, мы с либералами находимся на разных полюсах и более того, повторяю, мы видим в них определенную угрозу именно с точки зрения демократии. Мы помним как та же либеральная команда, когда она реально была у власти, как она зажимала свободу слова для оппозиции в начале 90-х годов.

А. НОРКИН - Хорошо, что касается «Родины», КПРФ и «лимоновцев».

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Понимаете, «лимоновцы» это не политическая организация.

А. НОРКИН - Вы так считаете?

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Я абсолютно в этом убежден. Это моя точка зрения.

А. НОРКИН - Ух, они на вас обидятся.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Я это и Лимонову неоднократно говорил. Так вот это не политическая организация, это некая команда по устроению достаточно, на мой взгляд, бессмысленных протестов и беспорядков, потому что за этими протестами не стоит четкая программа четкая социально-политическая оппозиция, другое дело, повторяю, если «лимоновцы» сидят в тюрьме…

А. НОРКИН - Да, я только хотел спросить, что значит, вы не пойдете их защищать.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Пойдем, не потому что они «лимоновцы», а потому что любой человек, который незаконно осужден, нуждается в защите. Только по этому. Нам абсолютно враждебна их политика, но как говорил Вольтер: ваше мнение мне глубоко отвратительно, но я готов отдать жизнь за ваше право его высказать. Что касается КПРФ, то это, на мой взгляд, я сейчас говорю от себя, подчеркиваю, это в общем умирающая и разлагающаяся организация. И мы просто видим это достаточно четко в динамике от выборов к выборам, от событий к событию. А что касается «Родины», то это опять-таки серьезная угроза, потому что это попытка части бюрократии решить в самой же бюрократии создаваемый кризис за счет усугубления авторитарных тенденций в российском режиме тех самых, против которых, собственно говоря, мы и протестуем.

А. НОРКИН - Но не слишком ли, не обижайтесь, пожалуйста, самонадеянно, понимаете. «Родина» это такой обюрокраченный проект, КПРФ вырожденцы…

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - «Родина» это не обюрокраченный проект. «Родина» это проект бюрократии. Это разные вещи.

А. НОРКИН - Хорошо. «Лимоновцы» пустые, либералы угроза. То есть вы вообще одни остаетесь.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Безусловно, мы считаем, что мы должны быть одни. В противном случае мы никому не нужны. Понимаете, дело в том, что возникает поразительная вещь. У нас есть политический класс так называемый, то есть все политические организации и есть масса населения. Так вот масса населения категорически не доверяет большинству политических организаций. Категорически не согласна с их идеологиями. Более того, если мы возьмем, скажем, в данном случае говорю как социолог, два типа опроса. Один берете экспертный опрос политического класса, то есть политиков, депутатов и так далее, и смотрите на их систему приоритетов, их взгляды на общественное развитие, и берете потом данные по тем же вопросам, что сказало большинство населения. Как люди реагируют. Выясняются диаметрально противоположные тенденции. Так вот мы хотим выразить как раз то большинство, которое лишено голоса в нынешней политической системе. Именно поэтому враждебно системе в целом.

А. НОРКИН - Был вопрос, Юрий спрашивал, будете ли вы получать регистрацию в Минюсте или нет необходимости в этом?

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Несколько человек, которые участвовали в конференции, сказали, что надо получать регистрацию, но подавляющее большинство участников конференции и дискуссии говорило, что получать регистрацию это, значит, начинать играть по правилам и моя точка зрения, что нам не нужна никакая регистрация.

А. НОРКИН - Это не будет вам мешать в вашей деятельности?

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Вы знаете, это будет нам, конечно, мешать в нашей деятельности, но еще больше нам будет мешать в нашей деятельности, если мы откажемся от своих принципов.

А. НОРКИН - Понятно. Хорошо. И когда можно ожидать окончательного формирования, вы сказали, что левый фронт пока еще не организован.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Пока еще идет по существу дискуссия. Я думаю, что осенью мы сможем провести реальную учредительную конференцию.

А. НОРКИН - А потом? Вы будете организовывать выступления протеста или вы будете просто в них участвовать уже постфактум.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Естественно мы будем в них участвовать, и я бы сказал так: мы будем в них элементом организации. Это не значит, что мы будем кому-то давать указания, устраивать, провоцировать эти выступления, но в той мере, в какой они стихийно происходят, мы должны быть в них элементом политического сознания.

А. НОРКИН - А лично у вас какая-то руководящая должность будет?

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Пока у нас должностей никаких нет. Но пройдет конференция, посмотрим.

А. НОРКИН - Хорошо, Борис Кагарлицкий, пока не обладающий должностью в левом фронте, тем не менее, нам сегодня об этом рассказал. Пока представляю как политолога, директора Института проблем глобализации. Спасибо, Борис Юльевич, что пришли.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Спасибо вам.

КРИЗИС ЕВРОВЕРХОВ

Французы и голландцы отвергли на референдумах Европейскую Конституцию. Саммит ЕС не сумел принять бюджет Евросоюза. Интеграционный проект в кризисе.

Это выглядит странным на фоне оптимистических прогнозов, которые годами обрушивали на обывателя средства массовой информации и аналитические центры. В лучшем случае публике предлагаются конъюнктурные объяснения типа: «саммит провалился оттого, что французы не смогли найти компромисс с англичанами». Но почему раньше, несмотря на все противоречия, находили, а теперь не смогли?

Это напоминает выводы Анатолия Чубайса по поводу причин энергетической аварии в Москве: вышло из строя изношенное оборудование. Чтобы это констатировать, не надо быть аналитиком. Вопрос о том, почему оборудование много лет не обновлялось. И причины аварии надо искать не в технике, а в экономике.

С Европейским Союзом то же самое. Нынешняя политическая авария произошла на фоне многочисленных экономических и социальных проблем, которые лидеры Союза много лет тщательно и любовно создавали. Правда создавали они проблемы не для себя, а для своих граждан, старательно угождая банкирам, транснациональным корпорациям и бюрократии, расплодившейся до таких масштабов, что кошмары Франца Кафки кажутся милой детской сказочкой.

С точки зрения строителей единой Европы демократия есть некий рудимент, наивная старомодная традиция, снижающая эффективность управления, но, в сущности, безобидная. Что-то вроде кавалерийских разъездов у Букингемского дворца. Приходится соблюдать разного рода формальности и процедуры, из-за чего вступление в силу согласованных решений замедляется. Но рано или поздно они всё равно вступают в силу, а это главное. Когда датчане или ирландцы на референдумах отказывались поддержать очередной договор, их заставляли голосовать снова и снова, пока обессиленное электоральной пыткой население не сдавалось.

Увы, сейчас всё по-другому. И это почувствовали политики. В Дании и Британии референдумы срочно отменили, заранее зная, чем они кончатся. Предложение заставить французов и голландцев голосовать повторно, повисло в воздухе: если до этого дойдет, результатом станет ещё более массовое «нет».

Первая реакция правящих элит соответствовала бессмертным словам Бертольта Брехта: поскольку народ не оправдал доверия правтельства, правительству следует народ распустить и выбрать себе новый. Ещё до исхода голосования во Франции и Голландии деловая пресса была полна статьями выдающихся идеологов и аналитиков, объяснявших, что по-настоящему серьезные и важные вопросы нельзя доверять народу. Руководство Французской социалистической партии принялось наказывать своих активистов, проголосовавших за «нет». То, что против Европейской Конституции выступило явное большинство сторонников партии, лишь подлило масла в огонь. Сопротивление надо было сломить.

В условиях массовой апатии подобные методы могут сработать. Но в том-то и дело, что время апатии кончилось. Антидемократические поползновения элиты не просто фиксируются пробудившимся общественным мнением, но и вызывают растущее негодование, мобилизуя людей на ещё более радикальный протест.

Элита, десятилетиями навязывавала народам неолиберальный проект и старательно демонтировавала социальное государство под предлогом континентальной интеграции. Людям говорили: нравится вам или нет, но ради объединения Европы от всего этого надо отказаться. Наконец, терпение граждан лопнуло: если интеграция континента означает отказ от всего лучшего, что достигнуто на нашем континенте за последние сто лет, то спасибо, не надо.

Лидеры Европейского Союза стали жертвой собственной демагогии. Поскольку доверие к его институтам оказалось на крайне низкой точке, у правящих кругов не остается другого спасения, кроме как опираться на институты национального государства. Надо что-то делать, чтобы сохранить хотя бы минимальный авторитет среди всё менее надежного населения. В таких услових, как на тонущем корабле, каждый за себя. Приходится жертвовать европейскими институтами ради собственного спасения.

Разногласия, выплеснувшиеся на саммите Евросоюза, есть ни что иное, как классический «кризис верхов», описанный у Ленина. Низы не хотят жить по-старому, а верхи не могут управлять по-старому. И что самое досадное, обе стороны прекрасно сознают это. От истории не спрячешься.

Согласно теории Ленина, «кризис верхов» является одним из признаков революционной ситуации. Про революцию в Западной Европе, разумеется, говорить не приходится. Но большие и неприятные для элит перемены ещё только начинаются.

Специально для «Евразийского Дома».

ПЛЮРАЛИЗМ ПО-КРЕМЛЕВСКИ

Стычки внутри правящей бюрократии перестали быть темой сплетен, сделавшись содержанием официальных политических новостей. На заседаниях правительства премьер публично препирается с коллегами-министрами. Члены кабинета откровенно спорят, можно ли выполнить ими же самими провозглашенную задачу по удвоению валового внутреннего продукта. Но за разногласиями относительно оценки текущего состояния экономики скрывается гораздо более острое противостояние группировок, настраивающихся на борьбу за власть.

В Государственной Думе может быть сколько угодно партий. Может вообще не быть партий. Всё равно серьезные вопросы решаются не там. Отечественная власть представляет собой коалицию двух партий, ни одна их которых не нуждается в регистрации и не собирается искать счастья на выборах. Это либералы, заведующие экономикой, и «силовики», стремящиеся контролировать политический процесс.Соперничающие бюрократические партии принято ассоциировать с именами двух ведущих сотрудников администрации президента - Владислава Суркова и Игоря Сечина.

Эти группировки весьма различны по своей культуре и психологии. Они не слишком доверяют друг другу. Но и друг без друга не могут. Либералы знают, что их идеи не вызывают симпатий у населения, а потому без поддержки репрессивного аппарата они завтра же превратятся в группу экспертов, советы которых никто не собирается слушать. А «силовики», в свою очередь, не умеют заниматься хозяйственными и управленческими вопросами. Для того, чтобы безбедно жить и спокойно иметь свою долю от общественного пирога, либералы нужны им в качестве специалистов по «макро-менеджменту».

Кремлевская коалиция, как и любая другая, не свободна от противоречий. По мере того, как конституционный срок президентства Путина подходит к концу, эти противоречия возрастают. У либеральных технократов появляются политические амбиции. А «силовики», кое в чем поднаторевшие, всё более откровенно лезут в экономику.

Дело «ЮКОСа» хоть и изображалось в виде хозяйственного спора, но начиналось как сугубо политическое: надо было положить конец амбициям крепнущего олигархического клана, готового соперничать с Кремлем. Теперь в распоряжении победителей оказалась богатая добыча. Политика переросла в экономику. У «силовиков» появились серьезные интересы в сфере бизнеса. В свою очередь либералы, занимавшие должности в администрации президента, оказались отнюдь не чужды политики.

От того, как будет организована передача власти, и к кому она перейдет, зависит будущий расклад сил в отечественной элите. Либералы подозревают «силовиков» в желании расширить своё влияние за их счет, а последние опасаются, что на определенном этапе их могут просто принести в жертву. Если в 2008 году в Кремле появится новый президент, ему придется заново налаживать отношения с Западом. У него появится соблазн примириться с либеральной оппозицией и поддерживающей её частью бизнеса. Кто-то должен будет ответить за безобразия, совершенные в Чечне. Почему бы не отдать на заклание несколько представителей «силового блока» уходящей администрации?

Оптимальный сценарий для силовиков - “Putin forever”. Не случайно общественности постоянно предлагаются разные варианты конституционной реформы, которая позволила бы действующему президенту продержаться как минимум ещё один срок. Проблема, впрочем, не в конституции, а в политической ситуации. На фоне политической стабильности будет достаточно трудно навязать новый Основной Закон, преодолевая сопротивление не только оппозиции, но и части администрации. Иное дело, если в стране будет происходить что-то чрезвычайное! Тогда даже менять конституцию не будет особой необходимости - её просто невозможно будет выполнить.

Российская бюрократия знаменита своей способностью порождать всевозможные катастрофы, с которыми она сама потом успешно борется. Но как быть, если не повезет, и никаких катастроф не случится? Приходится думать о наследнике. Борьба за президентский пост уже началась. Соперничающие группировки уже подбирают кандидатов. Называют имена министра обороны Сергея Иванова, представителя президента на Северном Кавказе Дмитрия Козака и даже премьер-министра Михаила Фрадкова. Однако Иванов может оказаться подбрасываемой прессе «ложной целью», а Фрадков не слишком рвется в Кремль. Может быть, стоит внимательнее присмотреться к Козаку?

Кого бы не выдвинули на роль наследника, он должен будет получить поддержку обеих бюрократических кланов. Если же это не удастся, вместо гладкой передачи власти мы получим шумный скандал с битьем посуды.

Специально для «Евразийского Дома».

ТОГДА МЫ ИДЕМ К ВАМ!

Общество, живущее за счет «черного золота», позволяет себе выбрасывать его в огромных количествах. Однако не стоит списывать всё на традиционную русскую безалаберность. Изрядная часть потерь приходится на долю работающих у нас иностранных компаний.

Нынешним летом свободно текущая черная жидкость ценой по 60 долларов за баррель была обнаружена возле Рязанского нефтеперерабатывающего завода, принадлежащего ТНК-BP. Данная корпорация возникла, когда в 2003 году British Petroleum приобрела контрольный пакет Тюменской нефтяной компании, вложив в покупку около 7 млрд. долларов - пример крупномасштабных иностранных инвестиций, к которым призывает российское правительство.

Британская компания с полным правом может относить себя к элите мирового бизнеса и регулярно подчеркивает свою озабоченность экологическими вопросами.

Жителям Рязани от этого легче не становится. Нефтяной ручей, как и положено любому уважающему себя ручью, впадает в реку. Из маленькой речки Листвянки жидкость попадает в широкую Оку, откуда питьевую воду получают расположенные ниже по течению города и деревни. За разлитую нефть никто отвечать не хочет.

После того, как активисты экологического движения подняли шум по поводу происходящего, представители принадлежащей ТНК-BP Рязанской нефтеперерабатывающей компании решительно заявили, что к нефти, вытекающей у них из под забора, отношения не имеют. Во всём виновата другая организация - «СФАТ-Рязань», которая занимается ремонтом железнодорожных вагонов. Мол, нефть течет с пропарочной станции, где моют вагоны. Цистерны, видимо, подают для мытья вместе с транспортируемой в них нефтью.

Легко догадаться, что «СФАТ-Рязань» обвинения возмущенно отвергла: «Это нефть не имеет к нам никакого отношения. - Да и территория эта не наша. Наша начинается в 400 метрах от этого места». Журналисты, привезенные в Рязань экологами, попытались разобраться самостоятельно, но были задержаны охраной, форму которой гордо украшал логотип ТНК-BP. Про фирму СФАТа охранники толком ничего не знали.

Пока пиар-службы компаний препираются, нефть продолжает течь. Как утверждает директор общественного фонда «Гражданин» Максим Шингаркин, ТНК-BP совершенно спокойно взирает на происходящее экологическое бедствие. Нефть, текущая в Рязани, лишь «одна миллионная часть тех утечек, которые можно наблюдать в Самотлоре - на западно-сибирских месторождениях компании».

Надеяться, что российские власти примут меры, ограничивающие произвол транснациональных корпораций, не приходится. В стране, где элементарное выполнение законов воспринимается как утопия, корпорации легко могут уходить от ответственности, причем не только в экоологических вопросах. Что бы ни говорилось на высоких форумах, российское беззаконие в сочетании со всеобщей безответственностью является нашим важнейшим конкурентным преимуществом, и иностранные инвесторы, работающие здесь, это прекрасно понимают.

В Великобритании, под давлением общественного мнения, под присмотром прессы, менеджеры транснациональных корпораций вынуждены тратить некоторое количество своего драгоценного времени на вопросы охраны окружающей среды. Но зачем делать это в авторитарно-бюрократической России?

Однако защитники окружающей среды не собираются сдаваться. Если в собственном отечестве невозможно добиться справедливости, борьба должна быть перенесена на территорию неприятеля. «Собранную нефть мы вернем руководителям ТНК-ВР в Москве и их коллегам из British Petroleum в Лондоне», - объявил представитель Антикорпоративного движения Семен Жаворонков.

Корпорации создали для себя механизм экономической глобализации, но им придется столкнуться и с глобальными кампаниями протеста. Так действовали общественные движения «третьего мира». Сегодня в солидарности нуждается гражданское общество России. Если защитникам окружающей среды удастся, перенеся кампанию в Англию, одержать победу над транснациональным гигантом, это может оказаться своего рода знаковым событием.

Много лет нам показывают рекламный ролик, в котором бодрый продавец стирального порошка, обнаружив, что кто-то ещё не пользуется его товаром, поворачивается лицом к зрителю и радостно-угрожающе кричит: «Тогда мы идем к вам!» Сегодня этот лозунг повторяют уже не только пропагандисты транснациональных компаний, но и их противники.

ПЕРВЫЙ БЫЛ ВОПРОС У НИХ - СВОБОДА АФРИКИ…

Террористические акты в Лондоне дали отечественной прессе привычную пищу для дискуссий. Если бы не взрывы, гибель людей, поиски злоумышленников, журналисты совершенно не знали бы о чем писать с шотландского саммита «Большой Восьмерки».

Да и Путин на первых порах чувствовал себя не в своей тарелке. Ведь собрались государственные мужи на сей раз не для борьбы с терроризмом, а для обсуждения помощи беднейшим странам Африки.

По этому вопросу Россия никакой позиции не имеет, и интереса к нему не проявляет. Денег на помощь развивающимся странам Москва не даст. Если из многомиллиардного стабилизационного фонда нельзя выделить средств для учителей или на спасение сельских школ в собственной стране, то уж тем более не будет Кремль тратиться на каких-то африканцев.

При подобной повестке дня Владимира Путина можно было бы и вообще не приглашать, но протокольные нормы требуют, чтобы «восьмерка» собиралась в полном составе, даже если невооруженным глазом видно, кто здесь лишний.

После того, как случились взрывы, президент Путин вновь обрел уверенность в себе и заговорил на любимую тему - про единство цивилизованного мира в борьбе с терроризмом. Впрочем, надо отдать должное его коллегам по «восьмерке»: они тоже испытали явное облегчение. План помощи бедным был торжественно провозглашен, но обсуждать его было уже некогда. Всех волновала трагедия Лондона.

Между тем план «восьмерки» заслуживает внимания хотя бы потому, что показывает, как собираются сильные мира сего решать проблемы слабых. Сумма в 55 миллиардов долларов, выделенная на выплату долгов беднейших африканских стран, выглядит внушительно. Однако предназначена она сразу для 18 государств. В среднем получается чуть больше 3 миллиардов на страну, что уже совсем немного.

Но на этом щедрость великих держав не останавливается. В документах «восьмерки» упоминается, что параллельно будет снижена помощь этим странам по другим статьям. По оценкам известного британского журналиста Джона Пилджера, после всех вычетов чистыми деньгами на одну страну придется в среднем не более одного миллиарда долларов или того меньше. Иными словами, речь идет не столько о выделении новых средств, сколько о перераспределении уже имеющихся финансовых ресурсов. Причем перераспределяются они не в пользу бедных стран, а в пользу западных банков-кредиторов.

Поскольку 18 отобранных для получения помощи африканских государств разорены вконец, а на период 2006-2015 годов приходится очередной пик платежей по кредитам, легко догадаться, что упомянутые долги в любом случае не будут возвращены. Предотвращая долговой дефолт, «Большая Восьмерка» выручает в первую очередь не африканцев, а свои банки, причем расплачиваться вновь должны либо западные налогоплательщики, либо сами жители бедных стран, которые недополучат помощь по другим статьям.

Банки, напротив, сыграли в беспроигрышную лотерею, причем выиграть ухитрились дважды. Дело в том, что кредиты беднейшим и нестабильным странам даются под особенно высокие проценты: это несправедливо, но с точки зрения рынка вполне оправданно, поскольку велик риск невозврата долга. Теперь банкиры получат сразу и проценты по долгу, и сам долг, а их риск оказался равным нулю.

Это, однако, ещё не всё. Получение помощи увязывается с очередным пакетом неолиберальных реформ, дополнительными мерами по приватизации, открытию местных рынков и сокращением государственных расходов. С точки зрения неолиберальных идеологов, здесь нет никакого противоречия: ведь неолиберальные реформы есть абсолютное благо. Благодаря их внедрению экономика сделается эффективной, а люди счастливыми. К несчастью, большая часть населения Африки думает по-другому. Да и в России тоже.

После того, как первые несколько пакетов неолиберальных мер обрушили и без того низкий жизненный уровень, резко увеличили разрыв между богатыми и бедными, разорили изрядную часть местных производителей, требование увязать выплату долга с новой волной реформ воспринимается как откровенное издевательство. Да и реформировать, по большому счету, уже нечего: всё уже и так приватизировано и разворовано.

Террористы, как всегда, подоспели вовремя. Вместо многомиллионных криков возмущения мы услышали стоны сотен раненых.

Жители Лондона заслужили наше сочувствие. Тем более, что граждане этого города никак не могут быть виновны в развязанной Джорджем Бушем и Тони Блэром войне на Ближнем Востоке - британская столица поставила мировой рекорд по числу участников антивоенных выступлений (более полутора миллиона человек). А в качестве мэра лондонцы неизменно предпочитают радикального Кена Ливингстона, непримиримого критика политики Блэра.

Кровь и слезы достались представителям низших классов, ведь именно ими была заполнена в роковой день столичная подземка. Зато политики «Большой Восьмерки» смогли в очередной раз продемонстрировать свою несгибаемость и решимость. Саммит не прервали, от политического курса не отступили. Тони Блэр под одобрительными взглядами Буша и Путина заявил, что борьба с терроризмом будет продолжена.

А почему бы и нет? Думаю, этот человек не слишком расстроился бы даже в том случае, если бы на воздух взлетела половина Лондона. Его родственники и знакомые в метро не ездят, представители высших классов ударам террористов не подвергаются. Каждый участник спектакля блестяще играет свою роль. Террористы всегда приходят вовремя, чтобы выручить политиков, а политики неизменно произносят пафосные речи о терроризме. Жаль только, зрителей у этого спектакля с каждым взрывом становится всё меньше.

НАРОДНЫЙ ФРОНТ - 70 ЛЕТ СПУСТЯ

Многие левые активисты на Западе испытали истинный шок, когда в преддверии референдума по Европейской Конституции увидели известного революционера Тони Негри, агитирующего за неолиберальный проект в одних рядах с президентом Шираком, голлистами, либералами и насквозь продажными лидерами правого крыла социалистической партии.

Многие говорили, что увидев эту сцену и прочитав его статьи в прессе, они почувствовали такое отвращение, что просто физически не могли заставить себя взять в руки его книги. Не меньшее изумление испытали советские интеллигенты старшего поколения, обнаружив среди активно выступающих сторонников Владимира Путина ветерана диссидентского движения Роя Медведева. А ведь Медведев был не просто диссидентом, но и одним из немногих в этой среде марксистов, позднее - одним из основателей Социалистической партии трудящихся и решительным критиком режима Ельцина.

Среди радикальных левых давно сложилась привычка разоблачать оппонента, перечисляя его подлинные или мнимые политические ошибки, приписывая ему неизменные оппортунистические намерения и клеймя его идеологическую беспринципность. В среде самих активистов это называется «козлением».

Увы, гневные речи и причитания вряд ли помогут нам разобраться в сущности происходящего, тем более что на любой поток брани можно ответить другим таким же «аргументированным» словоизвержением. На самом деле, если проанализировать логику обоих наших героев, легко заметить, что оба случая имеют схожие, если не общие корни.

Бывшие левые диссиденты приходят на выручку власти не оттого, что они вдруг продались или резко изменили свои взгляды. Более того, сами себя они продолжают считать идеалистами и убежденными сторонниками социальной справедливости. Они готовы поддержать начальство не ради принципа, а в борьбе с неким «абсолютным злом», столкновение с которым отменяет все прежние обязательства.

В середине 1930-х годов, руководствуясь той же логикой, массовые социалистические и коммунистические партии вступили в блок с либералами, создав Народный Фронт. Если ещё за несколько лет до того, коммунисты и левые социалисты не только с буржуазией не желали сотрудничать, но и друг с другом едва разговаривали (достаточно вспомнить проклятия Коминтерна по адресу «социал-фашизма»), то теперь они радостно принялись объединяться. Что изменилось?

В Германии победил Гитлер, либералы, коммунисты и социал-демократы получили возможность завершить свои дискуссии на тюремных нарах, а над всей Европой нависла угроза фашизации. Это уже не привычная дискуссия о «наименьшем зле». В политической жизни появилось некое абсолютное зло, заставляющее резко изменить все правила поведения.

Народный Фронт подвергался критике со стороны Льва Троцкого, который предпочитал ему политику Единого Фронта (союз левых без участия либералов и буржуазии). Жертвой этой политики стала испанская революция, преданная собственными умеренными лидерами, которые в итоге сдали Мадрид фашистам. Во Франции, однако, политика Народного Фронта, несмотря на все противоречия, была более успешной. В конце 1930-х подобные блоки пережили кризис и распались. Но в годы Второй мировой войны политика Народных Фронтов по существу пережила второе рождение. В годы войны левые поддерживали антифашистские буржуазные правительства, участвовали вместе с либералами в движении сопротивления, добросовестно служили в армии.

В начале XXI века о Народном Фронте вспоминают мало. Но с появлением в Вашингтоне администрации Джорджа Буша младшего многие критики буржуазной системы неожиданно почувствовали, что в политике нечто радикально изменилось. Американский президент стал в глазах левых успешным претендентом на роль «абсолютного зла». Если Буш - абсолютное зло, то наши герои, поддерживающие в противовес ему собственное начальство, выглядят уже не ренегатами, а мудрыми и ответственными политиками, которые готовы пожертвовать собственными идеями ради спасения общества от глобальной беды. А все те, кто продолжают настаивать на политических и идейных разногласиях - не более чем инфантильные догматики, не сознающие нависшей над человечеством угрозы.

Руководствуясь такой логикой, Негри призывает любой ценной укреплять Европейский Союз как противовес Америке. Пусть это будет неолиберальный режим, пусть он ущемляет права трудящихся. Всё равно это лучше, чем глобальное господство США. Точно так же рассуждает и Рой Медведев вместе с другими «красными путинистами», обитающими, преимущественно, в Интернете (от участия в забастовках, демонстрациях и прочих неправильных событиях реальной жизни, они отказываются по принципиальным соображениям). Надо поддерживать российское начальство, каким бы мерзким оно не было, ибо тем самым мы защищаем свою страну от американского империализма.

В общем нам предлагается новая версия «Народного фронта» с Америкой, функционально заменяющей нацистскую Германию, и Бушем, выступающим в роли современного Гитлера.

Проблема в том, что по сравнению с 1935 и 1941 годами ситуация несколько изменилась. Можно по-разному оценивать итоги Народного фронта 1930-х и 1940-х годов, но одно очевидно: логика тех событий неприменима к нынешнему времени. Выступая совместно с буржуазными политиками против фашизма в 1930-е годы, левые по крайней мере имели достаточные основания верить, что либеральная буржуазия действительно против фашизма борется. Политические программы Черчилля, Рузвельта и других лидеров буржуазного лагеря всё же радикально отличались от программы Гитлера.

Либеральные политики Франции и Англии всё же вели с нацизмом вооруженную борьбу во Второй мировой войне. Между тем лидеры Евросоюза и России отнюдь не являются борцами против американского империализма. Накануне иракской войны лидеры Германии, Франции и России выступили против Буша, но это агрессию США не остановило. А когда оккупация Ирака стала свершившимся фактом, европейские лидеры перешли от критики США к сотрудничеству.

Российское руководство, произнося время от времени громкие слова о национальном суверенитете, на практике тесно сотрудничает с Вашингтоном, сдавая одну позицию за другой (начиная от закрытия военных объектов на Кубе и во Вьетнаме, заканчивая сотрудничеством в Организации Объединенных Наций и созданием «антитеррористической» коалиции). Разумеется, в благодарность за сотрудничество Москва ничего толком получает, периодически взбрыкивает, но в Вашингтоне относятся к этим выпадам с добродушной иронией.

Конечно, между Западной Европой и США существуют объективные противоречия. Эти противоречия будут нарастать. То же самое относится и к России. Но дело в том, что ни российская, и западноевропейская политические элиты не в состоянии бросить серьезный вызов американскому империализму. И проблема не только в отвратительном качестве человеческого материала, из которого эти элиты сделаны, но и в общности социально-экономических установок.

Весьма показательно, что в выступлениях Негри с его «левыми евро-оптимистами», Медведева, с его «красными путинистами» нет ни грана классового анализа, да и социально-экономического анализа вообще. Его заменяют рассуждения о геополитике. Между тем курс Джорджа Буша на международной арене тесно связан с общим социально-экономическим подходом, который европейские и российские элиты полностью разделяют. Все они стоят на позициях неолиберализма. Все они проводят политику разрушения остатков социального государства, добиваются неограниченного контроля корпораций над «свободным» рынком, стремятся свести к минимуму роль гражданского общества.

Именно единство социально-экономических позиций делает невозможным и серьезное сопротивление курсу Вашингтона со стороны европейских и российских элит, даже если эти элиты американцами открыто недовольны. И единственный способ добиться от них реального сопротивления - запугать их массовым движением, а ещё лучше вовсе устранить.

Президент Ширак и канцлер Шредер выступили против иракской войны не просто так, а под давлением массовых протестов. Причем напугало их не только антивоенное движение, но и сопротивление социальному курсу. Так же и Путин вспоминает о патриотизме тем больше, чем более ярко в стране вспыхивает социальный протест.

Народный Фронт 1930-х и 1940-х годов не был просто политическим соглашением левых демократов с правыми против фашизма. Чтобы заполучить поддержку левых, буржуазия должна была заплатить немалую социальную цену. Правительства Народного фронта проводили прогрессивные реформы: речь шла о национализации промышленности, бесплатном образовании, здравоохранении, о расширении социального страхования, о мерах по стимуляции занятости, об увеличении прав профсоюзов. Иными словами, левые не просто поддерживали «своих» начальников против иностранных, а участвовали в осуществлении реформ, от которых непосредственно выигрывали трудящиеся. Эти реформы были непоследовательны, они оказались обратимы. Но они были реальны и ощутимы.

В этом, кстати, принципиальное отличие Народного Фронта (при всех его издержках) от «оборончества» 1914 года, когда «социал-патриоты» поддержали «отечественных» угнетателей безо всяких предварительных условий, предоставив рабочие массы (и самих себя) в качестве пушечного мяса для империалистической бойни.

Правительства Шредера, Ширака и Путина проводят неолиберальную политику у себя дома не менее агрессивно, чем администрация Буша в Америке. Они ни идеологически, ни по своей социальной программе, ни по своим идеологическим целям не отличаются от неоконсерваторов в США. «Потому и не кусают».

Между Гитлером, Муссолини и Хорти в 1930-е годы тоже существовали противоречия. Но это не меняет их общей сути. Поддерживать Шредера или Путина сегодня во имя борьбы против Буша так же нелепо, как в 1930-е годы оказывать «критическую поддержку» Муссолини или Хорти как защитников от Гитлера.

Впрочем, своеобразную версию Народного фронта сегодня в России предлагают и противники Путина. Руководствуясь ровно той же логикой («Путин есть абсолютное зло»), они предлагают левым демократам объединиться с правыми, забыв о взаимных обидах. Увы, их логика хромает ровно так же, как и у «красных путинистов» (только первые хромают на правую ногу, а вторые - на левую).

Российские оппозиционные либералы отнюдь не похожи на западных деятелей Народного фронта. Последние всё же понимали, что блок с левыми силами подразумевает политический компромисс и изменение их собственной позиции. А в нашем отечестве сегодня неолиберальные оппозиционеры искренне уверены, что они могут заполучить поддержку слева, оставаясь самим на последовательно правых позициях. Мало того, что они ни слова не сказали против рыночного курса Путина, но они продолжают обвиняить президента и его окружение в том, что его экономическая политика недостаточно рыночная, недостаточно либеральная. Обвинения, надо сказать, совершенно необоснованные, о чем свидетельствует приток в Россию западных инвесторов, совершенно не напуганных делом ЮКОСа (иностранцы понимают, что к ним-то, в отличие от отечественных бизнесменов, подобные меры ни при каких обстоятельствах нынешняя власть применять не станет).

Хуже того, идеологи либеральной оппозиции весело рассуждают о том, какие радикальные рыночные меры они проведут, оказавшись у власти. При описании этих картин не только у левого активиста, на даже у вполне умеренного обывателя кровь стынет в жилах.

Серьезной массовой оппозицией правящему режиму в России могут быть только сами левые. И они не нуждаются в блоке с либеральными политиками, чтобы стать серьезной общественной силой. Скорее наоборот. Чем более они независимы, тем они сильнее, тем более их аргументы убедительны. Бывшему товарищу Тони Негри хорошим ответом было голосование рядовых французов и голландцев, сказавших «Нет» европейской конституции. Ответом «красным путинистам» стала волна протестов против федерального закона №122. И, надо надеяться, этот удар был не последним. Главные события - и на Востоке и на Западе - ещё впереди.

ДАГЕСТАНСКИЙ ПИКНИК

Всё началось с загородной прогулки. Пикник устраивали в честь московского гостя Гейдара Джемаля, главы Исламского комитета России и автора нашумевшей книги «Освобождение ислама». Собственно, с лекциями, посвященными этой книге, Джемаль и приехал на Кавказ.

Накануне он беседовал с муфтием Дагестана Ахмад-хаджи Абдуллаевым, а теперь собирался приятно провести время в кругу местной интеллигенции. Беседа обещала быть интересной - на берегу моря собралось человек пятнадцать, известные в республике люди - журналисты, чиновники и политологи. Были здесь и представители академической интеллигенции - ученый секретарь Регионального центра этнополитических исследований Дагестанского научного центра РАН Руслан Курбанов и главный специалист Центра стратегических исследований и политических технологий Ханжан Курбанов. Пикник, однако, не удался. Он был прерван внезапным появлением целой толпы вооруженных людей.

Стреляя в воздух, и выкрикивая угрозы, автоматчики положили людей на песок, отняли документы и мобильные телефоны, начали связывать руки. Однако это было не разбойное нападение, а спецоперация правоохранительных органов.

Операция, надо сказать, прошла не слишком удачно. Задержанные были доставлены в Дагестанский центр по борьбе с терроризмом, и вскоре всех, кроме бизнесмена Аббаса Кебедова пришлось освобождать. Самому Джемалю как «уважаемому гостю» были принесены извинения. Он просто оказался «не в то время и не в том месте». Ему даже была предоставлена машина сопровождения, чтобы доехать в Хасавюрт, где он остановился в гостинице. Мобильный телефон гостя борцы с терроризмом, правда, потеряли. Видимо кого-то очень заинтересовала записанная там адресная книжка.

В квартире, снимаемой Кебедовым, был произведен обыск и изъяты три гранаты. Понятых, как обычно, пригласить забыли, и привели в квартиру только после того, как гранаты были уже найдены. А сам задержанный для присутствия при обыске доставлен не был. Подобные мелочи имеют значение в Москве, но мало кого интересуют на Северном Кавказе.

Вернувшись в Москву, Джемаль дал пресс-конференцию. Может быть, хотели запугать меня или тех журналистов и политологов? - размышлял он. Но почему забрали Кебедова? И почему именно во время пикника? Арестовать его можно было в любой день, причем безо всяких юридических нарушений: человек живет совершенно открыто и значительную часть времени проводит дома. Или всё дело в том, что брат Кебедова является известным ваххабитом? То, что братья между собой отношений давно не поддерживают, по кавказским понятиям особого значения не имеет.

Хотя пресс-конференция Джемаля получила довольно широкое освещение, основное внимание общественности было приковано к куда более увлекательному вопросу о даче Михаила Касьянова. Недвижимость бывшего премьер-министра и политические интриги вокруг Кремля интересует нас сильнее, нежели судьба людей, пропадающих без вести на Северном Кавказе.

Власть, со своей стороны, не могла не реагировать на тревожные новости, поступающие из Дагестана. Ведь случай, произошедший с Джемалем, был лишь одним эпизодом в бесконечной истории насилия. Местное начальство признает, что правоохранительные органы не могут справиться с терроризмом, а правозащитники заявляют, что сами силовые структуры республики превратились в организацию, пестующую в своих рядах убийц и насильников. Дагестанская оппозиция уверена, что изрядная часть совершенных здесь политических убийств лежит на совести самой власти. В Интернете распространяется доклад, приписываемый полпреду президента на Северном Кавказе Дмитрию Козаку, который рисует не менее мрачную картину (причем Козак от авторства публично не отказывается).

Заняться проблемой пришлось самому президенту России. Его поездка в Дагестан оказалась более удачной, чем путешествие Гейдара Джемаля. Посетив кризисный регион, Владимир Путин осмотрел пограничную заставу, долго изучал ботинки горных частей, жевал армейские галеты, призывал «укреплять границу» и выражал горячую поддержку правителю Дагестана Магомедали Магомедову, которого неразумная общественность считает главным виновником происходящего.

Затем глава государства и его многочисленная свита покинули горную республику, а жизнь там вернулась в обычную колею: перестрелки, убийства, похищения людей.

Сложившийся порядок вещей Москву явно устраивает. Чем менее популярна и эффективна местная власть, чем больше сомнений в её порядочности, тем более она зависит от Кремля. А политическая лояльность на сегодняшний день - главное качество, необходимое администратору.

Специально для «Евразийского Дома».

КТО СТАНЕТ НОВЫМИ БОЛЬШЕВИКАМИ?

Александр Тарасов подметил, что левым публицистам свойственно героизировать себя и своих единомышленников. В отсутствии собственных подвигов проще всего отождествить себя с героями революционного прошлого, приобщившись к их славе. Тогда их жертвы, победы и достижения, становятся как бы нашими собственными. Правда, преступления тоже.

Недавно эта тема стала предметом обсуждения на сайте ФОРУМ.мск. Илья Федосеев в короткой статье «Но сегодня - не так, как вчера» сформулировал два простых и понятных тезиса. Радикальные левые авторы, обсуждающие перспективы грядущей революции, неправы, когда пытаются перенсти на 2005 год опыт событий 1917 года. Путин это отнюдь не Николай II, а нынешние левые - далеко не большевики.

Вполне возможно, что мы и в самом деле на пороге революционных перемен, однако пойдут они не по сценарию 1917 года, а по совершенно другой логике, которую нам ещё предстоит проанализировать. Потому наши левые активисты похожи на генералов, постоянно готовящихся к прошлой войне.

В целом всё очень убедительно и формально верно. Со времен древних греков известно, чем кончаются попытки дважды войти в одну и ту же реку. Однако история устроена гораздо хитрее, чем кажется на первый взгляд. Для того, чтобы разобраться в происходящем, необходимо понимать общую логику, общие закономерности процесса. Генералы вообще-то не так уж не правы, когда готовятся к «прошлой войне». Точнее, у них просто нет иного выбора. Они же всё-таки генералы, а не футурологи.

В новой войне побеждает не тот, кто отказывается тратить время на изучение предшествующего опыта, а тот, кто сумел извлечь из него актуальные уроки. Потому-то в военных академиях вплоть до наших дней тщательнейшим образом изучют не только предыдущую войну, но и Наполеона с Ганнибалом.

С революциями то же самое. Русская революция, ясное дело, отличалась от французской, а та от английской. Между каждой из них расстояние примерно в столетие. И тем не во всех трех революциях заметна общая логика, схожая последовательность. Именно изучение этого опыта позволило Ленину сформулировать понятие «революционной ситуации», выработать стратегию и тактику, успешно примененную в Октябре 1917 года. И не случайно называл он большевиков «русскими якобинцами».

Каждая революция своеобразна, но что-то их объединяет, иначе не назывались бы они одним общим словом. Это общность исторической динамики, политическая логика процесса, который начинается с кризиса верхов и радикализируется по мере того, как в политическую борьбу сознательно вмешиваются всё более широкие массы. Эту логику не отменяет течение времени. Ей подчинена любая революция,точно так же как современный «Боинг» и аэроплан братьев Райт основаны на одних и тех же принципах механики, хотя на технологическом уровне являются совершенно разными системами.

Идеологически и эстетически каждая новая революция апеллирует к образам прошлого. Англичане в XVII столетии, за неимением лучшего обращались к библейским персонажам, французы, как известно, примеривали тоги античных героев, а деятели русской революции на первых порах стилизовались под французов (от якобинцев перекочевала в наше отечество почти вся революционная лексика - не только «комитеты» и «комиссариаты», но также «красный террор» и «враги народа»).

Легко догадаться, что новая русская революция будет неизбежно восприниматься сознанием левых через аналогии с 1917 годом. Другого способа просто нет. Аналогии могут помочь нам понять сегодняшний день, хотя могут и запутать нас. В любом случае, сами по себе они не являются аргументами в споре. Но и не заметить их невозможно. А если внимательно посмотреть на складывающуся сегодня ситуацию, некоторые параллели с 1917 (точнее с 1916) годом просто бросаются в глаза. Прежде всего это относится к расстановке идеологических сил на левом фланге.

Как известно, в преддверии Великой русской революции левая оппозиция разделилась на три лагеря. На правом фланге оказались так называемые «оборонцы», готовые поддержать царский режим во имя «защиты Отечества». Любые политические и социальные требования отбрасывались до лучших времен. Победа российского государства над внешним врагом объявлялась главной и на данный момент единственной задачей, все те, кто думал иначе - врагами и предателями Родины. То, что реально существующее российское государство неспособно было кого-либо победить и поддержка его лишь продлевала агонию страны, оставалось недоступно их затуманенному национализмом сознанию.

Второй группой оказались, по определению Ленина, «мелкобуржуазные демократы с почти социалистической терминологией». Люди, верившие, что возможна и необходима демократическая революция, но не понимавшие или боявшиеся понять логику революционного процесса. Они готовы были свергать царя, искренне считая, что на этом исторические задачи общественного переворота будут исчерпаны, а социальная система встанет на путь естественной «прогрессивной эволюции».

Наконец, на самом левом фланге оказались «новые якобинцы» (большевики и часть радикальных народников), понимавшие, что начавшись как политический переворот, революция либо станет социальным переворотом, либо потерпит поражение. Как говорила Роза Люксембург, локомотив не может остановиться посреди подъема. Он может либо добраться до верхушки склона, либо упасть.

В основе радикального прогноза Ленина и Троцкого лежала, однако, не только аналогия с французской и английской революциями, но и их анализ текущей расстановки классовых сил в России и в мире. В первом случае они оказались полностью правы, понимая, что российская буржуазия слаба, что она тесно и неразделимо связана с самодержавно-помещичьим государством, а потому не сможет ни самостоятельно взять власть, ни тем более удержать её.

События 1917 года это полностью подтвердили. В международном плане прогноз Ленина и Троцкого оказался менее точным. Ожидаемая рабочая революция на Западе не состоялась, что в значительной мере и предопределило трагический исход всего «советского эксперимента». Но и в данном вопросе лидеры большевиков заблуждались не так сильно, как порой считают. Ведь революционные взрывы в Европе всё же состоялись - в Германии и Венгрии власть рухнула. Да и во Франции политическая ситуация была крайне накалена. Кто знает, какой оборот приняла бы немецкая революция, окажись среди её лидеров персонажи масштаба Ленина?

Вернемся, однако, ко дню сегодняшнему. Левые расколоты на те же три течения, что и 90 лет назад. «Красные путинисты» в точности воспроизводят аргументы «оборонцев», только место кайзеровской Германии в их пугалках заняла бушевская Америка. Сходство усиливается, если сопоставить судьбу «отца русского марксизма» Г.В. Плеханова, сделавшегося «оборонцем» и ветерана советского диссидентского движения Роя Медведева, превратившегося из проповедника «критического марксизма» в пропагандиста путинского режима. С ними, в общем, всё ясно. Даже если субъективно кто-то из «красных путинистов» продолжает тешить себя иллюзиями относительно верности социалистическим идеалам, объективно они давно уже являются инструментом самыми заскорузлыми консерваторами, инструментом реакции, примчем реакции черносотенной: избранная ими политическая позиция заставляет их поддерживать и антисоциальные реформы, и репрессии против других левых, не говоря уже о притеснении национальных меньшинств под предлогом борьбы с терроризмом и свертывании демократических свобод. Ведь любая борьба с властью ведет к дестабилизации, работает на руку «враждебных сил», подрывает государство и т.д. Соответственно, какие бы мерзости власть ни вытворяла, у наших героев уже просто не остается иного выбора, кроме как её поддерживать, поскольку они являются её политическими и моральными заложниками.

Гораздо более интересны наши, пользуясь ленинским термином, «мелкобуржуазные левые» или, в современном понимании, либеральные радикалы. По форме своих выступлений они могут выглядеть ужасно революционными. Власть они ненавидят и готовы с ней решительно бороться. Только вот смысл и цели этой борьбы им самим не вполне ясны. Зато они очень хорошо понятны лидерам либеральной оппозиции: действующую власть необходимо свалить, но дальше ни шагу. Торжество демократии не предполагает каких-либо социальных перемен. Напротив, победившая буржуазия кровно заинтересована в том, чтобы остановить революционный процесс. Радикалы, как ни странно, в этом вполне согласны с либералами. В этом плане весьма показательны заявления Эдуарда Лимонова, который обнаруживает полное отсутствие интереса к социальной борьбе. Предел политического горизонта подобных радикалов это «правильная» на западный манер демократия, при которой заслуженные борцы с путинским режимом получат возможность заседать в парламентах и министерских комиссиях. А может быть (чем черт не шутит) и министерское кресло дадут. Разумеется, не министерство экономики, и даже не образования. Но министерство культуры можно ведь доверить какому-нибудь известному писателю? Либеральная оппозиция апплодирует героизму таких революционеров и готова всегда бороться за их права. Это вопль искренней благодарности. Ведь сама либеральная публика в тюрьму идти не хочет и спины под полицейские дубинки подставлять не собирается. А тут есть вполне пригодный к делу и политически не особо требовательный человеческий материал. Не удивительно, что идеологи демократических радикалов на левом фланге вышли по большей части из сферы искусства и литературы. Ведь в самом деле, на эстетическом уровне любой либеральный оппозиционер выглядит гораздо симпатичнее нынешних начальников (что, впрочем, нетрудно). Но если отрешиться от эстетики, станет ясно, что с классовой точки зрения разница между нынешними чиновниками и карьеристами из либерального лагеря как между чертом зеленым и чертом розовым.

Наконец, есть группы и течения, составляющие костяк формирующегося Левого фронта. Пока ещё организационно очень рыхлая, но идеологически всё более консолидирующаяся масса. Суть её позиции, при всех поправках на изменившуюся эпоху, та же, что у большевиков прошлого столетия. Демократическая революция необходима, но она является не более чем ступенькой, начальной фазой для социального переворота, который и является нашей целью - не в отдаленном будущем, не в абстрактной исторической перспективе, а непосредственно в ходе развертывающейся сегодня борьбы. Именно поэтому совпадение в критике антидемократических мер нынешней власти не является для нас основанием для организационного сотрудничества с либералами.

Наше видение перспективы перемен и наши цели в процессе общественных преобразований не просто разные, а противоположные. Они хотят при первой же возможности остановить процесс, а мы развивать его. Их устроит даже какая-нибудь компромиссная версия «операции наследник» с заменой Путина каким-то умеренно-либеральным чиновником из его же собственного окружения и под его же собственным патронажем (представляю себе в этом случае горе «красных путинистов»).

Нас же не успокоит даже самая радикальная смена начальников, если за этим не последует изменения системы. В общем, если Ленин, сравнивая французский опыт с отечественным, называл большевиков «русскими якобинцами», то мы имеем все основания называть себя «современными большевиками» (с ударением на первое слово, если кому-то так больше нравится).

По большому счету, конечно, важны не позиции политических течений, а объективный расклад общественных сил. С этой точки зрения, наши нынешние дискуссии могут показаться не слишком важными. Ведь независимо от того, кто кого переспорит, предсказать будущее развитие событий не представляет большого труда. Социально-политическая ситуация будет дестабилизироваться. Причем произойдет это совершенно независимо от усилий левых и даже от стараний либеральной оппозиции. Ничего не изменят ни иностранные субсидии правозащитникам, ни многомиллионные затраты на проведение семинаров для прокремлевского движения «Наши».

Беда власти в том, что она сама внутренне расколота, в ней идет непримиримая борьба группировок. А власть, лишенную внутреннего единства в условиях кризиса спасти не может ничто. С такой же точно степенью вероятности можно предсказать, что на определенном этапе кризиса какая-то из либеральных группировок сумеет зацепиться за руль. Не важно, будут ли это официально провозглашенные оппозиционеры или выходцы из самого же Кремля.

Первые, оказавшись в начальниках, немедленно умерят свой критический пыл, а вторые, подавляя сопротивление своих недавних коллег-соперников по власти, начнут критиковать проклятое прошлое с таким пылом, как будто провели его не в правительственных коридорах, а в застенках тайной полиции. Опыта по части политического хамелеонства российским функционерам не занимать!

Но что будет дальше? Это и есть самое важное и самое интересное. Ведь массовое недовольство властью вызвано именно её социальной политикой. Следовательно, и массовые выступления с требованием пересмотра социального курса не прекратятся. Больше того, в условиях политической неустойчивости наверху подобные выступления низов могут только развернуться с ещё большей силой. И противостояние будет продолжаться до тех пор, пока не призойдет одно из двух: либо либералам удастся подавить массовое движение, либо массовое движение снесет либералов. И исход этой борьбы в большой степени зависит от того, в каком состоянии будет находиться левое движение. Если оно консолидируется, если Левый Фронт сложится, если, наконец оно сможет использовать кризис власти для укрепления своих позиций - тогда шансы на успех выглядят очень даже неплохо.

Приходится повторять снова и снова: российский капитализм авторитарен не потому, что чиновники коррумпированы или государственные традиции заимствованы из Византии. Не в советском и византийском прошлом надо искать объяснение, а в нашем капиталистическом настоящем. Государство авторитарно из-за того, что буржуазия слаба. Это было фактом в 1905 году, это оставалось фактом в 1917 году, и тем более это является фактом в 2005 году. Более того, сегодняшняя наша элита даже слабее, чем во времена царизма. Если она и успела пустить корни в обществе и накопить «законный» капитал, то совершенно не в тех масштабах, что отечественные предприниматели прошлого. Без бюрократии и полиции отечественный капитализм не выживет.

Однако сегодня возникла ситуация, когда значительная часть либеральной элиты объективно оказывается в положении людей, которые энергично пилят сук, на котором сидят. Логика политического соперничества на короткий миг оказывается сильнее чувства социального самосохранения. Этот миг надо использовать. Раскол верхов - важнейшее условие перемен.

Ленин прекрасно понял это, поставив данный признак на первое место в описании революционной ситуации. Когда верхи консолидированны, а государственный репрессивный аппарат находится в безупречном порядке, даже самая передовая революционная партия свалить власть, а тем более изменить систему не сможет (кстати, именно в восторженной поддержке репрессивно-силового аппарата проявляется реакционная сущность «оборонцев» и «красных путинистов»).

Слабость буржуазии предопределяет несовместимость либерального общественного проекта с демократией. Раскол власти, возникающее у нас на глазах противостояние «силовиков» и «либералов» дает обществу исторический шанс избавиться и от тех, и от других.

Есть и ещё одна составляющая нашего уравнения, о которой почему-то предпочитают забывать. В каком состоянии находится мировая экономическая система. Похоже, российская общественность, перекормленная в советское время порочествами о грядущем крахе капитализма, сегодня представляет себе западное буржуазное общество как нечто безупречно стабильное. На самом деле тучи на горизонте явно сгущаются. Капиталистический мир вступает в полосу нестабильности. В странах Латинской Америке разворачивается всеобщее восстание против неолиберального порядка. Европейские левые и рабочее движение постепенно приходят в себя после катастрофических поражений, пережитых ими после распада Советского Союза. Лидеры социал-демократии, перешедшие на неолиберальные позиции, на глазах утрачивают контроль над профсоюзами и над рядовыми членами собственных партий. Референдум во Франции был лишь «первым звоночком», за которым несомненно последуют новые политические сенсации. В таких условиях перемены, происходящие в России становятся частью мирового кризиса.

Ленин с Троцким, видимо, переоценили международный фактор, но с такой же вероятностью можно предположить, что современные российские левые его недооценивают. Предстоящие события расставят всё на свои места. Каждому предстоит сыграть свою роль. Но для того, чтобы сыграть свою роль хорошо, надо её понять. Не тешить себя иллюзиями, но и освободиться от заблуждений. А потому уроки революций прошлого для нас становятся чрезвычайно важны. Мы не должны повторять ошибок, совершенных нашими предшественниками, но обязаны использовать их опыт.

СТРАННОЕ ОБАЯНИЕ МЕЛКОЙ БУРЖУАЗИИ С БОЛЬШОЙ БУКВЫ «Б»

Удивительное дело! Мелкая буржуазия любит большие слова. Любит их писать с большой буквы. Не просто революция, а сразу «Революция». Или «Демократия». Следуя данной замечательной традиции, Алексей Цветков, выступая перед нами, призывает выбирать между двумя большими «Б». Нет, это не то, что вы подумали.

Одно «Б» - бюрократия, другое, естественно, «буржуазия». Оба большие «Б» нашему автору не нравятся. Однако взвесив все «за» и «против», он приходит к глубокомысленному выводу, что буржуазное «Б» всё же лучше.

Иронично сопоставив аргументы сторон, он в итоге совершенно серьезно, и даже с пафосом принимает правоту либералов. Такой вот левый писатель.

Поскольку Цветков писатель талантливый, то получается у него всё исключительно красиво. Проблема лишь в том, что красота стиля не заменяет аргументов. А образы не заменяют анализа. Читатель сам может оценить творчество Цветкова: статья «Призрак революции» полностью вывешена на нашем сайте. Однако всё же не удержусь от цитирования: «Если вдруг так получилось, что вам отвратительны оба способа принуждения: административный (бюрократы) и экономический (буржуа) - и вы мечтаете о сетевом обществе поствластных и пострыночных отношений, вам все равно придется выбирать, кого вы видите ближе к своей утопии, выбирать, с кем из них объединяться, потому что третьей стороны сейчас нет (это не значит, что она в принципе невозможна). Пресловутый «трудящийся» (он же «народ») - безголовый, а потому слепой гигант, которого с переменным успехом используют друг против друга две вышеназванные элиты. На мой взгляд, в сегодняшних странах с советским прошлым любая критика буржуазности (с которой начинается всякий утопизм на Западе) оборачивается объективной поддержкой бюрократии. А значит, ответственным утопистам не остается ничего, кроме как добавлять свои усилия к буржуазному проекту, как к исторически более прогрессивному».

Поразительным образом, вся теоретическая база здесь сводится к наивно заученному сталинистскому истмату, с его механистическими представлениями о прогрессивности. Тот самый западный марксизм, к которому столь часто апеллирует московский писатель, оказывается не более чем накладным украшением, элементом моды, теоретической фенечкой, которую можно использовать для придания себе более современного и передового вида.

Если бы Цветков удосужился отнестись к современной левой мысли немного серьезнее, он обнаружил бы, что его представления о капитализме и бюрократии рассыпаются в прах. Как это капитализм и бюрократия антиподы? Да любой историк знает, что современная бюрократия (в том числе и в России Нового времени) есть как раз порождение буржуазной модернизации, её необходимое условие. В рамках советской системы, разумеется, номенклатура могла существовать без буржуазии, но именно поэтому она и была не просто бюрократией, а номенклатурой, новой элитой, которая, в конечном счете, привела страну именно к капитализму.

Говоря в терминах самого Цветкова, российская буржуазия нуждается в бюрократии для стабильности, для контроля за «народом», для того, чтобы удерживать его в положении «слепого гиганта». Бюрократии, напротив буржуазия необходима как источник обогащения. Буржуазия наша насквозь бюрократична, а бюрократия до мозга костей буржуазна. По сути, бюрократия работает на буржуазный проект. То, что соотношение сил несколько иное, чем на Западе - естественно.

Российский капитализм - периферийный. И это обстоятельство никакими «оранжевыми революциями» не исправишь, ибо они не изменят ни структуры экономики, ни места нашей страны в глобальном разделении труда. В том-то и проблема «оранжевых революций», что они в обществе ничего не меняют. А смена одного правящего буржуазно-бюрократического клана на другой знаменует лишь тактические сдвиги на уровне власти. Что, кстати, видно из описания украинских событий самим Цветковым: оба борющихся блока выглядят почти клонами друг друга.

Периферийный капитализм не становится похож на западный от того, что нацепляет европейские фенечки, точно так же как мелкобуржуазный радикал не превращается в марксистского социалиста, когда начинает сыпать цитатами из модных революционных авторов. Либералы говорят нам, что в России нет «настоящего» капитализма (поскольку Россия не похожа на Францию). Цветков верит. Либералы говорят, что бюрократические структуры к ним не имеют никакого отношения, что буржуазия никак с административным грабежом не связана. Цветков верит. Либеральная пресса называет Национал-большевиков революционным «проектом» (как же они любят это слово!). Цветков опять верит, не задумываясь даже о причине странной любви праволиберальных масс-медиа и глянцевых журналов к этим революционерам. Хорошо иметь дело с милым, доверчивым человеком!

Либеральная пропаганда, которую некритически (at face value) принимает наш герой, построена на обещании внедрить у нас западный образ жизни в случае успешного утверждения западных формальных институтов. Будем жить по римскому праву - станем как римляне. Извечная мечта всех варваров! Латинская Америка уже две сотни лет внедряет у себя европейские политические институты. Внешний долг от этого почему-то не уменьшается.

Варвару свойственно стремление к символам. Он воспроизводит чужие магические ритуалы, которые совершаются другой культурой, добившейся успеха, не понимая, что эти ритуалы есть лишь форма идеологического закрепления уже достигнутого. А сам успех достигается за счет всё того же наивного варвара.

Пока Россия остается экспортером сырья, она обречена на периферийное существование. Изменить это положение может только социальная революция. В одном отношении статья Цветкова, впрочем, очень убедительна. Она показывает, что в России за прошедшие годы сложилась собственная мелкая буржуазия. Ведь мелкобуржуазное сознание сквозит буквально из каждой строчки текста. Все типичные черты налицо: перепады от пафосного осуждения крупного капитала к некритической поддержке буржуазной идеологии, замена классового анализа общими словами про народ и власть (причем не в качестве литературных образов, а в качестве аналитических категорий), смешение понятий, готовность к борьбе без четкой ясности по поводу того, за что эта борьба ведется. В общем, мы, наконец, получили в России нормальную мелкобуржуазную идеологию. Причем не только ультраправую (в лице разного рода доморощенных «нациков»), не только конфузно путанную (в варианте Лимонова), но и более или менее цивилизованную, «прогрессивную» и «левую». Это бесспорно достижение. Российский капитализм очевидно состоялся! А значит, говоря словами Цветкова, есть почва для развития левого движения.

P.S. Всё вышесказанное никак не отменяет моего очень позитивного отношения к Алексею Цветкову как превосходному прозаику и просто очень симпатичному человеку. Только истина дороже. Увы…

НА СМЕРТЬ ЭЛЕКТРИКА

В Лондоне застрелили исламского террориста. Спецслужбы действовали с жесткой эффективностью, уложив злодея на месте несколькими выстрелами в голову. Сразу же появились свидетели, видевшие у погибшего «пояс шахида», который он вот-вот собирался привести в действие.

Спустя два дня обнаружилось, что убитый не был ни мусульманином, ни террористом. Бразильский электрик Жана-Чарльза де Менезес имел лишь один недостаток - южную внешность. Позволю себе крамольную мысль: если бы убитый оказался не бразильцем, а пакистанцем или арабом, нам бы до сих пор рассказывали сказки про «пояс шахида» и про героическую бдительность полицейского патруля, у которого просто не было другого выхода кроме применения оружия. Хороший террорист - мертвый террорист. Даже если он вообще не террорист.

Инцидент в лондонской подземке заставляет задуматься о том, насколько вообще можно доверять официальным сообщениям спецслужб. В Британии реакция общественного мнения на взрывы была не такой как в США после 11 сентября 2001 года. В одну и ту же реку нельзя войти дважды, особенно если эта река находится совершенно в другом месте.

Консолидации нации не наблюдается. Население осознало угрозу, но инстинктивно почувствовало, что одним из источников проблемы является сама власть. Официальная версия взрывов тоже заслуживает критики, особенно после повторной, «пародийной» атаки, состоявшейся 21 июля. Террористы-неудачники, никого не убившие, поставили своего рода следственный эксперимент. Они показали, что взрывная акция может быть успешно совершена и без участия самоубийц.

Сомнения усиливаются из-за просачивающихся в прессу сообщений об остатках часовых механизомов на месте взрывов - устройств для камикадзе совершенно излишних. А молодые люди, которым приписывается роль смертников, судя по психологическим портретам, не очень подходят для отведенной им роли.

Для полиции вариант с террористами-самоубийцами удобен. Преступник мертв, значит над ним не будет суда, следовательно, не будет и адвоката, способного оспорить официальную версию. Злодей назван, дело считается раскрытым. Отчетность в порядке. А документы любого погибшего человека с «мусульманской» фамилией, найденные на месте происшествия, могут послужить «неопровержимой уликой». При условии, разумеется, что никто не станет результаты расследования проверять.

Разумеется, я не Шерлок Холмс, чтобы ставить под сомнение компетентность следователей легендарного Скотланд-Ярда. Однако даже компетентные следователи могут ошибаться. Могут они и поддержать «удобную» для начальства версию, особенно когда на них оказывается политическое давление.

В России, где доверие к спецслужбам находится на крайне низком уровне, мы привыкли задавать вопросы. Большинство граждан сомневается в официальной версии взрывов домов в Москве и Волгодонске, спровоцировавших вторую чеченскую войну. Сегодня в прессе открыто критикуется объявленная властями версия гибели двух самолетов прошлым летом. Возможно, что женщины, объявленные террористками-самоубийцами, никого не взрывали.

Во всех перечисленных случаях предполагаемые террористы погибали. Когда же органы госбезопасности после бесланской катастрофы рискнули предоставить общественности живого злодея, покорно повторяющего подготовленные ими тексты, официальная версия событий начала разваливаться в суде. Пришлось признать и стрельбу по школе из танков и огнеметов, и то, что «напутали» с численностью боевиков. Встал закономерный вопрос о том, откуда взялись и куда делись «потерянные» спецслужбами полтора десятка террористов.

Если мы задаем вопросы своим спецслужбам, почему бы не усомниться и в действиях западных? Когда нам говорят про более высокий уровень профессионализма, с этим ещё можно согласиться. Но когда заявляют о высоком уровне контроля, я позволю себе не поверить.

Контроль со стороны политиков может быть достаточно высок, но всегда ли правящие политики заинтересованы, чтобы общество знало правду? А парламентский контроль дает плоды лишь тогда, когда люди публично обсуждают претензии к официальной версии. До тех пор, пока нет фактов, любая критика спецслужб будет выглядеть неубедительно. А факты западная общественность не получит, именно потому, что не проявляет публичных сомнений в их добросовестности.

Немногие люди, высказывающие иную точку зрения, воспринимаются как параноидальные сторонники «теории заговора». Чем больше они на своих взглядах настаивают, тем более выглядят безумцами. В конце концов, наши подозрения могут оказаться необоснованными. Но дело даже не в том, кто на самом деле взорвал лондонскую подземку. Как свободные люди, мы имеем право задавать вопросы. Если мы от своего права добровольно отказываемся, это значит, что общество, независимо от государственного усройства, делает шаг к тоталитаризму.

Чтобы власть была способна на тотальную ложь, ей необходимо тотальное доверие. Некритически воспринимая собственные спецслужбы, западное общество лишает себя необходимого морального иммунитета. Это лишь начало пути, в конце которого находится мрачный мир, нарисованный Дж. Оруэллом в бессмертном романе «1984». Там, кстати, тоже действие происходит в Лондоне. В городе, уставшем от бесконечной войны неизвестно с кем, где периодически гремят непонятные взрывы.

ХОДОРКОВСКИЙ ПРЕДЛОЖИЛ РЕЦЕПТ УНИЧТОЖЕНИЯ ЛЕВЫХ

Признаюсь, когда Михаил Ходорковский был просто либеральным олигархом, он нравился мне больше. Чего можно ждать от честного либерала? Терпимости к чужим взглядам.

Он может (даже должен) отрицательно относиться к левым, но будучи сторонником плюрализма, обязан признавать, что левые идеи так же необходимы для демократического общества, как и его собственные. Речь идет не о различиях во взглядах. Различия есть даже внутри одной партии, даже при тоталитаризме. Речь идет о готовности терпеть существование сил, выражающих мировоззрение, принципы и интересы, фундаментально противоречащие вашим собственным.

Если Ходорковский чем-то выделялся на фоне нашей олигархии, то именно декларативно подчеркиваемой политической и мировоззренческой терпимостью. Но 1 августа 2005 года из тюрьмы «Матросская тишина» бывший олигарх торжественно сообщил миру о своем «левом повороте»… И тут же перестал выделяться на общем фоне.

Тезисы Ходорковского просты и не слишком оригинальны. Российское общество не смирилось с итогами приватизации, воспринимая её как разграбление страны. Люди хотят, несмотря ни на что, сохранить бесплатное образование, здравоохранение и другие социальные гарантии, которые систематически подрываются действующей властью.

В условиях подобного отчуждения между элитами и народом ни эффективная экономика, ни успешное государство невозможны. Всё это уже сотни раз повторено оппозиционной прессой. Интерес представляет не описание симптомов болезни (как видим, вполне традиционное), а рецепт лечения.

Вспоминая середину 1990-х годов, Ходорковский признает, что режим Бориса Ельцина был крайне непопулярен. Однако он твердо убежден, что Ельцин всё равно должен был остаться у власти. Только его надо было дополнить в качестве премьер-министра лидером коммунистов Геннадием Зюгановым. Причем, по утверждению Ходорковского, он именно такую точку зрения отстаивал на совещаниях с кремлевскими сановниками.

Прочитав это, я остолбенел. Вот, оказывается, чего нам удалось избежать! Мало нам было самоуправства ельцинской «семьи», стране хотели повесить на шею ещё и Зюганова! Коррумпированных кремлевских чиновников пытались уравновесить безответственными и безграмотными думскими самодурами, и искренне думали, будто таким способом можно достичь стабильности!

В начале 1990-х годов партийные и государственные начальники, имевшие в руках реальную власть и контроль над экономикой, подались в неолибералы. А оказавшиеся не удел функционеры от идеологии взялись восстанавливать компартию, тщательно придушив все попытки идейных коммунистов возродить движение снизу. Теперь выясняется, что Ходорковский ещё 10 лет назад пытался возродить единство советской номенклатуры на новом, капиталистическом базисе.

Попытка не удалась, но автор письма не падает духом. Он уверен, что всё впереди. Будущее России, по его твердому убеждению, принадлежит православным патриотам из партии Зюганова и демагогам-антисемитам из партии «Родина». Кто-нибудь из этих достойных людей обязательно станет президентом, пользуясь выражением автора, «мытьем или катаньем. На выборах или без (после) таковых».

У левых подобный прогноз может вызвать только возмущение. Но зачем это нужно Ходорковскому? Автор отвечает вполне убедительно: левые должны придти к власти, чтобы легитимировать итоги приватизации, заставить народ примириться со сложившейся системой. Правым эту задачу решить не удалось, пусть ей теперь занимаются левые: «результатом легитимации будет закрепление класса эффективных собственников, которые в народном сознании будут уже не кровопийцами, а законными владельцами законных предметов.

Так что левый поворот нужен крупным собственникам никак не меньше, чем большинству народа, до сих пор неизбывно считающему приватизацию 1990-х гг. несправедливой и потому незаконной. Легитимация приватизации станет оправданием собственности и отношений собственности - может быть, впервые по-настоящему в истории России».

Пока Ходорковский был либералом, он, по крайней мере, признавал за левыми право оставаться самими собой, быть противниками частной собственности, бороться против «эффективных собственников» (т.е. тех, кто более успешно эксплуатирует рабочих). Теперь левым отказано даже в праве на собственные принципы, им предложено просто выступить добровольными (но, возможно, небескорыстными) помощниками новоявленной буржуазии.

Разумеется, тут Ходорковский не исключение. Скорее, его взгляд на вещи выдает авторитарную (и даже тоталитарную) тенденцию, присущую современному либерализму вообще и российской его разновидности в особенности. Идея плюрализма отброшена, на смену ей приходит принцип единомыслия, pensee unique, как говорят французы. Все политические партии, группировки и тенденции имеют лишь одну задачу - обслуживать интересы класса крупных собственников, единственное политическое и идеологическое соревнование - из-за того, кто лучше обслуживает эти интересы. Остальные идеи и силы вытесняются за пределы серьезной политики.

События последних лет показали, что такая система в долгосрочной перспективе не работает. Ходорковский ссылается на опыт Восточной Европы, где левые правительства активно проводили правую политику (социальная безответственность левых кабинетов в Польше и Венгрии оставила правых далеко позади). На самом деле то же самое происходило и в Западной Европе или в Бразилии, где тоже у власти оказались неолиберальные левые.

Однако ошибается Ходорковский в главном: нигде не смогли эти политики легитимировать итоги приватизации, примирить своих сторонников - большинство населения - с режимом свободного рынка и диктатом капитала. Они лишь растеряли политический и моральный авторитет (накопленный несколькими поколениями их предшественников, действительно боровшихся против капитала). Партии начали утрачивать влияние, раскалываться, в обществе распространилось глубокое отвращение к любым политикам, независимо от наклеиваемых ими ярлыков, отчуждение между гражданами и государственной системой.

В романе братьев Стругацких «Гадкие лебеди» рассказывается про художника Квадригу. Господин Президент потратил большие средства, чтобы привлечь на свою сторону художника. А получил тупого ремесленника. Как только живописец продался, талант ему изменил. С левыми то же самое. Можно купить несколько политиков, и даже целые партии. Только итог будет плачевный, и деньги будут зря потрачены.

Жаль, если Ходорковский этого так и не осознал. Ведь даже последовательно правая газета «Ведомости» не удержалась, и в передовой статье подправила своего автора: нельзя все средства производства доверять частной собственности, все распределение доверять рынку. А если уж доверять что-то государству, то где-то надо найти «чиновников, которым нужны не «Мерседесы», а правда и справедливость для народа.

В какой «Родине» или компартии этих чиновников брать? Кто будет заботиться о тех, кого обделили либералы? Откуда, в конце концов, возьмется это богатство? Чего левая идея стоит без тех, кто мог бы стать ее бескорыстными проводниками? Ведь тут нужны настоящие рыцари». А рыцари, увы, не служат частной собственности. У них собственный кодекс чести.

Специально для «Евразийского Дома».

БУДЕТ ЛИ ОСЕНЬ ГОРЯЧЕЙ?

Кремлевское начальство, по-видимому, искренне поверило в угрозу «оранжевой революции». Или, во всяком случае, очень успешно эту веру симулирует. Можно понять и многочисленных околокремлевских политтехнологов и наемных журналистов: на этом проекте они надеются серьезно подзаработать.

Ответом власти на революционную угрозу становится политика «превентивной контрреволюции». То ли эксперты из администрации президента вспомнили про аналогичный тезис Герберта Маркузе сорокалетней давности, то ли сами додумались, но действуют они осознанно и последовательно. Затрачиваются миллионы долларов, благо в эпоху дорогой нефти этого добра у российских элит полно.

Создается молодежное движение «Наши», призванное защищать национальные ценности в лице президента и правительства, появляются новые периодические издания, единственная цель которых пропаганда идеи контрреволюции. Реальная вероятность того, что в России произойдет «оранжевая революция» по украинскому сценарию, совершенно ничтожна. Социальная и политическая ситуация в двух странах существенно различается. В России нет ни пользующихся народной поддержкой политиков, ни серьезных массовых сил, способных на повторение этого варианта. Однако, если угроза «оранжевой революции» совершенно виртуальна, то планируемая «превентивная контрреволюция» будет вполне реальна. Власть готовится к конфронтации с обществом, стремится к ней и старается всеми силами её спровоцировать.

То, что в России нет массовых «оранжевых» сил, стремящихся произвести демократический переворот в рамках сложившейся системы, отнюдь не значит, будто наше общество удовлетворено политикой власти. Напротив, недовольство очень велико. Только направлено оно, в первую очередь, против социальной политики и против тех самых мер Кремля, которые сама либеральная оппозиция поддерживает.

Хотя к весне, после уступок правительства, прекратились массовые уличные протесты, вызванные законом о моентизации льгот, массовое раздражение осталось.

Тем временем началась крайне непопулярная реформа ЖКХ, а с сентября разворачивается и очередной этап реформы образования. И в том и в другом случае речь идет об одном и том же - демонтаже оставшихся социальных гарантий и широкомасштабной коммерциализации. В случае с реформой образования это выразится не только в резком росте затрат на обучение со стороны школьников, студентов и их родителей, но и в общем сокращении числа высших учебных заведений (что ведет к сокращению числа студентов и преподавателей соответственно). Федеральные расходы на образование планируется свести к минимуму, передав проблему региональным властям, которые в большинстве провинций не справляются с финансированием и тех расходов, которые у них имеются сейчас. Число сельских школ будет резко сокращено, а их ученики отправлены в городские интернаты, напоминающие что-то среднее между казармами и исправительными заведениями.

Как будто специально для того, чтобы подлить масла в огонь, власти решают резко сократить и число военных кафедр, выпускники которых имеют шанс не служить в армии или служить офицерами. По окончании учебы выпускников университетов можно будет забрить в солдаты, а для тех из них, у кого военная кафедра сохранилась, трехгодичная офицерская служба становится обязательной. Похоже, в Кремле решили, что для провоцирования студенческих волнений одной коммерциализации образования недостаточно, надо ещё и напугать молодых людей армией.

Уходящее лето показало, что в случае конфликта с властями студенты не останутся одиноки: по сравнению с прошлым годом резко выросло число производственных конфликтов и забастовок. Да и недовольство новым Жилищным кодексом уже дает себя знать. Достаточно искры, чтобы вспыхнул очередной пожар.

На 12 октября назначен всероссийский день студенческого протеста, поддержанный организациями учителей. Инициаторами акции являются официальные студенческие профсоюзы, известные своей коррумпированностью и недееспособностью. Однако в условиях накалившейся общественной обстановки подобные мероприятия легко могут выйти из-под контроля инициаторов (как уже бывало во время официальных студенческих митингов середины 1990-х годов в Москве).

В отличие от героев воображаемой «оранжевой революции», реально протестующие массы не ставят перед собой цели свержения президента или организации свободных выборов. Их задачи гораздо скромнее: добиться отмены очередного пакта реформ, которые уже получили обобщающее название «людоедских». Другое дело, что отношение к власти по мере проведения подобных реформ лучше не становится, а раздражение против Государственной Думы и правительства перекидывается и на президента, контролирующего как министров, так и депутатов.

В принципе власть была бы заинтересована в том, чтобы по возможности отделять социальные вопросы от политических и снижать градус противостояния. Но действует она с точностью до наоборот. Идея «превентивной контрреволюции» настолько овладела массами чиновников, что они сами «просят бури», твердо уверенные, что открытый конфликт даст им возможность разом решить все проблемы и «зачистить» всех своих противников. При этом, по мнению кремлевских советников, прибегать к массовым репрессиям не придется. Для того, чтобы вернуть общество в состояние принудительного покоя достаточно будет просто напугать либералов и запретить радикальные левые организации, которые неизбежно окажутся в первых рядах бунтующих. А эти организации за последнее время серьезно усилили своё влияние, о чем можно судить хотя бы по числу проводимых ими акций и количеству участников. Улучшилась и их координация (несмотря на внутренние противоречия, сохранился Молодежный Левый Фронт, а нынешним летом началось формирование Левого Фронта как общероссийского политического движения). Наконец, наряду с политическими активистами, удару властей могут подвергнуться просто отдельные граждане, ни к каким организациям непричастные, но проявивших излишнюю общественную активность.

В общем, страна прямым курсом идет к социально-политической конфронтации. Остается лишь выяснить, будет ли эта конфронтация происходить по плану, сочиненному в коридорах администрации, или кремлевские сценаристы в очередной раз просчитаются. Если они потеряют контроль, то джинн массового недовольства вырвется на свободу.

Вот тогда-то события в России станут по-настоящему интересными.

Специально для «Евразийского Дома».

ЧИСТО НЕМЕЦКОЕ САМОУБИЙСТВО

Для привыкших к строгому распорядку немцев, досрочные выборы - явление экстраординарное. Однако главной сенсацией, по всей видимости, станет не нарушение привычного политического расписания и даже не ставшее уже практически неизбежным поражение правящих социал-демократов, которые сами эти досрочные выборы затеяли. Немецкая пресса бурно дискутирует появление на политической сцене новой Левой партии, за которую, судя по опросам общественного мнения, уже готов голосовать каждый десятый избиратель.

Предшественницей Левой партии является Партия демократического социализма, добивавшаяся успеха главным образом на Востоке Германии. Ещё несколько месяцев назад, несмотря на успехи ПДС в «новых федеральных землях» никто не мог твердо поручиться, что в масштабах всей страны она получит достаточно голосов, чтобы преодолеть пятипроцентный барьер и пройти в Бундестаг. Сегодня же появление в парламенте новой фракции считается чем-то очевидным. Более того, Левая партия имеет шансы стать третей по размерам политической силой в стране, а на Востоке Германии - первой (обойдя не только стремительно теряющих влияние социал-демократов, но и потенциальных победителей, христианских демократов).

Стремительный рывок Левой партии отражает перемены, давно назревавшие в немецкой политике. Они накапливались подспудно, но теперь, как сказали бы Гегель и Маркс, «количество перешло в качество». В середине 1990-х годов деморализованные лидеры социал-демократии в Западной Европе окончательно сдались на милость консерваторов. В соответствии с банальным принципом «если вы не можете их победить, вы должны их возглавить», лидеры парламентских левых партий один за другим превращались в сторонников приватизации и свободного рынка. Под самый конец века руководитель британских лейбористов Тони Блэр вместе со своим немецким коллегой Герхардом Шредером обнародовали совместный манифест, где изложили новую стратегию. Фактически речь шла о том, чтобы сохранив от старой социал-демократии название и избирателей, принять политическую и экономическую программу правых, сделавшись ещё одной неолиберальной партией.

С точки зрения элит, такая партия имела даже определенное преимущество по сравнению с классическими консерваторами. Ведь она давала возможность уничтожать социальное государство руками как раз тех, кто «по должности» обязан был его защищать. Это вызвало возмущение традиционного избирателя левых, но лидеры парламентских партий не слишком горевали. Всё равно эти люди никуда не денутся. Не станут же они голосовать за правых! А профсоюзы оставались под жестким контролем партийной бюрократии.

На протяжении прошедшего десятилетия «левые правительства» не только проводили ту же политику, что и правые, но оказались во многих странах даже правее консерваторов. Во Франции именно социалисты развернули массовую приватизацию. В Германии именно социал-демократы предприняли систематическую атаку на основы социального государства.

Оказалось, однако, что терпение социал-демократических масс имеет предел. Во Франции избиратели социалистов проголосовали против Европейской конституции, которую горячо поддерживало руководство партии. В германской земле Северный Рейн-Вестфалия, традиционном оплоте социал-демократов, население провалило их на выборах в ландтаг.

Начался массовый уход активистов из партии Шредера. Причем уходили не только представители левого крыла, но просто люди, для которых слова «социал-демократия» хоть что-то значат. Уходили профсоюзные функционеры, оскорбленные антирабочей политикой «своего» кабинета. Возглавил бунтовщиков бывший министр Оскар Лафонтен. Недовольные создали движение с труднопроизносимым названием «Избирательная альтернатива за труд и социальную справедливость» (WASG).

В этих условиях Герхард Шредер решился пойти ва-банк, добившись досрочных выборов. Расчет был на то, что WASG не успеет за оставшиеся два-три месяца сорганизоваться, что выходцы из западных земель, составляющие её ядро, никогда не договорятся с восточными немцами из посткоммунистической ПДС. Расчет оказался ошибочным. Обе группировки в спешном порядке объединились. ПДС переименовалась в Левую партию и открыла свои списки для кандидатов WASG.

Слабостью ПДС всегда было именно то, что одновременно являлось её главной силой: прочная связь партии с традициями, интересами и культурой восточных земель объединенной Германии. Численность WASG гораздо меньше, чем у ПДС, однако теперь у левой политики появилось новое измерение. «Восточная» и «западная» культура встретились. Результатом стал бурный рост поддержки в обеих частях страны.

Этим, впрочем, значение немецкой Левой партии не исчерпывается. Массовый уход профсоюзных активистов и функционеров от Шредера знаменует исторический разрыв между перешедшей на позиции неолиберализма социал-демократией и организованным рабочим движением. В такой ситуации проект Блэра-Шредера теряет смысл. Если успех Левой партии обеспечен кризисом социал-демократии, то проблемы она создает себе сама.

Участие ПДС в земельных правительствах Восточной Германии вызывает недоумение её сторонников: региональные министры-социалисты мало отличаются от министров-капиталистов. Однако в данный момент избиратель готов всё простить левым ради того, чтобы наказать социал-демократов. Обновленная партия вызывает новые надежды. Даже многие из тех, кто вышел из ПДС, сейчас возвращаются.

Для радикальных левых появление новой Левой партии оказалось неожиданным и болезненным вызовом. Представители многочисленных ультралевых сект очень убедительно рассуждают об оппортунизме ПДС, но их собственная безгрешность нередко гарантируется отказом от любой практической деятельности. Во время бурной дискуссии, проходившей в Берлине в июле нынешнего года, много говорилось о правах национальных меньшинств, о борьбе с расизмом, но организаторы не смогли привлечь в зал ни одного турка, ни одного иностранного рабочего. Собственное мнение представителей меньшинств явно никого не интересовало. За них говорили образованные арийские радикалы.

Бурю протестов на левом фланге вызвало высказывание лидера WASG Оскара Лафонтена о том, что немецкие рабочие теряют свои места из-за социального демпинга. Показательно, что дискуссия свелась к чисто филологическому вопросу: имел ли политик право употреблять для обозначения иностранцев слово Fremdarbeiter, которое использовалось в нацистской Германии для обозначения людей, привезенных в Рейх для подневольного труда. Между тем именно термин Fremdarbeiter, пожалуй, наиболее точно отражает статус польских и других восточноевропейских рабочих, которых в соответствии с новыми правилами Евросоюза можно теперь импортировать на Запад, не обеспечивая им ни условий труда, ни заработной платы, соответствующих местным законам.

По решению брюссельских бюрократов, восточноевропейские фирмы могут привозить своих сотрудников, как бы на основе экстерриториальности. Им выплачивается зарплата по нормам Восточной Европы (в 5-10 раз меньше минимальной зарплаты установленной законом для Запада), налоги начисляются (или не начисляются) в своей стране, то же относится к требованиям техники безопасности, социального страхования и т.д. Люди находятся фактически на казарменном положении. Так ли это отличается от положения Fremdarbeiter’ов во времена нацизма? Разница лишь в том, что при Гитлере дешевую рабочую силу привозили, чтобы занять опустевшие из-за войны рабочие места, а сейчас - для того, чтобы подорвать позиции европейского рабочего класса, дезорганизовать профсоюзы, снизить зарплату.

Если левые по соображениям политкорректности отказываются говорить о подобных вещах, они проявляют безответственность не только по отношению к западным рабочим, но и по отношению к восточноевропейским трудящимся. По этому поводу газета Junge Welt ехидно заметила, что придется выбирать, кем себя считают левые - политическим движением, отстаивающим интересы рабочего класса или политкорректным лобби, рассуждающим о пользе миграции?

Парадоксальным образом ультралевые здесь смыкаются с либеральными правыми. Однако главная проблема состоит всё же не в политкорректности, которая, в конечном счете, имеет и свои положительные стороны. За прошедшие полтора десятилетия левые привыкли к поражениям. Они боятся победить, боятся ответственности. И каждый раз, когда политики из ПДС демонстрируют соглашательство по отношению к правящему классу, радикалы испытывают нечто вроде интеллектуального оргазма. Ведь соглашательство реформистов становится безупречным моральным алиби для ничегонеделания самопровозглашенных революционеров.

Можно продолжать своё комфортное существование на обочине системы, удовлетворяя себя приятными идейными дискуссиями на собственных собраниях и ритуальным участием в демонстрациях, которые ничего не меняют. Вызов, который бросает политическому истеблишменту новая Левая партия, связан с серьезным моральным риском. Альтернатива, предлагаемая Лафонтеном и его коллегами из ПДС, безусловно, является реформистской, и она, несомненно, может потерпеть поражение. В том числе из-за умеренности, непоследовательности и слабости собственных политических вождей.

Но само появление Левой партии и её успех радикально меняют обстановку в Германии и Европе: подорвана монополия неолибералов на парламентскую политику, впервые со времени русской революции мы видим массовый организованный выход активистов и функционеров из социал-демократической партии, переходящих в более левую организацию. Это создает новую общественную динамику. Возникает новое массовое движение, причем оформленное политически. Да, оно не революционно. Но миллионы трудящихся - тем более в Западной Европе - не могут в одночасье стать революционерами.

Левой партии ещё предстоят серьезные испытания. Но она уже стала частью политического пейзажа современной Германии, Европы и мира. Формально сложившаяся ситуация может показаться даже благоприятна для социал-демократов. Ведь потерянные ими избиратели не уходят к правым. Следовательно, Христианская демократия не сумеет даже вместе с либералами набрать достаточного количества голосов, чтобы сформировать коалицию самостоятельно. Ей придется обращаться к тем же социал-демократам, которые останутся в правительстве в рамках «Большой коалиции». Созданию такой коалиции ничто не мешает.

Между социал-демократами и правыми давно нет программных или идеологических различий. Но с точки зрения политической перспективы «Большая коалиция» станет окончательной катастрофой для социал-демократии. Она по-прежнему будет вынуждена брать на себя ответственность за проводимую в стране антисоциальную политику, а роль ведущей оппозиционной силы отойдет к Левой партии.

МОДА НА МОЛОДЕЖЬ

Не проходит и нескольких дней, чтобы нам не сообщали об очередном молодежном мероприятии, проведенном сторонниками или противниками власти. То судят активистов Национал-большевистской партии, то проводят дорогостоящий летний лагерь для прокремлевского движения «Наши». Другой летний лагерь, устроенный Молодежным Левым Фронтом под Краснодаром, местные власти грозят разогнать с применением силы.

Молодежные летние лагеря, организуемые различными политическими силами, вообще стали темой сезона. За ними гонялось телевидение, которое в прошлом году на подобные мероприятия не обращала никакого внимания. Опаздывая, или приезжая не вовремя, ленивые телевизионщики требовали, чтобы самые зрелищные моменты для них повторили специально. И некоторые наивные молодые люди на это шли.

А тем временем на улицах была своя жизнь. Хитом сезона стала акция Авангарда Красной Молодежи, который перекрыл улицу возле Генеральной прокуратуры, требуя освободить арестованных национал-большевиков. В дело вступил ОМОН. Журналисты со смаком обсуждали детали побоища: разбитые головы, сломанные руки. Национал-большевики плакали от зависти.

Сказывается, конечно, сезон отпусков. Серьезные политики уехали отдыхать к морю, но телевидение и Интернет на этот период ведь не выключишь! Что-то надо показывать. Молодежь выручает. Число различных политических событий с участием молодых людей заметно выросло, но отнюдь не потому, что столь же резко увеличилось количество политически ангажированной молодежи. Просто к её действиям неожиданно оказалось приковано повышенное внимание. А это, в свою очередь, стимулировало активность.

Ещё недавно молодежь особого интереса для политиков не представляла. Согласно статистике, люди в возрасте от 18 до 28 лет по большей части не голосуют. Поколение, выросшее в условиях, когда фальсификация выборов является нормой, а ложь считается хорошим тоном, не видят смысла участвовать имитации демократии. Чаше всего, они просто заняты своими делами - учатся, ищут работу, устраивают личную жизнь, стараясь держаться подальше от политики. Политизированное меньшинство присоединяется к радикальным движениям - от ультра-правых до ультра-левых. Общим для всех этих групп является одно: они не участвуют в выборах.

Политики предпочитали иметь дело с проверенным контингентом советского времени, приученным приходить на заведомо бессмысленные выборы с единственным кандидатом и опускать бюллетени неизвестно за кого. Именно к ним обращались пропагандисты, именно они обеспечивали посещение народом избирательных участков, никогда не задумываясь и не задавая вопросов о результатах ритуальной процедуры. А уж о правильном подведении итогов заботились чиновники из Избирательных комиссий. Но внезапно власть почувствовала, что эта надежная система начинает давать сбои. Что случилось?

В начале нынешнего года покорные и безропотные старики взбунтовались, стали перекрывать улицы и осаждать правительственные здания. Причем вразумить их не могли не только представители власти, но и уполномоченные функционеры коммунистической оппозиции. А с другой стороны, по соседству с Россией прокатилась волна политических переворотов, получившая по недоразумению наименование «цветных революций». Все подобные перевороты, так или иначе, были связаны с оспариванием результатов выборов, а решающую роль в них сыграла молодежь. Кстати, не очевидно, что молодежь, громившая правительственные здания в Грузии или Киргизии, сначала поучаствовала в выборах.

Чтобы понять, что выборы фальсифицированы, совершенно не обязательно самому голосовать. В обществе сложилась твердая уверенность, что итоги в любом случае подтасовываются. Эта уверенность основана на многолетнем опыте, и изменить психологический расклад могут лишь радикальные политические перемены. Но одно дело, что думают люди, а другое - как развиваются события. Даже всеобщая убежденность в том, что выборы проводятся бесчестно, не мешает гражданам мириться с их результатами и признавать сформированную таким способом власть. Кризис наступает лишь тогда, когда сама правящая элита расколота.

Интерес политиков к молодежи обратно пропорционален интересу к выборам. Оппозиция четко разделилась на тех, кто готов идти на выборы и тем самым заранее смирился с поражением, и теми, кто готов выходить на улицы и там решать все спорные вопросы. Но только недовольная Путиным либеральная элита сама подставлять головы под милицейские дубинки не собирается. На улицах предстоит действовать молодым радикалам, правым или левым - неважно. Ведь независимо от исхода борьбы властью с ними делиться всё равно никто не собирается.

В Кремле всё прекрасно понимают и по такому же принципу формируют движение «Наши». Если на улицах ОМОН избивает каких-то мальчишек, это преступление режима. А если две молодежные группировки колотят друг друга - это массовое хулиганство. Власть будет вынуждена вмешаться, и навести порядок.

Активистам движения «Наши» даже пообещали, что если они будут хорошо драться с юными национал-большевиками, им в качестве приза отдадут всю страну. Видимо, на разграбление. Но это вряд ли. Взрослые дяди, правящие страной, ничего никому отдавать не собираются. У них, в конце концов, есть свои дети, которые в уличных драках не участвуют.

САГА О «СОЛИДАРНОСТИ»

Четверть века назад в Польше возник независимый профсоюз «Солидарность». Для граждан тогдашнего «коммунистического блока» это было событие из ряда вон выходящее - не потому, что произошло очередное массовое выступление против системы, а потому, что требования бастующих в Гданьске рабочих были удовлетворены.

Мы привыкли, что протесты подавлялись танками. И вдруг мы увидели активистов оппозиции сидящими за столом переговоров с лидерами партии и государства, согласовывающими протоколы, объявляющими ликующей толпе о достигнутом компромиссе. Требования рабочих были достаточно умеренными. Направлены они были не на свержение сложившейся системы, а на ее реформирование. Ведь легализация свободных профсоюзов и создание органов рабочего самоуправления сами по себе не имели ничего общего с реставрацией капитализма. Однако причиной успеха была не умеренность требований.

Раньше жестоко расправлялись и с людьми куда более лояльными - достаточно вспомнить расстрелянных рабочих в Новочеркасске 1962 года, которые шли под красными флагами и добивались всего лишь снижения цен на продовольствие. Или Гданьск в 1970 году, где все кончилось кровью. Но времена менялись.

Движение продемонстрировало небывалую доселе массовость и организованность. «Солидарность» полюбили все. Антикоммунисты - за то, что она выступила против коммунистического режима. Левые - за то, что она являлась рабочей организацией, отстаивающей самоуправление трудящихся. Верующие - за католический дух. Светские либералы - за то, что католицизм не стал ее официальной идеологией.

Даже советская номенклатура не могла не оценить сдержанность и договороспособность новой оппозиции. Московская интеллигенция стала покупать польские газеты. Я сам переводил для самиздата документы «Солидарности» с английского и французского. Мы находили их в зарубежной коммунистической печати. Труднее всего приходилось официальной советской прессе. Она не могла скрывать происходящее в соседней стране. К тому же коммунистическая партия вела с «Солидарностью» переговоры. Следовательно, все это нельзя было прямо называть «контрреволюционным мятежом». Тон газет менялся: от угроз и брани переходили к «объективистскому» анализу «сложного и противоречивого процесса», затем снова впадали в ярость.

История профсоюзной революции в Польше закончилась в декабре 1981 года прекрасно организованным военным переворотом. Это был единственно логичный выход из тупика, в котором оказалась страна: ведь советский Большой Брат не мог более терпеть кризис в соседней стране, а польское общество не могло уже вернуться к докризисной стабильности. Считается, что «Солидарность» как общественное движение пережила переворот и возродилась в 1989 году. Увы, это не совсем так.

Массовое движение, тем более профсоюзное, не может развиваться в подполье. Новая «Солидарность», вышедшая на поверхность общественной жизни после военного положения, уже не была стихийной рабочей организацией. Теперь ею управляли профессиональные политики и функционеры, сумевшие успешно пережить не слишком жестокий военный режим.

Последующая история «Солидарности», как часто бывает, представляла собой постепенное разрушение мифа 1980 года. Поддержанные «Солидарностью» правительства стали проводить неолиберальные реформы, от которых пострадало большинство населения, некогда с энтузиазмом поддержавшее создание свободного профсоюза. Разочарованные граждане обратились за поддержкой к бывшим коммунистам и «старым» профсоюзам - лишь для того, чтобы обнаружить, что и наследники прежнего режима, вернувшись к власти, продолжают антисоциальную политику.

Однако не хотелось бы заканчивать на столь печальной ноте. Ведь польские события 1980 года продемонстрировали возможности массового организованного сопротивления системе. Система изменилась, но необходимость сопротивляться осталась.

БЕСПАРТИЙНАЯ СИСТЕМА

Под занавес лета популярный сайт ФОРУМ.мск опубликовал данные опроса, свидетельствующие о катастрофическом падении рейтинга политических партий, представленных в Государственной Думе. Парадоксальным образом, опрос, если, конечно, ему верить, показывает, что ни одна партия не выигрывает от снижения популярности других. В доверие отказывают всем сразу.

Разумеется, информация, представленная в электронной газете, нуждается в перепроверке, тем более что ссылаются авторы не на какой-либо социологический центр, а на данные «одной из многочисленных теперь российских спецслужб». Но всё-таки относиться к этим данным следует серьезно, хотя бы по одной причине: тенденция, продемонстрированная анонимным опросом, далеко не уникальна.

В большинстве стран Европы происходят схожие процессы. Доверие к политическим партиям падает, поскольку избиратель не видит между ними разницы. По утверждению авторов ФОРУМА.мск, особенно быстро падает доверие к действующим политикам в провинции. Несмотря на растущую неприязнь к власти, избиратель не испытывает симпатии и к парламентским оппозиционерам, а любую думскую партию «воспринимает как заведомо неспособную решить его проблемы во взаимоотношениях с монопольной властью». Поэтому на фоне падающего рейтинга «Единой России» оппозиционные структуры теряют ещё больше.

«Единая Россия», дискредитированная непопулярными думскими законами, осмеиваемая в прессе и регулярно демонстрирующая своё интеллектуальное бессилие, всё равно пользуется поддержкой примерно 20% избирателей. А вот коммунистическая партия Геннадия Зюганова располагает поддержкой не более, чем 4,9 процентов избирателей.

В мае по данным ряда опросов коммунисты имели около 7 процентов, хотя сама партия упорно говорила про двадцать. Объявленный партией «народный референдум» пока не приносит существенных результатов, что, впрочем, не удивительно. Ведь вся суета с референдумом была затеяна для того, чтобы уклониться от серьезной борьбы по текущим вопросам. Зачем бастовать, ходить на демонстрации? Надо только собрать подписи и ждать. Партия проведет референдум и по его итогам антинародный режим сам собой исчезнет.

Правда, данные другого опроса, обнародованного в те же дни, демонстрируют немного лучшую картину - около 9%. Но и это существенно ниже результата, достигнутого партией на парламентских выборах 2003 года, считавшихся для коммунистов катастрофическими. Остальные партии вызывают симпатии лишь у 2-3 процентов населения. Суммарный рейтинг всех думских фракций, даже с учетом корректировки позиции КПРФ, не превышает 40%.

Оценивая падение популярности «правых» ФОРУМ.мск почему-то ссылается на «сезонное снижение» - мол, все их сторонники отдыхают за рубежом, а потому летом опрошены быть не могли. У КПРФ, напротив, большинство сторонников отдыхает на родине. На самом деле избирателей компартии вполне можно найти в Крыму, в Турции или на Кипре, где по слухам некоторые спонсоры КПРФ построили себе вполне респектабельные виллы. Однако не это главное.

Все опросы сходятся в том, что национально-патриотические политики не только не выигрывают от снижения популярности своих либеральных оппонентов, но, напротив, как сиамские близнецы, тонут с ними вместе. Не удивительно в такой ситуации, что группировки, ранее воевавшие между собой, с радостью готовы объединиться. Со всех концов страны приходят сообщения о разнообразных и причудливых коалициях, формирующихся для выдвижения Михаила Ходорковского в депутаты любых мыслимых и немыслимых законодательных органов. Как утопающий хватается за соломинку, так и теряющие поддержку политики пытаются найти опору в лице сидящего на тюремных нарах экс-олигарха. Однако перспективы подобных альянсов не вызывают оптимизма.

Ничего хорошего для Ходорковского подобные игры не сулят. Он не только никого не вытащит, но и окончательно потонет сам. Группировки, оставшиеся нам в наследство от 1990-х годов, медленно умирают, теряя поддержку в обществе. Но на смену им пришли не новые политические силы, а искусственные проекты, придуманные специалистами из президентской администрации - «Единая Россия» и «Родина».

На самом деле придуманы и изготовлены они были совсем недурно, о чем свидетельствовали результаты прошлых выборов. Но вот беда, никаких общественных потребностей, кроме обеспечения карьерного роста вовлеченной в них бюрократии, они не выражали. А потому оказались недолговечны. Образовавшийся политический вакуум рано или поздно будет заполнен: либо внепарламентскими движениями, либо возникновением новой, антисистемной политической силы.

ЛЕВЫЙ ПРЕЗИДЕНТ

«Новая социальная политика» Владимира Путина, как окрестили пакет национальных программ, была провозглашена главой государства в понедельник, 5 сентября, на совещании с правительством, президиумом Госсовета и руководством обеих палат парламента.

1) Андрей РЯБОВ, Фонд Горбачева:

«Левый поворот» - способ сохранить власть

«Левая инициатива» президента не является неожиданностью. И вот почему. Еще в самом начале президентства Путина некоторые аналитики заявляли, что в его основе будет фундаментальное противоречие между потребностью в осуществлении дальнейших рыночных реформ и консервативно-патерналистскими ожиданиями большей части населения. Той самой, которая внесла решающий вклад в победу Путина в 2000 г. и повторила это в 2004 г. Однако ни на тех, ни на других выборах этим людям ничего не было сказано о том, что и президент, и его команда на самом деле собираются делать совсем другие вещи. И когда в январе нынешнего года грянула монетизация, получилось то, что получилось. Наш патерналистски настроенный избиратель, ожидавший сохранения серьезной социальной функции государства, увидев господ Зурабова и Фурсенко с их планами коммерциализации здравоохранения и образования, все понял и сделал вывод: этого мы не заказывали!

Величайшей ошибкой нынешних реформаторов был расчет на то, что реформы a la Зурабов, a la Греф и проч. пройдут глаже и принесут больший эффект, чем это было у Ельцина-Гайдара в начале 90-х. Мол, у последних не было таких важных козырей, как стабильная всеобщая популярность в течение длительного времени и отсутствие сколь-нибудь значимой оппозиции. А имея таковые, можно провести любые реформы в короткие сроки. Однако монетизация показала, что ничего не получится. Прежде всего, потому что реформы проводятся не в революционную эпоху, когда лидеру достаточно сказать несколько горячих слов о светлом будущем, которое не за горами, чтобы люди в это поверили. А сейчас, хотя люди еще доверяют власти, их сознание, пока еще в целом патерналистское, стало тем не менее гораздо более рациональным. Разговоров о светлом будущем по-зурабовски им недостаточно. Они хотят знать, сколько, когда, кто получит реальную выгоду, в чем она будет выражаться.

Что же заставило президента форсировать «левый поворот»? Не секрет, что в стране началась активная подготовка к следующему избирательному циклу. Власть сделала серьезные выводы из политически провалившейся реформы по монетизации льгот. Она поняла, что никакие политтехнологии, никакая «павловщина», никакая популярность президента и отсутствие оппозиции не помогут с серьезным перевесом победить на выборах, если социально-экономическую политику правительства будут определять Греф с Кудриным и Зурабов с Фурсенко. И поскольку суперзадача - это удержание власти нынешней командой, естественно, что ею используются любые средства, в том числе и нынешний «левый поворот», которого, собственно, и ожидает молчаливое консервативно-патерналистское большинство. Увеличение социальных программ, повышение зарплаты бюджетникам - вот что оно заказывало в 2000 и 2004-м. Именно это, а вовсе не платное здравоохранение и образование.

Последний вопрос - насколько все это окажется эффективным. При сохранении нынешних цен на нефть (а это, по мнению специалистов, еще 5-6 лет продержится) для решения главной задачи - победы на выборах - этого будет достаточно. Другое дело, что экономика, базирующаяся на такого рода использовании нефтедолларов, экономика, не осуществляющая в то же время глубокую структурную перестройку в пользу технологически продвинутых динамичных секторов, в исторической и даже в среднесрочной перспективе обречена. Социальное государство, построенное на таких шатких основах, не будет конкурентным, у него нет будущего. И пример есть - это современная Венесуэла, где поток нефтедолларов тоже обильно льется и где президент Чавес активно использует их для разных социальных программ. Но при этом страна не развивается, стагнирует, и понятно, что с ней будет, когда цены на нефть упадут и поток шальных нефтедолларов иссякнет.

2) Борис КАГАРЛИЦКИЙ, Институт проблем глобализации:

Социальные подачки - это не левизна

- Путин делает одно заявление для либералов, другое - для чекистов, третье - для заграницы, четвертое - для собственного населения. А суммарно никакой общей линии не выстраивается, и власть находится в своеобразном динамическом параличе - когда она вроде как дергается, но при этом никуда не двигается.

Что же касается «левого поворота», то говорить о нем никаких причин нет. Само по себе желание начальников делать разного рода социальные подачки вовсе не свидетельствует о левизне. То, что у нас готовы немного повысить расходы на медицину, образование и социалку - это, вообще говоря, не проявление левизны и даже не проявление здравого смысла. Это просто означает, что власть с огромным опозданием начинает делать те минимальные шаги, которые любой элементарно отвечающий за свои действия чиновник должен был бы сделать еще три-четыре года назад, причем совершенно независимо от его политических воззрений. Это вроде того, как человек почему-то два месяца не мылся, а тут решил все-таки сходить в баню. Это не левизна, а элементарная социальная гигиена, которой уже давно надо было заниматься. Это первое.

А второе - это то, что все пожелания, которые высказывает Путин относительно дополнительных расходов, никоим образом не отменяют структурных решений, принятых в рамках закона № 122, проходящей реформы ЖКХ, реформы образования и готовящейся реформы здравоохранения. Причем все эти реформы выдержаны в ультралиберальном ключе. Получается странно: с одной стороны, мы повышаем социальные расходы, а с другой - мы проводим ультралиберальную политику, которая на самом деле приведет к тому, что возможность эффективно тратить деньги на социалку, образование и здравоохранение будет снижаться. Потому что будут демонтироваться структуры, которые могли бы эти деньги более-менее эффективно использовать. Получается странная вещь: расходы повысятся, но отдачи от них не будет. А проблемы будут только увеличиваться. Представьте себе человека, который заколачивает дверь и одновременно пытается провести через нее слона. В итоге можно сломать не только стену, но и разнести весь дом.

БУРЯ НАД АМЕРИКОЙ

Студентам из Тамбова повезло дважды. Первый раз, когда они получили возможность из своего захолустного города поехать на практику в Новый Орлеан. Второй раз, когда им удалось выбраться из Нового Орлеана живыми. Они вернулись домой с твердым пониманием того, «как хорошо жилось им на родине в спокойном Тамбове».

Однако наше общество имеет в собственной истории катастрофу сопоставимого масштаба - Чернобыль. Тогдашняя ядерная авария была не просто бедствием, она стала моментом истины, выявившим всю внутреннюю слабость системы. Однако на фоне новостей, приходящих сейчас из Нового Орлеана, чернобыльский хаос может показаться просто образцом порядка и ответственной работы власти.

Потоп в Новом Орлеане как будто сочинен голливудскими сценаристами. Целый город, охваченный паникой, стрельба на улицах, залитые водой здания и мощные взрывы, вооруженные головорезы на моторных лодках и сопротивляющиеся им одинокие герои. Одно из информационных агентств сообщило даже про акул, плавающих по городу. И обязательные прогнозы ученых, к которым никто вовремя не прислушался.

Может быть, кто-то в Голливуде уже трудится над очередным сценарием, подсчитывая бюджет и оценивая кассовые сборы будущего блокбастера, который заткнет за пояс «Титаник». Однако за всем этим фантастическим кошмаром скрывается нечто ещё более ужасное - кризис и распад общества.

В Советском Союзе во время чернобыльских событий сразу выявилась лживость системы: сначала государство пыталось скрыть саму катастрофу, потом приуменьшить её масштабы. И что самое противное, власти лгали самим участникам событий, заставляя их жертвовать здоровьем и жизнью только потому, что людям, отправленным на ликвидацию аварии, сразу не сказали всей правды о степени опасности.

Однако распада общества и паралича государства не было. Все службы работали. Люди могли погибнуть из-за дурацкого приказа, но все приказы выполнялись четко и безоговорочно. Местные жители были быстро эвакуированы. Пищи и автобусов хватало, все знали своё место. Когда спустя некоторое время старики, решившие, что им терять нечего, возвращались в чернобыльскую зону, они находили свои дома нетронутыми.

Разумеется, невозможно ставить знак равенства между деревнями и небольшими городками чернобыльской зоны и большим городом, Новым Орлеаном. Хорошо известно, что стихийное бедствие заставляет людей демонстрировать как лучшие, так и худшие свои качества - в больших городах всегда больше ненависти, зависти, не говоря уже просто о преступности. Здесь гораздо сложнее поддерживать порядок. И всё же нельзя удержаться от неприятных вопросов.

Почему мировая империя, которая умудрилась запугать своей мощью большую часть планеты, не могла найти средств, чтобы своевременно реконструировать две дамбы в зоне возможного затопления?

Почему в стране, которая вот уже пятый год официально ведет войну с терроризмом, не были подготовлены планы и средства для массовой эвакуации людей из подвергшемуся бедствию крупного города?

Совершенно очевидно, что ничего не было готово, хотя ни ураган «Катрина», ни даже потоп не были для властей полной неожиданностью. Нет смысла рассуждать о том, как произошедшее несчастье связано с глобальным потеплением, но в любом случае шторма и ураганы не являются на побережье мексиканского залива такой уж новостью!

Почему представители власти оказались в условиях потопа не в состоянии удерживать контроль на улицах, почему их зачастую там просто не было?

Как получилось, что тысячи людей, оказавшись предоставлены сами себе, начали действовать по принципу «каждый за себя»?

И почему, наконец, федеральная администрация реагировала на происходящее с таким откровенным опозданием?

У Соединенных Штатов есть достаточно сил и средств, чтобы держать сотни тысяч военнослужащих за рубежом, подавлять сопротивление в Афганистане и Ираке, вести тайные операции против Венесуэлы и Кубы, контролировать смену президентов в Грузии и Киргизии. Но это государство не может своевременно мобилизовать несколько тысяч национальных гвардейцев и резервистов вместе с соответствующим количеством техники, чтобы предотвратить гибель стариков и детей в собственной стране!

Сравнение Чернобыля с Новым Орлеаном заставляет заподозрить, что современное американское общество повторяет негативные стороны поздней советской системы, но без её положительных сторон. Советское государство врало постоянно, врало рефлекторно, инстинктивно, даже тогда, когда врать было бесполезно или вредно. Но, по крайней мере, оно могло обеспечить порядок и продовольствие.

Современная официальная Америка тоже постоянно лжет. Но не может и не пытается обеспечить безопасность своих граждан. Историческая роль Чернобыля состояла, прежде всего, в том, что он раскрыл глаза миллионам людей на масштабы государственного вранья, а главное - показал его бессмысленность и неэффективность.

Возможно, потоп в Новом Орлеане тоже заставит американское общество по-новому взглянуть на себя. И если это произойдет - перемены станут неизбежны. Катастрофы часто оказываются на пользу обществу. Жаль лишь, что учение всегда обходится невообразимо дорого.

От редакции: Аналогия Нового Орлеана и Чернобыля вполне логична, но в истории СССР был еще один эпизод, еще точнее накладывающийся на матрицу орлеанской трагедии - это Армянское землетрясение 1988 года. Мне не пришлось участвовать непосредственно в ликвидации Чернобыльской аварии (только некоторых локальных последствий), а вот в зоне землетрясения я провел весь страшный декабрь, и могу свидетельствовать.

В Армении, наученный горьким опытом Чернобыля, Советский Союз не врал! Власти были с самого начала честны и открыты для сотрудничества. Порядок был, можно теперь сказать, образцовый - это при том, что уже шли сепаратистские процессы, и в Ереване стояли танки, а в Нагорном Карабахе шла полномасштабная война.

Тем не менее, пострадавшим был обеспечен кров и медицинская помощь, хотя без крыши над головой, причем в декабре, оказалось сразу несколько сот тысяч человек. В одном Ленинакане одномоментно погибло почти 150 тысяч человек, а общее число жерт приближалось к 300 тысячам - для Нового Орлеана, к счастью, цифры абсолютно немыслимые (там по последним данным погиб 381 человек).

СССР обратился за помощью к международному сообществу - хотя мог, как сегодня США, этого не делать. Но - перешагнул через гордость и обратился. В какой-то момент Ереван оказался городом с максимальным количеством аппаратов «искусственная почка». В республике работали десятки тысяч спасателей не только со всех концов страны, но и со всего мира. Кстати, на 1 день. вместе с гуманитарной помощью от компании «Americares» прилетал туда и сын американского президента Джордж Буш-младший. Но это его не научило…

Несмотря на то, что шла война, властям удавалось поддерживать полный порядок. Имели место единичные случаи мародерства, но они весьма жестко, даже жестоко, пресекались. Вся страна слала теплые вещи в Армению - все это учитывалось и не разворовывалось. Отдельные случаи воровства. конечно, были, но в целом в обществе был такой настрой, что красть было положительно невозможно. Я помню, проведя почти сутки в машине, буквально набитой съестными припасами, мы испытывали некоторые моральные терзания, прежде, чем с голодухи съели на троих 1 брикет со спецпайком. Чтобы попользоваться чем-то, что предназначалось пострадавшим - об этом невозможно было даже подумать. Можно было видеть спасателей, равнодушно наступающих сапогами на предметы, которые в другом, более благополучном, месте продавались из-под полы либо в огромной очереди. Никто ничего не брал. И заметим, спасатели работали отнюдь не из-за заработка. Мотивация была совершенно другая.

Это был настоящий Советский Союз. Почему он все же рухнул, ведь тогда, в Армении, он показал, что способен выдержать практически любое испытание? Не знаю…

Не знаю, рухнет ли Америка после Нового Орлеана. Скорее всего, нет, поскольку американцев, похоже, Америка вполне устраивает именно такая, какая есть. Это мы все время хотим, чтоб было лучше, а лучшее - враг хорошего.

Анатолий Баранов

ПЕРМАНЕНТНЫЙ ПЕРЕВОРОТ

Когда-то Франсуа Миттеран (ещё не президент Франции, а оппозиционный левый депутат), назвал действующую в стране конституцию «перманентным государственным переворотом». Позднее он сам стал президентом и прекрасно себя чувствовал в рамках той же самой конституции. Между тем к российскому Основному Закону выражение Миттерана подходит ещё более, чем к французскому.

В конституции, сочиненной для генерала де Голля, власть была сосредоточена в руках президента, но определенное значение всё же сохраняли политические партии, а парламент имел, хоть и урезанное, но реальное влияние. Российская конституция повторяет все авторитарные черты французской, но из неё тщательно удалены все элементы, которые могут привести к возникновению демократического процесса. Эта система очень удобна для людей, сидящих в Кремле. Но у нашей «управляемой демократии», есть один фатальный недостаток. В ней не предусмотрена процедура смены власти. Все же прекрасно понимают, что выборы это фикция, единственный смысл которой - легитимировать передачу власти, которая внутри президентской администрации уже состоялась.

В странах, раньше нас отработавших механизм управляемой демократии, передача власти совершалась либо через решение господствующей партии, либо через прямое вмешательство военных. Например, в Мексике Институционально-революционная партия десятилетиями контролировала выборы, получая около 80% голосов, независимо от того, как заполнялись избирательные бюллетени. Новым президентом автоматически становился тот, кого уходящий лидер делал главой партии.

В некоторых азиатских странах было ещё проще: военные совещались между собой и сообщали политикам имя кандидата, которому предстояло победить. Увы, в России система личной власти президента доведена до почти да абсолюта, а потому успешно построить государственную партию не удалось.

«Единая Россия» слишком слаба, откровенно непопулярна, а главное - не контролирует аппарат управления. Решение, проведенное через её съезд, не будет рассматриваться как окончательное, оно может оспариваться другими группировками. Что касается военных, то они не только не пользуются у нас таким влиянием как в Азии и Латинской Америке, но и не представляют собой консолидированную и политически организованную корпорацию.

Иными словами, они не только не могут навязать свою волю другим политическим игрокам, но неспособны и сформулировать общую позицию. В таких условиях передача власти зависит от придворных интриг, именуемых у нас «политическими технологиями». В 2000 году подобная операция произошла на удивление гладко, но для того, чтобы организовать приход Владимира Путина в Кремль потребовались взрывы домов, вторая чеченская война и другие не совсем стандартные методы. Немалую роль сыграл и талант Бориса Березовского, лучшего политического интригана нашего времени.

После успешного завершения первой «операции наследник» можно было некоторое время почивать на лаврах. Однако 2008 год неумолимо приближается, заставляя все группировки правящей бюрократии и олигархии мучительно искать решение. Сам факт истечения президентских полномочий Путина гарантирует неизбежность политического кризиса даже в том случае, если социально-экономическая ситуация в стране останется стабильной.

В 1998-99 президентская администрация должна была подавить фронду региональных лидеров, борьба с которыми успешно велась на протяжении всего правления Путина. Отменив выборы губернаторов, и централизовав финансы, Кремль в значительной степени решил эту задачу.

Но тем временем сама администрация президента превратилась в подобие петербургского царского двора начала XVIII века. Здесь плетут заговоры, строят козни друг против друга, планируют всевозможные интриги, единственная цель которых - подорвать позиции собственных партнеров. С такой администрацией осуществить «операцию наследник» будет во второй раз куда сложнее, нежели в первый. То, что сколько-нибудь серьезной оппозиции у Кремля больше нет, лишь усугубляет положение. Ведь не чувствуя угрозы извне, кремлевские начальники сосредотачивают все силы на борьбе между собой.

По законам придворной интриги, победа одной группировки означает крушение другой. Единственным способом сохранить всё таким образом, чтобы и овцы и волки остались целы, является продление президентского срока. Это, по меньшей мере, отложит неприятности на четыре года. Да и народ к Путину уже привык. Но парадоксальным образом, именно это решение - наиболее безопасное с точки зрения кремлевских раскладов, будет означать смену Конституции.

Как ни крути, а получается переворот.

АНТИДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ВЛАСТЬ И АНТИНАРОДНАЯ ОППОЗИЦИЯ

После длительного периода молчания вновь заговорил бывший премьер Михаил Касьянов. Критика власти изложена в предисловии к сборнику статей о России, изданному в Великобритании, который либеральная пресса уже назвала «манифестом против Путина». Касьянов предпочитает бороться с властью из прекрасного западного далека. Тем временем Михаил Ходорковский, находящийся к нам куда ближе, объявил в тюрьме «Матросская тишина» сухую голодовку в знак солидарности со своим подельником Платоном Лебедевым. И одновременно бывший олигарх не исключает возможности участия в выборах. Несмотря на заявление о «левом повороте», баллотироваться он будет от Союза правых сил или от партии «Яблоко». Что логично: рассуждения Ходорковского о «левом повороте» были сформулированы так, что левых могли лишь оскорбить (во всяком случае, тех, кто к своим убеждениям относится не как к дешевому товару). Правые, немного понервничали, но потом разобрались: Ходорковский остался с ними.

Либеральная оппозиция Путину понемногу выходит из коматозного состояния, в котором она находилась большую часть прошедшего лета. Националисты тоже зря времени не тратят. Партия «Родина» (та, что Рогозина, не путать с «Родиной» Бабурина) кокетливо примеривает оранжевые тона. Выходит скверно. А начальники из компартии Зюганова вовсе запутались: то призывают бороться с «оранжевой чумой», то предлагают себя в качестве решающей силы для «оранжевого» проекта. Мы, мол, самая крупная партия, без нас никак нельзя.

Всех роднит одно: политика для них - не более чем сложная интрига, в которой пригодны любые средства, но нет никакой цели. Всех устраивает, чтобы нынешнее общество продолжало существовать, никак радикально не меняясь. Изменить надо лишь состав начальства: и либералы, и державные патриоты глубоко обижены Путиным - он не дал им достаточного количества постов.

В пылу оппозиционной критики можно использовать любые лозунги. Можно, как это делают либералы, не отказываясь от собственной ультра-рыночной идеологии критиковать рыночные реформы правительства, тщательно скрывая собственную позицию. А можно, в духе державных патриотов, повторять общие слова о вреде реформ, прекрасно сознавая, что за этими словами ничего нет. Чемпионом по сотрясанию воздуха бесспорно выступает рогозинская «Родина». Функционеры партии громогласно обещают перемены, но сразу тушуются, как только от них требуют чего-то конкретного. Те, кто сделал демагогию своей профессией, постепенно утрачивают все другие навыки.

Между тем перемены остро нужны. Реформы, начатые правительством Путина-Фрадкова, надо остановить. Это не вопрос идеологии, а вопрос выживания общества. Если намеченные меры будут проведены в жизнь, если жилищный, трудовой, лесной и водный кодексы начнут успешно работать, мы почувствуем это на себе самым непосредственным образом. А впереди ещё реформа образования, которая превратит университеты в платные бюро дорогих образовательных услуг. И следом за ней - разгром остатков бесплатного здравоохранения.

Вот почему в сегодняшней России существует острая необходимость в новой политической силе, ставящей перед собой одну конкретную цель: остановить и повернуть вспять нынешние неолиберальные реформы. Другое дело, что эта задача «просто так» не решается. Идеология реформ составляет основу истинной идеологии современного российского государства, его классовую сущность. Бессилие оппозиции порождено тем, что по своей классовой природе она от власти не особо отличается. Потому нужна другая политика, основанная на иных классовых интересах.

В сегодняшней России говорить о левых силах можно лишь в будущем времени. Левые должны сплотиться, чтобы стать силой. Объединиться, чтобы противостоять как власти, так и не менее антинародной оппозиции, чтобы вынести на свалку истории все партии, составляющие нынешнюю политическую систему.

Требование прекращения реформ - это даже не программа минимум в духе старой социал-демократии, и тем более не переходная программа, на основе которой мог бы сплотиться Левый Фронт. Но это необходимый первый шаг, позволяющий организоваться для общей борьбы. Это то, с чего начинается на массовом уровне осознание несовместимости наших собственных интересов и логики капитализма - именно так, ибо дело не в политике властей, не в «заговоре мировой закулисы» и не в пороках отечественной бюрократии, а в системе.

Систему надо менять. Это невозможно сделать сразу и быстро. Но невозможно и бесконечно ждать окончательной победы революции. Потому что если мы не найдем эффективных методов борьбы сегодня, то и светлое завтра никогда не наступит.

Надо сделать первый, и может быть, самый сложный шаг.

ОТ РЕДАКЦИИ (комментарий)

Соглашаясь с анализом ситуации, данным Борисом Кагарлицким, мы не во всем согласны с выводом. Необходимость классовой оппозиции, требования прекращения антисоциальных реформ, для нас не просто не заменяет, пусть даже на «определенном этапе», актуальность переходной, социалистической программы, но является жизненно необходимым для развития движения. Противостояние неолиберальной повестке как власти, так и оппозиции, возможно лишь тогда, когда мы сформулируем предельно четкую политическую и социальную альтернативу системе, капиталистической системе. Не стоит «бесконечно ждать окончательной победы революции», но иметь смысл открыть, когда революция стучится в дверь.

НЕМЕЦКИЙ ПАТ

Взаимоотношения между германской социал-демократией и её избирателями напоминают семью с периодически загуливающим мужем. Всякий раз, возвращаясь домой после пьянки, муж извиняется, клянется, что подобное больше не повторится, и получает прощение. После чего всё повторяется снова.

Находясь у власти, правительство Герхарда Шредера проводит жесткую правую политику. Социальное государство, основания которого были заложены ещё во времена Бисмарка, систематически демонтируется, права трудящихся отменяются. Ни одно правое правительство не решается проводить неолиберальный курс столь последовательно и бескомпромиссно, как социал-демократ Шредер в Германии и его коллега Блэр в Британии. Однако, когда доходит до выборов, социал-демократия внезапно обрушивает на обескураженного избирателя ушаты левой риторики.

Сердца граждан смягчаются, и они возвращают канцлеру своё доверие. Впрочем, бесконечно так продолжаться не может. Госпожа Германия - дама, верная, но строгая. На сей раз, Шредер оказался в ситуации мужа, которого из дома не выгнали, но и в постель не пустили - оставили ночевать в прихожей. Христианские демократы и социал-демократы получили почти равное количество голосов - 35,2 и 34,3 процента соответственно.

Частичным утешением для Ангелы Меркель и её консерваторов может служить то, что их партнер - свободные демократы (либералы) набрали 9,8%, обойдя блокирующихся со Шредером «зеленых» (8,1%). Однако для формирования стабильной коалиции этого недостаточно. Правоцентристский блок получает 225 + 61 мандат, а левоцентристский - 222 + 51. Разницы в 13 мандатов не хватает для устойчивого правительственного большинства.

Бесспорным победителем выглядит Левая партия. Её предшественница, партия демократического социализма не сумела попасть в Бундестаг, а теперь левые получили 8,7% голосов и 54 мандата. В то время как все другие представленные в парламенте партии кроме свободных демократов теряли голоса, левые резко увеличили число сторонников (на 4,7%), обойдя в этом отношении все политические силы страны.

Успех левых тоже относителен. Мало того, что им не удалось удержать поддержку 10-12% избирателей, которая была у них в начале кампании, не смогли они и стать первой по величине партией на Востоке Германии. Хуже того, Левая партия пропустила вперед себя свободных демократов, заняв лишь 4 место в общем зачете. То, что левые не смогли завоевать лидерство на Востоке, выпустив его буквально из рук, нанесло партии не только психологический урон. Партия лишилась примерно дюжины прямых мандатов в территориальных округах, которые отошли к социал-демократам.

Правда, потеря депутатских мест левыми на Востоке связана не только с тем, что их избиратели в последний момент всё же вернулись к партии Шредера, но и с тем, что большое число людей, собиравшихся голосовать за христианских демократов, в последний момент передумало, отдав предпочтение социал-демократам, и этим изменило общее соотношение сил. Злые языки говорят, что руководство Левой партии удовлетворено именно таким результатом - оно боялось получить слишком много голосов, слишком большую, радикальную и неуправляемую фракцию в Бундестаге, слишком большой политический вес, с которым связаны и большие ожидания людей, серьезная политическая ответственность.

Быть оппозицией по-своему комфортабельно. Во всяком случае, многие отмечали, что в избирательной кампании левых отсутствовала энергия, а местами и профессионализм, что совершенно не похоже на «прежнюю» ПДС. Так что свободные демократы могут считать себя единственными «настоящими» победителями. Но эта партия настолько лишена самостоятельного значения, что её победу никто не заметил.

Журналисты и политологи спорят о формуле будущей коалиции, предлагая различные варианты, начиная от блока консерваторов с социал-демократами, заканчивая «ямайской коалицией» консерваторов с либералами и «зелеными». У каждой партии свой цвет: христианские демократы - черные, свободные демократы - желтые, с «зелеными» и так ясно. В сумме выходят цвета государственного флага Ямайки. В техническом плане формирование правительства не составляет особой проблемы, ибо никаких различий между партиями нет. Даже профессиональные аналитики, читая программы, обнаруживают лишь мелкие разногласия между социал-демократами и консерваторами по вопросам налогообложения.

Единственной партией, которая действительно имеет программу, отличающуюся от остальных (да и то не слишком радикально), являются левые. Именно поэтому любая коалиционная формула их исключает. Показательно, что в 1990-е годы отказ «западных» партий от сотрудничества с ПДС мотивировался тем, что «юридически» она являлась наследницей старой «тоталитарной» государственной партией Восточной Германии - СЕПГ.

Но на сей раз, в Бундестаге представлена новая Левая партия, состоящая наполовину из западных немцев, опирающаяся на группу Оскара Лафонтена, ветерана западного социал-демократического движения. А на Востоке социал-демократы спокойно создают земельные коалиции с ПДС.

Невозможность сотрудничества с левыми вызвана не их прошлым, а их сегодняшней позицией. И это, пожалуй, единственное, что лидеры Левой партии после неудачной провальной кампании всё же могут записать в свой актив: несмотря ни на что, германские правящие круги продолжают видеть в них людей, намеренных сопротивляться неолиберальному курсу. Это действительно серьезный комплимент.

Реальная проблема для формирования коалиции состоит не в несуществующих политических различиях между большими партиями, а в личном соперничестве лидеров. Консерваторы и социал-демократы прекрасно смогут работать вместе, а вот - Шредер и Меркель это два медведя, которые в одной берлоге не помещаются. Впрочем, кто бы ни возглавил очередную коалицию, у неё есть одна фундаментальная проблема, которая значит куда больше, нежели любые арифметические расклады в Бундестаге. В то время, как политики едины относительно необходимости неолиберального курса, большинство немцев - даже голосующих за консерваторов - идти этим курсом не хочет.

В отличие от Англии и Франции, где современное государство и нация сложились в XVII-XVIII веках во время первых буржуазных революций, Германия превратилась в единую нацию в процессе индустриализации. Именно это, кстати, сделало Германию столь мощной военной силой и столь опасным конкурентом для старых империй. Все элементы государственной машины были подогнаны друг к другу как детали механизма. Они не складывались исторически, наслаиваясь друг на друга, а сознательно конструировались. Точно так же создавалась единая армия, транспорт, система образования. Индустриальная культура стала, в итоге, важнейшей основой немецкой «идентичности».

Эффективная промышленность требует государственного регулирования, вложений в «человеческий капитал», образование. Современный европейский капитал, однако, делает ставку не на промышленное развитие, а на финансы, торговлю, на международные спекуляции и сильное евро, которое нужно банкирам, но не жителям Европы, жалующимся на дороговизну. Короче, проводимая сегодня политика находится в противоречии не только с идеологией левых и интересами наемных работников, но и со всей немецкой культурной и государственной традицией. А потому любое правительство, которое будет сейчас сформировано, заведомо обречено.

В таких условиях Левая партия, как единственная политическая сила, выступающая против неолиберализма, имеет серьезный шанс. Вопрос лишь в том, решатся ли возглавляющие левых политики этим шансом воспользоваться.

МОСКОВСКИМ ДЕПУТАТОМ ДОЛЖЕН СТАТЬ АФРОРОССИЯНИН

В Москве, оказывается, тоже бывают выборы! До недавнего времени выборы местной власти в столице не интересовали никого. Заранее было известно, что мэром будет Юрий Лужков, а депутатами те, кого столичный градоначальник себе выберет.

Никто особенно не суетился даже тогда, когда звучали обвинения в фальсификации. Даже если бы они были доказаны и признаны судом, это мало что изменило бы. Ведь, если верить обвинениям, люди на избирательные участки просто не ходили, а избирательные комиссии искусственно «дотягивали» число голосовавших до нужного уровня. Но это отнюдь не значит, будто в городе существовала какая-то оппозиция, которую с помощью фальсификации оттесняли от власти.

Как раз, наоборот: на выборы не ходили, потому что никакого сюжета, никакой борьбы в них не было. Иными словами, выборов вообще не было. С фальсификацией или без неё, с голосованием или без оного, но результат всё равно был один и тот же. В последний раз, когда выбирали Московскую городскую Думу, город вообще не заметил избирательной кампании. Кандидаты понимали, что бессмысленно тратиться на разные глупости вроде листовок, плакатов или митингов. Если верить «Новой газете», соискатели депутатских мандатов просто сразу несли деньги чемоданами в кабинеты ответственных городских начальников.

На сей раз, однако, всё по-другому. В политических кругах ажиотаж. Москву открывают для политической конкуренции! Лужков обещает по окончании очередного срока уйти со своего поста. А нового градоначальника, согласно закону, теперь будет утверждать столичная Дума. Значит, ценность депутатского мандата в ней повышается. А тут ещё и выборы по партийным спискам.

Правда, проходной барьер, который общенациональное законодательство повысило до 7%, в столице подняли до совсем уже несуразных 10%, а количество мандатов не увеличилось. Так что счастливыми обладателями мандатов станут политики далеко не всех партий, даже представленных сегодня в российском парламенте. Но именно это придает соревнованию дополнительную остроту. Среди оппозиционных партий разворачивается нешуточная борьба.

До сих пор они в городской Думе серьезно представлены не были, и не слишком от этого страдали. Но теперь за партией, провалившейся в столице, может закрепиться образ организации неудачников, а это скажется и на федеральных выборах. Поскольку сегодня рейтинг всех оппозиционных партий находится на уровне 6-8%, гонка неизбежно становится крайне напряженной.

Для либеральных партий, оказавшихся в 2003 году за бортом Государственной Думы, выборы в столице становятся, быть может, последним шансом доказать свою жизнеспособность. Сторонников у них в Москве немало. Союз правых сил и «Яблоко», которые вот уже два года вели разговоры о слиянии, решились, наконец, выступить на московских выборах единым списком. Увы, на практике, это может оказаться голом в собственные ворота.

Леволиберальные сторонники «Яблока» ненавидят политиков из СПС. Чем больше будет пропагандироваться единство между партиями, тем меньше стимулов у таких избирателей будет идти к урнам. А потому результат либерального блока может оказаться даже ниже, чем, если бы «Яблоко» выступало отдельно. Зная, что население порядком устало от официальных партий, столичные власти убрали из избирательного бюллетеня графу «против всех» - уж слишком много голосов могло быть отдано этому молчаливому кандидату. Однако у тех, кто хочет выразить своё недовольство, всё же есть возможность это сделать: голосовать за независимых кандидатов в некоторых территориальных округах.

Например, в Московскую Думу будет баллотироваться Самсон Шоладеми - молодой журналист нигерийского происхождения. Поддержать его - хороший способ продемонстрировать несогласие с поднявшейся за последнее время волной расизма и ксенофобии. Например, после террористического акта в Беслане депутаты ныне действующей городской Думы предложили ограничивать в Москве численность представителей «нетитульной» национальности. «Если она превысит 10% от общего числа жителей столицы, дальнейший въезд представителей этой национальности в город необходимо предотвращать».

Жертвами столичного шовинизма становятся не только пресловутые «лица кавказской национальности», но и расово вполне безупречные «гастарбайтеры» с Украины или чистокровные русские провинциалы, решившиеся поселиться в этом, всё менее дружелюбном городе.

Однако Москва остается интернациональным городом, и, несмотря на расистскую паранойю последних лет, в значительной мере - городом интернационалистским. И возможность продемонстрировать это у нас появится, если Самсон Шоладеми будет зарегистрирован в качестве кандидата.

ЗАКОНОМЕРНЫЙ ТУПИК РОССИЙСКОГО КАПИТАЛИЗМА

Для тех, кто заинтересован в теме, что называется, глубже, есть моя книга под названием «Периферийная империя», которая выпущена в прошлом году издательством «Ультра культура», так что у желающих есть возможность сбегать в магазин или заказать ее по Интернету. Вообще-то говоря, мне очень просто выступать после моего коллеги и друга Михаила Делягина, потому что целый ряд вещей Делягин уже сказал. Он описал определенный процесс с его внутренней логикой, но, на мой взгляд, речь идет о том, что процесс имеет несколько сторон. Делягин показал как бы внутреннюю, если угодно национальную динамику той катастрофы, в которой мы находимся. На самом деле катастрофа является многосторонней и ее можно анализировать и с точки зрения других аспектов, с других движущих факторов.

Вообще-то говоря, мне всегда очень как-то странно и смешно, когда начинают сравнивать нашу страну то с Америкой, то с Европой. Потом я вернусь к вопросу о том, почему эти сравнения напрашиваются, но на самом деле, почему не сравнивать нас например с Нигерией или с Латинской Америкой? Или с Азией. Кстати говоря, когда мы начинаем переходить на эту линию сравнения, очень многие вещи сразу становятся на свои места, и то, что было аномалией становиться вдруг элементарной нормой. И когда нам говорят: ни одна страна в мире не делает того или другого… да господи, боже ты мой, практически весь этот мир делает то же самое, что делаем мы. Просто есть ряд стран, которые находятся в другом положении, и живут по-другому. А весь мир как раз живет так, как мы, и мы, между прочим, на фоне остального мира достаточно не в плохом состоянии находимся. Сравнить с той же самой Нигерией - все не так плохо. Это я говорю не ради оптимизма, а ради справедливости. Когда дойду до конца доклада, вы увидите, что на самом деле наше преимущество как является нашей самой главной бедой.

Так вот, во-первых, тема, которая навеяна, конечно, обсуждением книги Маршала Голдмана: а были ли альтернативы? Альтернативы естественно были, но вопрос, какого рода альтернативы. Дело в том, что можно придумать кучу интересных проектов, на самом деле почти все альтернативные варианты, которые реконструировались, в том числе и в западной литературе, были предложены уже и нашими экономистами. В 1991-1992 году, я просто помню, как я работал, например, с Федерацией независимых профсоюзов России, там обсуждался целый ряд альтернативных проектов. То же самое делалось и вокруг Белого дома, вокруг Верховного совета. С другой стороны, что насколько это были альтернативы доведенные, что называется, до ума. Но они были, и во многом соответствовали тому, что постфактум начали предлагать, «а вот так можно было сделать», Это же всё предлагалось! Но проблема в другом. Эти альтернативы не были обеспечены политически, не было за ними сильной социальной или политической организации, влиятельной общественной силы, которая была способна их реализовать. Причем была бы не просто технически способна, но и заинтересована. Наиболее организованной силой была бы та самая номенклатура, та самая бюрократия, о которой говорил Михаил Делягин, все остальные силы были манной кашей и вообще были социально не организованы и не способны эффективно превратить себя в социально-политический проект. А с другой стороны, наша замечательная масс-медия потратила основные силы в начале как раз 1990 х годов как раз на то, чтобы закрыть доступ к публичной дискуссии всем, кто предлагал какие-либо иные варианты кроме ультра-либеральных. Могу это сказать по собственному опыту: конференции подобного пора проводились, как мы прекрасно знаем, и в начале 1990 х годов, но, например, представить себя выступающим на такой конференции, там, в 1992, 1993, 1994 году я не мог бы, даже в самом сладком сне.

Теперь о том, что происходило, как бы с внешней точки зрения. То есть еще раз не говорю в России, да, мы имели дело с некими внутренними интересами бюрократии, которая сама породила кризис советской системы, но сама же парадоксальным образом, организовала выход из этого кризиса. То есть, бюрократия сама организовала выход страны из кризиса, через те преобразования или, как она это называла, реформы, которые были направлены на конвертацию власти в собственность. Об этом, повторяю, Делягин хорошо и подробно рассказал. Но был внешний фактор, который впоследствии получил название глобализации. Ну, на самом деле это спекулятивный термин, с которым очень весело играть, но его нужно расшифровывать. Дело в том, что Россия интегрировалась в мировую экономическую систему в качестве периферийной страны. Опять же, чтобы не тратить время обращаю внимание на работы Иммануэля Валлерстайна, Самира Амина и других социологов и экономистов, которые исследуют феномен капиталистической миросистемы, как системы иерархической построенной по принципу центр - периферия, и в эту систему, в это глобальное разделение труда Россия интегрировалась как экономика периферийного типа.

Причем, обратите внимание на одно очень важное обстоятельство. Что предлагала, и могла предложить Россия при интеграции в глобальное разделение труда в рамках современного нелиберального капитализма? Когда нас сравнивают с Китаем или с Польшей, то забывают очень важное обстоятельство, они предлагали мировой экономике совершенно другие ресурсы, которые были востребованы. Китай, например, предложил дешевую дисциплинированную рабочую силу, которую, кстати говоря, дисциплинировали и контролировали те же коммунисты, пока не решившие превратиться в капиталистов в открытую. Мы сейчас видим, наверное, следующий этап. Потому, скажем, дешевая дисциплинированная рабочая сила для производства целого ряда категорий товаров востребованных мировым рынком именно по низким ценам для массового потребления, это то, с чем Китай вышел на мировой рынок. И здесь было счастливое совпадение интересов китайской бюрократии, которая хотела модернизировать страну, международного спроса и интересов западных инвесторов, которые хотели вкладывать деньги именно в подобного рода производства, именно с подобного рода организацией труда. Кстати говоря, ни профсоюзов вам, ни забастовок, диктатурой все замечательные условия для капиталистов, которые были обеспечены именно благодаря сохранению коммунистического режима. Говоря о Польше, о которой господин Маршал Голдман упоминал в своей книге несколько раз, как о позитивном примере, можно заметить схожую тенденцию. Польша предлагала себя, во-первых, как резервуар такой же дешевой рабочей силы, но для поднимающейся экономики Евросоюза в контексте объединения Германии, и изначально имела очень удачные стартовые возможности для того, чтобы таким образом вписаться. Впрочем, проблем при этом оказалось более чем достаточно.

Что могла предложить Россия? Россия могла предложить, естественно, свои технологии, могла предложить свою промышленность, но реально то востребовано было совершенно другое, были востребованы минеральные ресурсы, сырье. Россия не могла предложить массовую рабочую силу, потому что ее предлагали все, и она была уже использована в более дешевом варианте, того же самого Китая. Наша промышленность, структура в значительной мере была своего рода дубликатом, зеркальным отражением промышленной структуры тех же США, и ряда наиболее сильных западных стран. Причем именно по тем параметрам, по которым эти западные страны не были заинтересованы в переносе производства, переносе технологий в другие страны мира. То есть если текстиль можно было слить и передать в Китай, то вот, например, производство оборонной промышленности, скажем, из США взять и перенести в Россию, этого, естественно, никто не будет делать. Это же очевидно! То есть мы оказались сильны именно там, где и без того был силен Запад, и, кроме того, Запад не нуждался в географическом переносе данных технологий. Потому понятно, что было востребовано именно сырье. А массовый вывоз сырья в свою очередь требовал разрушения собственной промышленности, поскольку нужно подорвать внутренний спрос, чтобы увеличить вывоз. Совершенно очевидные вещи.

Теперь еще одно очень важное обстоятельство, касающееся периферийного капитализма. Дело не в том, что Россия в итоге получила колониальный тип интеграции в мировую экономику, даже не просто периферийной, а именно колониальной, по образцу колониализма XIX века. То есть, вывоз сырья, это известный способ эксплуатации периферии, но не единственный, а просто самый примитивный. Отношения центра и периферии строятся еще и вокруг вопроса накопление капитала. Капитализм это система, которая стремиться к централизации и концентрации капитала, но это вообще-то не только теория Маркса, это не отрицает и никто из либеральных экономистов. Совершенно очевидно, что центров накопления и концентрации капитала не может быть слишком много. Если их будет много то соответственно не будет концентрации и накопления. И в этой ситуации Россия, которая вступает с систему в качестве, с одной стороны, открытой экономики, а с другой стороны, в качестве слабой, зависимой, периферийной страны не способной быстро превратиться в самостоятельный центр накопления капитала, но обладающей большими ресурсами, такая страна необходимо становиться в этой системе донором, спонсором или как угодно, центров накопления капитала. Деньги уплывают. И вовсе не потому, что у нас плохой инвестиционный климат. Вообще, тезис о хорошем и плохом инвестиционном климате - демагогический. Условием для притока инвестиций в периферийных странах в первую очередь считается отсутствие ограничений. А это значит, что главным условием прихода капитала является легкость его вывоза. Иными словами, чем лучше у вас инвестиционный климат, тем больше средств можно вывести из страны. И мировой опыт подтверждает на уровне статистики: из периферийных стран больше средств вывозят, чем привозят туда. Причем, чем более успешно они развиваются, тем больше средств вывозят. Это отчасти подтверждается и опытом нынешнего нефтяного бума в России. Капитал начинает перетекать не просто туда, где его легче, выгодней вложить, а туда, где его легче и выгодней, и быстрее можно концентрировать.

Центров концентрации капиталов не так много: это Западная Европа (зона евро), и зона доллара (это США), и юго-восточная и восточная зона Азии. Понятно, что в нашем случае начинается массовый вывоз средств из страны. Кстати говоря, наш замечательный Стабилизационный фонд, который, казалось бы, противоречит этому тезису, на самом деле его подтверждает. Куча денег вот лежит вроде бы в России, ну, на российских счетах, вроде бы принадлежит нам. Но всё не так просто, потому что Стабилизационный фонд изъят из российской экономики, а с другой стороны он же, сосредоточен в долларах, в евро и, не последнее обстоятельство, в казначейских обязательствах Соединенных Штатов. То есть, иными словами, как раз обслуживает этот процесс международного накопления, о котором я только что говорил. Вот сколько денег мы вроде как накопили! Ничего подобного. Мы накопили таким образом, чтобы обслуживать чужое, или глобальное накопление, а не свое собственное. В этом контексте приватизация, причем именно приватизация грабительская, становиться совершенно естественным элементом, частью общего процесса перераспределения и вымывания средств из страны. Причем это вымывание связано с тем, что принято «неверное решение», а с тем, что как раз приняты решения адекватные той системе, в которую мы встроились, по тем правилам, по которым мы встроились. Но другое дело, что внутренние механизмы, описанные Делягиным, здесь тоже работают великолепно. Иными словами проблема в самой открытой экономике и в том, как Россия в нее встроилась, по-своему успешно. Посмотрите на все эти замечательные отели, на замечательных богатых людей вокруг нас. Другое дело, что этот успех не для всех, он для 10 максимум 13 % населения. Кстати говоря, если рассуждать про тех же силовых олигархов, о которых говорил Делягин, то только на первый взгляд кажется, будто это специфический российский феномен. Нет, ничего специфического тут нет. Такое сочетание феодализма и капитализма возникает всегда на периферии капиталистической системы. Есть необходимость сверхусилий для того, чтобы удерживать контроль над беднеющим и зачастую дичающим населением, потому роль силовиков и будет неуклонно возрастать в этой модели.

На самом деле примеров много, это те же самые махараджи в колониальной Индии, это, в конце концов, всевозможные каудильо и касики в Латинской Америке, так что у нас параллелей куча. На самом деле не так важно, что было, да, и как все это получилось, сейчас важно, что будет.

Посмотрим, какое общество у нас получилось. Во-первых, все наши элиты, вместе со всеми средними классами, как ни трактовать это понятие, это 15, в лучшем случае 20% населения. И никаких перспектив для того, чтобы это соотношение изменилось - нет. Оно носит системный характер. Если оно переменится, рухнет вся экономическая модель. Точнее, наоборот, единственная возможность изменить это соотношение - разрушить нынешнюю экономическую модель в целом. Тогда мы получим другое общество, но это уже тема за пределами данной дискуссии.

Кстати, у нас «средний класс» весьма своеобразный. К нему относятся люди с зарплатой от 300, 500, 600 долларов в месяц. Это не слишком большие доходы, особенно в стране с немного холодным климатом. Зарплаты же нигерийские! Но при этом уровень жизни у нас не нигерийский. У нас обеспеченность населения социальными благами не нигерийская, у нас общество по уровню образования, по уровню обеспеченности квалифицированными кадрами, по структуре урбанизации, по обеспечению медицинскими услугами, даже по обеспечению жильем почти такое же, как в Финляндии или в Швеции, при экономике как в Нигерии, например. Во всяком случае, мы ближе к Финляндии по этим показателям, чем к Нигерии или к Алжиру. Вот в чем наш парадокс. С одной стороны, это знак того, что все будет плохо, с другой стороны, знак того, что все так будет не долго. Экономика и общество друг другу не соответствуют принципиально. В долгосрочной перспективе, если никаких радикальных преобразований не произойдет, естественно, экономика возобладает. А это значит, мы опустимся ещё ниже. Нигерийская экономика с обществом шведского, скандинавского, все еще квази-социалистического типа - не маловажное обстоятельство, почему я выбрал для примера именно Швецию - то есть с определенной степенью социальных гарантий, которые все еще доживают каким-то чудом. Это общество находиться либо на грани окончательной «терминальной» катастрофы, то есть когда оно просто исчезнет, потому что у нее нет экономического базиса, либо оно преобразит свой экономический базис, в какой-то отчаянной последней конвульсии. Но, на мой взгляд, произойти это может только через очень серьезное потрясение. То есть что может быть сделано, придумать легко. Дело не в теории. Проблема не в том, что делать, а «кем» делать? Какой политической силой?

Объективно есть необходимость в создании сильного государственного сектора. Конечно, не в советской форме. Речь идет о том, чтобы создать смешенную экономику, о том, чтобы сформировать какой-то эффективно и реально работающий общественный сектор, просто для того, чтобы обеспечить внутренний механизм накопления. Естественно, что раз до сих пор накопление было ориентированно вовне, то должны быть какие-то структурные механизмы, обеспечивающие накопление, ориентированное вовнутрь и постоянная систему реинвестирования, система, которая, между прочим, позволит преодолеть наш хронический кризис инвестиций. В стране постоянно не хватает капиталовложений, нет денег, а потому что всегда есть более привлекательные инвестиции - вне России. Нарисовать эту схему можно без проблем. Проблема в другом, в том, что выйти к ней можно только через катастрофу. Я думаю, что в этом смысле я полностью соглашусь с моим коллегой Михаилом Делягиным, путь через катастрофу это и есть тот путь, который может привести к спасению. А может и не привести. Всё зависит от нас. Спасибо.

Вопрос (Микульский К.И.):

Я задам ваш вопрос, хотя думаю, что будет отрицательный ответ, но мне кажется, что нужно искать определение нашей ситуации не в ситуации Нигерии, не апеллировать, там, тем, что полегче, колониальный капитализм, периферийный капитализм, а попросту считать это закономерное, временно закономерной фазой развития социализма или постсоциализма. Это этап, который для нашей страны после социализма был неизбежен, он специфичен, и четких сопоставлений с мировой практикой делать вряд ли возможно.

Кагарлицкий Б.Ю.:

Вот понимаете, это как раз и есть легкий ответ, то, что вы сейчас предложили, это легкий ответ, который к тому же не подтверждается фактами. Я не буду сейчас вдаваться в идеологические дискуссии, но, разумеется, сам вопрос продиктован идеологией. Я считаю, что социализма с Советском Союзе не было. Были попытки его построить, может быть, были некоторые элементы, но социализма не было. Ну, ладно, это идеология. А вот если говорить не об идеологии, то странные вещи обнаружатся. Почему мы сталкиваемся с возрастающим, подчеркиваю, с возрастающим количеством феноменов, явлений, характерных для стран той же самой Латинской Америки или Азии, для некоторых африканских стран, более развитых африканских стран? Чем более активно копируем западные рецепты, тем больше начинаем напоминать Африку? По мере движения вроде бы к открытому обществу, к западной модели количество этих явлений возрастает! Мне кажется, это напоминает нам ситуацию людей, которых посадили в самолет, и сказали: «Ребята, мы летим в Париж», а самолет прилетел не в Париж, а в Буркина-Фасо. В принципе, там, в аэропорту тоже говорят по-французски, тоже негры и тоже говорят по-французски - как во Франции. Но это не Франция! Нам говорят: мы всё равно летим в Париж, это у нас промежуточная посадка, видимо. Только мотор давно украли. И крылья тоже. А лучше всего объяснять людям, что на самом деле мы в воздухе. Закрыть шторки и сказать: «Мы в воздухе, и мы никуда ещё не долетели!»

Нет, господа, мы давно приземлились

КРАСАВИЦА И ЧУДОВИЩЕ

Свадьба Евгении Тимошенко была главной светской новостью прошедшей недели, причем в событии явно присутствовал политический оттенок. В Интернете вывешивались фотографии молодоженов в сопровождении счастливой тещи - Юлии Тимошенко, как всегда безупречно изящной, но на сей раз в новом облике, без привычной для украинских и российских телезрителей косы.

Пресса подробно описывала наряды невесты, музыку и блюда, которыми потчивали гостей. От комментариев воздерживались, но во многих репортажах явно присутствовал немой вопрос: как вся эта роскошь увязывается с образом политика Юлии Тимошенко, выступающей в роли защитника обездоленного народа? А никак не увязывается. И более того, никак на рейтинге нашей героини это не отразится.

Если бы Юлия Тимошенко принадлежала к лагерю левых, подобное мероприятие вызвало бы крупный политический скандал. Но киевская красавица никогда не претендовала на связь с пролетариатом. Она популист. Иными словами, она не организует народ, не представляет его политические интересы, не принадлежит к нему. Она просто а заботится о нем. Для того, чтобы о ком-то заботится, совершенно не надо быть на него похожим.

В общественном сознании постепенно формируется устойчивый стереотип: Тимошенко - добрая, Ющенко - злой. К тому же Юлия ещё и красивая. А президент Виктор… не то чтобы совсем монстр, но, с некоторых пор, далеко не красавец. Не исключено, что светские мероприятия прошлой недели изначально были задуманы для закрепления этой системы образов. Людям понравится!

Популизм - явление типичное для бедной страны с со слабыми демократическими традициями и неразвитыми гражданскими институтами. Он возникает в обществе, где классовые противоречия вполне очевидны, но сами классы не до конца оформились, их культура и идеология по-настоящему не сложились, где значительная часть населения занимает «промежуточную» позицию - это в равной мере относится и к маргиналам и к мелким буржуа.

Такая ситуация характерна для периферийного типа капитализма, либо для буржуазного общества, застрявшего в состоянии многолетнего структурного кризиса. Короче, людьми болезненно ощущается несправедливость, но нет достаточных условий для социальной самоорганизации. Многие идеи из арсенала левых получают распространение, но их политические методы не срабатывают. Надо сказать, что популизм - явление демократическое.

Нередко популистские лидеры становятся диктаторами, но свою известность и народную любовь они завоевывают вполне демократическими методами, объединяя вокруг себя массы во имя борьбы за справедливость. Приобретя доверие и любовь народа, подобный лидер некоторое время удерживает их, независимо от того, что он делает. Ведь любовь слепа. А популистский тип мобилизации не связан с четким соблюдением политических процедур, формальных уставов и идеологических норм (что принципиально важно для левого движения).

В итоге у лидера появляется изрядная свобода маневра. Он может совершать тактические зигзаги то влево, то вправо, он может подбирать себе совершенно разношерстных союзников, делать противоречивые заявления. Разумеется, народная любовь имеет пределы. После серии измен, она может превратиться в не менее устойчивую ненависть (что мы видели на примере единственного до сих пор удачливого пост-советского популиста Бориса Ельцина). А главное, рано или поздно всё равно приходится выбирать: левый курс или правый.

Примерами популистского лидера могут быть Хуан Перон, Авраам Линкольн или Ф.Д.Рузвельт. Молодой Фидель Кастро был тоже отнюдь не коммунистом, а всего лишь представителем просвещенной элиты, озабоченным бедствиями народа. А сегодня блестящим примером левого популиста является венесуэльский президент Уго Чавес. Но на основе тех же популистских методов построили свои политические карьеры Адольф Гитлер и Бенито Муссолини.

Юлию Тимошенко уже начали сравнивать с Эвитой Перон (даже её внешний стиль в чем-то напоминает легедарную аргентинку). Но Эвита никогда не претендовала на формальное лидерство, управляя Аргентиной из-за спины нерешительного и непоследовательного мужа. Народ прекрасно понимал, кто в этой паре главный, отдавая свою любовь не официальному президенту, а его блистательной супруге. Не удивительно, что после смерти Эвиты у Перона всё разладилось.

Похоже, Юлия Тимошенко вполне готова была - в политическом смысле - повторить тот же расклад, инстинктивно отводя Виктору Ющенко роль Перона при исполняемой ею самой Эвите. Но так не получилось. И не только потому, что Ющенко явно не хотел мириться с тем, что его власть становилась всё более номинальной. Главное противоречие состоит в социальной ориентации, избранной этими двумя деятелями.

Ющенко - последовательный либерал, ориентированный на Запад. А Тимошенко, хоть однозначного выбора и не сделала, но дрейфовать вынуждена влево - вслед за своей социальной базой. По прошествии 15 лет после начала капиталистической реставрации в постсоветских странах проблемы и противоречия нового порядка слишком очевидны, а потребность в пересмотре итогов неолиберальных реформ осознается или, по крайней мере, ощущается огромным большинством населения, в том числе и не разделяющим левой идеологии.

Это значит, что у Тимошенко просто нет другого пути: ей предстоит бороться за власть с президентом и по мере развития конфликта - леветь. Для самих украинских левых это не обязательно хорошая новость. Ведь удачливый популистский лидер может перехватить изрядную часть их собственной социальной базы (что и произошло с перонизмом в Аргентине). Но в условиях острой политической борьбы организационный и идеологический ресурс левых сил может сыграть свою роль и в решающий момент склонить чашу весов на ту или иную сторону.

Опыт показывает, что вступая в блок с популистами, левые порой оказываются способны навязать им свою программу, но нередко также левые делаются их заложниками. Главный выбор и для Украины, и для самой Тимошеко пока впереди. Вопросы остаются открытыми. Наша героиня уже завоевала любовь миллионов людей. Но история учит осторожности. В детских сказках мы читали про то как чудовища становятся красавицами. В жизненной практике бывает и наоборот.

ПРОБЛЕМА 2008

Приближающийся 2008 год воспринимается российскими политиками как нечто мистическое, как принципиальный рубеж, а для кого-то, просто как заранее назначенный конец света в одной отдельно взятой стране. Всё заняты решением вопроса о том, уйдет ли Владимир Путин со своего поста в назначенный срок. Если уйдет, что произойдет дальше? А если останется, как быть с Конституцией. Подозреваю, что сам Путин мучается с этими вопросами не меньше других. И уйти нельзя, и оставаться нехорошо.

Любое решение чревато огромным количеством проблем. Если бы имелась ясность относительно наследника, то можно было бы спокойно уходить. Но ясности нет, и до последнего момента не будет. Разве не то же самое мы переживали в 1998-99 годах, когда подходил к концу срок Ельцина? Однако за дискуссиями о предстоящем политическом кризисе в России, мы как-то забыли, что в 2008 году выборы случатся не только у нас.

Президенту Соединенных Штатов Америки по конституции тоже положено уходить. И как раз в том же самом году. Между тем, у обитателей Белого Дома в связи с предстоящей сменой президента головной боли должно быть не меньше, чем у обитателей Кремля. Популярность Дж. Буша падает, причем после катастрофы в Новом Орлеане американское общественное мнение, похоже, окончательно пробудилось от того почти коматозного состояния, в которое его повергли террористические акты 11 сентября 2001 года.

Оппозиция не могла выиграть президентские выборы в 2004 году. Демократы демонстрировали умеренность и приверженность центризму, но эти качества не имеют никакой цены в современном мире. Республиканцы создали радикально-консервативную администрацию. После 8 лет Буша смена власти имеет смыл лишь в том случае, если за ней последуют не менее радикальные перемены в противоположном направлении.

Это инстинктивно понимают очень многие даже среди профессиональных политиков. А потому демократы в 2008 году могут оказаться куда более зубастыми, нежели на последних выборах. По большому счету, администрация Буша ни одну свою задачу не выполнила. Она затеяла войну в Ираке, но не довела её до победы. Она испортила отношения с Западной Европой, но не добилась ни окончательного торжества, ни примирения. Америка сейчас изолирована как никогда. Её не любят даже в Канаде!

На экономическом фронте нет сколько-нибудь заметных побед. Короче говоря, в Белом Доме сейчас несомненно убеждены, что для выполнения намеченных планов 8 лет оказалось явно недостаточно, нужен ещё один президентский срок. Это не просто стремление любой партии или администрации продержаться у власти подольше. Перед нами ситуация локомотива, забуксовавшего на крутом подъеме. Если не рвануть вперед, придется катиться назад. Всё достигнутое будет потеряно.

В Вашингтоне сейчас должны думать над «операцией приемник» не менее интенсивно, нежели в Москве. И на этом фоне американская политика в России вряд ли будет активной. Как, впрочем, и немецкая политика. Ведь кризис, разразившийся нынешней осенью после выборов в Бундестаг, заставит государственных мужей в Берлине надолго погрузиться в собственные проблемы. Как бы ни сформировали теперь коалицию, о стабильности придется забыть.

Да и Единая Европа в целом парализована провалом проекта своей Конституции, заведомо бесперспективными переговорами с Турцией и предстоящей катастрофой вступления в Союз Румынии и Болгарии (после того, как это случится, проблемы предыдущего раунда расширения покажутся детскими играми). Да и мировая экономика вот-вот провалится в депрессию. Высокие цены на нефть рано или поздно либо остановят рост, либо спровоцируют мощную волну инфляции (скорее всего - и то и другое разом).

Как ни странно, но все эти неприятности Кремлю могут только облегчить жизнь. В наши внутренние дела серьезно никто не будет вмешиваться. Что бы кто ни говорил в Европе и Америке о российских проблемах, никто не будет ими заниматься. А значит - на два или три года руки у российского начальства развязаны. Можно не оглядываясь на соседей принять любое решение - и Путину срок продлить, и наследника из своей среды подходящего подобрать.

Жаль только, что воспользоваться этой чудесной свободой администрация президента не сумеет. Она давно уже состоит из враждующих группировок, ведущих непримиримую борьбу друг с другом. Какое бы решение ни приняли в Кремле, его примут слишком поздно, и не смогут солидарно и эффективно выполнить. В 1999 году администрация Ельцина сделала свой окончательный выбор всего за 8 месяцев до того, как истекло ее конституционное время. Но ведь получилось!

На сей раз, скорее всего, решение тоже будет принято в последний момент. Только выполнено будет плохо: не хватит либо времени, либо умения.

Специально для «Евразийского Дома».

ТИПОЛОГИЯ МЕЛКОГО БЕСА

Политическая тусовка бурно обсуждает новый роман Александра Проханова «Политолог». Роман и в самом деле скандальный. Главный редактор газеты «Завтра» открывает читателю кучу скандальных подробностей, обрушивается с яростными нападками на оппозицию, которая на страницах его книги выглядит ничем не лучше власти, издевается над своими друзьями антисемитами и буквально смешивает с грязью руководство Коммунистической партии РФ. Имена, разумеется, изменены, но все детали, бытовые и деловые, воспроизведены крайне тщательно, да и внешность героев описана так, чтобы никто не мог ошибиться.

В романе достается всем, только партия «Родина» блистает своим отсутствием. Что, в общем, понятно. Ничего хорошего про них сказать писателю творческая совесть не позволяет (надо признать, что роман, при всём своём цинизме получился удивительно честный), а обругать собственных спонсоров главный редактор «Завтра» всё-таки не решается. Заодно отсутствует и сам Проханов.

Подробно описывая скандальные события, связанные с исчезновением денег, выделенных олигархами на избирательную кампанию КПРФ в 2003 году, рассказывая в лицах о склоках и интригах в руководстве партии, он скромно умалчивает о своей собственной роли. Впрочем, не совсем…

Единственный персонаж, не вполне узнаваемый, это главный герой, политолог Стрижайло. Образ явно собирательный, но отнюдь не лишенный прототипа. В рецензии на роман, опубликованной на «ФОРУМЕ.мск» известный «красный политтехнолог» Антон Суриков заметил, что Стрижайло списан со Станислава Белковского. Конечно, «его дела, его прегрешения - это не один лишь Белковский, а как минимум еще и сам Александр Проханов. А еще - Марат Гельман, Сергей Батчиков, Анатолий Баранов, Алексей Кондауров, Илья Пономарев, наконец, автор этих строк тоже. Но психологически, мировоззренчески, ментально, конечно же, Стрижайло - это Белковский».

Итак, главный - и далеко не положительный - герой, в чем-то является автопортретом писателя. Именно поэтому внешнего сходства с Белковским - в отличие от других прототипов - не наблюдается. Но с другой стороны, Белковский от родства с героем романа отнюдь не открещивается. Больше того, с гордостью приходит на презентацию книги, а затем на сцене разворачивается шоу, в котором известный политолог сам же играет роль Стрижайло, окончательно сливаясь с собственным литературным образом.

Учитывая то, что Стрижайло в книге показан совершенным мерзавцем (хоть и не лишенным таланта и способным, порой, к рефлексии), такое поведение выглядит, по меньшей мере, странным. Разумеется, нынешнее политическое сообщество живет по собственной логике. Здесь любая репутация по критериям обыденной жизни является дурной репутацией. А любая популярность - пусть даже в качестве злодея - считается политическим капиталом, помогающим накопить капитал финансовый. И всё же, мне кажется, что причина лежит несколько в иной плоскости.

Политические технологи, журналисты, аппаратчики и всевозможный обслуживающий персонал политического процесса с гордостью позируют в качестве основных героев этого самого процесса. Не случайно в последнее время рынок буквально заполонили книги с откровенными рассказами бывших пресс-секретарей и «допущенных» к первым лицам журналистов, где рассказывается о том, как всё происходило «на самом деле». Заодно в выгодном свете демонстрируется и собственная роль, которая, как понимает читатель, была куда более значительной, нежели казалось со стороны.

В таких книгах всё выглядит очень грязно, цинично, порой - смешно, и они вполне удовлетворяют любопытство обывателя, интересующегося «тайными пружинами политики и власти». Нет сомнения, что большая часть описываемых фактов вполне реальна. А если учесть некоторые провалы в памяти авторов, неизменно идеализирующих самих себя, легко догадаться, что всё даже хуже, чем в подобных книгах написано.

Тем не менее, к действительным движущим механизмам политического процесса все эти истории не имеют ни малейшего отношения. Представьте себе, что перед нами - в двумерной проекции - записан маршрут какого-то автомобиля. Он странным образом петляет, делает круги и почти не продвигается вперед. Одни ищут объяснение этим странностям в устройстве автомобиля, другие в характере водителя, третьи в его взаимоотношениях с пассажирами. Делаются очень остроумные и верные наблюдения. И лишь взглянув на карту, вы обнаруживаете, что машина идет по горной дороге. Нет здесь никаких развилок и поворотов. Как проложили дорогу, так наш герой и едет. Или наоборот, никакой дороги вообще нет. А есть лишь корабль - без руля и без ветрил - горючее давно закончилось, машины вышли из строя, навигационная аппаратура не функционирует, штурвал заклинило, а радио работает только для внутреннего пользования (обрушивая на ошалевших пассажиров поток оптимистических сообщений).

При этом на верхней палубе идет постоянная драка за доступ в каюты люкс, на капитанском мостике плетут интриги, а штурман и его помощники продолжают спорить по поводу плана спасения. Специалисты по пропаганде отталкивают друг друга от микрофона внутренней радиостанции. Время от времени даже начинают функционировать отдельные приборы, но это никак не меняет положения по существу.

Подробности драки в офицерском кубрике могут быть очень увлекательны, или, наоборот, омерзительны. Но корабль всё равно плывет по течению. Когда, нарвавшись на рифы, он пойдет ко дну, в газетах, быть может, появится имя капитана, но никто не вспомнит ни о его советниках, ни об амбициозных младших офицерах, претендовавших на роль штурмана обреченного судна.

Роман Проханова вряд ли войдет в историю русской литературы и даже в спецкурс по отечественной политической культуре начала XXI века. Не потому, что он плохо написан, он написан рукой мастера, а потому что слишком ничтожна его тема, и слишком мелки его герои.

ПОСЛЕ ГЛАСНОСТИ

На прошлой неделе торжественно хоронили Александра Яковлева.

Ещё раньше ушел из жизни Егор Яковлев. С этими двумя именами неразрывно связана идеологическая история перестройки. Первый, будучи большим начальником, давал указания, устанавливал правила внедрения гласности и распорядок употребления свободы слова. Второй эти указания исполнял и следил за тем, чтобы правила четко соблюдались. Оба стали кумирами интеллигенции.

О покойниках хорошо, либо ничего. Но я не о покойниках говорю, а о живых. Ибо идеология дозированной свободы и управляемой демократии у нас прижилась. И то, и другое воспринимается как нечто вполне нормальное. Драма либеральной интеллигенции лишь в том, что сегодня пределы дозволенного устанавливают не её друзья и покровители, как было во времена Горбачева и в первые годы Ельцина, а люди совершенно ей чуждые. Правила игры изменились.

И вот, либеральная интеллигенция страдает и жалуется. Она испытывает ностальгическую тоску по тем временам, когда в роли главных контролеров выступали её собственные представители.

«На время выборов совесть надо положить в сейф и запереть на ключ», эти знаменитые слова произнес не кто-то из чиновников администрации Путина, а один из кумиров демократической журналистики. Как ехидно заметил один из коллег, ключик впоследствии потеряли.

Между тем, на низовом уровне российского общества выработались новые потребности, включая и потребность в полноценной, неограниченной свободе. Появилось новое поколение, для которого ностальгия по временам перестройки не имеет никакого смысла, ибо оно совершенно справедливо не понимает, чем те времена были лучше нынешних. И тогда и теперь дискуссиями управляли. И тогда и теперь они должны были приходить к заранее предписанному результату. И тогда и теперь существовали ключевые персонажи, которым было позволено больше, нежели другим. Но было одно отличие, от которого многое зависит. В те годы официальные средства массовой информации были единственно влиятельными. Западные радиоголоса, которые внезапно перестали глушить, дружно повторяли то же самое, что и официальная пропаганда коммунистического государства, радостно перестраивавшего себя в государство капиталистическое. Коммунистическим идеологам, в одночасье перекрасившимся в антикоммунистов, никто толком не мог возразить. Одной из первых жертв гласности стал самиздат: зачем читать плохо отпечатанные на пишущей машинке листки, если примерно то же самое можно прочитать на хорошей бумаге, набранное типографским шрифтом? Но у самиздата была и другая суть. Не только критика советских порядков, но и самовыражение пишущего. Эту вторую, общественно не менее важную, задачу увлеченная гласностью публика позабыла.

Сегодня самиздат возродился в Интернете, во множестве малотиражных изданий, в тысячах электронных рассылок. Честно говоря, старый самиздат мне нравился больше. В нем было уважение к читателю и оппоненту, совершенно незнакомое виртуальным дискуссиям дня сегодняшнего. Пафоса в нем было больше, чем истерики. Орфографических ошибок было меньше. Стиль был более литературным. Он не был, в отличие от Интернета, завален словесным мусором, не говоря о мусоре коммерческом. Короче, он был интеллигентнее. Зато теперь неофициальные дискуссии стали куда более массовыми.

Дело, в конечном счете, не в том, сколько читателей имеется у тех или иных сайтов. Просто накоплена некоторая критическая масса. Существует общественная и политическая дискуссия, живущая собственной жизнью, которую хозяева официальных масс-медиа уже не могут контролировать. Идеи, которые они вбрасывают, этой средой не воспринимаются, персоны, которые создаются для широкой публики, осмеиваются, дискуссии, ими организуемые, никто не подхватывает.

Есть, разумеется, миллионы людей, не подключенных к сети. Они по-прежнему остаются жертвами телевизора. Но феномен гласности тоже состоял отнюдь не в эффективности массовой пропаганды. Главным успехом гласности была всеобщая вовлеченность интеллигенции, легкость, с которой можно было манипулировать творческими личностями и по команде начальства строить ровными рядами оппозиционных интеллектуалов.

Сегодня эти счастливые для правящей элиты времена ушли в прошлое. Можно командовать лояльными интеллектуалами, организуя из них то Общественную палату, то Гражданский форум. Но все эти структуры работают только на самих себя. Можно выделить миллиарды долларов на разработку новой национальной идеи, но уже названная сумма свидетельствует о том, что единственная идея, которая может быть порождена таким способом - «как украсть миллион».

В общем, нынешние времена имеют свои преимущества…

Специально для «Евразийского Дома».

4 НОЯБРЯ И КРЕМЛЕВСКИЕ СИДЕЛЬЦЫ

Нравится ли вам якобинский террор? Скорее всего эта страница в истории Франции не вызывает у вас большого восторга. А каково ваше мнение о Великой Французской революции?

Это событие, которое определило на сто с лишним лет историю Европы, породив героический миф, без которого современная Франция немыслима. Да что, Франция? Италия, Латинская Америка, Россия, все испытали на себе влияние французского революционного мифа, впитали его в свою историю, культуру, в свои представления о республиканских политических институтах. Вы можете сочувствовать участи Марии-Антуанетты и другим аристократам, отправленным на гильотину революционными трибуналами, но даже авторы трогательных семейных биографий последних французских королей не решатся предложить народу республики отменить праздник 14 июля, дату неразрывно связанную с историей революции.

Российская власть пошла именно таким путем. Она пытается отменить историю, выкорчевать из массового сознания мифы, порожденные революцией 1917 года, чтобы забить опустевшее пространство чем-то новым, более пригодным для решения её текущих задач. Например, идеологией государственного патриотизма, имперской ностальгией, тщательно очищенной от всякой примеси революционного мессианства и классового сознания. Метод замещения далеко не нов. Христиане строили свои храмы на месте языческих капищ, а свои празднования назначали примерно на то же время, что и языческие фестивали.

Большевикам удалось успешно заместить Рождество праздником Нового Года, который вобрал в себя почти все рождественские ритуалы, лишив их религиозно-символического содержания (впрочем, ещё вопрос, насколько это содержание сознается на Западе, где Рождество превратилось в настоящую оргию покупок). Заботу кремлевского начальства о наших мозгах можно понять. Ведь если не внушить народу, что нынешний порядок вещей является единственно возможным, люди, чего доброго, захотят его изменить. Но у российских чиновников есть одна, принципиально неразрешимая проблема.

Для создания нового героического мифа нужны новые подвиги. И герои, совершившие подвиги не на экранах телевизора, а в реальности, на глазах миллионов соотечественников. Вернее, нужны миллионы героев, совершающих миллионы реальных подвигов на глазах друг у друга - из них-то и складываются собирательные образы святых, богатырей и великих революционеров. У сегодняшней России побед нет. Потому и не может быть собственных праздников. Что нам, в самом деле, праздновать? Очередную годовщину бомбардировки грозненского рынка ракетами «воздух - земля»? Или священный для каждого россиянина день, когда мировая цена на нефть достигла 60 долларов за баррель? Вот и приходится властям копаться в прошлом, выискивая даты, которыми можно было бы «заместить» революционные праздники.

7 ноября отменить, а на его место поставить что-то новое, примерно в то же время, но обязательно пораньше, иначе народ непременно по инерции отпразднует сперва старый праздник. Ведь появление новой священной даты могут, с похмелья, и не заметить! Тут уж в полной мере дала себя знать извечная русская стихия бюрократического идиотизма. Дату искали как попало, не слишком вникая в содержание собственной истории (у меня давно возникло подозрение, что отечественные державные патриоты историю родной страны не только не знают, но и не слишком ей интересуются).

В общем, с днем национального единства вышла накладка. Назначили праздновать 4 ноября, в честь освобождения Москвы от польских интервентов в 1612 году. А в 1612 году в этот день, как назло, никакого освобождения Москвы не было. Просто день был как день. В Китай-городе постреливали, поляки сидели в Кремле, Минин занимался кассой, а князь Пожарский следил за дисциплиной в своем дворянском ополчении. Участники похода на Москву, наверное, сильно удивились бы, если бы узнали, что именно этот, ничем не примечательный день, был выбран потомками из всей их богатой событиями эпохи для национального праздника.

Дата 4 ноября не возбуждает воображение, а организуемые властями помпезные празднования лишь усугубляют общее осеннее уныние. Заранее ясно, что людей, которые празднуют 7 ноября, будет больше, сколько бы денег ни потратили на официальные мероприятия, сколькими бы автобусами ни свозили массовку в центр столицы. Официальный праздник отмечать будут только по приказу и только за деньги.

7 ноября будут отмечать, потому что это действительно великий день истории, нравится это кому-то или нет. Для тех, кто ненавидит большевиков, есть возможность 7-го ноября ничего не праздновать. Но даже для самого ярого антикоммуниста дата 4 ноября не имеет позитивного смысла: праздновать нечего. Идеологический бой с тенью Русской революции режим Путина проигрывает. И чувствует это.

Именно потому власти, говоря бытовым языком, «срываются на хамство»: коммунистам и другим представителям «красной оппозиции», которые по традиции проводят 7 ноября свои мероприятия, шествие обещают запретить. Новый государственный праздник приходится защищать с помощью полицейской дубинки.

Обитатели современного Кремля, похоже, чувствуют себя примерно так же как польские «кремлевские сидельцы», прекрасно сознавшие, что вся их власть опирается только на силу, и на страх перед ней. Но власть, которая ничем кроме грубой силы не может аргументировать свои действия, добиться может только одного: она провоцирует насилие.

ВТОРОЙ ПОВОРОТ ХОДОРКОВСКОГО

Михаилу Ходорковскому очень хочется, чтобы его считали левым.

В самом деле, именно славы борца за интересы трудового народа недоставало опальному олигарху для того, чтобы считаться полноценным политическим заключенным. Одно дело, когда человек пострадал в ходе борьбы за власть внутри элиты. Здесь страсти тоже кипят нешуточные, жертвы приносятся немалые. И герои шекспировских трагедий, брошенные в темницы Тауэра, могут вызвать наше сочувствие, но они - не политзаключенные. Их политика не имеет ничего общего с политикой, затрагивающей интересы масс.

У Ходорковского, однако, есть проблема. На свободе он ни малейшей симпатии к левым идеям не выказывал. Левизна стала сквозить во взглядах опального олигарха лишь после того, как он оказался в застенке. Конечно, это тоже вполне в духе русской культуры: попав в тюрьму, бывший магнат начинает думать о жизни, страдает от угрызений совести и, в конечном счете, становится новым человеком. Однако текст, опубликованный в газете «Ведомости» под заголовком «Левый поворот», не вызвал среди самих левых ни малейшего энтузиазма. Прошло некоторое время и появилось продолжение: «Левый поворот 2».

Прежде всего, бросается в глаза, что свои статьи о «Левом повороте» Ходорковский публикует в правых изданиях, в деловой прессе. Другой он просто не знает и в других категориях не мыслит. «Левизна» Ходорковского вообще сочетается с полным отсутствием интереса к левой мысли. Реальное левое движение в России и мире для него интереса не представляет, что производит особенно гротескное впечатление во второй статье. Автор сначала сообщает, что его спрашивают: «Существуют ли сегодня в России дееспособные, современные оппозиционные силы с левыми и леволиберальными взглядами?» (КоммерсантЪ, 11.11.2005, № 212) А затем преспокойно оставляет этот вопрос без ответа и переходит к другим темам.

Куда больше интереса у Ходорковского вызывает вопрос о том, как преодолевать структурный кризис российской экономики. Во-первых, надо смелее тратить деньги стабилизационного фонда. Из этих средств можно финансировать «переход от экономики «нефтегазовой трубы» к «экономике знаний». Во-вторых, надо обеспечить резкий рост населения, причем так, чтобы обойтись без мигрантов (исключительно за счет мер по стимулированию рождаемости). В-третьих, надо ввести одноразовый налог, через который правящий класс «откупится» от народа, компенсировав общество за несправедливость приватизации. Есть ещё ряд положений, но они настолько банальны, что на них нет смысла останавливаться.

На первый взгляд, идеи Ходорковского выглядят достаточно привлекательно, хотя сразу бросается в глаза, что в них нет ничего левого. Это перечень мер, которые должно осуществить ответственное либеральное правительство. При более внимательном чтении, однако, бросается в глаза, что, несмотря на кажущуюся серьезность, программа утопична. Вот, как Ходорковский видит будущую хозяйственную систему: «40% - «экономика знании»; 40% - нефть, газ, металл, лицензионное производство; 20% - сельское хозяйство, включая переработку и торговлю». Легко заметить, что в этой схеме нет места для промышленности. Понятно, что автор опирается на модные теории информационного общества, но проблема в том, что эти теории неверны. Любой государственный муж на Западе уже давно знает, что опорой «экономики знаний» является сильная промышленность. Даже если западные концерны физически переносят в страны Азии часть производства, они продолжают развивать корпоративный производственный потенциал. «Знания» востребованы ровно постольку, поскольку существует нуждающаяся в них промышленность. Страна без самостоятельного промышленного потенциала будет поставлять знания за границу по дешевке таким же образом, каким сейчас поставляет сырье. В экономическом смысле сырьевая экономика без промышленности, конечно, выгоднее, чем очень дорогая и крайне уязвимая «экономика знаний» без промышленности.

Демографические планы Ходорковского тоже не выдерживают критики. Рост уровня жизни сам по себе резкого роста рождаемости не вызывает, иначе сейчас на планете самыми массовыми народами были бы не китайцы с индусами, а шведы с финнами. В лучшем случае политика стимулирования рождаемости приведет к стабилизации населения на уровне 140-150 миллионов, остановив депопуляцию России. Кстати, нет никакой катастрофы, если население останется на этом уровне. Но в любом случае надо выбирать: либо ориентироваться на нынешнюю численность населения, либо добиваться требуемой Ходорковским численности в 220-240 миллионов за счет иммиграции.

Что касается обещания «лигитимировать» приватизацию через одноразовый налог, то здесь Ходорковский ошибается наиболее капитально. Непонятно, почему мы, как общество, должны удовлетвориться тем, что нам вернут небольшую часть награбленного?

И, наконец, главное. Автор «Левого поворота-2» не случайно обошел стороной вопрос о движущих силах преобразований. Если не верить в заведомо утопический сценарий - Путин возвращает Ходорковского из Сибири, делает его премьер-министром с диктаторскими полномочиями и отправляется на покой в Германию - становится совершенно ясно, что никто план Ходорковского реализовывать на практике не будет. Левый поворот невозможен без массового движения и без прихода к власти новых политических сил. Если подъема массового движения не будет, если такие силы не сформируются, то разговоры о любых поворотах теряют всякий смысл. Но если события развернутся иначе, если мы увидим новый подъем массовой оппозиции и возникновение на левом фланге серьезного и радикального политического движения, то такому движению Ходорковский с его планами будет не нужен.

«Заключенного №1», конечно, жаль. Плохо, когда тебя лишают свободы. Но беда не только в том, что у бывшего руководителя ЮКОСа ограничено пространство для передвижения. Интеллектуальной свободы для себя он тоже не завоевал, оставаясь рабом праволиберальной идеологии. Вот почему, как ни крутись, никуда придти не удастся. Стоя на месте, Ходорковский совершил последовательно два поворота влево, вернувшись, как легко заметить, на исходную точку. На правом фланге.

Специально для «Евразийского Дома».

ПРОТИВ КОГО ДРУЖИМ?

Когда в Воронеже молодежная организация «Единой России» решила устроить концерт и переименоваться в «Молодую гвардию», силам правопорядка пришлось отбивать настоящую атаку со стороны противников правящей партии. Причем протестующие вряд ли сходились между собой в чем-либо, кроме одного - «партию власти» они все дружно ненавидели.

А недавно в Костроме я был поражен доброжелательными взаимоотношениями между сторонниками противоположных по своей идеологии партий. Коммунисты и активисты «Яблока» и даже представители Союза правых сил трогательно заботились о том, чтобы их коллеги из конкурирующей партии не упустили лишнюю возможность выступить по местному телевидению, перезванивались, обсуждали положение в городе. А ведь на дворе время выборов!

На прямой вопрос, откуда такая взаимная симпатия, мне ответили прямо и просто: всех объединил общий враг. Имя ему «Единая Россия».

Местные выборы, разворачивающиеся сегодня во многих регионах страны, могут оказаться переломными хотя бы потому, что проходят они по новым, измененным Государственной Думой правилам. Эти правила теоретически должны увеличить роль политических партий, введя в региональных парламентах обязательное пропорциональное представительство по партийным спискам и, одновременно, поставив барьер для организаций-неудачников (барьер этот, кстати, варьируется от весьма либеральных 4% в Костроме, до драконовских 10% в Москве). Однако большинство аналитиков единодушно в том, что реальные выгоды от подобной реформы получит только одна партия, и все знают - какая.

«Единороссы», похоже, в самом деле, объединяют страну, правда, не совсем тем способом, как первоначально планировалось. Стремясь к монопольному положению во всех органах представительной власти, эта организация не только вызывает единодушное раздражение конкурентов, но и подталкивает их к формированию широких и причудливых альянсов. Все прекрасно понимают, что средства не равны, и подозревают, что правила игры не вполне честные. В потому, вспомнив старый призыв, берутся за руки, «чтоб не пропасть поодиночке».

Дальше всех пошли, кажется, в Ивановской области, где блок, направленный против «Единой России» был оформлен официально. Сначала 15 политических организаций приняли обращение «За справедливые и честные выборы 2005 года в Ивановской области». Обращение направили, как положено, президенту Путину.

Среди подписантов обнаружились и левые, и либералы, и националисты. Коммунистическая партия РФ осталась немного в стороне, но её члены участие в общих мероприятиях принимают, том более, что в области создался Левый Фронт, куда на индивидуальной основе вошли и представители «официальной» зюгановской КПРФ и отколовшейся от неё Коммунистической партии будущего, создававшейся губернатором В.И.Тихоновым. Сейчас, когда одна партия переживает упадок, а другая практически развалилась, прежние разногласия лидеров не слишком волнуют рядовых активистов.

Поскольку президент Путин никак на обращение ивановцев не отреагировал, пришлось брать дело в собственные руки. Возникла коалиция «АнтиЕдРо», которая развернула активную деятельность в области.

По факту нечто подобное наблюдается и во многих других регионах, кроме, разумеется, столицы, где амбиции политических лидеров не допускают сотрудничества между партиями. Хотя при внимательном рассмотрении партийных программ и агитационного материала обнаруживается, что никаких различий между этими партиями нет. Все обещают улучшить материальный достаток москвичей, одновременно противопоставляя их «нелегальным мигрантам», к числу которых относятся не только выходцы из бывших братских союзных республик, но и жители других регионов России, приезжающие в столицу на заработки. У всех свой враг. Если провинциальные политики готовы объединиться против «партии власти», то столичные деятели предлагают объединить москвичей за счет противопоставления всей остальной России. Между документами «Родины», ЛДПР, КПРФ и даже Партии Жизни в этом отношении нет особой разницы. Удивительным образом авторы агитационных материалов сумели в одних и тех же текстах соединить ксенофобию с русофобией!

То, что в московских выборах тема нелегальных мигрантов стала центральной, знаменует важный этап в эволюции отечественной политики. Во-первых, кампания против мигрантов свидетельствует о том, что партийные лидеры окончательно порвали с традициями СССР. Не только вопрос о восстановлении Союза уже не стоит в практической плоскости, но и ностальгия по «единой семье народов» решительно отменяется. Если не среди народов, то, по крайней мере, среди оппозиционных политиков. С другой стороны, выявляется полное отсутствие у партий позитивной программы. Ведь ненависть к «чужим» становится спасительной «избирательной технологией» именно потому, что больше предложить нечего. При этом, правда, все конкурирующие организации попадаются в собственную ловушку. Ведь говоря одно и то же, они дезориентируют избирателя. Одно дело, если бы на фоне общей политкорректности у нас выделялась бы одна фашистская партия. Она, несомненно, собирала бы свои 10-15% голосов. Но как быть, когда все политические партии стараются быть немножко нацистами. Ну, хоть чуть-чуть! Профашистского избирателя это дезориентирует, а всех остальных тошнит.

На этом фоне возникают гротескные споры между «Родиной» и ЛДПР по поводу совершенно однотипных клипов, рассказывающих о вреде инородцев для духовной и материальной чистоты города. «Родина», распространившая скандальный клип, который её сторонники восторженно сравнивают с пропагандой Ле Пена, яростно требует снять с эфира клипы ЛДПР как «националистические» - вот, что значит страх перед конкурентами!

В подобной ситуации московская «Единая Россия» выглядит даже по-своему достойно: она ничего не предлагает кроме самой себя. Столицу просто завесили унылыми плакатами, на которых плохо прорисованные фигуры в синих комбинезонах рекламируют себя бездарными стихами из советской стенгазеты. Банальность и пустота выступают в качестве альтернативы фашизму. И нет никакого сомнения, что обыватель выберет банальность. По крайней мере, пока.

Победить административный ресурс «Единой России» с помощью политических технологий и националистической демагогии не удастся. Единственным ответом может быть гражданская самоорганизация, и в этом смысле провинция дает столице сто очков вперед. Однако механическое объединение разнообразных сил против надоевшей всем партии власти само по себе тоже успеха не гарантирует. Серьезная политическая альтернатива должна быть содержательна - не только на уровне лозунгов, но и на уровне социальной программы. Лишь предъявив её, оппозиция может всерьез претендовать на поддержку общества.

Специально для «Евразийского Дома».

ДИЛЕММА СЕЛЬСКОГО СТАРОСТЫ

Форум.Мск очень заботится о единстве оппозиции. Нынешняя неделя, однако, выдалась с этой точки зрения на редкость неудачная. Сначала Левый Фронт осудил партию «Родина». Главный редактор «Форума» и по совместительству главный редактор КПРФ.Ру Анатолий Баранов увидел в этом проявление паранойи, но тут «случилось страшное». Руководство КПРФ осудило «Родину» в очень похожих выражениях. Видимо паранойя распространяется?

Заметка Баранова, адресованная Левому Фронту, была очень личной и эмоциональной. А мысль сводилась к двум простейшим тезисам. Первый из них состоял в том, что нарушать единство оппозиции очень плохо, а второй был выражен простой формулой - не нападайте на тех, кто сильнее.

Левый Фронт - организация новая, её возможности и ресурсы ни в какое сравнение не идут с ресурсами «Родины» и КПРФ. А потому вам, дорогие товарищи, не бороться надо с более сильными организациями, а примыкать к ним. Очень просто и ясно. Только неверно.

Американский филолог Фред Джеймесон лет десять назад ввел в обиход понятие «дискурсивной борьбы». Суть её в том, что вместо аргументов по существу спора авторы используют набор слов вызывающих положительные или отрицательные эмоции. Например, «единство» - хорошо, «раскол» - плохо. Кого, с кем, почему? Уже не важно. Нужное слово сказано, думать не надо.

Ну, откуда взял Баранов тезис о существовании какой-то единой оппозиции? Нет, и не может быть оппозиции «вообще». Тот же Баранов, между прочим, в своё кольцо оппозиции не включает Объединенный Гражданский Фронт, «Открытую Россию», Союз правых Сил или другие либеральные организации. А они ведь тоже критикуют Путина.

Дело, однако, не в том, что кто-то находится в оппозиции власти, а в том почему, во имя чего. Какова их программа, каковы их позитивные ценности и требования. Есть оппозиция либеральная, есть националистическая и есть левая. Эти три течения преследуют не только разные, но в значительной мере противоположные и уж точно несовместимые цели. По сути, они не менее, а часто и более враждебны друг другу, чем власти. И это не результат личных амбиций, идеологической паранойи или интриг Кремля, а объективная реальность, продиктованная противоречием интересов в самом обществе.

Несколько гротескный оттенок ситуации придает то, что в рамках КПРФ мы видим сразу два течения, идеологически несовместимые, но до поры, технически уживающиеся в одной организации. Этот абсурд является наследием большой, как сказали бы в XVIII веке «конфузии» переходного периода 1990-х годов, когда в обществе происходила тотальная путаница, в головах был сумбур. Собственно это обстоятельство и предопределяло заведомую неэффективность и недееспособность оппозиции того времени. Но ситуация изменилась и происходит нормальное, необходимое размежевание. Сиамские близнецы, в реальной природе, как правило, не выживают. Особенно, если ненавидят друг друга.

Почему мы должны поддерживать «Родину»? Только от того, что Дмитрий Рогозин критикует власть и произносит демагогические речи о социальной справедливости? А германские фашисты тоже Веймарскую Республику критиковали. И тоже про социальные интересы рассуждали. Но только коммунисты и социал-демократы их почему-то не считали за друзей.

Может быть такая оппозиция, которая ещё хуже власти. И сотрудничать с ней мы не намерены. Большая часть нашей оппозиции не лучше власти, а много хуже её. Не потому, что власть хороша, она - омерзительна. Но большая часть наших оппозиционеров вообще запредельны. Наша оппозиция это парад монстров. Именно поэтому власть и держится. Пока есть ТАКАЯ оппозиция, власти по существу ничего не угрожает. Это в Кремле прекрасно понимают, а потому оппозиционеров холят и лелеют. И всё шло прекрасно, пока веселые ребята из администрации не заигрались. Создали очередного монстра под названием «Родина», а он оказался гораздо менее ручным, чем планировалось.

Вырвавшееся на волю создание из кремлевской пробирки они теперь пытаются, нет, не уничтожить, а всего лишь вернуть в загон, где мирно пасутся остальные чудовища. Мы, конечно, можем злорадствовать, но с политической точки зрения, нет никакого повода поддерживать «Родину» и её вождей.

Давайте говорить начистоту. Рогозин хочет стать президентом. А что будет означать победа Рогозина? В лучшем случае всё останется по-старому, а в худшем мы получим этнические чистки, развал страны и попытки наведения порядка в стиле раннего гитлеризма. И программа, и менталитет «Родины» вполне соответствует тому, что мы наблюдали в германском национал-социализме на раннем этапе. И дело не только в ксенофобской пропаганде, а в том, что перед нами достаточно жесткая система взглядов и концепций, сводящая социальные проблемы к этническим, предлагающая нам корпоративно-авторитарные решения в рамках капиталистического порядка. Та же демагогия, тот же вождистский подход, тот же стиль.

Возможно, Рогозин и не хочет официально называться фашистом. Но выходит как с Правым маршем. «Людей позвали, чтобы они кричали «Слава России!», а получилось почему-то «Хайль Гитлер!», - заметил Илья Кормильцев. - Сердцу не прикажешь!»

Ясное дело, в «Родине» есть не только фашисты. Есть, конечно, и приличные люди, оказавшиеся там по недоразумению, привлеченные посулами, или просто не сразу понявшие, куда они забрели. Но такая «наивность» (непростительная, кстати, для политиков) была ещё как-то объяснима год-два назад. Сейчас всё встало на свои места. Политический расклад ясен и окончателен.

В этом и состоит суть заявления Левого Фронта. Если кто-то, считающий себя левым, ненароком оказался не в том лагере, у него сейчас есть последний шанс порвать с этой организацией. Пусть подумают, кто и для чего их использует. Дальше обратной дороги не будет. Выбор сделан. Двери закрываются.

С КПРФ всё и сложнее и проще. Это массовая организация, изначально противоречивая. В ходе нынешней избирательной кампании КПРФ состязалась с «Родиной», выступая против мигрантов и просто против «приезжих». Заметьте, нападали они именно на «мигрантов», а не только на «иммигрантов». Если кто-то не понимает, «мигрант» - это гражданин России, не обязательно, кстати, житель Дагестана, но с таким же успехом - житель Тверской или Ивановской области имеющий «наглость» приехать в столицу искать работы. Причем нападать стали уже не только на «нелегальных мигрантов», но и вообще на «мигрантов». И находим мы подобные пассажи не только у Петра Милосердова, участника Правого марша и кандидата от КПРФ по совместительству, но и в заключительном разделе официальной предвыборной программы партии! Что это значит на политическом уровне?

Дело не только в том, что партийное начальство плевать хотело на интернационализм, но и о том, что оно публично выбрасывает за борт идею Советского Союза (бывшие братья по СССР теперь «иностранцы» и нежелательные иммигранты), а заодно - и единство России (все эти ивановцы, рязанцы и смоленцы должны быть принесены в жертву московскому шовинизму). Ксенофобия органично и естественно переходит в русофобию.

Но с другой стороны, именно в КПРФ нашлись люди, выступившие с резкой критикой подобной политики. И речь не только о членах Левого Фронта, состоящих в КПРФ, которые активно поддержали общую позицию ЛФ, не только о комсомольцах опубликовавших коллективное письмо протеста на сайте «Глобальная альтернатива», но и, например, об Андрее Карелине, который активным сторонником ЛФ никогда не был.

И вот, не проходит и полутора суток после выступления Левого Фронта, как руководство КПРФ выступает с собственным заявлением против «Родины», где заодно обрушивается с критикой на Правый марш, в котором участвовал кандидат в депутаты от этой самой партии. Марш, между прочим, случился 4 ноября.

Расистская кампания велась на выборах в Мосгордуму уже три недели, почему только сейчас лидеры КПРФ решили высказаться, причем - совершенно вразрез с той линией, которую сама же партия перед тем проводила? Нет, я отнюдь не утверждаю, будто заявление Левого Фронта так напугало Зюганова, что он тут же сменил песню. Или что он прочел наше заявление, растрогался и расплакался. Но неправ и Баранов, когда считает, будто единственным мотивом для КПРФ стало решение МосГорСуда, попытавшегося снять «Родину» с выборов (и тем самым открывающее КПРФ шанс пройти в Думу).

Заявление руководства шансы партии ничуть не увеличивает, а скорее снижает - колеблющиеся избиратели «Родины» теперь скорее метнутся к ЛДПР. А итоговое решение Верховного Суда от поведения Зюганова мало зависит.

Нет, смена позиции КПРФ вызвана нарастающим возмущением рядовых членов и активистов самой партии. И в этом плане выступление Левого Фронта, безусловно, стало катализатором. Не случайно, руководство КПРФ в лице Куликова сразу же стало обиженно комментировать наши высказывания, добавляя, что Левый Фронт маленький, от него ничего не зависит. Вообще-то и мы не так малы, как они утверждают, и они уже не так велики, как делают вид. Но не это главное. Если от нас ничего не зависит, зачем вообще обращать на нас внимание, зачем тратить время? Между тем руководство партии прекрасно осознает, в чем его проблема - наши взгляды разделяют те члены партии, которые действительно считают себя марксистами и коммунистами. Больше того, они не боятся открыто высказывать солидарность с нами, даже вразрез с собственным официальным руководством. А это уже начинает становиться серьезной проблемой. И не прошло суток после высказывания Куликова, как мы видим поворот на 180 градусов. Голиаф расплакался и присоединился к Давиду!

Вся эта история является отличным ответом на второй тезис Баранова. Да, Левый Фронт, не имеет ни горы денег, ни думских мандатов. Мы не включены в беспринципные расклады официальной российской политики. Но именно в этом наша сила. Мы просто можем позволить себе говорить то, что думаем. Говорить тогда, и так, как считаем нужным, не оглядываясь на спонсоров и чиновных партнеров. Нам можно помочь, нам можно помешать, но нас нельзя контролировать. Просто потому, что мы демократическая организация, основанная на убеждениях, а не очередной политтехнологический «проект». Именно поэтому с нами так трудно работать Баранову и многим другим, очень хорошим людям, включенным в «системные» расклады. Они честно и долго объясняют нам, что не надо нападать на более сильного, что иногда выгоднее промолчать и присоединиться к тому, у кого больше влияния и денег. По той же логике действовали коллаборационисты на оккупированных нацистами территориях.

Советы, которые дает нам Баранов, похожи на советы сельского старосты мужикам, решившим податься в партизаны. Наш староста очень хороший человек. Но на дворе ранняя осень 1941 года, и он прекрасно понимает, что Вермахт силен, а его враги слабы. Бороться с нацистами абсолютно бесполезно, надо с ними сотрудничать. Из лучших, кстати, побуждений - ведь от сопротивления всем будут одни неприятности. Но не уговорил. Мужики ушли в лес. Рядом с деревней завелся партизанский отряд.

Что делать нашему герою. Теперь ему приходится изо всех сил поддерживать хорошие отношения и с партизанами, и с наведывающимися в деревню эсэсовцами (а среди нацистов, рассказывает он, попадаются вполне приличные люди). А партизанам он втолковывает, что от любой активности пострадает он сам, искренне им симпатизирующий, да и жители деревни тоже. Партизаны на первых порах слушают, избегают резких действий. В итоге их отряд не растет, а деморализуется и понемногу разлагается. А фашисты распоясываются окончательно. Тогда партизаны выходят из леса, и начинают бить фашистов - и не только так, чтобы подальше от деревни, а там и тогда, когда им по собственным оперативным соображениям это выгодно. Фашисты, понятное дело, отвечают репрессиями, нападают на невинное население, но отряд от этого только увеличивается, а слава его растет.

Чем закончилась история сельского старосты, я не знаю. Может быть, примкнул к партизанам. Может быть ушел с фашистами, а может быть и был повешен после освобождения. Пусть её доскажет сам Баранов. А ещё больше я бы хотел узнать мнение Александра Магидовича. Что-то давно его не было на барановских сайтах. Мне, почему-то, кажется, что он сейчас находится в оппозиции к линии редакции…

НЕОЖИДАННОЕ СЧАСТЬЕ ДМИТРИЯ РОГОЗИНА

Как и большинство отечественных политиков второго ряда, Дмитрий Рогозин был изготовлен администрацией президента для решения чисто тактических задач. Надо было несколько подправить соотношение сил в Думе и объяснить коммунистам, что они слишком много просят за своё сотрудничество, можно обойтись и без них. Лидеры КПРФ быстро поняли суть дела и образумились, но уже в ноябре 2003 года что-то пошло не так.

Дело в том, что в основе избирательного блока, а потом и партии «Родина» был положен тот же примерно идеологический замес, что и в КПРФ: смесь социальной демагогии с националистической риторикой. Это не удивительно - ведь вся эта затея для того и начата была, чтобы украсть голоса у партии Зюганова. Однако, в политике, как и в химии, нарушение пропорций и изменение качества ингредиентов может дать неожиданный результат. В администрации то ли перемудрили, то ли напутали. В общем, вместо социально-державной организации получилась национал-социалистическая партия.

Этого, очевидно, никто специально не замышлял. Даже сам Рогозин, который прекрасно понимает, что, оказавшись в нише ультра-правых, он явно лишает себя политической перспективы быть принятым в респектабельном обществе. Именно поэтому возглавляемая им «Родина» упорно цепляется за любую возможность изобразить «левизну». То обращается в «Социалистический интернационал», то просится в Европейскую Левую Партию. Однако объективное течение несет «Родину» в совершенно иную сторону - навстречу скинхедам, неонацистам и прочим участникам «Правого марша». Хотя и «Правый марш» тоже, возможно, не сразу планировался как фашистский шабаш. «Хотели кричать «Слава России!» Но получилось почему-то «Хайль Гитлер!», - заметил поэт Илья Кормильцев. - Сердцу не прикажешь!»

Специалисты из администрации тоже искренне хотели предложить публике модернизированный и европеизированный вариант социал-патриотизма. Не замшелый и отсталый, как у Зюганова, а новенький, красивый, динамичный. И в самом деле - русский национализм в исполнении сторонников Рогозина оказывается европеизированным и модернизированным - на германский лад. Если эстетический идеал Зюганова - отечественная «Черная Сотня» образца 1909 года, то партия Рогозина оказывается куда более продвинутой, куда более западной, стремительно приближаясь к немецкой модели года, примерно, 1929-го. Прогресс налицо!

Было бы глубоко несправедливо утверждать, будто «Родину» ничего не объединяет с левыми. Ещё как объединяет. У гитлеровской национал-социалистической рабочей (заметьте!) партии тоже был целый ряд лозунгов, заимствованных на левом фланге. И не только, между прочим, у коммунистов, но и у респектабельных социал-демократов. Лидеры Коминтерна не случайно говорили в 1920-е годы о сходстве программ социал-демократов и нацистов (настолько, что даже придумали термин «социал-фашизм»). Другое дело, что ошибались они в главном. Социал-демократия была, при всей своей умеренности, как и все левые движения, основана на классовой солидарности. Национал-социализм представлял собой нечто иное.

Регулирование экономики, полная занятость, хороший отдых для рабочих семей и гарантированное благосостояние для обывателя - разве кто-то из левых будет против? Но были и «небольшие» отличия - нацизм все эти социальные блага обещает обеспечить в рамках капитализма и не за счет социальных преобразований, а за счет этнической чистки. И не путем расширения демократии, а через завинчивание гаек. Не снизу, а сверху. Не за счет солидарности масс, а через манипуляции (как теперь сказали бы - с помощью политических технологий). Из-за этих «небольших» отличий люди шли в концлагеря и на смерть, потому что именно в них суть левой идеологии и морали.

Вызревание российского фашизма было медленным, и сами главные действующие лица отнюдь не рвались ускорить процесс. Тактически лидерам «Родины» была выгодна как раз двусмысленность: в одном случае можно предстать немного нацистами, но в другой компании предъявить себя в качестве здравомыслящих и социально-озабоченных респектабельных парламентских деятелей, которым не чужды левые идеи. В эпоху пост-модерна всё можно.

Но тут случились незапланированные события. Как на зло (или на счастье) бунты парижских пригородов наложились на выборы в Москве. Парижские бунты спровоцировали настоящую расистскую истерику в отечественной либеральной прессе. Не важно, что жуткие картины, которые рисовали перед одуревшим обывателем, не имели вообще ничего общего с реальностью. Под конец французские газеты стали уже перепечатывать заголовки и наиболее смачные цитаты из российских изданий, вызывая гомерический хохот своих читателей - французы реагировали на подобные публикации примерно так же, как мы реагируем на рассказы иностранцев, про развесистую клюкву и медведей, которые ходят по улицам. Парижский обыватель, сидя в уютном кафе, мог покачивать головой, читая сообщения, про то, как жители иммигрантских кварталов уничтожают собственные машины, разоряют свои (предварительно застрахованные) лавки и поджигают мечети. Он добродушно посмеивался, узнавая из газет про русских корреспондентов, описывающих иммигрантский террор и арабский произвол, которые якобы погрузили Париж в хаос. Однако эти рассказы были далеко не безобидны.

Они понизили порог допустимого. Расизм был отныне разрешен и одобрен в приличном обществе. И основная ответственность за это лежит не на националистах, а на либералах. Если кто-то из либералов сегодня возмущается националистическими и расистскими пропагандистскими роликами партии «Родина», то пусть вспомнит комментарии самой либеральной прессы по поводу событий во Франции. Почва была вспахана и засеяна. «Рогозину и Ко» оставалось только снять урожай.

И они не удержались от соблазна. Просто не могли удержаться. Приличия и ограничения были отброшены. Слишком большой куш шел в руки. Слишком очевиден был выигрыш. А главное, предлагаемая игра слишком хорошо соответствовала их собственным настроениям и убеждениям. Сердцу не прикажешь!

Да и почему один только Рогозин? Все партии вступили в отчаянную гонку на одном и том же поле. Все начали кричать про нелегальных мигрантов и чужаков, заселяющих и засоряющих родной город. Реальные проблемы столицы и её жителей были нашим политикам явно не только не известны, но и не интересны. В ходе избирательной кампании никто не удосужился предложить, что делать с транспортными пробками, как решать жилищную проблему, как остановить рост коммунальных тарифов и как спасти исторический центр столицы, планомерно уничтожающийся в угоду спекулянтам недвижимостью и магнатам строительного бизнеса. Нет, всех интересовали только мигранты.

В подобных условиях уважающий себя человек, обладающий хотя бы начатками гражданской позиции, голосовать не пойдет. Его откровенно держат за лоха. А это, как минимум, обидно.

Поскольку в расистской вакханалии были замешаны все, кроме удовлетворенно взиравшей на это безобразие «Единой России» (которая, в свою очередь, полагается на административный ресурс), то наиболее честным (и строго соответствующим закону) решением было бы выборы отменить, а все партии запретить. «Единую Россию» - за злоупотребление административными возможностями, а остальных за разжигание этнической розни.

Но власти приняли иное решение: попытались снять с дистанции одну только «Родину». Ведь «Родина» соревнование в расистской демагогии выигрывала. Все остальные играли на чужом поле, а она на своем. Остальные более или менее реагировали на конъюнктуру, выполняли рекомендации тупых политтехнологов, а среди «родинцев» оказалось достаточно фашистов по убеждению, говорящих искренне, всерьез мечтающих вымести с улиц человеческий «мусор». Искренность вознаграждается.

«Родину» сняли с выборов. Тем самым ей дали возможность одержать политическую победу.

Выборы в Московскую Городскую Думу, в конце концов, не самое главное. Политические дивиденды, которые получает Рогозин от скандала, несравненно больше тех, которые он мог бы получить, завоевав 4-5 мест в столичном парламенте. Лидер «Родины» не скрывал своего удовлетворения. Тем более, что Верховный Суд ещё может пересмотреть решение суда московского.

А партию Рогозина не запретили. Ей создали ореол гонимой, хотя никто её не преследует, её представителей не сажают в тюрьмы (как представителей НБП и АКМ), не убивают как членов Молодежного Левого Фронта. Короче, так работать можно.

Рогозина сделали самым заметным политиком в России после Путина.

У администрации президента явно что-то не получается…

Специально для «Евразийского Дома».

ЕВРОПОГРОМ

Вторую неделю Францию сотрясают погромы и поджоги. Вторую неделю российские комментаторы с важным видом рассуждают об «исламском факторе» и «этнических конфликтах».

Слов нет, легче повторять знакомые формулировки, чем разбираться в событиях. Но если бы наши эксперты удосужились внимательно посмотреть телевизор, они заметили бы, что, по меньшей мере, треть юных погромщиков - вообще не арабы, а черные африканцы. А те, немногие из отечественных мудрецов, что удосужились, побывав в Париже, пообщаться с местными жителями и отклониться на несколько десятков метров от туристических маршрутов, обнаружили бы: арабская молодежь, живущая в бедных пригородах, не только никакого другого языка кроме французского не понимает, но и об исламе ни малейшего представления не имеет. А чернокожая молодежь - тем более.

Разумеется, есть вполне правоверные мусульмане, соблюдающие Рамадан, не берущие в рот алкоголя и запрещающие своим девушкам показываться на улице с непокрытой головой. Но они-то как раз никакого отношения к происходящему не имеют. Консервативные мусульмане во Франции держатся изолированно от общества, запрещают своей молодежи перенимать развратные нравы местных жителей, стараются удержать их от общения с христианами. И никакой проблемы для властей эта категория жителей не представляет - как и любая другая консервативная община, старательно избегающая соприкосновения с внешним миром. Другое дело, что, пытаясь запретить девушкам ходить в школу в платочках, власти сами спровоцировали конфликт. Но между жалобами религиозных консерваторов и бунтами разъяренных подростков есть, мягко говоря, некоторая разница…

Если в Европе вся серьезная пресса, за исключением ультраправой, подчеркивает, что бунты являются социальными, а не религиозными, то в России, напротив, теорию «исламского бунта» поддерживают все, включая «левых»! Стоит французской полиции, пытающейся оправдать собственное бездействие, заявить о хорошо организованных зачинщиках, стоящих за спиной бунтовщиков, как отечественные «мудрецы» это подхватывают, да ещё и уточняют, что речь идет об исламском подполье и чуть ли не об «Аль-Каиде».

Отечественная аналитика обожает «теорию заговора». У нас принято считать, что за любым массовым выступлением кто-то стоит, всякое событие кто-нибудь непременно «заказал», а то даже и «проплатил». Странным образом, к Франции подобный подход наши «мудрецы» применить не решились. Хотя выходящая в Париже англоязычная газета “International Herald Tribune” (Nov. 3, 2005) не удержалась от того, чтобы в связи с бунтами напомнить о «борьбе за политическое преобладание, ведущейся между премьер-министром Домиником де Вильпеном и министром иностранных дел Николя Саркози» (political succession war between the prime minister, Dominique de Villepin, and the interior minister, Nicolas Sarkozy). Для первого произошедшие события оказались полной катастрофой, а другому они дали повод требовать дополнительных полномочий. Может быть, это объясняет странную беспомощность полиции на первом этапе восстания? И легко понять, почему министр, пытающийся захватить руководящую роль в правительстве, раздувает заведомо абсурдную версию про «заговор», ради борьбы с которым лично ему нужно предоставить чрезвычайные, почти диктаторские полномочия, оттеснив даже самого президента республики. Это ли не «операция наследник» по-французски?

На самом деле, впрочем, причину кризиса надо искать не в сфере религии и культуры, но и не в сфере закулисных политических интриг. Лет сто-пятьдесят назад Европу то и дело сотрясали бунты очень похожие на нынешние. Причем во Франции происходило это аккурат в тех же самых предместьях, на тех же самых улицах. Разница лишь в том, что автомобили не жгли, за отсутствием таковых. А силы правопорядка, не приученные ещё к гуманизму, без особых предупреждений открывали огонь по разбушевавшейся толпе.

Пока модные социологи рассуждали про «исчезновение пролетариата» в западных странах, мимо их внимания благополучно прошло, что пролетариат не просто восстановился в первоначальной форме, но и заселился в те самые унылые предместья, откуда несколько поколений назад начал восхождение нынешний средний класс. Нынешний пролетариат так же бесправен, так же не имеет родины, так же не может ничего потерять кроме собственных цепей. Значительная часть новых пролетариев хронически не имеют работы, составляя «резервную армию труда», превращаясь в люмпенов (это тоже было типично для европейских городов середины XIX века). Масса людей, обреченных трудиться на низкооплачиваемых рабочих местах, а то и вовсе по много месяцев искать работу, прозябающих на грани нищеты, естественно не отличается ни особой лояльностью по отношению к государству, ни чрезвычайным законопослушанием.

Две нации! - восклицал Бенджамин Дизраэли, сравнивая бедняков и богачей. Принципиальное новшество нашего века состоит, однако, в том, что пролетарии действительно этнически принадлежат к другому народу, нежели буржуа. В свою очередь либеральное общество может демонстративно закрывать глаза на социальный конфликт, списывая все проблемы на «религиозные различия», «трудности с ассимиляцией мигрантов», «культурные особенности» и т.д. Никто не хочет замечать, что мигранты давно ассимилировались, стали органической частью европейского общества и совершенно оторвались от своих культурных и религиозных корней, но не получили и не могут получить подлинного равноправия - потому и бунтуют!

Никакая этническая и религиозная политика ничего не изменит - ни жесткая, расистская, ни либеральная, политкорректная. Ибо ни та, ни другая не имеет отношения к сути проблемы. Решить проблему пролетариата может только изменение общества. Об этом очень хорошо написал в Лондоне иммигрант по имени Карл Маркс.

«Евразийский дом»

ЛЕВОЕ ДВИЖЕНИЕ В 1990-Х ГГ. - НАЧАЛЕ XXI ВЕКА

Доклад на заседании клуба «Община» 6 декабря 2005 г.

Развитие левого движения в нашей стране идет в контексте мировых событий. Наши особенности не стоит абсолютизировать, но есть все же ряд специфических моментов, характерных именно для России.

90-е гг. ХХ века были плачевны для всех отрядов левого движения. В первую очередь это, разумеется, коснулось коммунистов. Распад СССР положил конец мировому коммунистическому движению. Прежде компартии, при всех их разногласиях, входили хотя бы в одну «политическую фамилию», сохраняли общую идентичность. Теперь многие партии сменили ориентацию, как, например, в Италии, где компартия сразу заняла место правой социал-демократии. И это - не случайность, а тенденция, характерная также для партий Восточной Европы. Эти партии занимают позиции на самом правом краю социал-демократии, выступая в лучшем случае с позиций социал-либералов. Одновременно происходит выделение небольших партий, ориентированных на прежние ценности вплоть до сталинистских (например - Рабочая партия в Венгрии).

Однако не только коммунистические партии пережили катастрофу. Социал-демократия тоже столкнулась с глубоким кризисом. На фоне дискредитации левых идей мы видим торжество неолиберализма. Левым не удалось отстоять социальное государство на Западе, даже выступая с социал-консервативных позиций. И это понятно - у левых не было позитивного идеала. Трудно поднимать людей на борьбу ради мелких поправок в кодексы и небольших прибавок к зарплате. В начале ХХ века люди шли на смерть не ради социального страхования. А к концу столетия социал-демократические и коммунистические функционеры умели работать преимущественно как менеджеры, управляющие социальным страхованием и другими подобными институтами. Буржуазия перешла в контрнаступление. И выяснилось, что эти менеджеры не умеют сражаться. Они умеют управлять социальным страхованием. И тогда социал-демократы последовали поговорке «Если ты не можешь победить врага, то надо к нему присоединиться». Раньше управляли на благо людей, теперь могут управлять им во вред. Могут спокойно служить новым хозяевам, выполнять заказ врагов своей социальной базы.

В 1997 году вышел манифест таких социал-предателей - работа Дональда Сассуна «Стол лет социализма». Этому же автору принадлежит формулировка «нового реализма». В рамках этой концепции вся история социализма свершалась ради того, чтобы увенчаться Блэром и Шредером. Все по Гегелю - рабочее движение пыталось себя познать в муках бунтов и заблуждений, и познало. Теперь нужно избавиться от остатков утопизма и экстремизма, чтобы достичь окончательного конца истории. Характерно, что такие деятели, как Герхард Шредер и Йошка Фишер были когда-то левыми радикалами. Аналогичный пример в России - Андрей Исаев. Они сделали себе имя в этом качестве. Но теперь, придя к прямо противоположным взглядам, не собираются начать карьеру сначала.

Другой путь - тенденция окукливания, характерная для радикальных коммунистов, прежде всего троцкистов (я не говорю здесь об анархизме, так как не очень хорошо знаю эту тему). Но сейчас ситуация меняется. Беседуя с Джоном Рисом, одним из лидеров Социалистической Рабочей Партии в Британии, я спрашивал его о причинах странной метаморфозы: их группа была самой закрытой и сектантской в 80-е гг.. а сейчас - одна из наиболее добродушных и открытых к диалогу. В чем дело? Он привел такую аналогию - в период засухи нужно беречь свою лужицу, а когда пошла «Большая вода» - это не нужно. Они считают, что сейчас «пошла Большая вода».

В России эти два процесса имеют свои особенности. Традиционные коммунисты у нас ушли не просто направо, а в сторону националистической идеологии, за пределы левого спектра в любом его понимании, когда проступают уже просто черносотенные черты. В этом проявляется специфика пост-имперского синдрома - компартия уцелела, но она не отстаивает мировой миссии, а ориентируется на возрождение России. Общая маргинализация социальной структуры способствует этой тенденции. Что касается небольших левых групп, то «воды очень мало».

И все же, как у нас, так и в мире намечается новый тренд. Возникают обновленные левые движения. Либеральная система состоялась и стабилизировалась. Парадоксальным (или диалектическим) образом это открывает новые возможности для антикапиталистического движения. Подросло новое поколение левых, которые отталкиваются уже от этой новой реальности. Либералы нам долго рассказывали сказку про Моисея, который водил людей по пустыне, пока они все не перемерли. Вот новое поколение вырастет - оно будет готов к жизни при капитализме. Что получилось? Новое поколение не принимает правил игры при капитализме, но не принимает их. И, в отличие от старого поколения, эффективно сопротивляется. Экономический рост тоже дал положительные результаты. Можно наблюдать частичную делюмпенизацию, что также внушает надежды. Оживление профсоюзной борьбы - налицо.

Старые структуры, оставшиеся в наследство от героической эпохи ХХ века, разрушены или мертвы. Это - «пустая скорлупа», выражаясь словами А. Грамши. Мертвы не идеи, но структуры. Появляется новое радикальное движение - пресловутый антиглобализм. Почему нужно новое движение? Потому что антиглобалистам нет места в старых структурах.

В России ситуация усугубляется наложением двух тенденций. Поле занято гигантскими мертвыми старыми структурами, а новые движения не имеют ресурсов для создания своих собственных. На Западе есть возможность опереться на сети гражданского общества, а у нас гражданское общество пронизано стереотипами, враждебными левым идеям. К тому же гражданские ассоциации слишком слабы, чтобы на них можно было опереться.

Но есть и хорошая новость - у Российского капитализма те же проблемы. Это во многом определяет и слабость левого движения, но и надежды на будущее для него.

В РОССИИ ПОЯВИЛСЯ КОНТР-ОЛИГАРХИЧЕСКИЙ ФРОНТ

О создании новой гражданской организации Контр-Олигархического Фронта интегрированного в международную сетевую организацию Corporate Watch заявили лидеры российского Левого фронта Борис Кагарлицкий и Алексей Неживой, занимающие ответственные должности в новой контр-олигархической организации и их зарубежные коллеги Сьюзан Джонс, полномочный представитель Globalize Resistance и Ноэль Дуглас, представитель международной орагнизации Северо-западный антикорпоративный альянс.

Контр-Олигархический Фронт объявил свои цели в России:

- Организация участия граждан в управлении делами государства.

- Реализация равенства прав, свобод человека и гражданина независимо от имущественного и должностного положения.

- Организация гражданского противодействия пропаганде социального превосходства.

- Противодействие экономической деятельности, направленной на монополизацию и недобросовестную конкуренцию.

- Охрана природных ресурсов государства как основы жизни и деятельности народов, проживающих на соответствующей территории.

- Защита права граждан на равенство доступа к природным богатствам государства.

Семен Жаворонков, являющийся пресс-секретарем новой контр-олигархической организации заявил: «Российская Федерация является ключевым плацдармом борьбы с транснациональными корпорациями. Сегодня в России фактически победил олигархический капитализм. Продажные чиновники купленные олигархами превратили страну в сырьевой придаток западных транснациональных корпораций. Так, например, российский олигарх Фридман обеспечивает в России экономическую и политическую «крышу» компании ВР, которая добывает российскую нефть, принадлежащую всем россиянам, а доходы от этих продаж направляет не только в казну Великобритании, что представляется весьма неоднозначным, но и на агрессивную экономическую политику транснациональной компании ВР в странах третьего мира. Фронт намерен покончить со сложившейся антисоциальной практикой хозяйствования транснациональных компаний в России и положить конец олигархии, как режиму. Центральная задача Фронт - это борьба за достижение социальной справедливости в обществе, борьба с олигархами международного уровня, монополизировавшими глобальные рынки и эксплуатирующими свои народы».

О поддержке Контр-Олигархического Фронта рассказала Сьюзан Джонс, полномочный представитель Globalize Resistance: «В Великобритании мы уже поддерживали российских коллег в их борьбе против компании ТНК-ВР и ее совладельца Михаила Фридмана. В октябре прошла совместная акция российских и британских активистов, пикетировавших офис компании в Лондоне. Ростовая кукла, изображающая Фридмана, ходила по улицам Лондона и ее все время пытались арестовать полицейские. Несомненно, это неспроста. За компанией Фридмана и Блэра числится не одно экологическое преступление в России. Создание Фронта - это отличный способ продолжить нашу деятельность в этом направлении и сделать ее эффективнее, радикальнее».

Личность Командующего Контр-Олигархического фронта не будет раскрываться для СМИ, поэтому о стратегическом союзе российских и европейских антиглобалистов от имени руководства Фронта сказал Борис Кагарлицкий, являющийся председателем Стратегического совета: «Контр-Олигархический фронт - инструмент гражданской самообороны, позволяющий гражданам России реализовать свои национальные гражданские права в союзе с гражданами других государств в борьбе с одним врагом под именем олигархический капитализм».

Контактный телефон: Семен Жаворонков +7 917 5946200

ПРОИГРАВШИЕ ПОБЕДИТЕЛИ

Местные выборы - даже в столице - редко привлекали такое внимание политических кругов, как прошедшее в прошлое воскресенье избрание Московской городской думы. Больше того, в Москве состав городской думы волновал население и прессу даже меньше, чем в любом провинциальном центре.

Во-первых, всё жестко контролировалось мэрией, а потому политический окрас и даже имена столичных депутатов были известны заранее. Во-вторых, пресыщенные большой политикой москвичи мало обращали внимание на депутатов местного уровня. Московская городская дума находилась в тени Государственной Думы, не говоря уже о правительстве, администрации президента и мэрии.

На сей раз, однако, всё было иначе. И не потому, что роль городского собрания увеличилась. Ничуть не бывало. Про городскую думу и её депутатов мы забудем максимум через две недели после подсчета голосов. А вот про сами выборы будем помнить долго.

Формально победили три партии. «Единая Россия», получившая большинство мест, Коммунистическая партия РФ, добившаяся 17% голосов и впервые попавшая в столичный парламент, и партия «Яблоко» вместе с партнерами из Союза правых сил, с трудом, но все же преодолевшая драконовский 10-процентный барьер. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что особых поводов для радости у победителей быть не должно.

«Единая Россия» не победить не могла. На неё работали все структуры власти, начиная от местных управ, заканчивая самими же избирательными комиссиями. Справедливости ради, можно сказать, что у партии власти в столице сформировался собственный идейный электорат - благополучные и самодовольные люди, которым всё в этой жизни нравится. Москва - город чиновников и менеджеров, где подобная партия просто обречена на успех. Однако большинство «Единой России» достигнуто на фоне низкой явки, которую по утверждениям оппозиционных журналистов ещё и «натянули». Разумеется, на местные выборы в Москве ходят мало, но нынешнее голосование особое, оно было крайне политизированным. Проблема «Единой России» в том, что многие люди, которые сейчас не ходят голосовать, на самом деле - голосуют ногами против власти и политической системы. Таких людей явно больше, чем избирателей «ЕР». Даже в столице. Потому высокие результаты на фоне низкой явки - предупреждение, которого начальство, впрочем, скорее всего не поймет.

С «Яблоком» и СПС дела обстоят совсем плохо. Блок двух либеральных партий набрал голосов значительно меньше, чем две эти партии в совокупности на предыдущих выборах. Можно заподозрить, что «Яблоко» одно, без участия СПС получило бы не худший результат, а быть может и лучший. Это тот нередкий в политической практике случай, когда при формировании коалиции голоса избирателей не складываются, а вычитаются. Судя по всему «буржуазный» электорат предпочитает стабильность и «Единую Россию», а для недовольных режимом врачей, учителей и студентов «Яблоко» выглядит недостаточно радикальным. За последние годы интеллигенция сильно полевела и блок «Яблока» с СПС её отталкивает.

Случай КПРФ самый сложный. В арифметическом смысле итоги для партии просто блестящие. Мало того, что впервые прошли в городскую думу, но и процент голосов по сравнению с парламентскими выборами в Москве почти удвоили, превзойдя, кстати, и общенациональные результаты 2003 года. У руководства появляется основание торжественно заявлять, что электоральный спад партии преодолен, а остальное в КПРФ значения не имеет.

Между тем, не секрет, что успех КПРФ достигнут исключительно за счет отстранения от выборов партии «Родина». Если бы партию Дмитрия Рогозина с выборов не сняли, КПРФ не только рисковала оказаться на 4-5 месте, но и в думу бы точно не прошла. Так что своими результатами партия обязана исключительно властям, в оппозиции к которым она, вроде бы, находится.

Подобные сигналы лидеры КПРФ всегда хорошо понимают. Руководители этой партии всегда предпочитали не портить отношений с правящими кругами, а теперь и вовсе будут тише воды, ниже травы. Иными словами номинальный успех партию не усиливает, а ослабляет политически. Активисты, которые действительно хотят с кем-то и чем-то бороться, будут принуждены искать применения своей энергии за пределами КПРФ. Что, впрочем, не ново.

Новым фактором является лишь неизбежное противостояние КПРФ и «Родины», которым вместе явно не ужиться. Но с каких позиций будет КПРФ вести эту борьбу? Теоретически партия могла бы противопоставить национализму «Родины» свой интернационализм, но на практике всё будет наоборот. КПРФ будет пытаться перещеголять «Родину» в национализме и неизбежно ей проигрывать, как показали всё те же столичные выборы. «Родина» совершенно органично воспроизводит пропагандистские и идеологические ходы, типичные для немецкого национал-социализма 1920-х годов. Она эффективно и по-европейски продвигает в нашем обществе идеи расовой ненависти и этических чисток. Старомодным функционерам из КПРФ до неё далеко.

Главных победителей в Москве оказалось двое. Первый и главный - администрация президента, которая, сняв «Родину» с дистанции, в очередной раз показала, что единственно серьезные избиратели сидят в Кремле. Вторым является «Родина», которая доказала всё тому же Кремлю, что является единственным серьезным политическим проектом в России. Это не оппозиционное движение, а именно резервная партия власти, только теперь ударение надо ставить на первом слове. Рогозин ждет своего часа и вполне может дождаться.

Специально для «Евразийского Дома».

ОЛИГАРХИ В РОССИЙСКОЙ ПОЛИТИКЕ

Гости: Григорий Явлинский, Виктор Лошак, Борис Кагарлицкий Ведущие: Виталий Дымарский Передача: Проверка слуха Суббота, 10.12.2005 В. ДЫМАРСКИЙ - Добрый вечер. У нас уже идет дискуссия. В эфире «Эхо Москвы» очередная субботняя программа «Проверка слуха». Приближается Новый год, значит, самое время отдавать долги. И еще с весны у меня такой долг перед Григорием Алексеевичем Явлинским и перед вами, уважаемые слушатели, это тема - российская олигархия. Было дело? Г. ЯВЛИНСКИЙ - Да, мы обсуждали с вами и решили тогда сделать специальную передачу. В. ДЫМАРСКИЙ - Вот мы сегодня ее и делаем. И мы договаривались обсудить эту тему отдельно от текущих политических событий. И делаем мы это в присутствии лидера партии «Яблоко» Григория Явлинского. Еще раз добрый вечер. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Добрый вечер. В. ДЫМАРСКИЙ - Политологом, директором института проблем глобализации Борисом Кагарлицким. Добрый вечер. Борис, по-моему, на этой неделе организовал некий контролигархический фронт. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Я не образовал его, я присоединился, скажем так. В. ДЫМАРСКИЙ - Оказывается, он уже был. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Он находится в процессе формирования. Это просто один из проектов левого фронта. В. ДЫМАРСКИЙ - Мы еще об этом поговорим. И Виктор Лошак - главный редактор «Огонька». В. ЛОШАК - Добрый вечер. В. ДЫМАРСКИЙ - На Виктора сегодня ложится нелегкая ноша в присутствии двух ярых противников олигархии, надо чтобы кто-то их защищал. В. ЛОШАК - Или вступил в конце передачи тоже в антиолигархический фронт. В. ДЫМАРСКИЙ - Хорошо. Мы посмотрим это по ходу нашей программы. Теперь возьмемся за олигархов. Почему олигархи, а не крупные бизнесмены? Мне кто-то может объяснить разницу. Я знаю, что, по-моему, сам термин «олигарх» запустил Борис Ефимович Немцов в свое время. Как видимо крупных бизнесменов, каким-то образом сращенных с политической верхушкой. Вот только в этом различие между олигархом и крупным бизнесменом? Григорий Алексеевичи. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Я, конечно, думаю, что это действительно очень интересный вопрос, который всех волнует. Разница между крупным бизнесменом и олигархом заключается в том, что олигарх использует свои деньги для приобретения политической власти, а крупный бизнесмен занимается бизнесом. Вот такая существенная разница. Причем к олигархам нельзя напрямую отнести людей, которые получили собственность в ходе криминальной приватизации, или людей, которые дают взятки в суде или в правительстве. В. ДЫМАРСКИЙ - Это дают крупные бизнесмены. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Но и мелкие. Это люди, те, которые взятки дают, это уголовники, и так далее. В. ДЫМАРСКИЙ - По-моему, это просто российские граждане, которые привыкли к определенной практике, существующей в стране. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Это кому как больше нравится. Можно сказать так, можно эдак. Масштаб коррупции в нашей стране таков, что может быть вы правы, тем не менее, это не отменяет того тезиса, что это нарушение закона. Но суть дела заключается в том, что это система, при которой люди, обладающие очень значительным контролем за финансовыми потоками и распоряжающиеся этими финансовыми потоками, приобретают государственную власть, приобретают в целом судебную систему, приобретают партии. Приобретают крупнейших чиновников этого государства. А сегодня если говорить об этом, сегодня наше устройство власти таково, что никакой разницы между властью и олигархами нет. Это так сказать, единое целое. В. ДЫМАРСКИЙ - Как и было. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Как и было с середины 90-х годов. В. ДЫМАРСКИЙ - Понятно. Борис Кагарлицкий. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Я хотел бы скорее возразить, пока мы сидели перед началом передачи говорили, что Кагарлицкий обязательно будет на все возражать. Наверное, так мне и придется. Дело в том что, на мой взгляд, все-таки понятие «олигархия» имеет определенную историю, и она объясняет, что к чему. В современную эпоху, я не говорю про древних греков, понятное дело, все-таки понятие «олигархия» в основном употребляется в странах третьего мира, в основном преимущественно в той же Латинской Америке и там имеет очень конкретный смысл. Это та часть элиты, которая пользуется не просто собственностью и властью, но и собственностью и властью, которая функционирует в значительной мере не по рыночным законам. То есть они работают в рамках капитализма и являются частью капитализма, но при этом их собственная власть, имущество, их бизнес, если можно так выразиться, он не вполне из рынка происходит. В. ДЫМАРСКИЙ - Борис, это разъяснение… Б. КАГАРЛИЦКИЙ - На мой взгляд, это принципиальное разъяснение. Объясню в чем разница. Разница вот в чем - любой крупный корпоративный бизнес всегда борется за политическое влияние. Он всегда оказывает огромное, на мой взгляд, решающее влияние на власть. В. ДЫМАРСКИЙ - В любой стране. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Да. Вопрос только в том, что олигархические структуры они немножко по-другому этой властью пользуются, немножко по-другому с этой политикой работают. В. ДЫМАРСКИЙ - Явлинский не согласен. А мы Лошаку дадим вообще слово? Г. ЯВЛИНСКИЙ - Что касается влияния, то на власть влияют профсоюзы, художественные советы какие-то, культурные. В. ДЫМАРСКИЙ - Некоммерческие, кстати, и неправительственные организации. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Правозащитники. Некоммерческие организации. На власть влияют все, потому что это и есть общество. В том числе и крупные структуры. Здесь речь принципиально о другом. О том, что эта такая группа лиц или интересов, которая образовалась за счет власти, получив от власти… Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Не рыночными методами. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Не рыночным методом получив собственность, и вместе с этой собственностью приватизировав собственно и власть. При этом это такие, так сказать структуры, которые вне власти просто на рынке ничего сделать не могут. Они только и могут сделать и удержать эту собственность при себе, то есть не столько в наших условиях собственность, сколько контроль за финансовыми потоками и удержать его и приумножить свои активы. Они могут только через власть. На открытом рынке они ничего не умеют. Это люди, которые умеют работать только через власть. В. ДЫМАРСКИЙ - Григорий Алексеевич, это, по-моему, такая латиноамериканская модель клиентелы. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Нет, клиент это уже другое. В этой системе политики и политические партии становятся клиентелой. Это отдельный вопрос. А я сейчас говорю о сути дела. Суть дела заключается в том, что это взаимная трансформация денег и власти, не подвластная обществу вообще. В. ДЫМАРСКИЙ - Виктор Лошак. Мы тут с тобой слушаем двух теоретиков. Может быть, защитим олигархов? В. ЛОШАК - Я должен сказать… В. ДЫМАРСКИЙ - Они делают добро или приносят вред? В. ЛОШАК - Я должен сказать, что «Огонек» счастлив тем, что он не занимается ни олигархами, ни взаимоотношениями олигархами с властью. Это первое. Второе. Меня меньше волнует или даже интересует понятийное определение олигархии, сколько меня интересует развитие этого в нашей стране. И я хотел бы вспомнить, что мне довелось когда-то проводить первый «круглый стол» сразу после того, как ЦБ Советского Союза зарегистрировал первые 10 кооперативных банков. То есть их владельцы самыми богатыми людьми этой страны на тот момент. Это было 10 перепуганных совершенно людей. От того, что они неожиданно вышли из тени в свет, что они должны с миллиона рублей платить партийные взносы. В. ДЫМАРСКИЙ - Артем Тарасов была первая история… В. ЛОШАК - Да. Следующее я бы хотел вспомнить этап, что через несколько лет мне пришлось участвовать во встрече руководителей СМИ и то, что называлось ими банкирщина. Это было уже в особняке ЛогоВАЗа, и это вели два очень настойчивых и жестких человека: Гусинский и Березовский, которые хотели определить отношение СМИ и власти, СМИ и олигархии. И это уже была совершенно другая ситуация, когда капиталы пытались диктовать и стране некоторую политическую линию и СМИ. И третий этап мне кажется, происходит сейчас. Он в том, что раньше люди денег пытались войти во власть и диктовать власти, сейчас люди власти становятся людьми денег, то есть идет обратный процесс. И они участвуют уже в некоей экономической, политической… В. ДЫМАРСКИЙ - Я добавлю. И уже никто не встречается с руководителями СМИ. В. ЛОШАК - В этом уже нет необходимости. В. ДЫМАРСКИЙ - Борис, можно вам вопрос. Вы образовали некий контролигархический, не образовали, вошли в него, он оказывается, существовал… Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Он находится в процессе формирования сейчас. В. ДЫМАРСКИЙ - Хорошо. С кем вы боретесь? Если вы говорите, что олигархия то же самое, что власть, что все они срослись между собой, вы с властью боретесь или только с олигархами? Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Начнем с того, что здесь некоторое видимо непонимание наших задач. Если говорить о контролигархическом фронте, это одно из направлений работы, которое было развернуто, в том числе левым фронтом, то есть политической организацией, политическим движением. Но здесь идет речь именно о конкретных случаях. То есть понимаете, можно сколько угодно проклинать олигархов… В. ДЫМАРСКИЙ - То есть вы боретесь с конкретными олигархами. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Сколько можно угодно проклинать бизнес, капитализм и так далее, но нужно сделать что-то конкретное. Существуют конкретные организации, скажем, разлива нефти в Рязани или Пермской области. В. ДЫМАРСКИЙ - По-моему, первая ваша жертва, судя по тому, что я там прочитал, если я не ошибаюсь, Фридман. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - «ТНК Би-Пи», строго говоря. В. ДЫМАРСКИЙ - Извините, просто я… Вы мне скажите, у нее там разлив нефти что ли, почему он, а не другой. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Я могу сказать. Это как раз очень простой вопрос. В. ДЫМАРСКИЙ - Вот Явлинский знает уже. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Начнем с того, что действительно Фридману, как ни странно не повезло в одном отношении. Он отчасти видимо, пытаясь застраховаться от Кремля, подставился с другой стороны. То есть он вошел в альянс британской компании British Petroleum. А тут возникает очень забавная ситуация. Что на российскую нефтяную корпорацию найти управу на местах практически невозможно. То есть сделать ничего нельзя. И внутри России ни с одной крупной корпорацией сделать ничего невозможно. Но на западные компании воздействовать можно через западное гражданское общество, через западное общественное мнение. В. ДЫМАРСКИЙ - То есть вы хотите, как бы соединиться с западным общественным мнением, чтобы извне, изнутри оказывать давление… Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Совершенно верно. На тех, кто связан уже с Западом, работает на западных рынках можно оказать давление силами гражданского общества. Кстати говоря, это случай с «Би-Пи» уже получается. Но дело в том, что сейчас почти все российские корпорации так или иначе выходят на западные рынки капитала, тот же «Лукойл» тоже имеет очень изрядные западные доли. Поэтому, что называется, с этой стороны на них всех можно найти управу. В. ДЫМАРСКИЙ - Явлинский сначала просил слово. Коротко. Потому что мы голосовать будем. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Тогда коротко перед голосованием скажу, поскольку сказали про «Огонек» и про антиолигархические фронты, я хочу сказать, пользуясь таким случаем, выразить огромную признательность тем, кто голосовал за «Яблоко», я первый раз в эфире. В. ДЫМАРСКИЙ - Без политики сегодня. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Абсолютно без политики. Сказать особую благодарность тем, кто направлял нам деньги, это, кстати, имеет отношение к нашей теме. И я могу сказать, что у нас в последние два года около 4 млн. рублей мы получаем ежемесячно от граждан по 50-100 рублей от каждого. 2,5 миллиона в Москве мы в последнее время получаем, и я всем им очень благодарен и прошу продолжать нас поддерживать. Потому что для нас это основание нашей политической свободы от олигархов, как мы с вами тогда обсуждали на предыдущей передаче, это была наша принципиальная позиция, что мы у олигархических структур, которые хотят использовать и приватизировать партию для борьбы за власть, мы денег не берем. В. ДЫМАРСКИЙ - Об этом мы еще поговорим. А сейчас объявим «Рикошет». Итак, уважаемые слушатели, вопрос, который мы вам хотим сегодня задать. На ваш взгляд сегодня Кремль борется с олигархами или сотрудничает с ними? РИКОШЕТ В. ДЫМАРСКИЙ - Голосование идет. Не будем на вас оказывать никакого давления во время голосования. Пока просто я предоставлю слово Виктору Лошаку. В. ЛОШАК - Когда Борис Кагарлицкий говорил об антиолигархическом фронте, я вдруг понял, почему я никогда в жизни в него не вступлю. В. ДЫМАРСКИЙ - Вот пошла защита олигархов. В. ЛОШАК - Потому что я не знаю, как это с точки зрения интересов гражданского общества, строительства гражданского общества, я знаю, что такой фронт подыгрывает самым низменным интересам, существующим в российском обществе. Российское общество собственно и строилось от пословицы - у меня корова сдохнет, лишь бы у соседа не было двух. Вот ненависть к богатым, априори ненависть к разбогатевшим. Мы знаем десятки примеров сожженных хуторов, предпринимателей на селе, фермеров. Когда людей просто уничтожали, потому что они богаче. Мы знаем абсолютно психологические примеры, когда тебя не любят просто за то, что ты поехал за границу. И я считаю, что такой фронт, он больше оказывает негативного для общества, чем позитивного. В. ДЫМАРСКИЙ - Давайте тогда дадим возможность Кагарлицкому ответить. На каких чувствах вы играете, Борис? Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Во-первых, мне очень нравится, когда это вообще типично и характерно для либеральной нашей журналистики, что если какое-то настроение или какая-то идея или тенденция не нравится, сразу подбирается замечательный эпитет. Это низменные чувства. То есть по определению, если они не нравятся, значит, они низменные. Понимаете, я вам скажу одну удивительную вещь. Я недавно смотрел данные по западным странам и выяснил очень интересную вещь. На Западе богатых очень не любят. В Южной Корее, кстати говоря, тоже очень любопытный пример, корейское чудо и так далее, и вот все время такие же точно я слышу рассуждения. В. ДЫМАРСКИЙ - Борис, мы… Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Нет, дайте закончить. Плачут они все время, что же такое в Корее не любят богатых. В. ДЫМАРСКИЙ - Вы закончите, Борис, я обещаю, что вы закончите после выпуска новостей и после завершения нашего голосования. НОВОСТИ В. ДЫМАРСКИЙ - Мы провели голосование. За 2 минуты нам позвонило 3325 человек. Соотношение такое далеко не равное. 92% считают, что Кремль сотрудничает с олигархами и лишь 8%, что Кремль с ними борется. Вот теперь ваши комментарии, уважаемые мои гости, и комментарии вместе с моим вопросом. Как же так, я, честно говоря, ожидал немножко другого соотношения. Ведь Путин посадил, власть, неважно, Ходорковского, да и другие олигархи как бы попритихли, поприжали хвост. Почему же все-таки люди считают, что Кремль сотрудничает с ними, а не борется? Борис Кагарлицкий. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Вообще на удивление я согласен с большинством. Потому что действительно Кремль, что называется, занялся конкретными индивидуумами. То есть он реально взялся за Березовского, Гусинского, потом уже очень реально за Ходорковского. Это конкретные личности. При этом система осталась абсолютно нетронутой. И дело даже, на мой взгляд, не только в системе олигархической, эта система, при которой господствуют крупные корпорации, вся экономическая политика, которая проводится сейчас, она проводится по той же логике неолиберализма, то есть это логика подчинения интересов человека интересам денег, капитала. И, на мой взгляд, люди просто прекрасно это ощущают и знают, с чем они имеют дело. В. ДЫМАРСКИЙ - Виктор Лошак. У меня такой вопрос. Хорошо, Борис назвал: Ходорковский, Березовский, Гусинский. Почему они, а не другие? Чем другие лучше для власти или хуже, а эти хуже для власти, чем их коллеги? В. ЛОШАК - Наверное, потому что эти фигуры наиболее политизированы были и, кстати, они наиболее внедрены особенно первые двое в СМИ. Именно поэтому они политически мешают власти. Но понимаете, в России слово «олигарх» никто не воспринимает или большинство людей не воспринимает как тип человека, который участвует и в политике и в бизнесе. Говорят: олигархи нашей деревни, нашего поселка. Нашего маленького городка. То есть в России слово «олигарх» имеет… В. ДЫМАРСКИЙ - Я могу выдать секрет. За кулисами нашей программы Явлинский и Венедиктова назвал олигархом. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - За что. В. ЛОШАК - Олигархи в таком распространенном разговоре это просто богатый человек. И если понимать вопрос, который вы задали радиослушателям: должна ли власть сотрудничать просто с богатыми людьми, - то я бы считал, что да, должна, без этого никуда власть не денется. В. ДЫМАРСКИЙ - Нет, здесь все-таки речь шла об олигархах как об особой касте богатых людей, которые… В. ЛОШАК - Я, откровенно говоря, сегодня людей, активно оперирующих и в политике, и в бизнесе открыто, в России повторяю, в России не вижу. В. ДЫМАРСКИЙ - А закрыто? В. ЛОШАК - Закрыто мы можем догадываться. В. ДЫМАРСКИЙ - Григорий Алексеевич. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Я хотел бы попытаться внести абсолютную ясность. Я еще раз хочу сказать, на сегодняшний день власть ничем не отличается от олигархии. Это одно и то же. Сращивание бизнеса и власти произошло давно в середине 90-х на основе криминальной приватизации, и так оно и сохраняется. Во-вторых, я категорически против причисления к олигархам или к кому-либо крупных корпораций. Крупные корпорации это современная форма бизнеса, она не имеет отношения к олигархии. То есть она может иметь отношение, как и все другое, но она существует отдельно. И у нее свои проблемы, свои задачи и дела. Но это вовсе с этим не связано. Точно так же как абсолютно никакого отношения напрямую к олигархии не имеет, скажем, богатый человек. Богатый человек он и есть богатый человек. Вот то, что в каждой деревне говорят «наш олигарх», правильно говорят, потому что разбогатеть в российской деревне он может только в том случае, если у него ближайшие связи или он сам является через родственников или сам через деньги является мэром этого городка или он контролирует мэра этого городка. Олигарх нашей деревни это тот, кто приватизировал власть, тем или иным способом. В. ЛОШАК - Не всегда так, Григорий Алексеевич. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Вот не всегда. Есть, значит, олигархи, а есть не олигархи. В. ЛОШАК - Но олигарх… Г. ЯВЛИНСКИЙ - Я объясню, что эта система она начинается с Кремля и заканчивается в каждой деревне. Если вы, Виктор Григорьевич, захотите открыть пивную палатку, а может такое случиться при том, что с нашей прессой происходит на сегодняшний день. В. ЛОШАК - Как вы угадали мои мечты. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Вот. То вам придется договориться с милиционером, с участковым, потом с префектом, с мэром, и если вы этого не сделаете, вы просто так свободно никакой бизнес, никакое предпринимательство вести в России не можете. В этом и есть смысл этой системы. И когда гоняют одного олигарха за другим, одного в тюрьму, другого за границу выгоняют, это никакого отношения не имеет к смене этих правил игры. В. ДЫМАРСКИЙ - Никакого отношения к борьбе с олигархией. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Вообще кстати… В. ЛОШАК - То, о чем вы сейчас говорите это проблема чиновничьего капитализма. Это не совсем то, как мне кажется. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Я не знаю, что такое в данном случае различия между чиновничьим капитализмом или олигархией. Можете так называть, можете сяк, но суть сегодняшней ситуации заключается в следующем: бизнес на сто процентов слился с властью, а власть с ним и вы сказали совершенно неправильно, что сейчас ни один человек, который олигарх не занимается властью. Ну что вы говорите? Все чиновники администрации управляют всеми крупнейшими компаниями России. По последним данным 10% ВВП контролируется людьми, близкими лично к администрации президента и лично к президенту. Через все эти структуры. В. ДЫМАРСКИЙ - Поименно, Григорий Алексеевич. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Пожалуйста, кто заседает в «Газпроме», пожалуйста, кто заседает в РАО ЕЭС. Пожалуйста, кто заседает у нас в «Железных дорогах». В «Аэрофлоте», в ВПК. Ну что, это опубликовано везде и всюду, это не является вообще никакой проблемой. Суммарно, кстати говоря, по доходам есть оценки, что это составляет очень значительную часть - порядка 10 и более процентов ВВП страны. Это требует подтверждения и дополнительного анализа, но вовсе не представляет…То есть вы-то сказали верно, сегодня они перевернулись, но это две стороны одной медали. В. ДЫМАРСКИЙ - Понятно. Пафос выступления это то, что у нас одна олигархия, это власть плюс крупный бизнес. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Это она и есть на самом деле. В. ДЫМАРСКИЙ - Борис Кагарлицкий. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Вообще я пафос разделяю, конечно. Только опять-таки два момента. Первый - знаменитая цитата, между прочим, из Ленина. Когда он писал про слияние монополистического капитала с государственным. Это извините меня, 1890 годы. В. ДЫМАРСКИЙ - То есть мы по Ленину живем. Ю. КАГАРЛИЦКИЙ - Да, живем очень сильно по Ленину. А во-вторых, как-то недавно я был на какой-то дискуссии в США, где все время жаловались ровно на то же самое, только на высшем уровне. Конечно, понятно, что пивную палатку в Америке открыть никаких проблем. А вот уже на уровне Вашингтона, на уровне крупных госзаказов, крупных корпоративных заказов, которые опять-таки делает уже не государство корпорациям, а корпорации государству, там совсем другая картина. И все дружно кричали про так называемую систему вращающихся дверей. Когда существует практически постоянный переход функционеров из корпораций в государственную систему и обратно. Причем они продолжают лоббировать государственный интерес внутри корпораций, корпоративный интерес внутри государства. И собственно, кстати говоря, администрация Буша со всеми ее замечательными чудачествами, это в значительной мере результат этого. В. ДЫМАРСКИЙ - Борис, ну пусть американцы живут, как живут. Давайте разберемся, что у нас. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - А понимаете, извините. В. ДЫМАРСКИЙ - Вы же изучаете эти проблемы. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Простите. Дайте сказать до конца. В. ДЫМАРСКИЙ - Подождите, Борис. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Григория Алексеевича вы же не перебивали. В. ДЫМАРСКИЙ - Пожалуйста. Только перейдем в Россию. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Нет, я вам говорю об этом. В. ДЫМАРСКИЙ - Что мы будем брать пример с этих поганых американцев. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Во-первых, мы все время стараемся брать с них пример. Во-вторых, дело-то не в этом. Дело в том, что если мы будем думать, что это какое-то наше уникальное русское явление, наша какая-то особенная болезнь, и что это только у нас случилось, потому что только у нас такие плохие дикие люди, то ничего хорошего у нас не получится, потому что это просто неправда. Мы имеем дело с достаточно типичным международным явлением. В. ДЫМАРСКИЙ - Я понимаю. Б. КАГАРЛИЦКИ Й - И, кстати, поэтому извините, именно поэтому, когда мы создавали КОФ - контролигархический фронт, речь шла о том, чтобы работать именно на международном уровне, потому что другим способом, чем через глобальное гражданское общество, такие проблемы просто не решаются. Что называется, эти болезни иначе не лечатся. Хотя другое дело, что мы конечно должны бороться на каждом конкретном месте. В. ДЫМАРСКИЙ - Понятно. У меня еще один к вам вопрос. Если можно только коротко ответьте. Если я правильно понимаю, вы все-таки изучаете эту проблему достаточно глубоко. По вашим подсчетам, сколько в России олигархов? И кто они? Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Вообще на самом деле действительно это зависит очень сильно от того, как мы трактуем понятие олигархии. Но по моим оценкам это абсолютно классическая ситуация, когда несколько сотен семей, может быть под тысячу семей контролирует большую часть финансовых потоков в стране и значительную часть административных ресурсов в стране. Я бы так сказал. В. ДЫМАРСКИЙ - Семьи это имеется в виду с женами? Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Семьи это имеется в виду кланы. Вы прекрасно понимаете, семьи у нас не только биологические. У нас и политические тоже. В. ДЫМАРСКИЙ - У меня есть еще один вопрос. Но я понимаю, что его совершенно бессмысленно задавать Явлинскому, потому что он не согласится с самой постановкой. А вопрос я хотел задать такой. Кто от кого больше зависит: власть от олигархов или олигархи от власти. Но поскольку Явлинский считает, что это все единое целое, то там никакой зависимости, видимо, нет. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Я, кстати говоря, хотел вас поддержать, Виталий Наумович, сказать, что мы действительно с Америкой равняемся. Вот есть, например, Швеция, там такой вопрос не встает. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - В Швеции не встает. Г. ЯВЛИНСКИЙ - А вот не встает. Вот почему вы все время ссылаетесь на Америку. Америка сейчас вообще тяжелый случай. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Я это и сказал. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Ну вот, поэтому это вовсе не значит, что иначе нельзя сделать. Можно сделать иначе. Во-первых. А что касается вашего еще раз, очень точного замечания, что мы живем по Ленину, то я бы вам сказал так, если реформы делать по Марксу, а реформы в середине 90-х годов сделали по Марксу, конечно, вы будете жить по Ленину. А сделали их по Марксу. Вот две догмы марксистские легли в основу реформ в России. Первая догма - первоначальное накопление капитала всегда преступно. Вот вам вся наша приватизация. И второе - базис сам определяет надстройку. То есть мы проведем вот такую приватизацию, а потом суды, профсоюзы, партии это все появится как бы чуть ли ни само. Ну, вот вам и получили результат. В. ДЫМАРСКИЙ - Вот и появилось. Г. ЯВЛИНСКИЙ - А все это произошло очень интересно. Те, кто это делал, каждый день говорили слова: демократия, приватизация, либерализм, то-сё, а на самом деле в соответствии с полученным образованием по существу действовали по Марксу. В. ДЫМАРСКИЙ - Можно я Виктору Львовичу дам слово, поскольку он у нас самый молчаливый. В. ЛОШАК - Я бы не хотел, чтобы мы возвращались назад. Потому что это спор, который в нашем обществе, который не получил ответа. Приватизация она заклеймена всеми у нас. Человек, который организовывал убийство, так утверждают следователи, отца приватизации, получает сегодня в Москве, в стране в избирательном округе 29% голосов. Это все еще и потому, что у нас настолько все клеймят новейшую историю России, не предлагая никакой другой программы. Но я хотел бы сказать еще о другом. Что когда, вы, Григорий Алексеевич, говорите о том, что власть поставила на кормление всех своих ближайших сподвижников, но это еще проблема не кормления, это проблема управления. Потому что власть находится у нас, страна находится в ручном управлении. У нас не система действует, а ручное управление. Поэтому власть пытается расставить своих людей всюду, где мало-мальски существуют финансовые или властные потоки. И поэтому всюду стоят представители власти. Сливается управление с кормлением. Вот проблема. В. ДЫМАРСКИЙ - Григорий Явлинский. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Да, у меня есть к вам предложение. Поскольку времени осталось, вы мне показываете все время совсем мало. Давайте несколько слов скажем, как из этого выходить. Это же самое, наверное, главное. В. ДЫМАРСКИЙ - А есть программа выхода? Г. ЯВЛИНСКИЙ - Так вот я хочу главному редактору «Огонька» вручить сразу после передачи программу, которая уже существует довольно давно, она очень много где уже опубликована и подробно уже рассмотрена экспертами самыми разными. Это именно программа выхода из той ситуации, которую создали в стране в середине 90-ых годов. Если не выйти из этой ситуации, то дальше пути нет. Надо решить три задачи: вопрос собственности, вопрос судебной власти и нужно решить вопрос доверия граждан власти в целом. В этой программе… В. ДЫМАРСКИЙ - Такие три простенькие задачи. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Три простенькие задачи. В этой программе подробно с экономическими выкладками объясняется, как возможно подойти к решению этих проблем и не так, чтобы устроить какую-то революцию, и не так, чтобы передать собственность, против чего мы категорически возражаем и не так, чтобы кого-то сажать в тюрьму. А вот вместо всего этого отказаться от избирательного применения закона, отказаться от несправедливого суда, который был, скажем, применен к тому же Ходорковскому, а решить задачу в принципе. Это возможное решение. Все эти решения можно обсуждать и собственно они должны стать предметом общественного договора и общественного обсуждения. В этом суть выхода из сегодняшней ситуации в принципе. Мы не утверждаем, что эта программа идеальна. Но мы призываем начать обсуждать вопрос по существу. В. ДЫМАРСКИЙ - У меня вопрос Кагарлицкому. Борис, все-таки еще одно такое уточнение. Вы все-таки боретесь с нефтяными пятнами или с олигархией как явлением? Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Естественно и то и другое. Но просто поймите. Можно сколько угодно еще раз повторяю, говорить об общих вещах, что нужно все переделать так или иначе, на мой взгляд ситуация иная. На мой взгляд, без достаточно революционных потрясений ничего сделать нельзя. Но это не значит, что ничего делать не нужно в текущем режиме. Потому что у людей есть проблема сегодняшняя. Я не могу придти и просто говорить, знаете, мы придумали гениальную программу, если мы ее реализуем или все перевернем, тогда все будет. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Почему? Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Потому что люди хотят решать проблемы сегодня. Потому что залило в Пермской области деревню нефтью, нужно обеспечить им эвакуацию. И есть очень важный момент. Если люди смогут путем какого-то гражданского действия, кстати, через солидарность добиться решения хотя бы своей маленькой проблемы и победят крупного корпоративного монстра, это будет такой моральный успех, что это будет важнейшим условием дальнейшего развития гражданского общества. В. ДЫМАРСКИЙ - То есть такая политика малых дел. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Нет, ни в коем случае. Это политика пропаганды действием. Я бы сказал так. В. ДЫМАРСКИЙ - Явлинский… Г. ЯВЛИНСКИЙ - Я хотел сказать, что категорически против всяких революций, вот категорически, в принципе, я за эволюционное, но достаточно внятное направление развития. За то, чтобы страна, наконец, сказала, где она находится, и что она хочет сделать, не просто сказала, что она хочет удвоить ВВП, что на самом деле является такой достаточно технической задачей. Вот уменьшите коррупцию вполовину, и вы удвоите себе ВВП. Для этого вообще ничего делать не надо. А чтобы мы сформулировали цели развития страны и эволюционным способом туда двигались. Но то, что сейчас говорил Борис Юрьевич, я хочу сказать, что ведь не противоречит, он говорит на самом деле об экологическом движении, о борьбе с нефтяными пятнами и с теми… Б. КАГАРЛИЦКИЙ - И с профсоюзными вопросами… Г. ЯВЛИНСКИЙ - Правильно. Так это очень важно. Это нужно делать каждый день. Но это совсем другой вопрос. Их не надо перемешивать. Я говорю о другом вопросе. О том, чтобы Россия, наконец, вышла из постсоветского большевистского такого абсолютного отрицания интересов простого человека и использования человека как мусор. Из такой, я бы даже вам сказал, такой сталинской парадигмы управления страной. И наконец, постепенно стала строить свою жизнь на основе последних достижений после Второй мировой войны европейской цивилизации. В. ДЫМАРСКИЙ - Хорошо, а можно, Виктор, извини, просто люди тут нам пишут, а мы никак не откликаемся. В основном пишут, что все вы хороши, вы - в смысле власть, все жулики, олигархи жулики, власть жулики. В основном пафос выступления наших слушателей по пейджеру примерно такой. Но есть и защитники. Вот мне нравится Сергей нам пишет: «Показателен пример, - в каком смысле показателен - непонятно, - Романа Абрамовича, который много сделал для Чукотки и для развития спорта». В. ЛОШАК - Вы знаете, я хотел бы вернуться опять к конкретике нашей повестки. Плохо, если мы будем создавать из каких-то людей пугал. Таким пугалом и продолжает быть для российского общества Березовский. А вот мне как человеку, который работает в медиа, мне глубоко симпатично то, что он делает сегодня в медиабизнесе. Потому что именно его издания сегодня, предположим, на рынке это «Коммерсантъ», это группа журналов этого издания являются наиболее, как мне кажется независимыми и наиболее взвешенно оппозиционными изданиями сегодня в России. Поэтому мне не хотелось бы, чтобы у нас возникли какие-то новые идолы и новые пугала в стране. В. ДЫМАРСКИЙ - Ольга нам пишет: «В 90-е годы в стране не было денег. Необходимо было продавать компании в частные руки, чтобы платить зарплаты. Просто и элементарно дать стране выжить. Олигархи с этой задачей справились». Борис Кагарлицкий. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Ну это классический аргумент Чубайса. Это же собственно его главная… В. ДЫМАРСКИЙ - Но это пишет Ольга. Я не думаю, что Чубайс подписался именем Ольга. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Я не думаю, что Чубайс подписывается Ольга. Но то, что Ольга могла читать Чубайса, знаете, такое случается. Но речь идет о том, что аргумент заведомо ложный. Я вам приведу пример. Когда я был депутатом Моссовета, там пытались продать гостиницу «Центральная» на Тверской за одну тысячу долларов. Мы тогда это остановили очень простым способом. Мы пошли к антиквару, завели его в фойе и показали там большую люстру хрустальную, которая там висела, спросили: сколько люстра стоит, он говорит: примерно 1200-1500 долларов. То есть я беру за тысячу долларов гостиницу, снимаю люстру, несу к антиквару, продаю и все, я получаю 20-50% навара. Понимаете. Я начну с того, что такой навар и государство могло сделать и кто угодно. Тут проблема в том, что за тысячу долларов гостиницу «Центральная» мне отдадут только потому, что у меня есть связи и отношение и есть волосатая рука. Или наоборот я сам являюсь марионеткой какой-то волосатой лапы. Вот это принципиально. В. ДЫМАРСКИЙ - А вот такой ко всем вопрос. Почему все-таки, может быть, я ошибаюсь, но у меня такое впечатление, потому что все-таки в общественном мнении присутствует такое мнение, извините за тавтологию, что с приходом Путина все поменялось. Что Путин все-таки пригвоздил этих богатеньких олигархов. Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Простите, но вы только что показали результаты опроса, которые свидетельствуют об обратном. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Да, очень точное… В. ДЫМАРСКИЙ - У нас, когда доходит дело до этого, мы сразу говорим: это аудитория «Эхо Москвы». Б. КАГАРЛИЦКИЙ - Предположим. Кстати, а чем аудитория «Эхо Москвы» отличается от вообще людей? В. ДЫМАРСКИЙ - Понятия не имею. Но по всем опросам общественного мнения, судя по тому, какой у нас высокий рейтинг президента, какой у нас низкий рейтинг у всех олигархов, как их не любят у нас в стране. В общественном мнении не проводится прямая связь между Путиным и олигархами. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Когда у вас 80% СМИ находятся в руках государства, а 20% находятся в руках тех самых олигархов и там есть только единичные издания, единичные журналисты, которые работают сами как могут. Вот вы имеете такое общественное мнение. Но я бы хотел еще одну важную вещь добавить. Я вот, например, категорически не разделяю точку зрения Виктора Григорьевича в отношении, скажем, проделок того гражданина, о котором он сейчас сказал. Считаю его деятельность как раз обратной по своим результатам от того, что на самом деле происходит. Но в то же время должен сказать, что вообще и всем нашим слушателям, поймите, борьба и проблема с олигархией это не личный вопрос. Это не вопрос с личностями и не вопрос с богатыми или с бедными, это вопрос борьбы с системой, в которой нет независимого суда, независимого парламента, нет независимых СМИ, нет общественного контроля за спецслужбами и правоохранительными органами. И весь бизнес слился с властью. Вот с чем это противостояние. Эта система будущего просто не имеет. В. ДЫМАРСКИЙ - У меня, кстати, было несколько фамилий, разные фамилии называли, в принципе, наш министр какой-то здесь называли здравоохранения, он олигарх или нет? Г. ЯВЛИНСКИЙ - Я не знаю точно про нашего какого-то конкретного министра… В. ДЫМАРСКИЙ - Высокопоставленный чиновник. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Он и есть чиновник. Это чиновник… В. ДЫМАРСКИЙ - Он олигарх. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Минуточку. Я уже свою точку зрения пояснял. Олигархом является человек, который контролирует крупные финансовые потоки и за счет этого приватизирует политическую власть. Или наоборот, находясь во власти, организует себе эти потоки и таким образом приватизирует власть в еще большей степени. В. ДЫМАРСКИЙ - Виктор Лошак. У тебя 20 секунд, чтобы подвести итоги. В. ЛОШАК - При Путине происходит смена элит, и поэтому многим кажется, что отстраненная старая элита это и есть борьба с олигархами. На самом деле просто возникает новая плеяда олигархов, которая заменяет старую, и пока не очень очевидна для общества, для общественного мнения. В. ДЫМАРСКИЙ - На этом, увы, нам приходится заканчивать нашу программу. Поскольку уже время выпуска новостей. Но я чувствую, что мы ее не исчерпали. Придется, наверное, еще раз возвращаться к этому, Григорий Алексеевич. Г. ЯВЛИНСКИЙ - Я думаю, что это ключевая тема нашей жизни. В. ДЫМАРСКИЙ - Спасибо, до встречи через неделю.

НЕОЛИБЕРАЛИЗМ КАК ОН ЕСТЬ: В МИРОВОЙ ПОЛИТИКЕ И РОССИЙСКОМ ОБРАЗОВАНИИ

Если вы хотите узнать о том, какая идеология навязывается обществу, - загляните в школьный учебник истории. Тот, кто попытается просмотреть массу существующих учебников по зарубежной истории XX века, столкнется со странным на первый взгляд явлением: почти все они настойчиво игнорируют несколько важных сюжетов современной истории. Во-первых, в принципе отсутствует анализ негативных последствий неолиберальных экономических реформ. Во-вторых, все учебники, по крайней мере на словах, придерживаются ортодоксального варианта «теории модернизации» и заявляют, что страны «третьего мира» догоняют страны развитые (игнорируя при этом теории «зависимого развития» и «периферийного капитализма» и уже переведенные работы их сторонников: Р. Пребиша, Г. Мюрдаля, И. Валлерстайна, С. Амина и т.д.). В-третьих, исламский фундаментализм рассматривается как традиционное явление, борющееся с модернизацией (или глобализацией, хотя этот термин тоже появляется редко), но при этом в учебниках не найти серьезных упоминаний об антиглобалистском движении. И совершенно очевидно, что такая избирательность неслучайна. С просьбой рассказать о том, что такое неолиберализм вообще и как он проявляется в российском образовании, «Скепсис» обратился к Борису Юльевичу Кагарлицкому - известному политологу и социологу, директору Института проблем глобализации, автору книг «Реставрация в России» (1999), «Глобализация и левые» (2001), «Восстание среднего класса» (2003), «Периферийная империя: Россия и миросистема» (2004), «Марксизм: не рекомендовано для изучения», (2005), «Управляемая демократия» (2005), «Mirage of Modernization» (1995), «The Twilight of Globalization: Property, State and Capitalism» (2000) и многих других.

«СКЕПСИС»: Скажите, с чем связан этот «заговор молчания» в учебниках и возможно ли в современной российской ситуации появление других пособий, написанных с учетом всех перечисленных проблем?

Борис Кагарлицкий: Давайте начнем с последнего вопроса. Я думаю, что есть достаточно специалистов, которые могли бы написать такие учебники. И обратите внимание: если такие претензии предъявляются учебникам, значит в научном, академическом обществоведческом сообществе есть понимание того, что существует данная проблема. Есть другой вопрос: насколько подобного рода учебники при существующей системе и при господствующей в обществе идеологии будут востребованы, насколько они будут профинансированы, внедрены, одобрены и так далее. Понятно, что они противоречат доминирующей линии. В идеале учебник вообще не должен пропагандировать одну трактовку, а должен давать ученикам полноту знаний о существующих теориях, которая и позволит детям самим сделать необходимые выводы, если в обществе нет пока более или менее сложившегося мнения по данному вопросу. Так вот, беда господствующих теорий (в частности, теории модернизации) состоит именно в том, что они очень слабы по отношению к реальности, факты противоречат им просто вопиющим образом. Как в старом советском анекдоте: «У меня проблемы - слышу одно, а вижу другое». Именно поэтому эти теории могут держаться только до тех пор, пока никаких других теорий в обиходе не существует. Попросту говоря, у вас появляются сомнения в том, что Земля плоская, но, поскольку запрещено даже предположить, что она может быть другой формы, эти сомнения не имеют значения - она все равно будет плоской по определению. Это очень важный момент для поддержания спокойствия, порядка, интеллектуального равновесия в обществе и морально-интеллектуального комфорта нашего среднего класса, чтобы люди не думали о каких-либо теориях, затрагивающих устройство современного мира в несколько большей степени, чем предлагается официальными версиями. С точки зрения морального комфорта, это очень правильный подход.

Какие же факты не укладываются в существующие теории? Что в нашем случае доказывает, что Земля - круглая?

Если говорить по порядку, статистика и социология показывают, что, мягко выражаясь, далеко не все страны, которые действовали в соответствии с рекомендациями теории модернизации, добились успеха - исходя из критериев, заданных этой же самой теорией. Дело не в том, что неолиберальная экономическая политика приводит к социальной несправедливости и к культурным проблемам. Эти-то претензии как раз не обоснованы, потому что неолиберализм не обещает нам социальной справедливости, он обещает нам только ускорение экономического роста. Но во всех странах, где проводится экономическая политика в духе неолиберализма, в долгосрочной перспективе наблюдается замедление экономического роста. Вот это - статистический факт.

Любую теорию, особенно социальную или экономическую, можно и нужно оценивать, прежде всего, исходя из тех критериев, которые она сама себе задает. Поэтому можно просто изложить, что примерно с 1978-79 года до начала 2000-х годов существовал пресловутый Вашингтонский консенсус: согласие всех лидирующих мировых правительств и господствующих экспертных групп относительного того, как решать мировые проблемы. Вашингтонский консенсус предполагал свободу торговли, снятие ограничений на движение капиталов, приватизацию, либерализацию цен, резкое снижение социальных расходов и отсутствие государственного регулирования. Все это должно было привести к резкому экономическому росту. Но к началу 2000-х годов этот прогноз не подтвердился. В целом, период с 1980 по 2003 год оказался, по данным мирового экономического развития, гораздо менее результативным, чем, скажем, период после Второй мировой войны вплоть до конца 60-х, когда использовались методы государственного регулирования и смешанной экономики. Более того, обратите внимание: можно взять период с 70-х по начало 80-х, который считается периодом кризиса системы госрегулирования, и даже тогда среднегодовые мировые показатели были существенно лучше, чем в период с 80-го по 2003. Единственный внятный результат этой политики состоял в том, что, с одной стороны, произошло существенное перераспределение ресурсов между западными странами, входящими в число наиболее развитых, и всем остальным миром, а с другой - в рамках развитого мира произошло радикальное перераспределение ресурсов от всех в пользу США.

Что мы можем сделать в учебниках? Мы можем просто описать некоторые конкретные результаты данного процесса, которые нельзя отрицать, потому что здесь я ссылаюсь на данные официальной статистики, а не на какие-то альтернативные исследования. После чего следует сказать, что эти противоречия, эти проблемы объясняются целым рядом теорий. И здесь можно сослаться на теорию зависимости, на теорию периферийного капитализма, не утверждая, конечно, что эти теории являются истиной в последней инстанции. Но они, по крайней мере, дают объяснение происходящему.

В чем конкретно выражается процесс перераспределения между странами центра и периферии?

Сейчас он существует в трех формах. Первая форма - это прямой вывоз капитала, который в большинстве случаев для стран периферии («третьего мира») оказывается больше, чем ввоз. И суммарно страны периферии субсидируют страны Запада настолько, что это многократно перекрывает всю поставляющуюся по официальным каналам помощь. Вторая форма - это финансовая эксплуатация стран-должников через кредитную систему, что должно быть хорошо понятно человеку, живущему в России. И третье - это вывоз товаров, то есть производство товаров дешевой рабочей силой для реализации по ценам дорогих рынков в США, в странах Западной Европы, но без возвращения той прибыли, которая получена за счет этого производства. Иными словами, производство находится в Малайзии, головная контора - в Нью-Йорке, реализация тоже происходит в Нью-Йорке. Значит, в Малайзию поступает только небольшая часть для покрытия издержек, а все прибыли аккумулируются в головной конторе в Штатах. В этом случае, заметьте, даже не происходит вывоза капитала или вывоза прибыли из Малайзии, потому что малазийское подразделение даже может работать в убыток. Для транснациональной компании не важно, чтобы каждое ее подразделение работало с прибылью, для транснациональной компании вполне возможна ситуация, когда все национальные подразделения работают в убыток, а головная контора подсчитывает прибыль.

Еще один важный момент: мировая экономическая система, построенная на рыночном перераспределении, работает по принципу поляризации ресурсов (прежде всего, финансовых) и централизации капитала, поэтому, скажем, ускорение развития той или иной страны в условиях свободного движения капитала не обязательно ведет к тому, что у этой страны будут возможности для дальнейшего развития. Если в слабой стране появляется больше финансовых ресурсов, то увеличивается вероятность ухода этих ресурсов за границу. Чем больше капитала в современной системе производится внутри отдельного слабого элемента, тем больше капитала будет вымываться в пользу стран центра, то есть в те страны, которые являются основными центрами накопления капитала. Потому что чем больше централизована система, тем быстрее и эффективнее происходит накопление капитала. Иначе он расползается, размывается, рассеивается, становится менее эффективным. И понятно, что этих центров накопления не может быть слишком много. По той же самой причине: если будет слишком много центров накопления, накопление будет менее эффективным. Другое дело, что, сконцентрировавшись в одном месте, капитал может потом перераспределиться опять-таки для того, чтобы более производительно работать. И есть разные формы перераспределения, совершенно необязательно в форме перекачки денег. Оно может происходить через закупку дешевого сырья и продажу дорогих промышленных изделий, посредством прямого колониального грабежа, может иметь форму эксплуатации дешевой рабочей силы при вывозе товаров и реализации их на западных рынках при удержании прибылей (как в уже приведенном примере с Малайзией).

Отсюда возникает парадокс: рост экономики в России за последние годы привел не к прекращению вывоза капитала из страны, а к тому, что в абсолютных масштабах вывоз даже увеличился. Известно, что, скажем, 2000 и даже 2003 были годами массового вывоза капитала. И нам каждый раз это пытаются объяснить каким-то частным случаем. Либо Абрамович - такой экстравагантный господин - покупает «Челси», либо наши предприниматели боятся, что их раскулачат, либо, мол, в России все еще слишком большая коррупция. И каждый раз объясняют это частным случаем, не замечая, что все эти частные случаи во всех странах складываются в одну тенденцию.

А что Вы можете сказать об «азиатских тиграх» - Южной Корее, Тайване, Гонконге и Сингапуре, которые почти достигли уровня развитых стран?

Так они-то с точки зрения неолиберализма все делали неправильно! «Азиатские тигры», во-первых, работали в условиях государственного протекционизма и достаточно большого вмешательства государства в экономику, во-вторых, они действовали в условиях, когда не было финансовой открытости, в-третьих, они отдавали приоритет внутреннему рынку. И вот «азиатские тигры» стали мощными экспортерами, но экспортный потенциал, допустим, той же самой Южной Кореи был достигнут за счет того, что южнокорейские товары массово производились именно для внутреннего рынка, и в силу этого они были дешевы, и в силу этого они становились выгодны для продаж на мировом рынке.

Но потом под давлением мирового сообщества все эти азиатские страны были все-таки вынуждены в той или иной мере начать либерализацию обменного курса, открывать рынок, вводить так называемую открытость финансовых потоков. И результатом стал почти мгновенно разразившийся азиатский кризис. И когда потом азиатские страны затормозили проведение дальнейших неолиберальных реформ (они даже их не свернули, а просто замедлили), то ситуация начала выправляться. Кстати, то же самое и в России.

Сейчас все наши либеральные комментаторы сетуют, что шесть лет прошло с 1998 года, а никаких серьезных реформ не проводится. Так после периода сплошного проведения неолиберальных реформ (1994 - 1998) как раз эти шесть лет и были временем, правда, не столько большого экономического роста, сколько, скорее, восстановления…

Что получается в итоге? Берут, скажем, в Китае неолиберальный учебник и делают строго наоборот. Все, что по этому учебнику нельзя делать ни при каких обстоятельствах, что немедленно приводит к катастрофе, - все это там делают и приходят к успеху. И наоборот, страны, которые действуют по учебнику: Россия, Молдова, - приходят к той самой катастрофе.

Кстати, у меня есть гипотеза, что Китай, который сейчас тоже пошел по пути поворота к неолиберальной политике, ждет очень серьезный кризис в ближайшие год-полтора. Причем Китай не обязательно должен полностью воплощать в жизнь неолиберальную систему; но даже первый комплекс мер, который будет осуществлен в ближайшее время, может привести к весьма драматичным последствиям. Но это просто можно будет посмотреть.

Когда говорят об экономических успехах неолиберальной модели, то часто приводят в пример Чили времен Пиночета…

Вы ведь знаете, что уровень жизни чилийского населения в конце 90-х годов только-только примерно достиг того уровня, на котором был в начале 70-х. Произошла поляризация общества, и был создан средний класс, который действительно приобрел определенные выгоды от этих реформ. А все остальное население было просто выкинуто за пределы гражданского общества. И потому, если даже у вас две трети населения, которые крайне недовольны, это имеет значение, поскольку они в силу социальной деградации и нарастания коррупции в политической системе не способны повлиять на развитие событий. И происходит создание общества одной трети, сегрегация общества, в результате которой мы видим достаточно большую группу людей, которые могут оценивать все произошедшее как большой успех, но все остальные оказываются в нищете. И все-таки свертывание диктатуры привело к тому, что дальнейшие неолиберальные реформы прекратились, несмотря на произошедшие изменения. Я уж не говорю о том, что Пиночету неоднократно приходилось национализировать им самим приватизированные предприятия, потому что они очень плохо работали после приватизации. В итоге к концу правления Пиночета госсектор в Чили был больше, чем при Альенде, правда, в других отраслях.

Конечно, отбирать рудники у американских компаний Пиночет не собирался…

Но суммарное количество национализированных компаний и компаний, которые жили на государственные субсидии, стало существенно больше в результате неолиберальных реформ, чем при Альенде. По этому поводу были даже шутки, что это чикагский путь к социализму. Это были просто попытки сводить к минимуму всякие негативные последствия собственных действий.

Но есть еще один важный момент неолиберальной политики. Мы видим, с одной стороны, массовое распространение демократических институтов по Латинской Америке и даже по Африке. А с другой стороны - стремительную деградацию этих институтов, стремительную потерю доверия и уважения к ним со стороны народа. Раньше люди готовы были пойти на смерть во имя парламентаризма, а теперь парламенты есть, но они никому не нужны, потому что все знают, что они все равно ничего не решают. Две трети населения не участвуют в политической жизни, у них нет механизмов, с помощью которых они могут повлиять на эту политическую жизнь. Если в Англии XVIII века нужно было лишать пролетариев права голоса, чтобы помешать им навязать свою волю гражданскому обществу джентльменов, то сейчас та же самая цель достигается более простыми методами. Другими словами, если существует некий финансовый порог участия и кандидатов, и партий, и каких-то социальных сил в выборном процессе, то становится понятным, что от двух третей до трех четвертей населения (и, соответственно, их политические представители) не могут эффективно участвовать в политико-избирательном процессе. Просто потому, что не имеют для этого средств. Все недовольны, но никаких альтернатив нет. Таким образом, мы приходим к ситуации, аналогичной однопартийной системе при формальном отсутствии имущественного ценза и формальном плюрализме. Система имущественного ценза в Англии в XVIII веке или в Швеции до 1917 года была построена так: если я не имею какого-то количества имущества - я не могу голосовать. Это был пассивный имущественный ценз, направленный против избирателей. Сейчас нет пассивного имущественного ценза, все могут голосовать, независимо от того, есть ли у них деньги. Но при этом де-факто создан активный имущественный ценз: не имея соответствующих средств, вы не в состоянии получить доступ к средствам массовой информации, без которых о вас не узнают, вы просто не сможете эффективно вести избирательную кампанию, эффективно участвовать в политической борьбе. А значит, те социальные силы, которые опираются на низы общества, лишены возможности участия в политике.

И эти низы либо не ходят на выборы, либо просто голосуют за того, кого надо?

Совершенно верно. Эффект такой же, как при однопартийной системе. Какая разница, сколько у вас кандидатов, они все фактически представляют одну партию.

И ведь похожий процесс происходит не только в странах третьего мира, но и в развитых.

Естественно, это повсеместный процесс. Другое дело, что в странах с сильными социал-демократическими традициями или с сильными левыми движениями существуют некоторые барьеры для подобного рода развития событий. В частности, например, в тех же скандинавских странах существуют очень сильные законы, которые требуют государственной поддержки для политических партий. Тем самым даже партии, не опирающиеся на богатых, обладают некоторыми ресурсами, которые позволяют им вести эффективную избирательную или политическую кампанию. Причем дело не в количестве ресурсов. Можно иметь очень небольшие ресурсы и выигрывать. Проблема в том, что нужно иметь достаточные ресурсы, чтобы перейти определенный порог доступа в политику. Если вы смогли перейти этот порог доступа, если вы смогли, допустим, прорваться в телеэфир или так обеспечить участие своей политической силы в дискуссиях, чтобы она стала видна, то дальше уже не принципиально, у кого больше денег. Вы можете потратить в 50 раз меньше, чем ваши конкуренты, и все равно выиграть. Но есть некоторый минимальный порог, без которого вы просто не сможете принять участия в гонке. Если обеспечить этот минимальный ресурс, то дальнейшее уже не имеет значения. Классический пример - это голосование по вопросу о введении евро в Швеции.

По некоторым оценкам, сторонниками евро было потрачено денег в тысячу раз больше, чем противниками. Но в результате сторонники евро проиграли с треском. Дело в том, что шведское законодательство создало условия, когда противники евро все-таки имели шанс участвовать. У них были эти самые пороговые средства. Если бы они их не имели, то просто никто бы не знал, что есть какие-то аргументы в пользу противников евро, что они вообще существуют. Вот Россия - страна, более приспособленная для референдумов. Потому что если у нас, скажем, будет референдум по вступлению в ВТО, то никто никогда не узнает, что есть аргументы «против». Да, из бюллетеней люди об этом узнают, но на уровне политической дискуссии никто никогда не услышит, что есть какие-то аргументы, какие-то причины проголосовать против, как, кстати, и было Восточной Европе, где голосование «за» воспринималось как чисто формальное и абсолютно безальтернативное. Эти альтернативы просто не были доведены до сведения жителей даже в минимальной степени…

В связи с этой проблемой и, кстати, в связи с Пиночетом возникает еще один вопрос. В учебниках истории - что отечественной, что зарубежной - обязательно присутствует тезис: демократия и рыночная экономика - близнецы-братья; и когда нет демократии, то нет и рыночной экономики, а когда нет рынка, то нет и демократии. И это несмотря, например, на фашизм 30-х или диктатуру того же Пиночета, поддерживавших собственников.

Любопытная вещь. Когда нам говорят о свободе торговли и о свободе политической, обратите внимание, что там просто используется одно и то же слово - «свобода». В русском языке можно найти много таких примеров слов-омонимов.

Например, слово «лук».

Совершенно верно. Поскольку из лука можно стрелять, то, согласно такой логике, луковица тоже для этого пригодна. На самом деле, попытки политическую свободу и свободу торговли поставить в один ряд выглядят так же, как если мы приравняем лук-порей к луку со стрелами. Здесь просто правильным подбором слов (свобода - это же хорошо!) создается позитивное или негативное восприятие тех или иных теорий и политических методов независимо от содержания этих теорий и методов. Вот и получается, что рыночная свобода хороша только потому, что это - свобода, а то, к чему она приводит на практике, остается в тени. Но, обратите внимание, в традиционном английском есть разделение понятий, которого нет в русском языке. Свобода политическая называется «liberty», а вот понятие свободы торговли звучит как «freedom». И был знаменитый случай в конце XVIII века, когда уже начиналась Французская революция. Один английский купец построил корабль, который назывался «Liberty», и его компаньоны отказались вложить деньги в этот корабль, пока он не переименует его во «Freedom». Они сказали, что «liberty» - это отвратительная якобинская идея, которая будет отпугивать клиентов, а вот «freedom» как свобода торговли - это хорошо, это будет способствовать успеху на рынке. Этот конкретный эпизод очень четко отражает, на мой взгляд, дихотомию политической общественной свободы и свободы для капитала.

С теорией модернизации и неолиберализмом все ясно, а что Вы можете сказать об исламском фундаментализме?

Что касается антиглобалистского движения и исламского фундаментализма, то их можно описать как различные формы реакции на те кризисные явления и противоречия, которые обнаружились в процессе неолиберального развития. Мы не обязаны говорить, что эта реакция правильная и адекватная, ее можно поддержать или осудить, но нельзя отрицать, что это именно реакция на происходящие процессы и на возникшие проблемы. Что касается фундаментализма, то здесь это особенно существенно, потому что исламский фундаментализм - явление абсолютно новое, и описывать его как реакцию традиционалистского общества на внешние воздействия, на модернизацию абсолютно неправильно, хотя такая тенденция и существует. Фундаментализм находится в остром конфликте с консервативным исламом, и это неоспоримый факт. Фундаментализм предполагает открытое и очень агрессивное навязывание целого ряда новых требований, норм и правил, начиная от поведения и кончая социальным устройством, организацией армии и, в конце концов, проведением тех или иных экономических мер. Другое дело, что обосновываются они в достаточной мере традиционными ссылками на «возвращение к истокам». Вообще, на мой взгляд, фундаментализм в идеологическом плане является исламским вариантом Реформации.

Понятно, что авторы учебников либо плохо знают предмет, либо сознательно не включают в свои пособия все эти сюжеты - в соответствии с идеологическим заказом. Но что делать учителям, особенно в провинции, если у них просто нет средств купить и даже нет возможности прочитать эти книги в библиотеках?

Учителя-то прочитать не могут, но библиотеки педуниверситетов закупить могут, хотя бы по одной книжке на вуз, а желательно по 2-3, тогда проблема была бы процентов на 60 решена. И, кстати говоря, я не могу это объяснить только отсутствием денег, потому что книги, конечно, дорогие, но не настолько, чтобы университетские библиотеки были неспособны их приобретать. Почему не закупают - это отдельный вопрос, причем он несводим к политике и экономике, он касается уже состояния гуманитарной науки и состояния провинциальной университетской администрации, которая, как правило, гораздо хуже, чем преподавательский состав тех же педуниверситетов. Там происходит своеобразный отбор худших на административные должности. Картина и так мрачная, но если посмотреть на администрацию, она становится еще более мрачной.

Как, по-вашему, в современной ситуации можно добиться появления в учебниках менее идеологизированных и более соответствующих фактам подходов? И можно ли вообще?

Абсолютно идеологически нейтральные учебники - это утопия, тем более когда речь идет об уже близкой нам эпохе. Тут есть два пути. Можно стремиться к некоторой сбалансированности, которая позволяет построить учебник по открытому принципу, где приводятся более или менее сбалансированные аргументы в пользу разных точек зрения. Второй вариант - когда есть учебники, написанные с марксистских позиций, и учебники, написанные с либеральных позиций…

Нужен хоть какой-то выбор?

Да, но тут есть еще одна проблема. Советские учебники, построенные на марксистских - хотя бы декларативно марксистских - позициях, порождали склонность к системному мышлению и давали инструментарий, который был пригоден для критического анализа. Таким образом, они давали человеку возможность самостоятельно преодолевать ограниченность той догматики, которая лежала в их же основе. Естественно, предполагалось, что вся критика будет обращена на «проклятое прошлое» и «проклятый капитализм» и никто не будет использовать этот же инструментарий для того, чтобы критиковать советскую реальность. Но, с другой-то стороны, коль скоро у меня в руке уже оказался этот инструмент, никто не может запретить мне, хотя бы частным порядком, тайком, применить его к другому объекту. Что, собственно, и происходило.

И проблема именно в том, что современные учебники лишают ученика подобного рода инструментария для теоретического и критического анализа. Самое главное и самое опасное - это абсолютно догматичный характер современного исторического образования.

Таким образом, теорию модернизации и, например, цивилизационную теорию нельзя назвать научными, раз они не имеют этого инструментария и вступают в противоречие с фактами?

Безусловно, нельзя. И их догматизм превосходит догматизм советского времени, потому что последний был вынужден работать с системой теоретических идей, конструкций, методов, которые сами по себе не были догматическими. Это, кстати, хорошо видно по советским идеологам. Им же приходилось постоянно придумывать разные теоретические ходы, обосновывая, почему ничего нельзя менять в марксистской теории. Мощная теоретическая работа была направлена на то, чтобы преодолеть развитие теории. Люди не то что ничего не делали 20 лет - они 20 лет пытались по-новому объяснить, почему ничего не нужно делать, придумывая все более изощренные объяснения. Все знают, все пишут, что советская система была невероятно лицемерна. Но при этом не задается вопрос, почему она была лицемерна? Тамаш Краус связывал это с тем, что в качестве идеологической основы она взяла гуманистические и демократические принципы и потому была вынуждена постоянно изображать из себя то, чем она в принципе не являлась.

Какой же выход? Что тогда делать с такими учебниками, с такой ситуацией в образовании?

Надо писать другие учебники.

Которые не будут получать министерского одобрения, то есть грифа…

Конечно, не будут. Но тогда возможно повторение ситуации, присущей некоторым странам «третьего мира». Там более или менее прогрессивные тенденции в образовании, включая умеренно левые, проникают в частные или наполовину частные учебные заведения, а не в государственную школу. Это связано с тем, что, с одной стороны, под действием либеральных реформ в образовании происходит эрозия общеобразовательной государственной школы, а с другой стороны, значительная часть среднего класса не может позволить себе элитного образования по западному образцу. Но эти люди имеют возможность вырваться из разваливающейся системы государственного образования и переместить своих детей в частично коммерческие учебные заведения, пользующиеся определенной автономией. Все это превращает доступ к прогрессивным идеям и к критическим теориям в некую роскошь, до которой может дорваться только более или менее обеспеченная часть общества. И в той же Латинской Америке, как ни странно, такую роль играют учебные заведения, которые находятся под контролем иезуитов. Почему очень многие лидеры левых радикалов в Латинской Америке закончили иезуитские школы? Потому что именно иезуитами поддерживаются частные прогрессивные учебные заведения, и туда, как правило, идут дети не из самых низших слоев населения, но и не из элиты. Государственная же школа дает очень догматичное и конформистское образование. Я, конечно, не говорю, что это хорошее решение, но развитие может пойти именно по этому пути.

Однако сейчас в России в подавляющем большинстве платных школ качество образования ниже, чем в государственных. Зато в некоторых известных государственных школах с высоким статусом, работающих в контакте с самыми популярными вузами, сумели избежать некоторых элементов «реформирования», например, концентрической системы. И сохранили прежний высокий уровень.

Понятно, что нужно спасать то, что осталось от советской школы. Но если не будет денег вложено в образование…

…то никакой единый экзамен не поможет…

Ничто не поможет. Если не будут деньги вложены в образование, если не будет обеспечена минимальная автономия учебного процесса при использовании этих денег, но не директорами, а именно школьными коллективами в целом, то так и будет продолжаться деградация образования. Пока его спасает инерция, ведь эту систему нельзя развалить сразу. Но если реформа будет продолжаться в том же духе, то и последствия будут соответствующими. И ничего тут не сделаешь, пока не изменишь все общество в целом. Если будут какие-то изменения в проекте реформы образования, тогда, конечно, другое дело. Но почему власти должны это сделать? Почему они должны сделать школу другой, чем они хотят?

Ведь реформа образования происходит не просто так. Это классическая ситуация, когда элиты представляют свое решение как чисто техническое. Они делают вид, что то или иное мероприятие происходит не потому, что им это выгодно по определенным причинам, а потому, что в принципе другой альтернативы нет или что это просто оптимальный способ решить, скажем, проблему образования. Хотя ведь проблемы образования не являются идеологически нейтральными. Здесь происходит то же самое, что и с энергетикой. Как Чубайс представляет реформу энергетики? Что проблема не в том, кто получит прибыль и в чьих интересах будет работать энергетическая система, а в том, что вообще для энергетики оптимально действовать именно так. Правда, все профессиональные энергетики говорят, что, с точки зрения технологии, все обстоит совершенно наоборот. Но любая реформа такого рода подается как чисто техническая. Социальное, экономическое, политическое, идеологическое, классовое, если угодно, содержание просто не упоминается.

Например, вот мы сейчас возьмем и вместе со специалистами разработаем совершенно гениальную реформу образования, которая будет допускать и достаточную возможность развития критической мысли у учеников, и автономию школьных коллективов, и самоуправление учащихся, и жесткие, внятные, четкие базовые стандарты, и так далее. Мы можем даже просчитать, во что это обойдется, и покажем, что современная Россия с ее нефтяными деньгами вполне может себе это позволить. Мы можем обеспечить плюрализм школьных учебников, который бы предполагал выбор, возможность формирования широкого спектра знаний по разным теоретическим вопросам… Все это мы вместе придумаем, но только потом мы упремся - но не в то, что нет денег, и даже не в то, что нет политической воли это сделать, - а в то, что есть жесткая политическая воля сделать строго наоборот. Что есть политическая воля на разрушение общеобразовательной школы.

Современное российское общество для той экономики и той социально-политической системы, которые оно сегодня имеет, слишком образованно. Мы слишком много знаем. И для предотвращения социальной катастрофы, которая неизбежно наступит в противном случае, нужно в течение примерно 10 ближайших лет разрушить систему образования и довести общество до интеллектуальной деградации. Потому что, если общество не дойдет до массовой интеллектуальной деградации, оно просто может не позволить делать то, что с ним делают.

А почему Вы считаете, что нынешняя реформа образования приведет именно к деградации? Скажем, профильная школа или ЕГЭ?

Во-первых, в результате этой реформы население должно получить навыки вместо знаний, технические навыки, которые превратят людей в узких специалистов, исключительно удобных для использования в качестве дешевого инструмента, максимально зависящего от работодателя. Во-вторых, нужно свести к минимуму способность к критическому мышлению и - очень важное обстоятельство - свести к минимуму способность людей к самоорганизации, то есть сделать невозможным гражданское общество. Это одна из главных задач реформы образования. Люди, у которых нет знаний, а есть только навыки, не могут стать дееспособными гражданами, но зато они - очень дешевые работники. Люди, обладающие одним комплексом навыков, должны быть максимально отделены от людей, имеющих другой комплекс навыков. Такая тотальная специализация приведет к тому, что люди уже не смогут друг с другом общаться - только в пределах биологического. Пока еще современное российское общество может претендовать на большее - в силу уровня знаний и образования. Но нынешняя система неспособна ему это дать. Поэтому общество живет в состоянии постоянной фрустрации. Таким образом, надо создать условия, когда люди будут жить в состоянии полного удовлетворения. И не нужно думать, что это какая-то апокалиптическая картина, во многих зависимых странах люди уже живут в таких условиях. Они ничего не знают - и, соответственно, ни на что не претендуют. Кстати, по нацистским документам оккупированные восточные земли должны были управляться именно так. Там же не говорится о том, что людям будет плохо, там говорится, что люди будут счастливы. Они не будут знать, что существуют какие-то другие возможности жизни, поэтому они будут вполне удовлетворены тем, что есть на данный момент. Там еще сказано, что должно быть радио (телевидения тогда, к сожалению, не было, а то они, конечно, предложили бы телевидение), - радио, которое будет передавать веселую музыку - и как можно больше, чтобы люди радовались и у них было всегда хорошее настроение…

Беседовал Сергей Соловьёв

(Интервью опубликовано в №3/4 журнала «Скепсис»)

ПЕТЕРБУРГСКИЙ ЧЕМОДАН

Для отечественной элиты членство в «Большой восьмерке» - вопрос престижа. Другое дело, что в работе данного сообщества российская делегация активного участия не принимает, влияния на его решения не оказывает и дебатами, находящимися в центре общего внимания, не интересуется.

В прошлый раз на саммит в Шотландии собрались государственные мужи для обсуждения помощи беднейшим странам Африки. По этому вопросу Россия никакой позиции не имеет. Денег на помощь развивающимся странам Москва не дает. Если из многомиллиардного Стабилизационного фонда никак не могли выделить средства для учителей или на спасение сельских школ в собственной стране, то уж тем более не будет Кремль тратиться на каких-то африканцев. Мы давно уже не сверхдержава. И если даже кое-какие интересы в Африке у Москвы есть, то глобальной ответственности за развитие дел на этом континенте она не несет. При подобной повестке дня Владимира Путина можно было бы и вообще не приглашать, но протокольные нормы требовали, чтобы «восьмерка» собиралась в полном составе, даже если невооруженным глазом видно, кто здесь лишний.

Однако должен быть праздник и на нашей улице - России выпало председательство. Местом очередной встречи, естественно, выбрали окрестности Санкт-Петербурга.

«Хозяева смогут рассказать гостям про свои национальные проекты, а гости похвалить хозяев за намерение продолжать рыночные реформы, которые заведомо подобным государственным проектам противоречат» Президент действительно любит свой родной город! Если нам бывает нечего сказать по сути дискуссии, то уж с гостеприимством у нас все в порядке. Тем более что и тема для саммита избрана нашему начальству несколько более понятная: образование. Хозяева смогут рассказать гостям про свои национальные проекты, а гости похвалить хозяев за намерение продолжать рыночные реформы, которые заведомо подобным государственным проектам противоречат. Все будут счастливы.

Отечественное начальство уже находилось в сладостном предвкушении очередных торжественных мероприятий, но тут возникли неожиданные проблемы. В западной прессе появились публикации о том, что саммит вообще не следует проводить в России.

Наши чиновники и журналисты никак не могут отделаться от «синдрома газеты «Правда». Иными словами, если что-то где-то написано, то, конечно, неспроста. И если в западной прессе началась кампания против саммита в Петербурге, то это наверняка происходит по указанию каких-то очень важных людей.

Еще и Леонид Невзлин подлил масла в огонь, заявив, что Россию из «восьмерки» надо исключать. Потому как Путин себя ведет некрасиво, не так, как положено истинному демократическому правителю. Не то что Буш, например!

Спору нет, всякая газетная кампания на Западе, как и у нас, кем-то подталкивается и поддерживается. Но сама по себе она далеко не имеет того значения, какое ей придается в нашем отечестве. Те, кто инициируют публикации в прессе, пытаются оказать давление на свое правительство. В России же это часто понимают как попытки западных правительств оказать давление на нас. Иными словами, отечественный начальник смотрит на западную политическую реальность глазами новорожденного младенца. Картинка есть, только получается она перевернутая и несфокусированная. Хотя дело не в наивности нашей бюрократии, а в ее специфическом опыте: люди склонны судить об окружающих по себе.

Страхи относительно возможной отмены саммита рано или поздно улягутся. Никто петербургскую встречу отменять не будет, если только в нашей стране не случится чего-то чрезвычайного. Да и в этом случае скорее всего не отменят - проявят солидарность.

Но тут обнаружилась вторая проблема.

Каждое собрание «Большой восьмерки» в любой стране мира сопровождается крупномасштабными акциями протеста. Почему это происходит, ни государевы люди, ни оппонирующая им либеральная интеллигенция толком понять не могут. С точки зрения представителей западного гражданского общества, само по себе существование элитных политических клубов типа «Большой восьмерки» является вызовом демократии. Если важные господа за закрытыми дверями решают все основные вопросы, то зачем выборы, парламенты, свободная пресса и народное представительство? Фраза о кухарке, которая должна уметь управлять государством, в Европе воспринимается как самоочевидная банальность, а в нашем отечестве по-прежнему считается подрывной большевистской формулой.

За прошедшие годы российские средства массовой информации создали образ страшных антиглобалистов, которые собираются на каждое международное мероприятие и крушат что ни попадя. Драматичные сцены уличных побоищ в Генуе сразу же приходят на ум, и уже не имеет значения ни то, что инициировала столкновение сама полиция, ни то, что именно итальянские власти, а не организаторы протестов вынуждены были потом оправдываться перед общественностью. Со времени Генуи прошло четыре года, и все это время протесты обходились без уличных конфликтов, но это уже не важно. Напугав самих себя, отечественная пресса и чиновники напряженно ждут неприятностей.

Вообще-то предотвратить уличные протесты не составляет большого труда. Можно просто на неделю-другую «закрыть» город, превратив его в «особую зону». Есть богатый советский опыт, вспомним Олимпиаду-1980. Тот же подход опробовали в Петербурге во время юбилейных торжеств 2003 года. Мои питерские знакомые до сих пор с содроганием вспоминают, как начальство праздновало «зоолетие».

Однако если гражданское общество регулярно протестует, то, видимо, так положено. Что если протестов совсем не случится? Тоже проблема. В Давосе были, в Эдинбурге были, почему только в Петербурге не будет? У нас ведь не Северная Корея какая-нибудь, а хоть и управляемая, но все-таки демократия! Как-то нехорошо получается…

Можно, разумеется, пойти по проторенному нашей администрацией пути, создав очередной симулякр. Заготовка уже сделана, называется она Всероссийским антиглобалистским движением. Но тут опять неувязочка вышла: легенда никуда не годная. Хотя бы потому, что слово «антиглобалист», с точки зрения самих участников движения, - ругательное. Это все равно как учредить «Партию проклятых коммуняк» и с таким названием добиваться вступления в Коминтерн. А главное, в Европейских социальных форумах уже не первый год участвуют российские активисты, которых прекрасно знают.

О том, что получается при неудачной попытке «внедрения», можно судить по истории о представителях молодежной «Родины», отправившихся в Лондон на, как они считали, «парад антиглобалистов». На самом деле, естественно, никакого «парада» не было, а проходила троцкистская международная встреча «Марксизм-2004». Но эти тонкости мало интересовали молодых россиян, которые явились на место события и попытались зарегистрироваться. Англичане посмотрели на них с неподдельным интересом и закивали головами: «Yes, yes! «Rodina»!» Потом регистратор куда-то ушел. Вернулся он с двумя угрюмыми британскими пролетариями, вид которых подтверждал самые мрачные опасения либеральной буржуазии.

«Ну, в общем, так, - объяснил один из представителей рабочего класса. - У вас есть минуты три…» Что должно было случиться через три минуты, российские гости предпочли не проверять.

Нет, разумеется, ничего подобного в Петербурге не будет. Наша доблестная милиция не допустит. Но факт остается фактом: с «Большой восьмеркой» одни проблемы. Классическая история чемодана без ручки - нести неудобно, но и бросить нельзя.

Придется нести.

НОВОСТИ ПРОПАГАНДЫ

Все истинные патриоты Отечества могут радоваться: у нашего государства появился собственный англоязычный международный телеканал для передачи новостей. В общем, наше русское CNN, наша славянская, православная Al-Jazeera!

Правда, с первого же дня всё как-то не заладилось: в эфир-то канал вышел, но, проработав сутки, сломался. Официальная версия - из-за злоумышленников хакеров, которые при первой же возможности испортили государево телевидение. Неофициальная версия - из-за непрофессионализма сотрудников.

Надо сказать, что западные журналисты, посмотревшие передачи канала в режиме технического вещания (а он в таком виде доступен уже с сентября), были потрясены его непрофессионализмом - на фоне «обычного» российского телевидения, которое, по международным критериям делается вполне качественно. Но это они, конечно, из зависти.

Ко вторнику канал так или иначе починили, и он снова вышел в эфир. Стоит это удовольствие нашему правительству примерно 30 миллионов долларов. Возглавляет его милейшая девушка - Маргарита Симоньян, 25 лет от роду. И около пяти сотен сотрудников денно и нощно трудятся под её мудрым руководством во славу Отчизны. Короче, всё делается в лучших традициях русской классики - от Гоголя до Салтыкова-Щедрина.

Если же говорить серьезно, то основатели проекта просто не поняли, в какую игру они собираются играть. Действительно, с появлением канала Al-Jazeera была поставлена под сомнение информационная монополия западных телевизионных концернов - CNN, BBC World, Sky News, Fox News и др. Однако успех арабских журналистов был обеспечен вовсе не тем, что они противопоставили американской пропаганде свою собственную. Напротив, Al-Jazeera, технически находясь в Катаре, не является органом местного правительства. В её штате почти нет жителей этой страны, а передачи не подвергаются государственной цензуре. Бросить вызов американцам Al-Jazeera смогла именно потому, что одновременно доказала свою независимость от арабских лидеров, регулярно подвергая их критике, предоставляя слово представителям Израиля и подчеркнуто ориентируясь на западный стиль журналистики. Именно поэтому в израильских правых кругах деятельность телеканала вызвала ярость и почти панику. Тупой антиизраильской и антиамериканской государственной пропаганды на Ближнем Востоке было и раньше более чем достаточно, а такого - ещё не видели. Арабская публика бросилась смотреть канал как раз потому, что там критиковали местные режимы. Раньше подобную информацию можно было получить только из западных источников. Но теперь интерес к ним резко сократился.

Другим альтернативным по отношению к CNN проектом является TELESUR, основанный на венесуэльские деньги в Латинской Америке. Проект задуман как континентальное телевидение на испанском языке. Хотя администрация Уго Чавеса является основным спонсором, творческий состав подбирается из разных стран и международная экспертная группа следит за сохранением журналистской независимости. Лидером экспертной команды является известный английский писатель и драматург Тарик Али, который настаивает, что проект состоится лишь в том случае, если корреспонденты канала будут иметь возможность критически оценивать деятельность Чавеса в Венесуэле. Впрочем, здесь есть большая разница по сравнению с арабскими странами и даже с Россией. В Венесуэле и без того большая часть телеканалов принадлежит оппозиции, и они ежедневно ведут против президента информационную войну. Государственное телевидение весьма слабое - и по уровню журналистики и по техническому качеству. Так что Чавес, давая возможность работать независимому, но не враждебному, телеканалу, ничем не рискует. Хуже уже не будет.

Идеологи проекта говорят, что получится испаноязычная Al-Jazeera. Что получится, станет ясно через год-другой, пока TELESUR, несмотря на все усилия его создателей, представляет собой достаточно провинциальный, региональный проект, не имея ни международной корреспондентской сети, ни доступа на информационные рынки Европы, хотя в перспективе он мог бы завоевать здесь немалую аудиторию: всё же испанский язык понятнее арабского. В ближайшее время выйдет на европейские рынки и англоязычная Al-Jazeera.

В подобной ситуации не ясно, кто будет смотреть пропагандистские ролики российского правительства на английском языке. А главное, кому нужно такое количество информационных сообщений из России, если власть сама изо всех сил старается, чтобы в стране ничего не происходило? Наша собственная Al-Jazeera могла бы сложиться только как независимый международный канал на РУССКОМ языке, доступный десяткам миллионов зрителей в Прибалтике, Украине, Казахстане, Белоруссии, не говоря уже о миллионах русскоязычных людей, разбросанных по всему миру. Нужда в таком проекте объективно существует. Но есть две проблемы. Во-первых, он никак не совпадает с приоритетами отечественного начальства. И, во-вторых, он должен будет работать, а не осваивать деньги.

Последнее требование делает такой проект принципиально неосуществимым в современной России.

Специально для «Евразийского Дома».

ГРАЖДАНЕ И КОНГРЕССЫ

Состоявшийся на прошлой неделе Второй гражданский конгресс, кажется, не раскритиковал только ленивый. Обещанного создания объединенной демократической партии не случилось.

Никаких принципиально новых идей или лозунгов не прозвучало, а Михаил Касьянов, дебютировав в качестве публичного оппозиционного политика, лишь продемонстрировал, что совершенно неприспособлен к этой роли.

Уж слишком Касьянов вальяжен и благонамеренно буржуазен для человека, который кого-то собирается свергать.

Наибольшее раздражение, естественно, конгресс вызвал среди левых. Большая часть групп и организаций, участвовавших в Российском социальном форуме, изначально сомневалась, идти ли туда вообще. Уж больно очевидно было стремление организаторов объединить всех участников на единой либеральной платформе, а по возможности - и под единым лидером.

Те из левых, кто все же решил принять в конгрессе участие, остались по большей части весьма недовольны тем, что увидели - их критические комментарии можно читать на www.aglob.ru и www.ikd.ru.

Однако проблема, по большому счету, не в том, как был проведен гражданский конгресс и кто на нем выступал. Проблема в самом гражданском обществе России. И в этом смысле конгресс, как ни печально, был всего лишь его отражением.

Казалось бы, рост авторитарных тенденций в сегодняшней России - очевидная реальность: принятые за последнее время законы явно ограничивают свободу деятельности политических партий и профсоюзов, а обсуждаемый в Думе законопроект о неправительственных организациях представляет собой серьезную угрозу для существования большинства из них.

«Уж слишком Касьянов вальяжен и благонамеренно буржуазен для человека, который кого-то собирается свергать» Включая, кстати, и профсоюзы. Даже и без нового законодательства право на забастовку обставлено таким количеством ограничений, что провести ее легально невозможно в принципе. Почему же, в таком случае, гражданское общество не мобилизуется, не переходит в наступление? Почему единый «лево-правый» фронт в защиту свободы, к которому зовут либералы, не формируется? Правые не только с левыми договориться не могут, но и между собой.

Проблема в том, что институты гражданского общества, сложившиеся у нас, имеют слишком мало отношения к обществу как таковому. Они не более способны представлять большинство населения, чем Общественная палата, подобранная властью из удобных для нее деятелей, представлять гражданское общество.

Правые политические организации в начале 1990-х годов присвоили себе название «демократов», преследуя четкую и простую пропагандистскую цель - узурпировать понятие демократии и показать, что всякий, кто не разделяет их социально-экономической программы, является одновременно врагом демократии. Именно эта программа реализовывалась в стране на протяжении прошедшего десятилетия, вопреки воле большинства граждан страны, самым недемократическим образом. Ради того, чтобы ее осуществить, стреляли по парламенту и прибегали к многочисленным политическим манипуляциям, включая, кстати, и «операцию «Наследник». Сегодня от имени гражданского общества пытаются говорить в значительной мере те, кто еще вчера был властью. Однако из того, что они оказались в оппозиции, отнюдь не следует, что экономический или социальный курс изменился.

Знаменитый Федеральный закон № 122, реформа жилищно-коммунального хозяйства, реформа образования, Трудовой Кодекс, готовящиеся водный и лесной кодексы - короче, весь проводимый «Единой Россией» и правительством комплекс «непопулярных мер» - все это полностью соответствует идеологии приватизации и свободного рынка. Иными словами, в области экономики правительство продолжает курс, провозглашенный правыми. Антисоциальное законодательство «Единой России» есть ни что иное, как проведение в жизнь планов, разработанных теми, кто сегодня считается либеральной оппозицией. Именно эти меры вызывают в стране реальное недовольство, именно против них протестует значительная масса российских граждан.

Большинство населения недовольно властью ничуть не меньше, чем лидеры либералов, но по совершенно иным, даже противоположным причинам. Это объясняет, почему призывы защищать демократию от путинского авторитаризма не находят широкого отклика. В реальной жизни важно не только то, что говорят, но и кто говорит. Общество отнюдь не равнодушно и тем более не враждебно к демократии, но оно испытывает в лучшем случае презрение к тем, кто в начале прошедшего десятилетия назвал себя демократами. А попытки объединить все либеральные силы в единую организацию лишь усугубляют дело: немногие группы и лидеры, которые еще не утратили авторитет среди граждан, неминуемо потеряют его, если сольются в едином блоке с политиками, полностью дискредитированными в массовом сознании.

Именно это, а не пресловутая борьба амбиций, препятствует объединению «Яблока» с Союзом Правых Сил, равно как и другим обсуждаемым коалициям. Лидеры-то как раз готовы пожертвовать своими амбициями, но социальная база - там, где она вообще есть, - не готова смириться с такими лидерами. Полунищие интеллигенты, составляющие низы «Яблока», категорически не желают видеть в качестве своих кандидатов и руководителей сыто-буржуазных деятелей СПС, которых они искренне ненавидят. Именно поэтому на выборах в Москве блок «Яблока» и СПС набрал меньше голосов, чем, по прогнозам, могло бы набрать «Яблоко» в одиночку, а в провинции подобные блоки и вовсе провалились. Точно так же заранее понятно, что левые гражданские движения в подобные коалиции не пойдут, если только они не решат покончить коллективным самоубийством.

Аналогичная ситуация возникает и вокруг антифашистских мероприятий, организованных либеральными политиками. Угроза фашизации совершенно реальна, что мы видели во время тех же московских выборов. Однако точно так же очевидно, что правые либералы, которые инициировали и возглавили антифашистский марш 18 декабря, заведомо не могут добиться успеха. Абстрактные лозунги и общие слова о вреде расизма не помогут. Националистической демагогии может быть эффективно противопоставлена только четкая социальная программа. А идеологическим ответом на агрессивный национализм должна быть не абстрактная либеральная «толерантность», а решительный и, если угодно, наступательный интернационализм, традиции которого в нашем обществе все еще живы. Смысл его не в поощрении «мультикультурности» и политически корректной речи, а в борьбе за социальное равноправие.

Для левых гражданских организаций возникает, однако, серьезная дилемма. Не участвовать в антифашистских мероприятиях либералов - значит вроде как саботировать полезное начинание, против которого формально возразить нечего. А участвовать - значит поддерживать стратегию, которая заранее обречена на провал, сделать себя ее заложниками. На практике это заканчивается тем, что отдельные люди и группы на акции приходят, но широкие организации - будь то Левый Фронт Москвы или оргкомитет Российского социального форума - от публичного участия в них воздерживаются.

И все равно окончилось все на марше 18 декабря скандальным инцидентом: стоило нескольким активистам Левого Фронта из Ногинска развернуть растяжку «Капитализм = Фашизм», как организаторы велели им убрать лозунг и покинуть ряды демонстрантов. Ясно, что либералам подобные растяжки нравиться не могут, но и левым большая часть лозунгов и лиц, замеченных на марше, категорически не нравилась. Немногие левые, которые все же принимали участие в марше, возмущенно заявили про «сектантский подход» к политической борьбе. Как заметил Илья Пономарев, официальная оппозиция не видит «иных задач, кроме заведомо фальсифицируемых и нечестных выборов».

Впрочем, чтобы это понять, не обязательно было бы ходить 18 декабря на митинг. Объединение сил вокруг заведомо спекулятивных и абстрактных лозунгов невозможно.

Такое положение дел, возможно, устраивает власть, но отнюдь не помогает решению реальных проблем, стоящих перед обществом. И чем меньше гражданские движения способны влиять на ситуацию, тем больше будет политический вес крайне правых. И тем больше будет склонность власти решать любые проблемы чисто административными и репрессивными методами.

Между тем ответ понятен - защиту демократии должны взять на себя другие силы, демократические не по названию, а по сути, опирающиеся на массовое социальное движение. В Западной Европе демократические права и свободы были завоеваны и защищены не потому, что их придумали либеральные интеллектуалы, а потому что миллионы людей научились использовать их в качестве инструмента для защиты своих социальных требований.

То же и у нас. Вопрос о демократии остается принципиально неразрешимым до тех пор, пока он не будет увязан с социальной самозащитой огромного большинства граждан.

НЕЖДАННОЕ СЧАСТЬЕ: НАС НЕ ПРИНЯЛИ В ВТО!

Встреча Всемирной торговой организации в Гонконге принесла, по крайней мере, одну хорошую новость: Россия и Украина не были приняты в состав почтенного сообщества. Представители большинства отраслей экономики в обеих странах вздохнули с облегчением. Им продлили жизнь, по меньшей мере, на год.

Планы обоих правительств, обещавших вступить в ВТО к декабрю 2005 года, изначально выглядели не слишком реалистическими. Но чиновники в Москве и Киеве всех запугали, обещая любой ценой завершить переговоры к встрече в Гонконге.

Естественно, все начали отчаянно лоббировать свои интересы. А поскольку интересы всех отраслей (кроме экспортеров нефти и газа, да ещё, быть может, металлургов) с членством в ВТО несовместимы, то положение официальных переговорщиков оказалось весьма трудным. Ведь пришлось бы откровенно и на глазах у всех предавать не только собственное население (это никого ни в России, ни на Украине, несмотря на все «оранжевые революции» не волнует), но и подавляющее большинство предпринимательского класса. Включая и иностранных инвесторов, уже вложивших деньги в обреченные отрасли. Да и в случае с металлургией остается под вопросом, создаст ли ВТО новые возможности для экспорта - Соединенные Штаты, например, продемонстрировали, что могут защищать внутренний рынок даже вопреки требованиям этой организации.

В связи с членством России в ВТО постоянно вспоминают автомобилестроение. Видимо оттого, что представители этой отрасли наиболее откровенно высказывались по поводу планов правительства. И естественно, всем сразу приходит на ум, что в условиях многолетней протекционистской политики владельцы автозаводов так и не научились производить хорошие машины. Знаменитые «Волги» вообще сходят с производства, а «Лады» из года в год становятся хуже и дороже. При этом, однако, забывают, что отечественное автомобилестроение это давно уже не только «Волги» и «Лады», но и ленинградские «Форды», таганрогские «Huyndai» и целый ряд других марок, давно собираемых у нас в России. А на Украине делают «Daewoo».

Побочным итогом протекционизма стало то, что иностранные корпорации были вынуждены разворачивать производство здесь. Если протекционистская политика будет сохранена, начнет развиваться и производство комплектующих деталей. Напротив, открытие рынков поставит на этих планах крест.

То, что происходит с членством России и Украины в ВТО - лишь частный случай общего кризиса данной организации. Ведь сорвалось не только вступление в неё наших двух стран. Главной новостью недели стал срыв переговоров между Соединенными Штатами и Европейским Союзом. На этом фоне протесты южнокорейских фермеров, прорвавших полицейские оцепления в Гонконге, были не более чем мелкой неприятностью.

Кризис ВТО имеет системный характер. На самом деле, очевидно, что надо менять курс, что политика либерализации и дерегулирования зашла в тупик, что её продолжение оказывается уже не выгодно даже тем странам, которые первоначально её проталкивали. Западные государства прекрасно понимают, что полное открытие их сельскохозяйственных рынков приведет не только к исчезновению фермерства, но, как следствие, и к целой цепочке локальных экологических и социальных катастроф, выходящих далеко за рамки сельского хозяйства. Потому-то, несмотря на небольшой удельный вес фермеров в общей численности населения, их интересы жестко отстаивают и в Европе и в США.

Многие страны «третьего мира», напротив, по инерции продолжают требовать открытия Западных рынков. В данном случае, правительства добросовестно выполняют рекомендации своих американских и европейских учителей. Однако на практике усиление экспортной ориентации слаборазвитых экономик наносит им ущерб даже больший, чем странам Запада. Основная масса сельского населения от развития экспорта не выигрывает. Напротив, усиливаются позиции транснационального агробизнеса в ущерб местному крестьянству. Растет безработица, разрушается внутренний рынок, усугубляется экологический кризис.

Единственный ответ - пусть Запад сохраняет свой протекционизм, но при условии, что и все остальные получат право защищать свои рынки. Как всегда бывает с провалившейся политикой, издержки связанные с её продолжением уже многократно перевешивают выгоды. Надо крутить руль в противоположную сторону, но выясняется, что структуры, подобные ВТО просто неспособны к этому. Они обречены, ибо оказались «заточены» под решение только одной задачи - либерализации рынков, и не обладают минимальной гибкостью, чтобы реагировать не только на требования общественности, но даже на потребности изрядной части западных элит.

КИНГ КОНГ

Режиссер: Режиссер: Питер Джексон

В ролях: В ролях: Джек Блэк, Наоми Уоттс, Эдриэн Броуди

Скажу честно, на этот фильм я попал случайно. Дочка требовала Гарри Поттера, но места были все проданы. Ехать домой не хотелось. Благо, в нынешних кинотеатрах-мильтиплексах всегда есть выбор. Пришлось удовольствоваться эпосом о гигантской обезьяне.

Признаюсь сразу, я был приятно удивлен. Прежде чем показать нам громадную гориллу, создатели фильма около получаса показывали зрителям Нью-Йорк начала 1930-х годов. Показывали любовно, детально, точно, доставляя удовольствие всякому ценителю истории ХХ века. Нью-Йорк времен «Великой Депрессии» был воссоздан компьютерными средствами так же, как Древний Рим в «Гладиаторе». Таймс-сквер и Бродвей сияют огнями, сотни желтых кебов двигаются по Пятой Авеню, из магазинов и контор выходит поток усталых людей. Правда, закрадывается подозрение: в этом кино актеры становятся не то, чтобы лишними, а как бы второстепенными. Их задача - не испортить компьютерные эффекты, грамотно подыграть программистам. Что они и делают.

Относительно эпохи у зрителя никаких сомнений быть не может: «Великая Депрессия» в самом разгаре: толпы безработных, бездомные, суповые кухни, демонстрации. Перед нами полчаса добротной социальной драмы в духе американского варианта соцреализма. Между прочим, Америка - единственная, кроме СССР, страна, где соцреалистическая эстетика действительно пустила корни. Её потом долго и успешно изживали, но как показывает «Кинг Конг» её «рецидивы» случаются в самых неожиданных местах.

Я бы ещё долго с удовольствием смотрел на Нью-Йорк, но героев погрузили на корабль и отправили к далекому острову, где они часа два плутали по джунглям и ловили гигантскую обезьяну. Для современного зрителя одной лишь огромной гориллы уже маловато, потому остров заселили динозаврами, перебравшимися сюда прямехонько из “Jurassic Park”. Остается, правда, не ясным, почему съемочная группа принялась ловить именно обезьяну, если можно было с меньшими усилиями поймать нескольких безобидных диплодоков, появление которых, кстати, совершенно не вызывает изумления у героев.

Не знаю, как реагируют американские зрители, а московский зал дружно смеялся, каждый раз, когда раскачивающийся на лианах тираннозавр пытался укусить героиню за ногу.

Но в итоге нас всё же вернули в Нью-Йорк, где, точно следуя первоначальному сценарию, Кинг Конг срывается с цепи и принимается крушить собравшихся поглазеть на него буржуев. В том, что это именно буржуи, нет никакого сомнения. В то время как рабочий народ пухнет с голоду, эти лоснящиеся господа съезжаются в театр на представление, демонстрируя изящные наряды. Они самоуверенны и отвратительны. Когда на них бросается обезьяна, их не жалко.

Потом в дело вступает репрессивная машина государства - армия, авиация. Классические кадры старого фильма с обезьяной на Empire State Building выглядят очень ярко и красиво. На фоне восходящего солнца, Нью-Йорк, небоскреб, девушка, самолеты и обезьяна. Кинг Конга действительно жалко.

Подойдя к распростертому у подножия небоскреба телу гориллы, кинорежиссер Карл - виновник всего этого безобразия картинно заявляет, что чудовище убила красота. У зрителя возникает собственная версия. Если бы не жажда наживы, никто не стал бы тащить гигантскую гориллу в самое сердце буржуазной цивилизации.

Кинг Конг оказался жертвой капитализма.

РАНО ДЕЛАТЬ ВЫВОДЫ

Итак, очередной год миновал, все открывают шампанское и подводят итоги. Говорят, что год ушел в историю. А может быть, и нет. Сколько в прошлом дат, которые ни о чем нам не скажут.

О том, что значил прошедший год для истории России и значил ли он вообще что-либо, судить мы сможем позже, когда будем подводить итоги всей путинской эпохи. А пока можно лишь констатировать: прошедшие 12 месяцев продемонстрировали возможность совершенно новых политических раскладов, но одновременно и показали, что все это не более чем тенденции, которые, может, получат развитие, а может, и нет.

Рано делать выводы, как сказал Мао Цзэдун, когда его спросили про 150-летний юбилей Французской революции.

Начало года было бурным, вызвав страх и растерянность у одних, надежды и эйфорию у других. Массовые волнения, спровоцированные по всей стране Федеральным законом № 122 о монетизации льгот, произвели особенно сильное впечатление на фоне только что случившейся украинской оранжевой революции.

«Вот оно, началось!» - подумали оппозиционеры. «Неужели и до нас дошло?» - испугались чиновники. Но прошел месяц-другой, и стало ясно, что власть стабильна, а социальный протест, грозивший обернуться серьезным политическим кризисом, удалось погасить, восстановив бесплатный проезд в автобусе для пенсионеров.

Впечатление от январских протестов было столь сильным еще и потому, что на протяжении предыдущих лет население демонстрировало безупречную покорность. Вдобавок начались демонстрации 9 января - почти в годовщину Кровавого воскресенья 1905 года, оживив в коллективной памяти события Первой русской революции. На самом деле, правда, столетие надо было, с учетом разницы в календарях, отмечать 22 января, но и в тот день волнения не прекращались, так что юбилей революции страна отметила достойно.

А затем наступили будни. О январских демонстрациях многие уже вспоминают с ностальгией, как о яркой, но короткой вспышке на фоне унылой повседневности.

На левом фланге, впрочем, начались серьезные перемены. Сначала неожиданно успешным оказался Российский социальный форум в апреле, затем некоторые из его участников решили создавать Левый фронт. Самую большую тревогу, однако, эти события вызвали не у властей, а у руководства КПРФ и особенно у начальников зюгановского комсомола (СКМ). Новое движение, не претендующее на участие в выборах, может оказаться более привлекательным для активистов, чем электоральные машины оппозиции, к реальной политической борьбе заведомо неприспособленные.

Журналисты, воспринимающие перемены на левом фланге как нечто экзотическое, с удовольствием бегали по молодежным лагерям, организуемым марксистскими группами, не слишком вникая в суть происходящего. С таким же удовольствием они писали репортажи о разгоне митингов в защиту арестованных членов Национал-большевистской партии. Особенный восторг испытывали работники пера, когда доходило до арестов и сломанных рук.

К концу года, если судить по количеству комментариев, акции, организовывавшиеся группами из нескольких десятков человек, выглядели уже гораздо более значимыми событиями, чем массовые выступления льготников. Власти подлили масла в огонь, добившись жесткого приговора для активистов НБП, проходивших по «делу о декабристах». Захват приемной администрации превратился, с точки зрения обвинения, в попытку захвата власти.

Между тем эти события никакого влияния на развитие политического процесса не оказывали, помогая лишь утолить информационный голод прессы. Острые конфликты вокруг выступлений той или иной радикальной группы были интересны именно потому, что полноценной политической борьбы и масштабных массовых протестов не было (следовательно, не было и серьезной угрозы для существующего порядка).

Другое дело, что под конец года начало снова напоминать о себе социальное движение. То тут, то там забастовки, и притом успешные. Первая удачная стачка на транснациональном предприятии - рабочие завода «Форд» заставили администрацию считаться со своими требованиями. Небольшие митинги в самых разных частях страны против жилищно-коммунальной реформы, против приватизации общежитий. Большая январская волна 2005 года тоже начиналась с таких локальных выступлений.

Но конец года продемонстрировал и другую тенденцию. «Правый марш» 4 ноября вывел на улицы несколько тысяч людей, отстаивающих свое законное право на проведение погромов. И неважно, что изрядная часть демонстрантов была просто проплачена. Смею надеяться, что читатель этой статьи не пойдет на фашистский марш даже в том случае, если ему пообещают деньги…

Национализм, давно присутствующий в отечественной политике, понемногу приобретает откровенно фашистские черты. Идеология стала обретать стройность, а расовая теория, судя по тому, как многие либеральные журналисты комментировали бунты во Франции, начала пользоваться успехом среди благопристойной публики. Когда я зачитал западным коллегам некоторые из этих комментариев - сделанные вполне уважаемыми либералами, - иностранцы занервничали, заметив, что такой откровенной расистской мерзости ни Ле Пен, ни европейские крайне правые, ни даже представители ку-клукс-клана никогда вслух не произнесут.

Появляется политическая структура - партия «Родина», которая, отчасти даже вопреки планам собственных лидеров, становится центром притяжения для всех тех, кто разделяет идеалы национал-социализма. Фашизм эффективен именно потому, что говорит о реальных социальных проблемах. Другое дело, что пути их решения предлагаются довольно специфические. Но в условиях, когда нет демократической альтернативы сложившемуся общественному порядку, подобные реакционные утопии могут иметь успех. Особенно если находятся представители деловых кругов, готовые вкладывать в это деньги.

В общем, итогом прошедшего года может оказаться большой знак вопроса. В обществе подспудно происходит поляризация и радикализация. «Социальный конфликт» встает в повестку дня, и именно он, а не абстрактные идеологии или соперничество властолюбцев будет определять ход реального политического процесса. Но кто сумеет выразить и сформулировать назревшие требования? Кто станет политическим представителем пока еще молчаливого, но уже не всегда покорного большинства?

Если это не удастся новым левым, новые российские фашисты своего шанса не упустят.

КАПИТАЛИЗМ НАСТУПИЛ И ДЛЯ НТВ

«Вы семь лет вещали, что вы за рыночную экономику и за капитализм. Вот, он наступил, и для вас тоже. Закончился коммунизм в одной отдельно взятой телекомпании. Теперь здесь тоже будет капитализм. Вы же все время говорили, что вы за это!» Так сказал Альфред Кох журналистам НТВ. И как это ни противно, с ним трудно не согласиться. Те, кто хотели свободного рынка, получили именно то, о чем мечтали. Ибо главный принцип капитализма: деньги решают все. Наивные интеллектуалы во времена перестройки искренне думали будто свобода торговли равнозначна свободе слова. Оказалось немного иначе. Свобода торговать покупать или продавать слово равнозначна свободе для победителя заткнуть рот тем, кто проиграл в конкурентной борьбе.

Кто виноват?

Если бы НТВ просто закрыла полиция, если бы цензоры отключили независимое телевидение, это было бы просто и понятно. Но НТВ оказалось жертвой собственных идеологических принципов не в меньшей мере, чем кремлевских интриг. Ясное дело, за расправой над телекомпанией стоял Кремль, но сделано все было строго по законам рынка, по правилам свободного предпринимательства.

Погубителем НТВ стал «Газпром» - транснациональная компания, в которой государство контролирует меньшинство акций. Разумно задать ответный вопрос - какую часть государства контролирует «Газпром»? И если государство срастается с монополистическим капиталом, не напоминает ли это вам что-то давно прочитанное из Ленина?

«Газпром» очень нехорошо поступил со своим должником. Но кто заставлял Владимира Гусинского и холдинг «Медиа-МОСТ» брать деньги взаймы у «Газпрома»? Ясное дело, кредиты брались под политические проценты. В тот момент, когда совершались первоначальные сделки, политической проблемы не было. «Газпром» и «Медиа-МОСТ» единодушно поддерживали Ельцина. И дружно «мочили» в 1996 году коммунистов, прибегая к самым грубым приемам. Зюганов фигура малосимпатичная, но это не дает права на грязную игру. Тем более, что били не только и не столько по Зюганову. У народа демонстративно отнимали право на выбор. А когда люди из окружения Чубайса попались в Доме правительства при попытке вынести оттуда знаменитую коробку из под ксерокса с полумиллионным «черным налом», никто иной как Киселев объявил это чуть ли не государственным переворотом. В тот момент Киселев и «Газпром», Чубайс и Кох были в одной лодке. Своих надо было защищать.

Сейчас это вспоминать неприятно, даже как-то неприлично. Но все это помнить надо хотя бы для того, чтобы извлечь уроки на будущее. Потому что свобода слова, это не просто словосочетание, но и принцип. И когда сама пресса жертвует профессиональными принципами ради участия в политической интриге, она сама же оказывается ее жертвой.

Деньги у «Газпрома» взяли, но ситуация изменилась, единый лагерь распался. НТВ поддержало Лужкова в политической гонке 1999 года. А Путин обид не прощает. И счет был предъявлен. Политика свелась к экономике, к борьбе за собственность. Контроль над капиталом обернулся контролем над прессой. Неприятно? Безусловно. Но и закономерно. И если кто-то хотел иного, то не надо было аплодировать в 1993 году нарушению конституции и расстрелу парламента, не надо было умиленно пропагандировать чубайсовскую приватизацию. Ибо приватизация ничего иного кроме Коха и Йордана породить не могла. Эти люди правильно понимают правила игры.

Злорадствовать по поводу чужых неприятностей дурно, даже если люди в лучших отечественных традициях наступили на собственные грабли. Без НТВ наш эфир многое потеряет. Но если бы дело было только в НТВ! Свобода слова может быть только одна на всех. Если легально действующей оппозиции - какая бы она ни была - затыкают рот, если общественным сознанием откровенно манипулируют, значит все слова о демократии - демагогия. Этого, кстати, «звездная команда» Гусинского никогда не понимала и делить эфир, например, с противниками либеральных идей была не готова. Но когда рот затыкают либералам с НТВ, это наступление на права всех. Защищать Киселева от Парфенова бессмысленно. Гражданские права защищать необходимо. И если завтра победоносный Киселев начнет отключать от эфира Парфенова и Миткову, это будет такой же атакой на свободу слова, как и то, что происходит сегодня.

Что делать?

Защищать свободу журналистов - Сорокиной и Митковой, Киселева и Парфенова - надо ради общих демократических принципов. Хотя бы потому, что даже самая посредственная демократия все же лучше самого хорошего фашизма. И это касается не только журналистов, но и миллионов людей, испытывающих к прессе вполне понятное отвращение. Но защищать свободу прессы надо не только от полицейского с дубинкой, не только от Коха и Йордана, но и от того самого свободного рынка, воплощением которого эти уважаемые господа являются.

Рынок по-российски, ясное дело, имеет свои особенности. Потому что право собственности, в конечном счете, оборачивается именно правом на свободное применение дубины. Но если мы считаем, что происходящее у нас уникально, мы в очередной раз ошибаемся. На протяжении всей истории капитализма в прессе шла непрерывная и порой жестокая борьба между журналистами и собственниками изданий. В Соединенных Штатах журналисты, недовольные тем, что творится в крупных информационных корпорациях, открыли собственный web-сайт Media Channel, где разоблачают владельцев медиа-компаний. Сейчас на нем уже миллионы посещений.

Время от времени журналисты уходили от собственников, создавая собственные кооперативные средства массовой информации - так возникла знаменитая французская «Le Monde», попытавшаяся (и небезуспешно) «навязать» остальной прессе стандарты журналистской этики и объективности. Во многих странах результатом борьбы стали законы, охраняющие права журналистов от собственников так же, как должны охраняться социальные права рабочих от произвола предпринимателей. Точно так же как во многих странах есть законы, обеспечивающие автоматическую (независимо от отношения к ним чиновников) государственную поддержку изданиям, отстаивающим точку зрения меньшинства. Так в Норвегии до сих пор выходит - с цветными фотографиями и на многих страницах - ежедневная газета «Klassenkampen» («Классовая борьба»), некогда основанная маоистами.

Кстати, о классовой борьбе: вопреки собственной риторике, коллектив НТВ, подвергшись нашествию Коха и Йордана избрал вполне пролетарский способ борьбы: запершись на студии, прекратили обычное вещание. Что это? Самая настоящая оккупационная забастовка. Разумеется, не помогло. Да и не могло помочь в обществе, где вообще выиграть забастовку почти невозможно. Если бы в России успешных стачек было побольше, то может быть и судьба НТВ оказалась сегодня несколько иной.

Поражение НТВ - не конец свободы слова в России. Это начало нового раунда борьбы за демократию. И урок, который мы должны извлечь из происходящего предельно прост. Для того, чтобы наши свободы были защищены, надо последовательно отстаивать права граждан. Всех граждан, а не просто группы либеральных журналистов с популярного телеканала.

Если этот урок будет усвоен, то власть еще пожалеет, что расправилась с НТВ. Ибо рано или поздно ей придется иметь дело не с двумя десятками журналистов, а с миллионами людей, научившихся солидарности и готовых бороться за свои интересы.

МЕЖДУ КРИЗИСОМ И РЕФОРМОЙ

Слово «глобализация» стало популярным у нас в стране, как и положено, с опозданием. А именно - в тот момент, когда во всем мире заговорили уже не о становлении новой глобальной экономики, а о ее кризисе. То, что наши публицисты и теоретики заговорили о глобализации позже западных, свидетельствует вовсе не о том, что процесс обошел нас стороной или задержался, а лишь об отсталости нашей общественной мысли.

Хуже того, заговорив о глобализации, наша пресса сразу разделилась на два лагеря. Одни видят в ней неудержимый «естественный процесс», в который надо вписаться, а другие - заговор темных сил против России, с которым надо бороться. И то и другое совершенно не соответствует действительности. Глобализация есть результат неолиберальной экономической политики, восторжествовавшей в мировом масштабе. В результате этой политики не только российский рабочий в большинстве отраслей сейчас находится на грани выживания, но и американские рабочие получают с учетом инфляции меньшую заработную плату, нежели 20 лет назад. Эта политика не направлена против России точно так же, как она направлена против Америки. Просто международный финансовый капитал одержал победу над промышленным. От этого пострадали трудящиеся классы по всему миру. Ясное дело, что более бедные страны страдают больше, нежели более богатые, но тут никакой новости нет, такова логика капитализма.

Сейчас, когда назревает мировая экономическая депрессия, Россия тоже не сможет остаться в стороне. Скорее всего, она пострадает от кризиса меньше, нежели Соединенные Штаты или Западная Европа. Но что значит «меньше» на практике? Наше положение и без того тяжелое. Если оно еще больше ухудшится, будет ли для нас утешением, что кому-то другому тоже плохо. В экономическом и финансовом смысле для Америки калифорнийский энергетический кризис потрясение куда большее, чем для нас катастрофа в Приморье. Но жители Приморья с удовольствием поменялись бы местами с гражданами штата Калифорния.

Рыночная экономика в принципе циклична и в этом смысле предсказуема. В послевоенной Европе и отчасти даже в Соединенных Штатах государство, в соответствии с идеями Дж. М. Кейнса, регулировало хозяйственную жизнь, проводя «контрциклическую инвестиционную политику». Суть ее состояла в том, чтобы резко повышать государственные расходы и инвестиции в период, когда рыночный спрос падает, а затем сокращать их в момент экономического подъема. Это позволяло как бы выравнивать колебания спроса и предложения, обеспечивая стабильное развитие.

Неолиберальные экономисты критиковали эту политику за то, что она, во-первых, ведет к постепенному нарастанию инфляции, а во-вторых, отмечали, что, предотвращая кризисы, государство не мешает «выбраковыванию» неэффективных предприятий. Кризисы необходимы капитализму для поддержания конкурентной динамики и периодического «очищения» хозяйственного организма. Принцип «выживает сильнейший» в полной мере реализуется именно во время депрессии. Когда в странах Южной Азии рухнули местные валюты, а затем столь же стремительно стали снижаться объемы производства, все ожидали, что это начало мирового кризиса. Дальнейшие события, казалось бы, подтверждали это предположение. Кризис стал разрастаться. Вслед за Южной Азией он охватил Россию. После того, как рухнул рубль, финансовые неприятности охватили Латинскую Америку. Был дважды девальвирован бразильский реал, который являлся не просто крупнейшей региональной валютой, но и символом нового экономического подъема на континенте. Межд