sci_history Михаил Трофимович Петров Адмирал Ушаков ("Боярин Российского флота")

Исторический роман современного российского писателя Михаила Трофимовича Петрова рассказывает о великом русском флотоводце Федоре Федоровиче Ушакове, о последних годах его жизни, проведенных в мордовском селе Алексеевка.

В 1981 году роман вышел под названием "Боярин Российского флота".

ru
rusec lib_at_rus.ec Nox reader, FB Editor v2.0 2007-05-11 http://vse-knigi.su/book/52318 1.1

1.0 — http://vse-knigi.su/book/52318

1.1 — форматирование, вычитка текста — Елена Байрашева (lenok555@mtu-net.ru)

Адмирал Ушаков 5-17-012353-1, 978-5-17-012353-7, 5-271-03699-5, 978-5-271-03699-6

Петров Михаил.

Адмирал Ушаков

Часть первая. Не ко двору…

1

К заиндевелому окну еще липла густая темень, но Федор, камердинер Ушакова, чувствовал, что рассвет где-то рядом и пора вставать. Чувствовал по усталости от лежания, по шумной возне Полкана во дворе и еще по каким-то смутным, почти неуловимым признакам. Из адмиральской комнаты доносился скрип старой рассохшейся кровати. Адмирал, должно быть, тоже чувствовал наступление утра. Впрочем, кровать под ним поскрипывала всю ночь. Неспокоен был сон у адмирала. Да ведь его и понять можно. Толкнул нечистый подать прошение об отставке. Сам же и переживает теперь. Не очень-то это легко, переходить от одной жизни к другой.

Конечно, если судить по справедливости, адмиралу при его великих заслугах уйти на покой не грех. Заслужил. Только чувствуется, против воли на покой решился. Обидно ему. Из всех российских адмиралов никто не имеет столько заслуг, столько доброй славы, как он. А его в черном теле держат, затирают всячески. Иные и летами моложе, и флотское дело разумеют хуже, а выше поставлены.

Федор коснулся ногами холодного пола, нащупал на столике свечу и, старчески покашливая, пошел с ней в прихожую, где с вечера горел фонарь. Полкан отрывисто залаял. Федор, не торопясь, открыл фонарь, зажег от него свечу. Полкан залаял громче. "А ведь он не меня чует, он чужого почуял", — подумал Федор.

Поставив зажженную свечу, Федор сунул ноги в валенки, накинул на плечи шубу и с фонарем вышел на крыльцо. Собака рвалась с цепи к воротам, за которыми боязливо фыркала лошадь.

— Кто там?

— Дом адмирала Ушакова? — донесся в ответ требовательный голос.

— Что нужно?

— Имею до его высокопревосходительства поручение.

Федор открыл калитку, навстречу ему шагнул не по погоде легко одетый высокий человек.

— Из министерства изволите?

— Нет, с Черного моря.

— Из Севастополя, значит?

— Угадал, дед.

Помахивая продолговатым сундучком, человек из Севастополя держался свободно, даже несколько развязно, как обычно держатся в обществе людей низшего звания их благородия господа офицеры. Федор впустил его в прихожку, предложил раздеться.

— Благоволите в столовой подождать?

— А поздно встает его высокопревосходительство?

— Должно, уже не спит, должно, читает. Адмирал почивать долго не любит.

— Если можно, подожду в столовой.

— Тогда извольте сюда пройти.

Проводив незнакомца в столовую, Федор принялся растапливать печку. Приезжий, поставив сундучок у стены, чтобы не мешал, стал прохаживаться по комнате, нетерпеливо одергивая на себе суконный мундир, в каких обычно щеголяли чиновники средней руки. Прохаживаясь, он оглядывал обстановку, оглядывал с выражением недоумения и разочарования. Помещение походило на монашескую келью. Ни ковров, ни картин, ни зеркал, ни мебели заморской. Посмотришь — и не подумаешь, что адмирал тут живет.

— Мы, сударь, к роскоши не привычны, — угадывая мысли гостя, сказал Федор. — Адмирал простоту жалует.

Он вдруг замер, прислушиваясь. На лестничных ступенях, что вели вниз со второго этажа, послышались грузные шаги.

— Идет, — показал головой в сторону лестницы Федор.

Гость еще раз одернул на себе мундир и вытянулся по-солдатски. Шаги приближались. Наконец дверь открылась, и на пороге появился тот, кого ждали. Адмирал был в домашнем халате, с помятым лицом, невыспавшийся.

— Ко мне? — бегло посмотрел он на посетителя.

Тот бойко представился:

— Отставной капитан-лейтенант Арапов.

Адмирал посмотрел на него еще раз, но уже внимательней.

— Думается, я вас где-то видел.

— Тысяча семьсот девяносто первый год. Калиакрия. "Рождество Христово".

— Арапов, Арапов… — ворошил в памяти Ушаков. — Саша?

— Он самый, ваше высокопревосходительство, бывший гардемарин Саша Арапов, а ныне, с вашего позволения, Александр Петрович, дворянин без определенных занятий.

Они обнялись. Федор, наблюдавший за ними со стороны, тотчас засуетился, стал ставить самовар. Он сразу понял, что гость адмиралу желанный, а раз желанный, без самовара не обойтись.

Между тем адмирал и бывший гардемарин занялись воспоминаниями о Калиакрийском сражении, о котором в свое время писали все газеты Европы. В русско-турецкой войне 1787–1791 годов Ушаков, командовавший сначала эскадрой, а затем всем Черноморским флотом, одержал над неприятелем много побед, но баталия у мыса Калиакрия не шла с другими сражениями ни в какое сравнение. Славная была баталия!

— В той баталии вы, кажется, следили за сигналами? — уточнил Ушаков, не спуская с гостя глаз.

— Так точно, ваше высокопревосходительство, — отвечал Арапов. — А после сражения вы изволили послать меня в главную квартиру армии с рапортом.

— Помню, помню… Но постойте, — перебил его Ушаков, — с того момента я вас более не видел. Мне сообщили тогда, что вас оставил при своей особе князь Потемкин, а что стало с вами потом, не знаю. Где пропадали в эти годы?

— Длинная история, долго рассказывать, — насупился Арапов, — к тому же скучная, — добавил он, вздохнув.

— Чай готов, — доложил Федор. — Покорнейше прошу к столу.

— А у меня для вас, Федор Федорович, что-то есть, — вдруг вспомнил Арапов и стал открывать свой продолговатый сундучок. В сундучке оказался искусно сделанный макет линейного корабля с мачтами, реями, парусами, с адмиральским вымпелом. Не макет, а загляденье.

— Что это? — заинтересовался Ушаков.

— "Рождество Христово". Не узнаете?

Ушаков взял в руки макет и стал рассматривать со всех сторон. В серых глазах засветился восторг.

— Узнаю!.. Как не узнать? Все сходно. Чудесная вещица!

— Матросы постарались. Не забывают вас, Федор Федорович. Офицеры, разумеется, тоже. Хотели подарок с нарочным послать, а тут узнали, что я еду, вот и попросили.

— Спасибо, братец, спасибо! Обрадовали старика.

— Чай остынет, — напомнил Федор.

— Хорошо, хорошо, сейчас сядем, — сказал ему Ушаков. — Только прежде отнеси подарок в мою комнату да смотри, чтобы аккуратно было.

— Уж как сумею, — проворчал слуга, недовольный излишним внушением. Он отнес подарок наверх и когда вернулся, сказал так, словно брал на себя главенство в доме: — Все. Теперь извольте садиться завтракать.

Расставив на столе приборы, Федор с простоватой откровенностью обратился к гостю:

— Может, ваше благородие, с мороза водочки пожелаете?

Арапов неопределенно пожал плечами, потом посмотрел на Ушакова, как бы спрашивая его разрешения. Ушаков, занятый чаем, не придал его взгляду значения. Федор не стал больше говорить. Он достал из шкафа зеленый штоф, рюмку и поставил все это перед гостем, рядом с его чайным прибором.

— Пейте, ваше благородие. Сколько душа примет, столько и выпейте. С холоду хорошо будет.

Его поведение не было похоже на поведение слуги. Он вел себя так, словно знал за собой право стоять с хозяином на одной доске. И было как-то странно, что сам адмирал относился к этому как к само собой разумеющемуся. Арапову вспомнились севастопольские анекдоты о панибратских отношениях Ушакова с прислугой — анекдоты, вызывавшие у многих усмешки. Говорили, будто его камердинер даже позволяет себе огрызаться на своего хозяина и Ушаков-де ему все прощает — Ушаков, перед которым трепетали даже старшие офицеры, Ушаков, считавший блюдение строгой дисциплины стержнем воинской службы. Арапов не верил анекдотам, но вот теперь выяснялось, что доля правды в них была.

— Выпейте, Александр Петрович, — поддержал слугу Ушаков. — Ежели Федор предлагает выпить, то надобно выпить. Он это знает.

Арапов выпил и стал закусывать. Ушаков поглядывал на него одобрительно.

— Как там Севастополь?

— Стоит, — отвечал Арапов, смелея. — Адмиралтейским городом стал. Теперь уже не Херсон, а Севастополь главный.

— Знаю. Как наши, как Ельчанинов?

— Ельчанинов уже больше года как в отставке. Из старых офицеров мало кого осталось. Не ладят с новым командующим, вот и уходят.

— А вы почему ушли? Тоже не поладили?

— Моя история другая, — невесело усмехнулся Арапов, принявшись за чай.

Ушаков не стал больше задавать вопросов, молчание царило до конца завтрака, и только после того, как вышли из-за стола, он снова обратился к гостю:

— Где остановились?

— Еще нигде, — отвечал Арапов и, чтобы не подумали, что навязывается в квартиранты, добавил: — У меня тут двоюродный дядя, думаю, у него… Отставной генерал-поручик Истомин. Может, слышали про него?

— Знаю. Богатый вельможа. Многие у него бывают, но я не езжу. Пышные приемы, а пышностей я не люблю. — Ушаков окинул взглядом столовую, словно желая удостовериться, удобно ли предложить ее гостю, и продолжал: — Ежели что — милости просим, дом наш для вас открыт всегда.

— Благодарствую, Федор Федорович.

Вскоре они расстались. Ушаков пошел по своим делам, а Арапов направился искать дом родственника.

2

Когда Ушаков, расставшись с гостем, вышел из дома, небо уже совсем посветлело. Синеватый снег, вздыбленный у домов и заборов в крутые сугробы, был чист. Еще вчера всюду виднелись следы рождественских гуляний. Все было сплошь утоптано, исполосовано санными полозьями, замусорено клоками сена, соломы, конским навозом. Ночной снегопад укрыл мусор, пригладил землю.

За Ушаковым в эту пору обычно приезжал форейтор со службы, но сегодня его не было. Ушаков еще накануне предупредил своих, чтобы экипажа ему не подавали. Сегодня он решил пешком прогуляться до Министерства морских сил, чтобы узнать, какой дан ход его прошению об отставке. Уже две недели прошло, как отдал рапорт товарищу министра Чичагову, а ответа никакого. Будто забыли о нем.

Он шел по чьим-то следам, проложенным в мягком снегу и еще не успевшим обозначиться в постоянную тропинку. В темных окнах временами вспыхивали алые отражения зарева. Над снежными крышами, чистыми, словно подсиненными, струился белый дым. У колодцев гремели ведрами бабы. За домами на Неве горели костры — то солдаты сжигали свозимый туда мусор.

Обычная утренняя картина.

Тихим бывает Петербург по утрам. Ни криков извозчиков, ни звона мчащихся троек, ни пьяных голосов, ни плача детей… Все это будет потом, поближе к полудню. А пока даже собак не слышно — редко где какая тявкнет.

Ушаков первый раз приезжал сюда, в Петербург, сорок пять лет тому назад, когда робким деревенским мальчишкой поступал в кадетский корпус учиться мореходному делу. Тогда Петербург представлялся ему не таким. Он видел в нем, творении великого Петра, что-то незыблемо-святое, призванное освещать Российскому государству дорогу к земным благостям. И люди, живущие в нем, казались ему устремленными к этой цели, думающими о благостях России. В молодости жизнь вообще виделась иначе, куда прекраснее, чем сейчас.

Министерство морских сил размещалось в этом же здании, что и Адмиралтейств-коллегия. Подходя к зданию, Ушаков еще издали заметил стоявший у подъезда богатый возок. "Уж не Чичагов ли?" — обрадованно подумал он. Товарищ министра Чичагов обычно появлялся на службе после десяти, и застать его в министерстве в такой ранний час было большой удачей.

Ушаков не ошибся: возок и в самом деле оказался чичаговским. Сам Чичагов уже успел пройти к себе в кабинет.

— Можно к нему? — спросил Ушаков секретаря, поднявшись в приемную.

— Разумеется, Федор Федорович, адмирал вам будет рад.

Секретарь был одним из тех старых штаб-офицеров, которые хорошо знали Ушакова и высоко почитали его.

— Адмирал один? — Ушаков уже держался за дверную ручку.

— У него граф Войнович.

Услышав фамилию Войновича, Ушаков отдернул руку и отошел к дивану. Отставной адмирал Войнович относился к числу его давних недругов. Встреча с ним не сулила никакой радости.

— Граф зашел просто так, у него нет к его высокопревосходительству никакого дела, — сказал секретарь. — Думаю, что друг другу не помешаете.

— О нет, я подожду, — мотнул головой Ушаков. — Извольте доложить обо мне его высокопревосходительству.

Секретарь оставил свои дела, коими занимался сидя за столом, и пошел в кабинет своего начальника. Вернулся минуты через две, сказав:

— Его высокопревосходительство скоро освободится.

— Я подожду, — ответил Ушаков.

Секретарь подал свежие "Петербургские ведомости". Ушаков развернул газету, пробежал по ней глазами, но не нашел ничего такого, что могло бы привлечь его внимание. Да и до чтения ли было ему сейчас? Из головы не выходила мысль о товарище министра, с которым предстоял трудный разговор. Что он ему скажет? Дал ли ход его прошению об отставке?

Чичагов, человек еще сравнительно молодой, обладал манерами светского баловня. Начитанный, хорошо знавший европейские языки, он мог поговорить на любые темы, умел в нужный момент вставить острое словечко, что побуждало людей высокого круга принимать его за человека способного и умного, хотя в делах, ему поручаемых, его способности не очень-то сказывались. Любимцу счастья все приходило с необычайной легкостью, даже вице-адмиральский мундир, который носил с каким-то гордым изяществом, достался ему без особых хлопот, как бы в награду за его привлекательную наружность и уживчивый характер.

Желая углубиться в чтение, Ушаков пересел на другое место, поближе к свету. Но чтение не пошло и тут, глаза невольно соскальзывали с газетной полосы на дверь, за которой Чичагов принимал человека, не обремененного никакими делами. Длительное ожидание начало уже раздражать его, когда дверь наконец распахнулась и из кабинета показался Войнович — в адмиральском мундире, при орденах. Увидев его, Ушаков невольно поднялся. Войнович принял это за приветственный жест и поклонился:

— Рад вас видеть, Федор Федорович, в полном здравии.

— Благодарствую. Я тоже вам рад, — ответил Ушаков и тут же покраснел, как краснеют люди, уловившие себя на лжи. — Прошу извинить.

С этими словами он нырнул за спину графа с торопливостью, не делающей чести его сану, рванул на себя дверь в кабинет и тотчас захлопнул ее за собой. Войнович выразил на лице крайнее удивление, обратившись к секретарю за сочувствием:

— Как сие находите?

Секретарь только пожал плечами. Его жест выражал желание остаться в стороне: я, мол, о ваших взаимоотношениях ничего не знаю и, пожалуйста, меня не впутывайте…

Между тем в кабинете товарища министра шел не очень-то приятный для Ушакова разговор. Выяснилось, что его рапорт еще не представлен императору и, следовательно, по нему еще не принято никакого решения. Дело заволокитил сам Чичагов, чего он даже не счел нужным скрывать. Он, видите ли, надеялся на то, что Ушаков еще передумает и возьмет рапорт обратно.

— Поверьте, министерство вас очень ценит, вы нам очень нужны.

Так говорил Чичагов и, конечно, лгал. Если он, Ушаков, и нужен был кому в министерстве, то разве что самому Чичагову. С этим человеком у него, Ушакова, сложились какие-то странные, во всяком случае, далеко не искренние отношения. Чичагов действительно оказывал Ушакову гласную поддержку. Он признавал его заслуги, открыто называл выдающимся флотоводцем, "боярином Российского флота", обращался к нему за советами, даже часто следовал его советам, но в то же время буквально ничего не предпринимал, чтобы этот "боярин флота" занял достойное ему место. Наоборот, он способствовал удержанию его во втором ряду. Чичагов ставил себе в заслугу назначение Ушакова в сентябре 1804 года начальником петербургских флотских команд с сохранением за ним должности командира гребного флота. Но разве о такой службе мечтал он, заслуженный адмирал? Начальствование над флотскими командами содержало в себе главным образом хозяйственные заботы и не имело прямого отношения к боевой подготовке кораблей.

Чичагов был, как и открытые недоброжелатели Ушакова, против его перевода на первый ряд, к кормилу Российского флота. Ушаков был нужен ему в его нынешнем положении. Он хотел иметь в его лице нечто вроде личного советника, негласного помощника в осуществлении своих честолюбивых планов. Чичагов мечтал о министерском кресле и потихоньку сколачивал вокруг себя партию из авторитетных лиц, имевших причины быть недовольными нынешним министром Мордвиновым. При дворе все так делали, кто желал подняться выше по ступеням власти. Словом, Ушаков давно раскусил своего «покровителя» и терпел его только потому, что некуда было деваться.

— Как мне помнится, — говорил Ушаков Чичагову в ответ на его оправдания, — я не давал повода усомниться в твердости принятого мною решения. Я не смогу больше служить и прошу не затевать со мною игры. Я устал.

— Напрасно, напрасно обижаетесь, Федор Федорович, — заюлил перед ним Чичагов. — Я делаю для вас все, что могу. Ежели желаете знать, по вашему прошению мною уже и доклад государю подготовлен. Можете убедиться в том сами. — И он подал ему плотную бумагу, исписанную мелким красивым почерком. Ушаков хотел было от нее отказаться, но Чичагов заставил взять в руки: — Читайте, читайте. Вы должны обязательно прочитать сие, дабы у вас не осталось ложного мнения о моем отношении к вашей участи.

На бумаге оказался следующий текст:

"Балтийского флота адмирал Ушаков в поданной на высочайшее вашего императорского величества имя просьбе объясняет, что, находясь в службе 44 года, продолжал оную беспорочно, сделал на море более 40 кампаний, две войны командовал Черноморским линейным флотом против неприятеля и был во многих сражениях с пользою; ныне же при старости лет своих отягощен душевной и телесной болезнию и опасается по слабости здоровья быть в тягость службе, посему и просит увольнения от оной, присовокупляя к тому, что он не просит награды, знатных имений, высокославными предками вашими за службу ему обещанных, но остается доволен тем, что от высочайшей милости и щедроты определено будет на кратковременную его жизнь к пропитанию. В службе состоит оной Ушаков с 1763 года, в нынешнем чине с 1799 года, жалованья получает в год по 3600 рублей и по стольку же столовых".

— Я постараюсь на этой же неделе попасть к императору, — пообещал Чичагов после того, как Ушаков вернул ему бумагу. — Я сделаю для вас все, хотя и не могу поручиться за принятие его величеством благоприятного для вас решения.

Ушаков поклонился и, не сказав больше ни слова, вышел.

На улице поднялся ветер. Выпавший ночью снег, легкий, еще не успевший слежаться, дымными волнами несся по улицам, залепляя стены домов, обнажая на открытых, продуваемых местах грязноватые пятна старого снежного покрова. Быстро же меняется погода. С утра было тихо, и вот на тебе…

Выйдя из министерства, Ушаков с минуту постоял на крыльце, раздумывая, куда теперь в такую непогоду — домой или на службу. Решил: домой. Поднял воротник и быстро зашагал в белую обжигающую муть.

3

Отставной генерал-поручик Истомин хотя и не считал Арапова близким родственником, тем не менее ему обрадовался,

— Ты прибыл очень кстати, — тряс он его огромными ручищами, не находя иного выражения своей радости. — Сегодня собираются гости. Даю обед. Будут большие чины. Так что цепляйся, брат, пользуйся связями дяди своего, — закончил он весело.

Несмотря на свои шестьдесят с лишним, он был по-молодому подвижен, шустр. На чисто выбритом, гладком лице его играл здоровый румянец.

Гостей оказалось немного, но все хороших фамилий. Адмирал Александр Семенович Шишков, степенный, благородный, был на примете у самого императора. "Очень полезный человек", — шепотом предупредил Истомин Арапова. Граф Марк Иванович Войнович был тоже адмиралом, но отставным оставил службу полтора года тому назад. Арапов знал его по службе на Черном море, где тот одно время начальствовал над Севастопольской эскадрой, а потом над всем Черноморским флотом. В свою очередь граф тоже признал в нем знакомого.

— Мы, кажется, встречались в Херсоне, не так ли? — спросил он, пожимая ему руку.

— Да, я имел удовольствие видеть вас именно там, — сказал Арапов.

— Вы служили у Мордвинова. Помню, помню. У вас тогда еще какая-то история с девицей приключилась.

Арапов, нахмурившись, не ответил.

Кроме Шишкова и Войновича, были еще старичок-дипломат, перед самым Рождеством вернувшийся из Лондона, морской офицер кадетского корпуса и два чиновника почтового департамента. По тому, как гости свободно вели себя, можно было определить, что они бывали здесь уже не раз. Со времени вступления на престол Александра такие небольшие салонные компании стали в моде. Люди собирались вместе не только приятно пообедать и "отвести душу" за карточными столиками, но и потолковать о политике, высказать свои суждения.

За обеденным столом Арапов оказался рядом с Шишковым. Чувствуя себя как-то скованно, он не подавал голоса и только слушал, что говорили другие. А говорили о разном — о какой-то знатной даме, которую хватил сердечный удар, и она теперь нигде не появляется, о ночном призраке, будто бы увиденном двумя монахами, когда тот в образе покойного императора Павла поднялся вдруг из земли и побежал по льду через Неву… Ничего интересного. Но вот хозяин обратился к старичку-дипломату:

— Слышал я, будто вы недавно из Лондона вернулись. Что нового там слышно? Между прочим, — добавил он, — племянник мой тоже в Англии жил, при флоте тамошнем состоял, ихним наукам обучался.

— Да? — сделал обрадованный вид дипломат и даже привстал, чтобы выразить Арапову свое восхищение. — Очень приятно быть с вами в обществе. Касаемо же новостей, господа, — продолжал он, потупив взгляд в уверенности, что все сейчас смотрят на него, — то вряд ли могу вас чем-то заинтересовать. Ничего привлекательного. Англия, как и вся Европа, живет страхами перед Бонапартом.

— Ох уж этот Бонапарт!.. — с досадой промолвил Истомин. — Чтоб пусто ему было!

И тут как-то все сразу загорячились, заговорили наперебой:

— Унять бы его надо! Выбросить вон!

— Пробовали — не получается.

— Значит, плохо пробовали. Надо всем сразу навалиться. Нас с союзниками вон сколько! А он, считай, один…

— Мириться с ним надо.

Арапов слушал голоса и вспоминал время, когда он сам вот так же в компаниях возмущался наглым поведением новоявленного предводителя французов. В свое время Павел I уже заключал с ним мир. С приходом к власти Александр I тоже высказался за мирные отношения. Договор остался в силе. Однако миролюбивые акции русского двора не принесли спокойствия Европе. Хуже того, после распада так называемой "второй коалиции" — союза Англии, Австрии, России, Турции и Неаполитанского королевства — Бонапарт повел еще более агрессивные действия. Он бесцеремонно, силой оружия, расширял и укреплял свои позиции в Италии и германских княжествах, все ближе и ближе продвигаясь к границам России.

В Восточной Европе перед лицом Бонапарта Россия, по сути дела, оставалась одна. После тяжелых поражений, нанесенных французами, Австрия вынуждена была согласиться на унизительный для нее мир. Воле Бонапарта покорились и итальянские государства. Что касается Пруссии и соседних с нею немецких государств, то они видели в добровольной покорности Франции единственное средство к… сохранению своей независимости. Бонапарт творил в этих странах все, что хотел. Он дошел до того, что приказал своим жандармам арестовать во владениях Баденского курфюрства члена династии Бурбонов герцога Эгинского. Герцога увезли в Париж, где тотчас после военно-полевого суда отправили на эшафот.

Казнь одного из последних членов королевского семейства Франции вызвала в европейских правящих дворах бурю негодования. Монархи увидели в этом акте угрозу устоям собственных династий и потому воспылали желанием снова взяться за оружие. Англия вступила в переговоры с Россией. Она обещала ей помощь флотом, помощь субсидиями, лишь бы та направила против распоясавшегося узурпатора своих храбрых солдат. Россия не устояла против соблазна. Так стала складываться новая коалиция, третья по счету. А когда складываются коалиции, война становится неизбежной.

Союзники были уверены в своем превосходстве над противником. Что такое Бонапарт? — говорили они. Этот выскочка, объявивший себя императором Франции, просто помешался, мечтая о покорении всей Европы. Он будет, несомненно, разбит. На Дунае против него уже собиралась объединенная русско-австрийская армия для похода в само логово узурпатора. Англичане готовили флот для его разгрома на море.

Поначалу все шло хорошо, удача была на стороне союзников. 9 октября 1805 года английский флот под командованием адмирала Нельсона нанес сокрушительное поражение франко-испанскому соединенному флоту у мыса Трафальгар. Правда, англичанам досталась эта победа дорогой ценой, ценой гибели своего адмирала. Но победа есть победа!

Трафальгарская виктория дала в Петербурге повод к неслыханным ликованиям. Однако радость оказалась недолгой. Уже через месяц с небольшим французы ответили на Трафальгар разгромом русско-австрийских войск под Аустерлицем.

Аустерлицкое поражение союзников (об этом толковали во всех петербургских салонах) было подготовлено австрийским генералом Макком. В то время как русские войска под командованием Кутузова находились на марше, собираясь соединиться с австрийской армией, Макк, снедаемый нетерпением заполучить славу единоличного победителя Наполеона, неосторожно выдвинулся к местечку Ульм, что на Дунае. Наполеон, конечно, этим воспользовался, окружил его армию и заставил капитулировать. Узнав об этом, Кутузов вынужден был отойти назад.

Может быть, дело этим бы и кончилось, но тут в район боевых действий прибыли императоры двух союзных государств, а с ними австрийский генерал Вейротер. Русскому императору Александру сей генерал показался настоящим гением, он внял его советам и приказал Кутузову немедленно начать наступление. В сражении при Аустерлице союзники потеряли треть своей армии. Александр поспешил отвести свои войска в Россию. Что же касается австрийского императора Франца, то он лично явился к Наполеону и заявил, что не намерен больше воевать с доблестной и непобедимой армией его величества. Вскоре между императорами был заключен Пресбургский мир, позволивший Наполеону прибрать к рукам значительную часть владений Священной Римской империи.

После Пресбургского мира тучи войны не рассеялись. Наполеон усилил свои «ухаживания» за Портой, побуждая ее порвать отношения с Россией и при поддержке "истинных друзей" попытаться вернуть себе то, что было утрачено в прежних войнах. Со своей стороны Россия вкупе с Англией стала «сватать» Пруссию. Вскоре сложилась новая антибонапартовская коалиция в составе Англии, России, Швеции, Пруссии и Саксонии. Пруссия до этого очень побаивалась Наполеона, прямо-таки трепетала перед ним, а тут осмелела до того, что предъявила ему ультиматум с требованием вывода французских войск из Южной Германии, куда они вошли "малость похозяйничать". Пользуясь тем, что русские войска в этот момент стояли далеко и не могли помочь своей расхрабрившейся союзнице, Наполеон довольно быстро расправился с прусскими войсками и вошел в Берлин.

— Что и говорить, худы наши дела, — резюмировал дипломат. — Наполеон совсем распоясался. А тут нам еще Турция угрожает, может, уже войну объявила, пока тут сидим.

— Под Аустерлицем опростоволосились — вот где беда наша, — проговорил Войнович. — Если бы не Аустерлиц, совсем бы другая песня сложилась.

— И кто бы мог подумать, — подхватил Истомин, — Кутузов и опростоволосился! Ведь я его еще с Румянцевских кампаний знаю, вместе воевали. Даровитый командир, с умом. Даровитый, а вот сплоховал…

— Может, не он сплоховал, может, другие сплоховали? — возразил Шишков. — Кутузову спасибо — хоть армию спас, могло быть хуже.

— Не хочу верить, чтобы Кутузов Бонапарта не осилил, — не унимался Истомин. — Ведь лупил же супостата Суворов! И Ушаков войска его бивал. А почему Кутузов не может? — И, помолчав, сам же стал объяснять: — Дух не тот! Духа прежнего не стало. Какой нынче пошел солдат? Раньше, бывало, посмотришь на фрунт — лица румяны да веселы, свежестью да здоровьем от них несет. А что сейчас? Бледность, унылость в глазах. Когда нет духа настоящего, ни пища, ни опрятство не даст человеку здоровья. Дух ему нужен. Дух!

Кто-то сказал ворчливо:

— Довольно о политике. Все о политике да о политике. Не худо бы о другом поговорить.

Гости одобрительно переглянулись и, обратив внимание свое на рюмки, стали наливать по новой. Адмирал Шишков тоже потянулся к бутылке, но его опередил дипломат, сидевший от него по левую сторону, налил ему сам, заговорив с угодливостью человека, желающего навязаться в товарищи:

— Имел удовольствие прочитать ваше "Рассуждение о старом и новом слоге российского языка". Полагаю, после сего сочинения господину Карамзину постель не одну ночь казалась жесткой.

— Вы занимаетесь словесностью? — повернулся к адмиралу Арапов.

— Представьте себе, увлекаюсь, — улыбнулся ему Шишков со снисходительностью учителя, прощающего ученикам наивные вопросы.

— Но у вас другое призвание, вы адмирал.

— Ну и что? Чем я хуже Мордвинова? Мордвинов тоже адмирал, морской министр, а занимается Бог знает чем — тоже что-то сочиняет, кажется, что-то по экономике. В нашем государстве, — добавил Шишков, ухмыляясь, — не так уж редко, когда человека тянет заниматься не своим делом.

— Что верно, то верно, — поддержал его Истомин, — у нас такое случается часто. Адмиралы занимаются сочинительством, а сочинители делами адмиральскими.

— Ну это уж слишком!..

— И ничего не слишком. Про Особый комитет по образованию флота слышали?

— Ну и что?

— Кто назначен председателем сего комитета, знаете? Граф Воронцов. Человек, который, как мне думается, не в состоянии отличить фрегат от линейного корабля.

— Чудно! — оживился чиновник из почтового департамента, до этого не подававший голоса. — И кто же в этой комиссии, позвольте вас спросить? Ушаков включен?

— А что Ушакову там делать? Ушаков — адмирал.

Гости рассмеялись. Один только Войнович не засмеялся. Больше того, смех сотрапезников смутил его. Он густо покраснел и сказал, с усилием подбирая слова:

— Напрасно, господа, в смех государево дело превращать изволите. Сия комиссия утверждена его величеством, а составлена она из достойнейших лиц. Ушакову в ней не место.

— Почему, позвольте вас спросить?

— Ушаков всюду твердит о своих заслугах, но заслуги его сомнительны. Ничем особым он пока не отличился.

— А завоевание Ионических островов? А победы над турками? Сражение у Калиакрии?

— Слепая удача, только и всего. У Калиакрии Ушакову помог шторм.

— Неправда, — тихо, но четко проговорил Арапов.

— Что? Что вы сказали, молодой человек? — воззрился на него Войнович.

— Я сказал: ложь. И, с вашего позволения, могу повторить это хоть десять раз.

Назревал скандал. Гости насторожились, смотрели то на Войновича, то на Арапова, ожидая, что будет дальше.

— Не ссорьтесь, господа, — просяще вскинул руки хозяин. — Ушаков хотя и известный адмирал, но стоит ли из-за него подымать шум? Оставим старика, тем более, как я слышал, он уходит в отставку.

Арапов демонстративно поднялся из-за стола и направился вон. Войнович рванулся было за ним:

— Позвольте, позвольте!.. Вы обязаны объяснить свое поведение.

Истомин с трудом удержал его:

— Оставьте, граф. Родственничек пьян. Проветрится и вернется. Вернется с извинениями, уверяю вас.

Арапов, однако, не вернулся.

4

В доме Ушаковых ужинали обычно рано. Едва смеркнется, как Федор уже тащится наверх к адмиралу: мол, еда на столе, можно кушать… Так повелось у них давно. Привыкли рано ужинать. Сегодня, однако, порядок нарушился: запоздали. Собственно, у Федора все было приготовлено, но он намеренно тянул время. Ждал Арапова. Почему-то казалось, что гость из Севастополя должен прийти обязательно. Сердце чуяло. Он и каши больше обычного наварил, чтобы на троих хватило, и моченых яблок принес блюдо, и ветчины нарезал, и склянку с анисовой настойкой в шкаф поставил, чтобы в случае надобности не бегать за нею в погреб. Все предусмотрел Федор, только гостя не было. Задерживался.

В ожидании его Федор до того затянул с ужином, что Ушаков не выдержал, не стал ждать доклада, спустился сам.

— Что так долго возишься?

— А я ничего, у меня все готово.

— Почему тогда не накрываешь?

— Изволь, батюшка, сейчас накрою.

Федор подал на стол все, что нужно, спросил, надо ли анисовой. Услышав отказ, разочарованно вздохнул. Если бы адмирал согласился принять рюмку, он бы тоже выпил. А одному нельзя. Неудобно.

— Гость наш утрешний что-то не идет.

Ушаков не ответил. Федор продолжал:

— Жалко его. Глаза будто после похорон…

Ушаков промолчал и в этот раз, только нахмурился чуточку и принялся за еду. Вызывать его на разговор Федор больше не стал. Еще, чего доброго, вспылит. Характер у него не сахар. Раз молчит, значит, не в духе. Как вернулся из министерства, доброго слова не сказал. Знать, худо там встретили. Или с прошением об отставке что-то не так получается. Молчит, не говорит. Теперь только завтра можно начистую с ним, когда хмурь в нем уляжется…

Занятый мыслями о своем хозяине, Федор в то же время настороженно прислушивался: не послышится ли стук в калитку? С улицы доносился только вой ветра. Вот бестия! Как начал перед обедом, так и не унимается. В такую погоду не только стука в калитку, крика не услышишь. Вся надежда на Полкана. Гость появится — Полкан сразу даст знать. Умная собака.

Ужинали долго, не торопясь. Когда дошло до чая, Федор стал потихоньку убирать со стола. Он уже убрал все тарелки, как вдруг послышался лай Полкана. Федор просиял: должно быть, гость!..

Предчувствие не обмануло. Явился и в самом деле Арапов. Навеселе, даже чуточку больше, чем навеселе.

— А мы вас ждали, — обрадованно сообщил ему Федор.

— Я не собирался… Шел мимо, увидел в окнах огонек и решил зайти, — стал объясняться Арапов.

Ушаков посмотрел на него строго:

— Не понравилось у дяди?

— Нет, Федор Федорович.

— Что ж, живите тогда у нас, места хватит.

— Ужинать хотите? — в свою очередь спросил Федор, которого худое настроение хозяина теперь уже не пугало.

— Благодарствую. Я, можно сказать, прямо с обеда. Впрочем, если водочка найдется…

— Как не найдется, для хорошего гостя все найдется, — подхватил Федор и тотчас поставил на стол из шкафа настойку анисовой.

Ушаков отошел к окну, отодвинул занавеску и стал всматриваться в вечернюю тьму. Федор налил гостю рюмку.

— Пейте. Холодно на улице?

— Метет ужасно.

— Выпейте и сразу согреетесь.

Арапов выпил.

— А в Севастополе сейчас, наверное, теплынь, — не желал прекращать разговора Федор.

— Да, в Севастополе тепло.

Несмотря на старания Федора, беседа не получалась. На Арапова действовал мрачный вид хозяина дома. Совсем другое дело, если бы Ушаков сел рядом, тоже налил себе рюмку. Им было бы о чем поговорить…

Ушаков наконец оставил окно и вернулся к столу. Федор тотчас взялся за штоф.

— Прикажешь, батюшка, налить?

— Налей.

Федор, обрадованный, налил ему полную рюмку, а заодно и гостю и себе тоже. Хмурь с адмирала вроде бы сошла, а за это стоило выпить.

Ушаков, попробовав настойку, поморщился — не понравилась — и пить больше не стал. Федор, словно желая убедить хозяина, что настойка сделана на совесть и морщиться от нее не следует, выпил рюмку до дна и даже крякнул от удовольствия.

— Ишь ты, окромя калгана и травок ничего в ней нету, а как по жилам-то пошла!.. Страсть!

Ушаков, не обращая на него внимания, изучающе смотрел на гостя, слегка раскрасневшегося от выпитого и упиравшегося взглядом в край стола.

— В тысяча семьсот девяносто шестом году, — медленно заговорил он, продолжая глядеть на гостя, — с Черноморского флота была послана в Англию группа офицеров. Помнится, в числе оных по списку значился некий Арапов. Не вы ли были тем офицером?

Арапов, не поднимая головы, махнул рукой, давая понять, что ему не очень-то хочется ворошить прошлое.

— Утром вы так ничего и не рассказали о себе, — не отступал от него Ушаков. — Что было с вами после службы у Потемкина? Впрочем, — сделав паузу, сменил он тон, — если воспоминания связаны с неприятностями, можете не рассказывать.

— Нет, отчего же?.. — вдруг оживился Арапов. — Извольте. От вашего высокопревосходительства таить мне нечего. Только история моя не очень веселая.

— Долго служили у Потемкина? — пропустил мимо ушей его последние слова Ушаков.

— До самой его смерти.

— Потом вернулись на море.

— Меня рекомендовали Мордвинову. Это случилось в тот самый год, когда в Черноморском флоте главным снова стал он. Вместо вас, — добавил Арапов таким голосом, словно принимал на себя часть вины за случившееся.

В Ушакове шевельнулась обида: нехорошо с ним поступили тогда, несправедливо. Почти всю войну предводительствовал Черноморским флотом, и предводительствовал так, что действия флота приводили в восхищение всю Европу, но кончилась война, и он стал не нужен, его переместили на должность командующего Севастопольской эскадрой, а главным над флотом сделали Мордвинова. То было время торжества нового фаворита Екатерины II Платона Зубова — время, когда давались чины не по заслугам, а по связям. Связи же Мордвинова в Петербурге имели надежную крепость.

— А что было потом? — возобновил разговор Ушаков.

— Потом?.. — Арапов наполнил свою рюмку, поднес было ко рту, но, видимо вспомнив, что эта уже третья и может оказаться лишней, поставил ее на стол. — Кому-то захотелось сыграть со мной в нечестную игру…

Ему стало трудно говорить. Голос его прерывался; временами, умолкнув на полуслове, он задумывался, затем встряхивал головой и продолжал рассказ все так же несобранно и торопливо, словно история, которую решил поведать, ему страшно надоела, и он не чаял, как скорее ее окончить. История же его была такова. Поступив по рекомендательному письму на службу к Мордвинову, он сразу попал под его покровительство. Адмирал был к нему добр, выделял его, относился к нему совсем не так, как к другим офицерам. Арапов почувствовал себя настолько устроенным, что решил жениться. Сделал предложение одной девушке и получил согласие. Однако Мордвинов, узнав о его намерении, посоветовал не спешить с обручением, а поехать в Англию на учебу. Подобные счастливые случаи молодым офицерам представляются не так уж часто, поэтому Арапов согласился ехать, тем более невеста обещала ждать его возвращения. Он поехал в Англию с радужными надеждами, ему казалось, что счастливее его нет никого на свете. Однако судьба жестоко посмеялась над ним. Когда через два года он вернулся из заграничной поездки, его невесты в Херсоне не оказалось. Он спрашивал, но никто не мог сказать, где она находится. Сказали только, что после его отъезда нашелся один негодяй, который, соблазнив, увез ее в Вену, где пожил с ней немного, после чего бросил… И еще узнал Арапов: невесту его с тем негодяем свел Мордвинов человек, который ему покровительствовал и которого он, Арапов, почитал как отца родного…

Дойдя до этого места рассказа, Арапов снова потянулся к рюмке, одним глотком опорожнил ее и застыл, задумавшись.

— Неужто, сударь, перенес такое? — подал голос Федор, смотревший на гостя с возрастающим интересом.

— Перенес… — в мрачной усмешке скривил губы Арапов. — Переживал, разумеется, негодовал… Окажись мой начальник-благодетель на месте, продолжал он, — могло дойти до дуэли. Но начальник мой в то время находился в Петербурге. Я не стал ждать его возвращения. Я понял, что после случившегося служить у него более не смогу, оставил в канцелярии рапорт с просьбой об увольнении и уехал к отцу в деревню.

Рассказ Арапова тронул Ушакова. Чтобы унять волнение, он поднялся со стула и отошел к окну. Спросил, не оборачиваясь:

— Вы больше его не видели?

— Нет. — Арапов сделал большую паузу и продолжал: — В деревне я все время думал о ней. Не мог не думать. Меня угнетала тоска. Прожил так месяца три, а потом не выдержал и поехал ее искать. В Херсоне мне удалось узнать, что Мордвинов дал ей приют в своем имении, которое находится в Инсарском уезде. Я поехал туда, но Марии там не оказалось: за неделю до моего приезда она ушла в монастырь.

— В монастырь?

— Так сказал мне управитель имения. — Арапов усмехнулся, взглянув на Ушакова. — Банальная история, не правда ли?

— Но вы ее, кажется, еще не закончили?

— Кончить недолго. — Арапов тяжело вздохнул и стал продолжать рассказ: — Через полгода умер родитель, матушка скончалась еще раньше, и я остался один, если не считать моих крестьян да тетушки, которая после смерти матушки неотлучно жила в нашем дому. Некоторое время я занимался делами имения, потом затосковал по прежней службе, по морю. Поехал в Севастополь. Был слух о возвращении вашей эскадры из Средиземного моря, и я надеялся поступить к вам. Но опоздал. Когда приехал в Севастополь, вас там уже не было. Над флотом начальствовал маркиз де Траверсе. Я знал этого человека, он был мне всегда неприятен, поэтому не стал к нему обращаться. Товарищи посоветовали ехать в Петербург, и вот я здесь.

Увидев, что гость собирается налить себе еще, Ушаков тоном старшего заметил:

— Не слишком ли много будет, сударь?

Арапов пожал плечами: мол, что поделаешь, таково мое положение. Однако пить больше не стал.

— Что намерены делать в Петербурге?

— Постараюсь устроиться во флот. Но прежде я хотел бы дать пощечину своему… благодетелю.

Ушаков неодобрительно хмыкнул:

— Вряд ли сие разумно.

— Возможно, но эта мысль не дает мне покоя. — Арапов посидел немного потупившись и вдруг решительно махнул рукой: — Довольно обо мне. Лучше, Федор Федорович, о себе расскажите. Что сказали вам в министерстве?

— Ничего нового.

Ушаков как-то сразу заскучал, потерял интерес к разговору.

— Пожалуй, пойду к себе, — сказал он, — пора спать.

После его ухода Федор почувствовал себя раскованнее. Он сам налил Арапову, не забыв и о своей рюмке.

— Побудем, батюшка мой. — Федор выпил первым и, желая утешить гостя, стал внушать, чтобы он не очень кручинился, что Бог милостив и еще все может перемениться. — Невеста ваша в каком монастыре укрылась — ведомо вам, батюшка?

— Управитель называл Саранск, Краснослободск и Темников, а в каком из них — он и сам не знает.

— Ежели в Темникове, то это там, где имение нашего адмирала. А вы, батюшка, не расстраивайтесь, — снова принялся утешать Федор, — Бог даст, еще встретитесь.

— Вряд ли… — Арапов болезненно поморщился. — Впрочем, довольно об этом.

— Ладно, не будем, — согласился Федор и полез в шкаф за новым полштофом. Беседа продолжалась. Только говорил теперь больше Федор, захмелевший изрядно. А говорил он о своем хозяине: очень хороший человек его хозяин, такой человек, каких свет не видел, а вот тоже не повезло ему — ни жены, ни детей. Живет один-одинешенек. А тут еще начальство несправедливости всякие чинит, со службы выживает…

Сетуя на несчастную судьбу адмирала, а заодно и на свою тоже, Федор не забывал наполнять рюмки, когда они опоражнивались. Вообще-то Федор, как и его хозяин, был человеком строгих правил, умел себя ограничивать. Но случалось, шлея и ему под хвост попадала, и тогда он давал душе волю.

Федор и Арапов просидели почти до полуночи и разошлись по своим углам, когда в склянке не осталось ни одной капли.

5

Чичагов сдержал обещание, данное Ушакову, отдал-таки его прошение императору. Извещая об этом Ушакова, Чичагов, однако, не снял с души камня. Товарищ министра писал, что прежде чем принять решение, государь пожелал узнать подробнее о "душевной болезни", на которую он, Ушаков, ссылался в своем рапорте.

Письмо было доставлено на дом уже вечером, после ужина. Ушаков ничего не стал скрывать от Федора и Арапова, прочитал письмо вслух.

— Не понимаю, чего они хотят? — возмутился Арапов, выслушав. Неужели государю трудно уловить ложность своего желания?

Ушаков молча сложил письмо вчетверо, сунул в карман и тяжело вздохнул.

— Что же теперь делать, батюшка? — забеспокоился Федор.

— В письме сказано, — мрачно ответил Ушаков. — Придется писать объяснение. Ничего не поделаешь.

Он постоял еще немного и пошел к себе наверх.

— Не надо было на обиды свои намекать, — прислушиваясь к его удаляющимся шагам, проворчал Федор. — Пожаловался, а теперь изволь писать объяснение. А что объяснять-то? — еще больше разошелся он. — Все равно нельзя правду писать.

— Почему нельзя?

— А потому что нельзя. Те, что душевную болезнь ему учинили, рядом с государем стоят, государь-то верит им, а не ему. Пожалуется на них, тогда уж совсем съедят…

Арапов согласился:

— Пожалуй, правильно. На Петербург это похоже. Здесь съедят запросто.

— Истинный крест! Батюшку нашего, Федора Федоровича, уже давно есть начали. Всю жизнь едят, как адмиралом стал. Не ко двору пришелся.

Выговорившись, Федор пошел спать. Арапов остался в столовой почитать газету. Но попробуй сосредоточиться, вникнуть в смысл читаемого, когда рядом слышатся беспокойные шаги человека, за которого мучительно больно, которому очень хочется помочь, но не знаешь, чем и как. Опустив газету на колени, Арапов ждал, когда шаги наконец затихнут. Но шаги не затихали. Адмирал все ходил и ходил…

* * *

Федор сказал правду: Ушаков находился в немилости уже много лет. Семена опалы взошли еще на заре его службы, когда он в чине капитана второго ранга с флотской командой прибыл на Черное море, в Херсон.

На первых порах все шло хорошо. Начальство его хвалило, товарищи-сослуживцы им восхищались. В то время в Херсоне свирепствовала чума, и он, не щадя себя, бесстрашно боролся с этой заразой. За все содеянное был награжден тогда орденом Св. Владимира 4-й степени.

Служба в Херсоне сблизила его с влиятельными офицерами Мордвиновым и Войновичем. По своему характеру Ушаков не был похож на этих господ. И Мордвинов, и Войнович были людьми богатыми, любили сорить деньгами, не пропускали ни одного бала. Ушаков же, угловатый, «лапотный», как говорили о нем за глаза, для балов не подходил. В Морском кадетском корпусе, где он учился, уроки танцев занимали место в одном ряду с другими предметами, но он так и не усвоил их по-настоящему, как не усвоил и уроки французского, и если он был выпущен из корпуса четвертым по списку, то потому только, что лучше других изучил военные науки, кои там преподавались. Угловатость, «лапотность» делали его в глазах знатных сослуживцев человеком, с которым можно не церемониться. Войнович, носивший титул графа, держался с ним покровительственно, как добрый барин с непутевым сородичем, над которым при случае не грех и посмеяться, называл при всех "мой бачушка".

Человек этот был родом из Черногории, на русскую службу нанялся еще в 1769 году, во время русско-турецкой войны. Ему довелось принять участие в Синопском сражении, закончившемся потоплением почти всего турецкого флота. В том сражении он ничем особым не отличился, но само участие в нем давало ему повод бравировать перед прочими офицерами, особенно перед теми, кто еще не нюхал пороха. Словом, граф был на виду, судьба к нему спиной не поворачивалась.

В Херсоне Войновичу была предоставлена честь возглавить команду первого черноморского линейного корабля "Слава Екатерины", вооруженного семьюдесятью четырьмя пушками. После спуска первенца на воду и торжеств, связанных с этим событием, граф устроил званый обед, на который в числе других старших офицеров получил приглашение и Ушаков. После первых же бокалов Войнович расхвастался, стал рассказывать о своих сомнительных заслугах, о том, как в Синопской баталии потопил турецкий корабль. Ушаков терпеть не мог хвастовства, не переносил, когда, желая себя возвеличить, приписывали себе то, чего не делали. А то, что Войнович рассказывал небылицы, сомнений не вызывало. Ушаков хорошо изучил историю Синопского сражения и знал, что фрегат «Слава», которым командовал Войнович, не потопил даже неприятельской лодки.

После застолья гости разбрелись.

Ушаков, не имевший в обществе близких друзей, не умевший быстро заводить знакомства, в одиночестве отошел к окну, выходившему на широкий Днепр. Там, на Днепре, сновали многочисленные лодки, на специально устроенных плотах горели иллюминационные огни, зажженные по случаю праздника.

Ушаков не заметил, как к нему подошел граф.

— Скучаете по морю?

— Я люблю море, — просто сказал Ушаков.

— О да, море не то, что Днепр. — Войнович неожиданно перешел на французский язык и начал что-то объяснять, делая руками округлые жесты и водя по сторонам черными глазами. Ушаков переминался с ноги на ногу, ожидая, когда тот кончит.

— Простите, я говорю только по-русски, — сказал он, когда граф наконец умолк.

— Как?! — изумился граф. — Вы же дворянин!

— Я говорю только по-русски, — с холодной выдержкой повторил Ушаков.

— Не удивляйтесь, граф, — раздался рядом насмешливый баритон, — в русском дворянстве далеко не всем дано владеть иностранными языками.

Это был капитан первого ранга Мордвинов. Приблизившись вплотную, он с барской покровительственностью похлопал Ушакова по плечу и все тем же развязным тоном продолжал:

— Батюшка нашего друга был не настолько богат, чтобы нанимать французских гувернеров. Восемнадцать ревизских душ. Не так ли?

Ушаков побледнел от гнева и отвечал в том смысле, что, хотя он и беден, еще никому не давал повода говорить пренебрежительно о его родителях.

— Помилуйте, батюшка мой, уж не обиделись ли? — удивленно развел руками Мордвинов. — Сказать правду, я тоже не княжеского рода. Мой предок выходец из мордвы. А кто такие мордва, вы, конечно, знаете. Насколько мне известно, ваше поместье в том же крае, что и мое. Мы с вами земляки.

Его слова можно было принять за желание кончить все дружелюбно, если бы не выражение лица. Скуластое, с выпяченным вперед подбородком, оно было надменно.

С трудом сдерживая негодование, Ушаков поклонился обоим и, не сказав больше ни слова, ушел. Оставаться на обеде он больше не мог.

Не думал Ушаков, что сей случай послужит началу неприязненных отношений между ним и Войновичем с Мордвиновым. Но получилось именно так. Не простили ему «резкого» поведения. Граф Войнович хотя внешне и оставался с ним на дружеской ноге, хотя и продолжал называть его "мой бачушка", откровенных разговоров уже не заводил и на обеды к себе более не приглашал. Возникший ледок не растаял и после того, как в 1784 году Ушакова сравняли с Войновичем и Мордвиновым по чину, удостоив звания капитана первого ранга. Он получил в командование шестидесятишестипушечный линейный корабль "Святой Павел", построенный и спущенный на воду с его участием.

А между тем жизнь шла своим чередом. Молодой Черноморский флот быстро пополнялся. Когда в 1787 году Екатерина II, путешествуя по "полуденному краю", прибыла в Севастополь, она увидела на рейде три линейных и столько же бомбардирских кораблей, двенадцать фрегатов, два брандера и более двадцати других судов.

— Вы сотворили чудо! — сказала она Потемкину, сопровождавшему ее, и пожелала поглядеть на тех, кто командовал этими кораблями.

Командиры кораблей, в том числе и Ушаков, были представлены ей в тот же день. Государыня милостиво допустила их к своей ручке. Первыми такой милости удостоились Мордвинов и Войнович. Поцеловав августейшую ручку, Войнович счел удобным произнести маленькую речь. Он говорил, что народ Черногории, как и все народы Европы, называет ее величество северной звездой, что он надеется на божественное сердце ее величества, на то, что ее величество непременно освободит христианские народы от власти мусульманской Турции и что он, граф Войнович, готов отдать ради достижения этой божественной цели все, что имеет, даже собственную жизнь. Граф служил в русском флоте чуть больше десяти лет, но за это время успел усвоить немало громких русских слов. Во всяком случае, его речь произвела впечатление, Потемкин кивал ему одобрительно: мол, молодец, граф, действуй в таком же духе…

Когда очередь дошла до Ушакова, императрица спросила:

— Давно ли служите капитаном первого ранга?

— Три года, ваше величество.

— Я полагаю, пора вам уже иметь чин капитана бригадирского ранга.

Встреча с императрицей обернулась высочайшими милостями не для одного только Ушакова. Повышений в чинах удостоились и другие офицеры. Что же касается Мордвинова и графа Войновича, то они из капитанов первого ранга были произведены сразу в контр-адмиралы, миновав бригадирство и таким образом оказавшись выше Ушакова на целую ступеньку. Во флоте потом со смехом поговаривали, что Ушакова подвел его «суконный» язык. Будь он с государыней красноречивей, его тоже могли осчастливить адмиральским чином.

Из Севастополя императрицу провожали под гром пушечных салютов. Над молодым городом разносились крики «виват». Тогда еще мало кто видел приближение грозы. А тучи уже сгущались. Визит императрицы в "полуденные края" ознаменовался не только новыми милостями, повышениями в чинах, фейерверками да праздниками. Оттоманская Порта усмотрела в этом путешествии открытый вызов. Между двумя соседними государствами произошел разрыв, началась новая война.

Волею судьбы Ушаков оказался в Севастопольской эскадре, которой стал командовать контр-адмирал Войнович. Графу было приказано действовать наступательно, истреблять неприятельские суда всюду, где они покажутся. Потемкин так ему и писал: "Хотя б всем погибнуть, но должно показать свою неустрашимость к нападению и истреблению неприятеля…" Войнович, однако, не желал погибать. Он хотел жить и потому предпочитал не рисковать. К тому же начало военных действий для русского флота складывалось несчастливо. Буря рассеяла все суда, один фрегат затонул, а другой унесен в Босфор и взят турками в плен. Флагманский корабль Войновича лишился всех трех мачт, которые свалились за борт вместе с парусами. Только чудо спасло корабль от верной гибели.

Воспользовавшись затруднительным положением русских, турецкий флот устремился к северным берегам Черного моря. Он намеревался истребить русские корабли в лимане, овладеть Кинбурном, Херсоном, после чего следовать в Крым. Турецкий капудан-паша не знал тогда, что в распоряжении русских в лимане находились значительные силы. Эти силы оказались в состоянии не только отстоять свои позиции, но сами пошли вперед, нанесли турецкому флоту ощутимые потери и заставили его уйти в море.

Севастопольская эскадра в этих баталиях не участвовала, исправляя повреждения, нанесенные штормом во время ее первого выступления. Граф Войнович приказал поднять паруса лишь после получения известия об отступлении турецкого флота, и то по требованию Потемкина. Светлейший князь желал поскорее расправиться с неприятельскими кораблями, чтобы лишить поддержки с моря Очаков, осажденный русской армией.

Встречный ветер сильно замедлял движение выступившей эскадры. Турецкие корабли были настигнуты только на одиннадцатый день плавания. Началось сражение. Авангардом эскадры командовал Ушаков. Он действовал быстро и решительно. Турки не выдержали атаки и бежали на всех парусах.

После сражения Ушаков направил Войновичу подробный рапорт о действиях авангарда, отметив при этом, что многие офицеры и низшие чины его корабельных команд за умелые и смелые действия достойны высоких наград. Вскоре он получил ответное письмо, оскорбительный тон которого поставил его в недоумение. Войнович усмотрел в рапорте начальника авангарда желание умалить личную заслугу командующего эскадрой как главного руководителя сражения.

К письму Войнович приложил копию собственного рапорта на имя князя Потемкина, в котором представил дело таким образом, что лавры победы должны были принадлежать только ему, командующему, на флагман которого-де турки обрушили основной удар. И хотя он, командующий, писалось в рапорте, был контужен, исполнил свой долг до конца, заставил неприятеля спасаться бегством. О героических действиях авангарда не было ни слова.

Опасен не столько тот, кто слаб умом, сколько мнящий себя умнее, чем он есть на самом деле. Сама бездарность, граф Войнович жаждал славы и явно добивался от Ушакова, чтобы он, как и другие офицеры, соизмерял свое поведение с его честолюбивыми желаниями, вместе с прочими слепо возвеличивал его личность. Но много ли проку от дыма, когда нет огня?

Ушаков не мог больше служить рядом с таким человеком и написал Потемкину рапорт с просьбой уволить его из флота. "Еще с начала нашего знакомства, — писал он в рапорте о Войновиче, — когда мы были еще полковниками и оба под командою других, восчувствовал он некоторую отменную ко мне ненависть. Не знаю почему, но все дела, за которые меня хвалят, его отменно беспокоят". Касаясь реляции командующего о сражении, Ушаков отметил, что сию реляцию граф составил "по собственным своим мыслям, не соображаясь с рапортами начальников эскадр", что граф показал не то число неприятельских кораблей, участвовавших в сражении, какое было в действительности, скрыл действия авангардных судов, словом, реляцией своей "хотел отнять у нас честь и славу, которую отменным случаем заслужили".

О Потемкине в то время говорили по-разному. Одни им восхищались как талантливым организатором, другие его порицали, называли завистником, чинившим «препоны» многим военачальникам. Противоречивый по своей натуре, Потемкин и в самом деле худо относился к прославленным полководцам, в которых видел соперников. Но к флотским чинам был справедлив. Почувствовав в Ушакове талантливого флотоводца, он отказал ему в просьбе об отставке, а за проявленные в сражении личную отвагу и умение управлять боем представил его к награждению орденом Св. Владимира 3-й степени. Мало того, Ушаков получил вскоре чин контр-адмирала и назначение на должность командующего Севастопольской эскадрой. В свою очередь, Войнович был перемещен на место главного командира Черноморского флота, до этого принадлежавшее Мордвинову, которого князь вынудил уйти в длительный отпуск.

Отдав под начало Войновича все черноморские эскадры, Потемкин потребовал от него решительных действий. Однако Войнович по своим дарованиям оказался совсем не таким, каким представлял себя за застольями. Он под разными предлогами уклонялся от нападения на противника, ограничиваясь ничего не дававшими прибрежными крейсерствами. В конце концов Потемкину это надоело, и он перевел графа на Каспийское море командовать тамошней флотилией. Начальствование над Черноморским флотом было возложено на Ушакова.

Ушакову потом рассказывали, что Войновича от такой перестановки чуть не хватил сердечный удар. Он открыто негодовал, говорил, что принятое князем решение есть результат интриг «лапотного» адмирала Ушакова, уверял, что сей «лапотный» адмирал загубит Черноморский флот в первой же стычке с неприятелем.

До «загубления» флота дело, конечно, не дошло. Наоборот, став главным командиром, «лапотный» адмирал в сражении у острова Тендры нанес противнику сокрушительное поражение.

По случаю этой победы Потемкин, между прочим, писал одному из своих приятелей: "Наши, слава Богу, такого перца туркам задали, что любо. Спасибо Федору Федоровичу! Коли бы трус Войнович был, то бы он сидел у Тарханова Кута либо в гавани".[1]

Узнал Войнович об этом письме князя или не узнал, но после победы Ушакова у острова Тендры более слышать не хотел его имени: он сделался ему открытым врагом.

Между тем слава об Ушакове, как искусном флотоводце, росла. Уже не один знак отличия красовался на его груди. За победы, одержанные им при Тендре и Гаджибее, Екатерина II наградила его орденом Св. Георгия 2-й степени, а вскоре рядом с этим орденом засиял еще один — Св. Александра Невского. Это уже за победу у мыса Калиакрия.

Им восхищалась вся Россия. Только и разговоров было тогда, что о нем да о Суворове, оба они не знали поражений, имели на своем счету только победы — один на море, другой на суше. Достойные друг друга военачальники!

Но недолго светило солнце Ушакова. Наступили пасмурные дни. В октябре 1791 года умер Потемкин, власть над флотом перешла в другие руки. На Черное море в качестве главного командира вернулся Мордвинов, ставший к тому времени вице-адмиралом, его же, Ушакова, вновь перевели в Севастополь командовать тамошним флотом. После этого имя "боярина флота" стало появляться в газетах все реже и реже, а потом и вовсе перестали писать о нем.

То, что о нем перестали писать, перестали говорить, Ушакова не очень-то расстраивало. Тревожило другое — отношение к нему Мордвинова. Невзлюбил его вице-адмирал. Правда, по мелочам не придирался, но и не поддерживал его предложений, держался с ним подчеркнуто сухо. Когда Ушаков о чем-нибудь докладывал, он, слушая, смотрел поверх его головы и как-то нехорошо морщился.

В 1792 году Ушаков получил от Екатерины II приглашение посетить Петербург. Друзья его обрадовались: наконец-то справедливость восторжествует! Они были уверены, что их любимый командующий будет осыпан высочайшими милостями и вернется домой в чине вице-адмирала. Заслужил!

Однако надежды не сбылись. Ушаков вернулся домой в прежнем звании. Знаменитый флотоводец, прямодушный, почти не знакомый с придворным этикетом, не сумел произвести на государыню яркого впечатления. На приеме его речь звучала слишком обыденно-деревенски, была начисто лишена того красноречия, которым обладали многие известные ей адмиралы. Она дозволила ему поцеловать руку, этим высочайшие милости и ограничились. В Севастополе кое-кто уверял, что тут не обошлось без интриг завистников и открытых недоброжелателей победителя турок. В этом предположении, возможно, была какая-то правда. Время поездки Ушакова в Петербург странным образом совпало со временем поездки туда же Войновича, который перед этим имел долгое совещание с Мордвиновым. Не исключено, что граф успел составить у императрицы через ее приближенных об Ушакове отрицательное мнение.

Чина вице-адмирала Ушаков удостоился лишь через год. Впрочем, повышение в звании не дало ему особых преимуществ. Он остался в прежней должности, высшее начальство старалось держать его в тени, не давать ему много власти. Раньше укреплением Севастопольского порта он занимался сам, теперь же это было поручено генерал-аншефу Каховскому. Ушакову отводилась лишь роль исполнителя распоряжений этого пехотного военачальника. Хорошо еще, что генерал от инфантерии не вмешивался в вопросы боевой подготовки команд кораблей. Могло быть хуже. К счастью, эту обязанность у Ушакова оспоривать никто не осмеливался.

Севастопольский флот пополнялся за счет судов, построенных в Херсоне и Николаеве. Ушаков требовал, чтобы направляемые в Севастополь корабли имели безупречные мореходные качества, а это нравилось далеко не всем. Некоторых его требовательность приводила в сильное раздражение. Особенно Мордвинова.

Однажды — это случилось уже в царствование Павла I — для пополнения Севастопольского флота из Херсона прибыли два семидесятичетырехпушечных линейных корабля — "Св. Петр" и "Захарий и Елисавета". Ушаков, как всегда поступал в таких случаях, устроил им испытания, в результате чего обнаружил в них массу недостатков. Корабли были построены по новым чертежам со сплошным верхним деком. Шканцы с боков соединялись палубой. С первого взгляда вроде бы хорошо. Но при испытании выяснилось, что сплошная палуба мешает выходу наружу порохового дыма при пушечной пальбе и создает таким образом невыносимые условия артиллеристам. Надпалубные постройки были расположены непродуманно, мешали свободной работе команды. Запасные стеньги, реи и прочие леса клались по обе стороны люка, сделанного на середине палубы между грот- и фок-мачтами для опускания баркаса на среднюю палубу. Но люк оказался уже баркаса, так что баркас приходилось ставить у люка на рострах, чем увеличивалась теснота на палубе. Самое же страшное заключалось в том, что новые корабли не обладали остойчивостью, при сильном ветре прямо-таки валились набок.

Ушаков, естественно, не мог закрыть глаза на такие упущения и представил Адмиралтейств-коллегии соответствующий рапорт. Действуя по инструкции, аналогичный рапорт он направил также Павлу I.

Вскоре последовало высочайшее повеление: корабли подвергнуть новому испытанию в походных условиях на море.

Встревоженная результатами испытаний, Адмиралтейств-коллегия приказала Мордвинову как главному командиру самому заняться злополучными кораблями и дать объяснение, почему при строительстве оных кораблей не было обращено внимание на столь существенные недостатки и почему те недостатки, выявленные Ушаковым, не приняты во внимание при сооружении других судов такого же типа.

Сам Ушаков старался не раздувать пожара. Он писал главному командиру: мол, приезжайте на испытание кораблей сами и лично убедитесь, кто прав. Мордвинов и в самом деле приехал, только не сразу, а много месяцев спустя, в мае 1798 года. Приехав, устроил на скорую руку испытание судам прямо в бухте, не выходя в море, нашел те суда вполне боеспособными, после чего обрушился на Ушакова шквалом незаслуженных упреков.

— Вы заврались, адмирал! — кричал на него Мордвинов. — Вы завели в заблуждение Адмиралтейств-коллегию. Вы лжец!

Лжец!.. Короткое слово, но как порою может ранить! Оно ожгло Ушакова, словно кнутом, ожгло не столько смыслом своим, сколько выражением, с каким оно было произнесено, выражением, вдруг обнажившим годами копившуюся в Мордвинове ненависть, в один миг разорвавшим последние ниточки, которые еще связывали их и которые еще до этого момента питали надеждой, хотя и очень слабой, что отношения между ними могут наладиться…

Оскорбленный Ушаков ничего не сказал своему обидчику. Воинский устав не позволял вступать в пререкания со старшим начальником, тем более что вся эта сцена проходила в присутствии офицеров и матросов. Он нашел в себе силы смолчать, но когда Мордвинов, кончив смотр судам, отбыл в Херсон, сразу же сел писать императору Павлу I. Он не мог поступить иначе. Смириться с тем, что произошло, означало отказаться от своих принципов, навсегда обречь себя на роль угодника именитым бездарностям, пекущимся не столько о благе Российского флота, сколько о собственных выгодах. Нет, не о себе, не о своей карьере думал в те минуты Ушаков, когда писал письмо императору. Для него превыше всего были интересы Российского флота. Он просил государя принять участие в возникшем конфликте и восстановить справедливость.

В положении Ушакова трудно было надеяться на благополучный исход дела. Письменные жалобы людей, не имевших протекции при дворе, обычно оседали в ящиках императорской канцелярии или переправлялись на рассмотрение соответствующих департаментов. Поступи его жалоба в другое время, с нею, наверное, поступили бы таким же образом, отдали на рассмотрение Адмиралтейств-коллегии, где у Мордвинова сидели верные приятели, готовые в любом случае встать на его сторону. И пришлось бы Ушакову навсегда расстаться с флотом. Однако на сей раз вышел непредвиденный случай, заставивший двор и Адмиралтейств-коллегию изменить свое отношение к прославленному флотоводцу. Случай же сей был связан с решением Павла I послать в Средиземное море эскадру, чтобы совместно с военно-морскими силами Порты, на союз с которой он рассчитывал, выгнать оттуда французов, захвативших Италию и Ионические острова, а затем прибравших к рукам и Мальту, над коей Павел I покровительствовал как великий магистр Мальтийского духовно-рыцарского ордена. При дворе стали думать, кому поручить командование экспедиционной эскадрой, и решили: кроме как Ушакову — некому…

Ушаков ждал ответа на свою жалобу, а вместо этого получил высочайший рескрипт: ему повелевалось отправиться с эскадрой в Константинополь, связаться там с русским посланником господином Томарой и в случае получения от него уведомления о согласии Турции действовать в союзе с Россией… "тотчас следовать и содействовать с турецким флотом против французов, хотя бы то и далее Константинополя случилось…". Впрочем, был дан ход и его жалобе. Вскоре после получения императорского рескрипта из Петербурга прибыл представитель Адмиралтейств-коллегии, дабы на месте разобраться в причинах конфликта между двумя военачальниками. От Ушакова попросили подробное письменное объяснение случившегося, но тому теперь было не до этого. Озабоченный подготовкой к походу, он коротко написал, что объяснений с надлежащими подробностями сделать не имеет времени, что же касается недоброжелательных поступков адмирала Мордвинова, то он объясняет их завистью, начало которой исходит со времен предшествовавшей войны, когда он, Ушаков, был определен начальствующим по флоту и Черноморскому правлению, "обойдя двух старших по званию". Ушаков не стал уточнять, кто эти старшие. Зачем? И без того все знали, что таковыми были Мордвинов и Войнович. Он подчеркнул только, что в оном назначении "никакими происками не участвовал".

Десять дней ушло на подготовку кораблей к походу. Сделав все необходимое, погрузив четырехмесячный запас провизии, 14 августа эскадра снялась с якоря и взяла курс на Константинополь.

— Слава тебе, Господи, — перекрестился Ушаков, — избавил ты меня от Мордвинова.

Но он рано благодарил Всевышнего: уйти от Мордвинова была не судьба.

Из Средиземноморского похода Ушаков вернулся через два года, освободив Ионические острова, способствовав изгнанию французов из Италии. Слава о нем гремела по всей Европе. Но на родине его встретили совсем не так, как обычно встречают победителей. Без почестей, словно эскадра вернулась из обычного крейсерского плавания.

В правлении Черноморского флота Мордвинова в этот момент уже не было: его перевели в Петербург на должность вице-президента Адмиралтейств-коллегии. Место главного командира занимал адмирал фон Дезин, о котором Ушаков был наслышан очень мало. Знал только, что тот долгое время служил правителем канцелярии Адмиралтейств-коллегии и ничем особым не выделялся, разве что брезгливым отношением ко всему русскому. В нем текла немецкая кровь.

Поставив корабли на якорь, Ушаков поехал представиться новому начальнику. Фон Дезин принял его в своем рабочем кабинете. Он был внешне любезен, но полное выхоленное лицо его в течение всего разговора оставалось бесстрастным, на нем не всколыхнулось даже подобие интереса к докладу о столь продолжительном и трудном походе. Можно было подумать, что обо всем этом ему уже известно и он ждал от Ушакова не доклада, а что-то другое, не связанное с его походом. Начальствующий адмирал не оживился даже тогда, когда Ушаков, уставший от его равнодушия и желавший быстрее закончить доклад, сообщил, что многие суда, вернувшиеся из похода, имеют течь и требуют серьезного ремонта.

— Подайте рапорт, рассмотрим, — бесстрастно сказал он на это. — Что еще?

— Многие офицеры не обеспечены жильем.

— Рапорт, — снова сказал адмирал. — Нами будут приниматься во внимание только рапорты. — Он подождал немного и назидательно продолжал: Дисциплина, почитание порядка — таково непременное условие, которое я ставлю перед всеми чинами. Я искренне надеюсь найти в вашем лице ревностного служителя и помощника в делах наших.

Терпение Ушакова иссякло. Он резко поднялся и стал поспешно откланиваться:

— Благодарю за прием. Честь имею!..

Он был расстроен. Обида душила его. "Боже, — думал он, направляясь в обратную дорогу. — И я должен соизмерять свои действия с повелениями этого человека! Как же теперь жить?"

Вернувшись в Севастополь, он сел за бумаги. Надо было подготовить отчеты, связанные с завершением похода, написать рапорты, затребованные фон Дезином. Когда из Средиземного моря эскадра держала курс к родным берегам, он мечтал о встрече с Павлом I, на которой мог бы лично доложить о содеянном, высказать кое-какие соображения относительно состояния Черноморского флота. Теперь эти мечты представлялись ему наивными, смешными. Столкновение с действительностью как бы отрезвило его. Он многое понял, присматриваясь к тому, что делалось вокруг. Его завоевания в Средиземном море уже не имели прежней цены. Ионические острова никого более не интересовали. Во внешней политике двора произошел крутой поворот. В поведении Павла I вообще было много странностей. В сношениях с другими государствами он шел обычно не от здравого смысла, а от настроения, амбиции. Именно его амбициозность послужила причиной разрыва отношений с Англией. Русского императора взбесил "недостойный торг", затеянный Англией в связи с оплатой ею части расходов по содержанию русских войск в Италии. Его честолюбие было уязвлено также нежеланием англичан считаться с ним как великим магистром Мальтийского ордена: захватив остров Мальту, те хозяйничали там как хотели… Желая досадить бывшей своей союзнице, Павел вместе с монархами Пруссии, Австрии и Дании возродил так называемый "Северный нейтралитет", имевший целью воспрепятствовать господству Англии на морях. Мало того, он повелел наложить арест на английские суда, находившиеся в водах России, а самих англичан, управлявших оными судами, сослать в Калугу. Что же касается первого консула Франции Бонапарта, то из заклятого врага он превратился в его друга. Бонапарт во всеуслышание заявил, что готов подарить Павлу Мальту (которая, увы, ему уже не принадлежала) и этим сразу же покорил сердце русского императора.

Ранней весной 1800 года в Севастополь пришла весть о неожиданной кончине Павла I и вступлении на престол его сына Александра. В церквах зазвонили колокола. Люди крестились: царство ему небесное. Покойный государь хотя и вреда чинил немало, так ведь о покойниках худо не говорят!.. А вскоре поползли слухи, что царь умер не своей смертью, а его задушили, как задушили когда-то родителя его Петра III.

Ждали перемен. Ждал их и Ушаков, закончивший наконец отчеты о плавании в Средиземное море. В глубине его души еще теплилась надежда, что в Петербурге вспомнят о нем, вспомнят и позовут. И о нем действительно вспомнили. Спустя несколько месяцев после смерти Павла I в Севастополь пришел указ Адмиралтейств-коллегии: Ушакову повелевалось сдать командование эскадрой и прибыть в Петербург.

В столицу Ушакова провожали старые друзья, в числе которых был и Пустошкин, много лет служивший под его началом и недавно произведенный в контр-адмиралы.

— Известно ли тебе, Федор Федорович, что фон Дезина тоже в Петербург вызывают? — сказал Пустошкин Ушакову. — Слух есть, будто фон Дезин в Петербурге останется, а тебя на его место. Впрочем, — добавил Пустошкин, — если судить по справедливости, такое решение будет правильным. Этот пост тебе еще при Потемкине принадлежал.

Ушаков с сомнением покачал головой:

— Поживем — увидим.

Ушаков ехал в Петербург со смутными надеждами и сомнениями. В кармане у него лежал манифест Александра I по случаю вступления на престол. Он много раз вытаскивал этот манифест и вчитывался в слова молодого императора, звучавшие как присяга: "Восприемля престол, восприемлем и обязанность — управлять Богом нам врученный народ по законам и по усердию августейшей бабки нашей, императрицы Екатерины Великой". Сколько восторгов вызвали эти слова у русского дворянства! Литератор Карамзин посвятил Александру оду, в которой писал:

Как ангел Божий ты сияешь И благостью, и красотой И с первым словом обещаешь Екатеринин век златой. Ты будешь солнцем просвещенья Наукой счастлив человек! И блеском твоего правленья Осыпан будет новый век.

"Неужели и в самом деле наступило время торжества справедливости? — спрашивал себя Ушаков и тут же отвечал собственным мыслям: — Вряд ли. По разговорам, новый царь не очень решителен, а при недостатке решительности благие намерения могут остаться только намерениями…"

Прибыв в Петербург, он сразу направился в Адмиралтейств-коллегию. Странное, трепетное чувство овладело им, когда он поднимался по широким ступеням в приемную вице-президента. Ему все казалось, что он слишком спешит, что перед встречей с Мордвиновым надо бы где-то посидеть, отдохнуть, собраться с мыслями. Но возвращаться было поздно.

Приемная кишела народом. Кто-то куда-то уходил, кто-то приходил…

Ушаков представился дежурному штаб-офицеру.

— Вице-президент занят, — сказал ему дежурный штаб-офицер, — но я постараюсь, чтобы вас принял кто-нибудь из членов коллегии.

В это время появился невысокий смуглолицый человек с адмиральскими знаками отличия, и находившиеся в приемной офицеры тотчас зашушукались между собой. Адмирал держался с такой вызывающей самоуверенностью, словно пришел в подчиненное ему учреждение. Он сказал что-то штаб-офицеру, и тот сразу же устремился в кабинет вице-президента.

Это был маркиз де Траверсе. Ушаков много слышал о нем. Уроженец Франции, маркиз поступил на русскую службу, как говорил сам, с надеждой обрести громкую военную славу. Во время русско-турецкой войны он некоторое время командовал отрядом русских кораблей в Черном море, где действительно обрел славу, только не славу флотоводца, а капризнейшего эгоиста и истязателя низших чинов. Рассказывали про него такой случай. Однажды во время сражения один турецкий корабль сел на мель, и его капитан, видя безвыходность положения, решил сдаться приблизившемуся русскому фрегату. Но в этот момент появился корабль маркиза. Увидев, что турки сдаются командиру фрегата, а не ему, он в великой досаде приказал открыть по судну, выбросившему белый флаг, артиллерийский огонь. Неприятельский корабль был разнесен в щепки, хотя и не оказывал сопротивления. Князь Потемкин, узнав об этом случае и раскусив, что за человек этот маркиз, решил от него избавиться и выпроводил в Петербург. Все тогда думали, что маркиз уехал к себе во Францию. Ан нет, здесь остался, поднялся до полного адмиральского чина.

— И где же он теперь служит? — поинтересовался Ушаков.

— Направляют главным командиром Черноморских флотов.

— А фон Дезин?

— Фон Дезина переводят в Адмиралтейство. Государь соизволил включить его в Особый комитет по образованию флота.

Ушакова даже качнуло в сторону. "Боже, что делается на свете!.. Комитет по образованию флота! А разве до учреждения сего комитета флот пребывал в небытии?.."

Между тем, выйдя из кабинета вице-президента и проводив туда ожидавшего маркиза, штаб-офицер подошел к Ушакову.

— Пожалуйте в седьмую комнату, — сказал он ему, — там вас ознакомят с указом о назначении вас командиром гребных судов Балтийского флота.

— Благодарствую, — сгорая от унижения, не своим голосом ответил Ушаков. — Лучше в другой раз…

Он не помнил, как выскочил из Адмиралтейства, как оказался на берегу Невы. Ему легче было перенести рану телесную, чем такой вот удар, рассчитанный хладнокровным мстительным умом. Должность, которую ему давали, не соответствовала ни его заслугам, ни опыту. Гребные суда давно утратили роль в морских сражениях, на них смотрели как на нечто отжившее свое и теперь годное лишь на топку. Но не это щемило больше душу. Бог с ней, с должностью, не в чинах счастье. Где бы ни служить, лишь бы служба шла на пользу отечеству. Его убила обставленность назначения, то заранее обдуманное выражение недружественности к его судьбе, имевшее целью унизить, развенчать его как выдающегося флотоводца. "А еще надеялся, что вернут меня в Херсон", — укоряюще усмехнулся над собой Ушаков, вспомнив последний разговор с Пустошкиным.

Нева расстилалась перед ним тихо и ласково, словно понимала, что творилось у него на душе, и желала ласковостью своей успокоить. Машинально опустив руку в карман, нащупал какую-то бумагу и вытащил ее наружу. То был манифест царя, которым он зачитывался по пути в Петербург. Все с той же укоряющей усмешкой разорвал ее в клочья и бросил в реку.

* * *

…Арапов дождался, когда шаги на втором этаже затихли, оставил газету и пошел спать. Он не помнил, как заснул. Проснулся от света, проникавшего в его комнату через приоткрытую дверь из столовой. В столовой кто-то ходил. Прислушавшись, догадался, что это сам адмирал, и эта догадка тотчас подняла его с постели. Он оделся и вышел.

Ушаков был в рабочей адмиральской форме, словно собрался идти на службу. На бледном лице лежала тень задумчивости.

— Доброе утро, Федор Федорович, — поклонился Арапов.

Ушаков ответил кивком головы.

— Пока не утро, еще ночь на дворе.

— А мундир?..

— Забыл снять. Я не ложился. Думал, и вы не спите.

В руке у него были какие-то бумаги. Он положил их на край стола, сам сел у стены в кресло.

— Мой ответ царю, — пояснил он, перехватив взгляд Арапова. Помолчав, добавил: — Пока писал, пришлось вспомнить всю свою долгую службу.

— Вы написали о несправедливостях к вам, кои заставили вас страдать?

— Нет, это теперь ни к чему.

— Тогда о чем же написали?

— Да ни о чем. Прочтите сами, если хотите.

Арапов взял письмо и стал читать:

"Всемилостивейший государь! В письме товарища министра морских сил объявлено мне: вашему императорскому величеству в знак милостивого благоволения благоугодно узнать подробнее о душевной болезни моей, во всеподданнейшем прошении об увольнении меня при старости лет за болезнью моею от службы упомянутой.

Всеподданнейше доношу: долговременную службу мою продолжал я от юных лет моих всегда беспрерывно с ревностью, усердием и отличной и неусыпной бдительностью. Справедливость сего свидетельствуют многократно получаемые мною знаки отличий, ныне же по окончании знаменитой кампании, бывшей на Средиземном море, частию прославившей флот ваш, замечаю в сравнении противу прочих лишенным себя высокомонарших милостей и милостивого воззрения. Душевные чувства и скорбь моя, истощившие крепость сил, здоровья, Богу известны — да будет воля Его святая. Все случившееся со мною приемлю с глубочайшим благоговением. Молю о милосердии и щедроте, повторяя всеподданнейшему прошение свое от 19 декабря минувшего 1806 г.".

— Тут еще какая-то бумага, — сказал Арапов.

— То сопроводительная записка на имя Чичагова.

В записке было следующее:

"Вследствие милостивого благоволения его императорского величества, в письме вашего превосходительства мне объявленном, об узнании подробнее о душевной болезни моей, во всеподданнейшем прошении об увольнении меня при старости лет за болезнью моею от службы упомянутой, всеподданнейшее свое донесение его императорскому величеству при сем представить честь имею, всепокорнейше прошу ваше превосходительство представить его всемилостивейшему государю императору и не оставить вашим благоприятством по моему прошению, от 19 декабря минувшего 1806 года писанному, в каковой надежде имею честь быть с совершенным почтением и преданностью".

— Как находите сие? — спросил Ушаков, когда Арапов кончил читать.

Тот подумал немного и ответил:

— Думаю, принятия решения им теперь не миновать.

Появился заспанный Федор.

— Чего всполошились? И меня разбудили. До утра еще далеко.

— До сна ли теперь? — поднялся с кресла Ушаков. — Поставь лучше самовар. Посидим за чаем да поговорим. Этак время быстрее пройдет.

6

Отправив письма Чичагову, Ушаков стал с нетерпением ждать решения своей участи. Военная служба опостылела до того, что ему стоило немалых усилий заставлять себя ходить в порт, казармы, выслушивать рапорты начальников команд, разговаривать с ними. Он испытывал перед этими людьми мучительную неловкость, словно в чем-то обманул их. Об отставке он никому не говорил, и тем не менее об этом все уже знали. Ушаков замечал это по настороженно-сочувствующим взглядам своих подчиненных, по торопливости, с какой выполнялись его распоряжения, по готовности угодить ему во всем, дабы уберечь от огорчений. В его присутствии они уже не вели себя так раскованно, как прежде, не приставали с вопросами, а смотрели на него с затаенной опаской и немым укором: "Неужели и в самом деле нас покинешь?" Он не мог переносить таких взглядов и старался поскорее уйти.

Однажды ему на службу доставили записку от предводителя петербургского дворянского собрания графа Строганова. Граф просил прибыть к нему по делу, связанному со сбором пожертвований в пользу русской армии.

В Петербурге давно уже велась кампания добровольных пожертвований на алтарь отечества. Особенно она усилилась после поражения русско-австрийской армии в битве с войсками Бонапарта при Аустерлице. Движимый патриотическими чувствами, Ушаков не остался в стороне и внес от себя для нужд армии две тысячи рублей наличными да, кроме того, пять пушек и имеющий великую ценность алмазный челенг, пожалованный ему турецким султаном в знак монаршего восхищения его победоносными действиями против французских войск при завоевании Ионических островов. "Интересно, что еще нужно графу? — размышлял Ушаков, направляясь в здание дворянского собрания. — Я, кажется, и так уже отдал достаточно…"

Граф в пышном парике, какие носили еще во времена Екатерины II, принял его в огромном кабинете, украшенном картинами и статуями. Рядом с графом находился его секретарь, сухопарый молодой человек, который поминутно наклонялся к нему, что-то подсказывая. Графу было уже за семьдесят, и он одряхлел памятью.

— Ушаков? Адмирал?.. — безуспешно пытался приподняться граф, чтобы стоя приветствовать посетителя. — Весьма, весьма рад. Я вас помню, очень хорошо помню. Еще с того времени помню, когда вы вместе с Алексеем Орловым в Чесменской бухте турок потопили.

— То был, ваше сиятельство, адмирал Спиридов, — подсказал секретарь. — Адмирал Ушаков турок топил в последнюю русско-турецкую войну, при князе Потемкине.

— Да, да, верно… — согласился с ним Строганов. — Именно в последнюю. Как же, Калиакрия!.. Помню! Я все помню. Помню, как по случаю сей победы вместе у великой государыни Екатерины обедали. Славный был обед.

Ушаков никогда не удостаивался чести обедать в обществе императрицы, тем не менее счел нужным не перечить именитому сановнику.

— Я прибыл по письму вашего сиятельства, — учтиво поклонился он.

— Ах, да… помню, помню, — закивал головой граф. — Мною получен высочайший рескрипт касаемо вашей особы. Голубчик, — обратился он к секретарю, — прочтите господину адмиралу. Сейчас все узнаете, — снова повернулся он к Ушакову, наклоном головы приглашая его к терпению.

Секретарь взял со стола бумагу и стал читать:

— "Граф Александр Сергеевич!

До сведения моего дошло, что между приношениями в дар Отечеству, предложенными в здешнем дворянском собрании, адмирал Ушаков представил алмазный челенг, турецким султаном ему пожалованный. Отдавая полную справедливость благородным чувствованиям, к такому пожертвованию его побудившим, почитаю, что сей знак сохранен должен быть в потомстве его памятником подвигов, на водах Средиземного моря оказанных. Посему и желаю я, чтобы вы объявили адмиралу Ушакову благодарность мою за столь знаменитое пожертвование, возвратили ему сию вещь, которая будет свидетельствовать сверх военных его подвигов и примерное соревнование к благу любезного Отечества. Пребываю в протчем вам благосклонный Александр".

— Наш государь все знает, все помнит, — заговорил Строганов, как только смолк голос секретаря. — Его величество весьма вами доволен, и я выражаю вам то же самое чувство, что и государь наш всемилостивый. Прощайте, адмирал. Да сохранит вас Бог!

Ушаков поклонился и отступил на шаг в ожидании, что будет дальше. Судя по высочайшему рескрипту, ему должны были вернуть челенг, но граф, казалось, забыл об этой мелочи. Секретарь снова наклонился к уху одряхлевшего сановника.

— Помню, помню!.. — встрепенулся граф. — Пожалуйста, подайте вон ту шкатулку. Вот так! Спасибо, голубчик. А теперь, адмирал, прошу сию шкатулку принять в собственные руки. Тут челенг, по закону вам принадлежащий. Сохраните его для потомства как памятник подвигов ваших. Прощайте, адмирал!

К возвращению ему челенга Ушаков отнесся как-то безразлично. Только подумал с надеждой: "Если государь знает о челенге, значит, ему доложили и о моем последнем письме. А если это так, то решение о моей отставке должно быть уже принято".

От графа Ушаков сразу поехал домой. Открывая ему дверь, Федор сообщил:

— А у нас гость. Федор Иванович пожаловал.

— Добро. Положи куда-нибудь, — сунул он Федору шкатулку и стал раздеваться.

— Что это, уж не султанская ли вещица? — приняв шкатулку, изумился Федор. — Вернули? Выходит, не подошла… Что же теперь с ней делать?

— Я же сказал, спрячь. В комнату мою отнеси.

— Ладно, отнесу, — промолвил Федор и напомнил о госте: — Федор Иванович в столовой дожидается.

Федор Иванович доводился Ушакову племянником, был сыном младшего брата Ивана, погибшего во время одного из дальних плаваний. Хороший был офицер.

Сын Федор пошел по его следам: окончив кадетский корпус, тоже стал служить во флоте. Он жил в Кронштадте, имея чин лейтенанта.

— Здравствуй, Федор Иванович, — приветствовал Ушаков племянника, войдя в столовую. — Какими судьбами?

— Здравия желаю, дядюшка! — низко поклонился ему гость.

Федор Иванович сообщил, что приезжал в Министерство морских сил и зашел к нему по пути. Сухощавое лицо его было обветренно. В остальном он оставался таким же, каким его Ушаков видел в последний раз — тонкий курносый нос, глубоко посаженные серые вдумчивые глаза: вылитый покойный отец.

— Что у тебя в министерстве? Важное дело?

— Важное, дядюшка, зело важное… — Федор Иванович помедлил немного и продолжал, оживившись: — В министерстве новость про вас слышал, сказывали, будто государь рескрипт подписал — дана вам, дядюшка, полная отставка.

Поджав губы, Ушаков покивал головой:

— Коли так — хорошо. Давно жду.

Он старался выглядеть перед племянником спокойным, даже беспечным: пусть думает, что рад государевому решению.

Вошел Федор-слуга, потоптался перед хозяином, желая о чем-то спросить, но, так и не спросив, принялся накрывать стол.

— Александр Петрович приходил? — поинтересовался Ушаков.

— Не был. Как утром ушел, не появлялся более. Сказывал, будто в министерстве дела у него…

Ушаков снова обратился к племяннику:

— А у тебя что за дела в министерстве? Так мне и не сказал.

— Видите ли, дядюшка, — заколебался с ответом Федор Иванович, — слух прошел, будто в Средиземное море к Сенявину подкрепление посылают — то ли фрегат, то ли два фрегата.

— За стол садитесь, — бесцеремонно вмешался Федор, — за столом и поговорите. А то у гостя нашего, наверное, с утра росинки во рту не было.

Некоторое время ели молча. Но вот Ушаков, вспомнив о прерванном разговоре, положил вилку и обратился к племяннику:

— Итак, готовится к отправке фрегат. Что дальше?

Федор Иванович сразу перестал есть, заговорил просяще:

— Дядюшка, замолвите за меня слово. Надоело тут, хочу на тот фрегат, хочу к Сенявину плыть, а без протекции кто возьмет? Вся надежда на вас, дядюшка, — закончил он с мольбою в голосе.

Ушаков сердито кашлянул, насупился. Не понравилась ему просьба племянника.

Эскадра, куда желал попасть Федор Иванович, была послана в Средиземное море осенью 1805 года для принятия Ионических островов, в свое время отвоеванных Ушаковым от французов, под "особое покровительство" российского императора. Ушаков думал, что эскадру поручат ему — очень хотелось, но Чичагов, к которому он обратился, недвусмысленно дал понять, что об этом не стоит даже разговаривать.

— Вы нужны здесь, — сказал он ему, — лучше порекомендуйте вместо себя кого-нибудь другого.

— Ну… ежели для сего дела я уже не гожусь, — помедлив, промолвил Ушаков, — то советую обратить внимание на Дмитрия Николаевича Сенявина. Знатный флотоводец.

Чичагов удивился. Он никак не ожидал такой рекомендации.

— Мне рассказывали, что вы находились с ним в великой ссоре, он был на стороне ваших врагов.

— Сие не меняет моего к нему отношения, — нахмурился Ушаков: ему было неприятно вспоминать прошлое.

Сенявина Ушаков знал еще с русско-турецкой войны, когда тот служил под его началом. Он очень ценил его смелость, находчивость, широту ума, прочил ему большое будущее. Сенявин на любовь отвечал любовью, называл Ушакова своим учителем, учился у него искусству флотоводческого дела. Но потом в их отношения вмешались недоброжелатели Ушакова, в первую очередь граф Войнович и Мордвинов. Поверив наговорам этих людей, молодой офицер охладел к своему учителю и командиру, хуже того, стал ему дерзить, а однажды даже отказался выполнить одно из его распоряжений. Потемкин, узнав о случившемся, вынужден был посадить Сенявина под арест. Нарушителя воинской дисциплины хотели судить, но за него заступился сам же Ушаков, простивший ему дерзостные выходки. Дружба между ними возобновилась и более не нарушалась. Они вместе участвовали в Средиземноморском походе в 1798–1800 годах. После этого похода Сенявин некоторое время служил начальником Херсонского порта, а затем в чине контр-адмирала получил назначение в Ревель на должность командующего тамошней эскадрой.

Кандидатура Сенявина в предводители экспедиционной эскадры, предложенная Ушаковым, была утверждена самим императором и вскоре, уже в звании вице-адмирала, Сенявин вышел в море. Провожая его в дальнее плавание, Ушаков не сдержал слез. Он провожал с ним свои последние надежды вернуться в "большой флот". Именно в те самые минуты утвердилось в нем решение уйти в отставку.

…Молчание, воцарившееся за столом, длилось несколько минут. Федор Иванович, не дождавшись ответа, повторил свою просьбу. Ушаков отрицательно покачал головой.

— Но почему же, дядюшка? Для вас это нетрудно. Одно ваше слово — и все будет хорошо.

— Разве не знаешь, что я всегда был против протежирования? Протекция — беда наша. Если бы не протекции, — продолжал он медленно, с трудом подбирая нужные слова, — всякого рода бездарностям, ничтожествам не было бы ходу в верхи. А они ныне всем флотом верховодят. Настоящим адмиралам у кормила ни одного места не оставлено, все места по протекциям заняты. Да и какой из меня покровитель? — добавил он, угрюмо покачав головой. — В министерстве и Адмиралтействе со мною почти не считаются. Сам знаешь, меня самого… — Ушаков не договорил, шумно подвигал стулом и снова принялся за еду. Нелегко достался ему этот разговор.

— Прости, дядюшка, — сказал Федор Иванович.

Больше к этому разговору они не возвращались. Пообедав, Федор Иванович уехал в Кронштадт, а Ушаков прилег отдохнуть. Он чувствовал себя усталым, опустошенным.

* * *

Арапов появился вечером, когда Ушаков, посвежевший после послеобеденного отдыха, обсуждал с Федором домашние дела. Он был пьян, и Ушаков заметил это сразу.

— Где изволили гулять?

— У министра.

Ушаков невольно улыбнулся.

— Не смейтесь. Это я потом, это я в трактире… Захотел — выпил. А до трактира был у министра.

Арапов опустился на стул, отяжелевший и мрачный. Ушаков смотрел на него осуждающе.

— Не смотрите на меня так, — метнул на него взгляд Арапов. — Я сам себе ненавистен, может быть, и напился оттого, что ненавистен…

— Ходили проситься на службу? Или узнать о судьбе своей невесты?

Арапов не ответил. Опершись локтями о колени и погрузив лицо в ладони, он минуты две сидел так, согнувшись, не подавая голоса. Ушаков терпеливо ждал. Наконец Арапов выпрямился. Он казался теперь совсем трезвым.

— Я шел к нему надавать пощечин, но у меня не хватило духу.

— Вы говорили о ней?

— Нет. Ни он, ни я не произнесли ее имени, хотя каждый из нас думал о ней. Мне казалось, он страшился объяснения. Говорил о сыне своем… Будто прикрывался им.

Арапов снова надолго замолчал.

— А что было потом?

— Ничего не было. Я ушел. Я был само ничтожество.

Ушакову стало жаль его. Желая утешить, сказал:

— На вашем месте я, очевидно, поступил таким же образом.

— Нет, вы еще не все знаете! — вдруг поднялся Арапов с загоревшимися глазами. — Когда я вышел в приемную, меня попросили зайти к управителю канцелярии. Там мне объявили о зачислении меня во флот в прежнем звании и предложили курьерство к адмиралу Сенявину в Средиземное море. Я сразу понял, чьих рук это дело. Мордвинову захотелось таким образом откупиться от меня и заодно избавиться от необходимости жить со мною в одном городе. Я был взбешен. Но знаете ли, что я сделал?..

— Надеюсь, не убили министра? — попробовал шуткой разрядить его Ушаков.

— Таких, как я, удавить не грех… Я согласился.

Он снова опустился на стул. Ушаков положил ему на плечо руку.

— Полно, Александр Петрович, стоит ли убиваться? Решение правильное. Вы же искали себе настоящего дела. Вам, несомненно, разрешат остаться у Сенявина. Не всем же уходить в отставку, — добавил он с горькой иронией.

При его последних словах Арапов встрепенулся:

— Нет, что ни говорите, а я скотина. Забыл о главном. Вам, Федор Федорович, письмо. Из канцелярии просили передать. Узнали, что у вас остановился, и попросили. Вот, благоволите получить, — достал из кармана письмо Арапов. — А я, если дозволите, к себе пойду. Уж не обессудьте…

Когда он ушел в боковушку спать, Федор с сожалением сказал:

— Зря чаем не угостили.

— Ему сейчас не до чая, — ответил Ушаков и стал читать письмо.

Письмо было от Чичагова. Товарищ министра извещал его, что всевышним императорским указом от 17 января 1807 года он, "Балтийского флота адмирал Ушаков по прошению за болезнью увольняется от службы с ношением мундира и с полным жалованием".

— Федор, — обратился Ушаков к слуге, — есть ли у нас что выпить?

— Как не быть — найдется. А за что пить-то? Радость, что ли? Или горе какое?

— И то и другое. Царь подписал отставку.

Федор поставил на стол водку, мясо холодное, грибы. Ушаков выпил рюмку и задумался, не дотрагиваясь до закуски. Глядя на него, Федор тоже выпил. Спросил после долгого молчания:

— Александр Петрович за границу. А мы теперь куда, в монастырь?

Ушаков промолчал. Федор хотел еще что-то сказать, но тут увидел на глазах адмирала слезы, смутился и, притворно кашляя, направился к выходу:

— Пойду во двор, кажись, ворота забыли закрыть.

На улице стояла унылая темень. Ворота были закрыты. Да сегодня они и не открывались вовсе. Федору был нужен повод отлучиться. Он не мог видеть слез любимого своего хозяина и друга. Задержись с ним долее, не выдержал бы, заревел с ним сам… Жалко было адмирала. Федор знал его лучше, чем кто-либо. В последнее время у адмирала была не жизнь, а одни страдания. "Не хочется со службы уходить, ох как не хочется, а уходит, — кутаясь в накинутую на плечи шубу, размышлял Федор. — Нельзя, видно, не уходить: чует, не нужен более флоту. Не ко двору пришелся".

Когда Федор вернулся в столовую, Ушакова там уже не было — ушел к себе. Закуска возле выпитой рюмки осталась нетронутой.

* * *

На другой день за завтраком Арапов сидел понурым, как человек, знающий за собой большую вину и не надеющийся на прощение. Ушаков понимающе взглядывал на него, но помалкивал. Заговорил только в конце завтрака:

— Вам известно содержание письма, вами мне доставленного?

— Догадываюсь, — отвечал Арапов, обрадованный тем, что ему не стали напоминать о его вчерашнем не очень-то приличном состоянии. — В министерстве говорили о вас. Вам подписана отставка?

— Да, отставка.

— На месте государя я этого бы не сделал. Флоту Российскому нужны истинные флотоводцы, а их не так уж много.

Ушаков побагровел. Перебил резко:

— Когда к Сенявину едете?

— Сказали, послезавтра.

— Передайте от меня поклон.

— Разумеется, передам.

Наступило молчание. Занятый своими мыслями, Ушаков долго помешивал ложечкой в стакане, потом вернулся к прерванному разговору:

— Представляю, как трудно ему сейчас: с одной стороны французы, с другой — турки. Однако я верю в удачу. И еще можете передать, разумеется, если ему будет интересно знать мое мнение: не столько турок, сколько французов опасаться нам надобно. Бонапарт имеет намерение стать властелином Европы, и он знает, кто может помешать ему в этом. Не Англия, а Россия. Он только делает вид приготовления высадки в Англии, а туда не пойдет. Он непременно пойдет на Россию, пока силы его не растрачены. Во всяком случае, мне так думается, и пусть Сенявин об этом знает.

— Я ему скажу, — пообещал Арапов и, поскольку вновь наступила пауза, спросил: — А вы… вы теперь куда?

— Куда же еще — в Алексеевку, в деревеньку свою. Устал я от всего этого, — неожиданно раскрылся Ушаков. — Буду жить рядом с монастырем, где когда-то монашествовал дядя мой. Надеюсь найти там истинную справедливость, истинный покой.

Предаваясь мечтам, Ушаков совсем расчувствовался. В эти минуты он не был похож на военного человека, он напоминал старца, собирающегося в пустынь.

— Если когда-нибудь случится ехать в нашу сторону, пожалуйте ко мне, — продолжал Ушаков. — Доедете до города Темникова, а там рукой подать. Имение ваше тоже в той стороне, не так ли?

— На Иссе, а Исса впадает в Мокшу. Соседи, можно сказать. От Темникова до Инсара прямая дорога, а от Инсара до моей деревушки верст сорок или чуть больше.

— Видите, почти рядом… Так что приезжайте.

— Приеду, — пообещал Арапов.

Арапов поехал с фельдъегерским заданием, как и говорил, через день. Когда он в последний раз забегал к Ушакову, чтобы поблагодарить за хлеб-соль, самого хозяина не было, ушел куда-то. Дома находился один Федор, который, приняв благодарность, и благословил его в дальний путь.

7

Целый месяц ехал Арапов до места назначения. Труден и опасен был его путь, особенно по австрийским владениям, где всюду шныряли французские шпионы, но, слава Богу, все обошлось благополучно. Русский посланник в Вене помог ему добраться до морского побережья, а оттуда он, Арапов, уже на небольшом греческом судне отплыл на остров Корфу.

Хозяин суденышка, согласившийся доставить Арапова, был родом из Кефалонии, одного из Ионических островов. Он очень обрадовался, когда узнал, что принятый на борт пассажир знаком с адмиралом Ушаковым.

— У нас все знают Ушакова, — сказал он Арапову. — Еще никто не сделал так много для народа нашего, как русский адмирал. Ушаков избавил нас от французских захватчиков, помог нам создать собственную республику.

Грек подарил Арапову на память серебряную табакерку. Мало того, освободил для него собственную каюту, кстати, единственную на судне, сам перебрался на палубу. Принимая эти знаки внимания, Арапов в свою очередь вручил ему карманные часы, доставшиеся от покойного отца. Другой ценности у него на было, а ему так хотелось отблагодарить доброго человека!

Каюта показалась Арапову райским уголком. Неспавший двое суток, он сразу же вытянулся на матраце, расстеленном прямо на полу. Судно слегка покачивало, о борт едва слышно бились волны, с палубы доносились редкие голоса матросов да скрип мачты. Да еще слышно было, как в снастях тоненько посвистывал ветер. Приятнейшие морские звуки! Что может быть лучше этого?

На душе было покойно, по телу разливалась приятная истома. Странное дело: после того как выехал из Петербурга, от подавленности, его преследовавшей, остался лишь смутный осадок. Теперь, когда он снова находился при деле, обиды от неустроенности личной жизни представлялись уже мелкими, ничтожными. Что ж, это, может, даже к лучшему, что невеста изменила ему. Еще неизвестно, что принесла бы ему женитьба. В конце концов, можно и без семьи прожить. Живут же люди! Ушаков, например. Всю жизнь один…

Когда Арапова разбудили, было светло, и он не сразу сообразил, где находится и долго ли спал.

— Ну и сон у вас, — посмеиваясь, сказал ему капитан, — без малого сутки проспали.

Выйдя на палубу, Арапов увидел, что судно стоит у гористого берега, на котором виднелись портовые сооружения, жилые дома, сады. Хотя была только середина февраля, деревья уже оделись в мягкую зелень. Совсем не то, что в России. В России в эту пору еще трещат морозы, а тут уже настоящая весна.

По правому борту от судна, примерно в полуверсте от берега, стояли на рейде русские военные корабли. Арапов узнал среди них флагман «Твердый» и попросил гостеприимного грека, хозяина судна, помочь добраться до этого главного корабля.

— Сей миг, сей миг! — обрадовался тот возможности еще раз услужить русскому офицеру. Он подал матросам команду, и те стали спускать на воду шлюпку.

Как Арапов и ожидал, Сенявин оказался на флагмане.

— Вам повезло, капитан-лейтенант, — сказал командующий эскадрой, принимая пакет, — опоздай хотя бы на день, и вы нас уже не застали бы.

Пожирая его глазами, Арапов мысленно поставил рядом с ним Ушакова. Как не похожи они были друг на друга! Ушаков коренастый, несколько угловатый, неулыбчивый… А этот строен, что твой сказочный богатырь. В синих, чуть прищуренных глазах искрится русская удаль. С губ не сходит выражение веселой задористости. Дружба с такими людьми обычно завязывается быстро.

Арапов передал ему поклон от Ушакова.

— От Федора Федоровича? — обрадовался Сенявин, опуская пакет, который начал уже вскрывать. — Как его здоровье? Здесь его вспоминают довольно часто.

— Адмирал ушел в отставку.

— Давно? Месяц назад? Жаль, очень жаль. А впрочем, другого пути у него не было.

Он вернулся к пакету, наконец-то достал из конверта письмо, бегло прочитал его и небрежно сунул в карман, словно это была пустая бумажка, не заслуживавшая внимания.

— Есть хочешь? Пойдем пообедаем, за столом и поговорим.

Он перешел на «ты» так естественно, что Арапов едва это заметил.

Обедали в адмиральской каюте. Стол был уставлен всякими яствами так тесно, что не оставалось свободного местечка. Жареное мясо, рыба, овощи, фрукты. Вина, конечно, само собой: их стояло несколько бутылок. По всему, адмирал имел привычку жить на широкую ногу.

— Как там Петербург, стоит? — спросил Сенявин, наливая гостю и себе по большому бокалу вина.

— Стоит, как стоял.

— Весело на Рождество было?

— Не очень. Впрочем, я приехал туда уже после Рождества, — сказал Арапов. — Сужу по рассказам. А у вас как? — спросил он в свою очередь.

— У нас? У нас порядок… — Сенявин несколькими глотками осушил бокал, наложил себе на тарелку мяса и продолжал: — Правда, в Петербурге не всегда нами довольны бывают, да Бог милостив, пока все сходит.

— Отчего же недовольны бывают?

— Да все из-за французов! Если хочешь, могу рассказать подробнее.

И Сенявин стал рассказывать.

* * *

Свою эскадру к Ионическим островам Сенявин привел 18 января 1806 года. На Корфу его ждали войска под командованием генерала Анрепа. Прибытие эскадры было отмечено пушечными салютами. Салютовали не только береговые батареи и военные корабли, но и купеческие суда, стоявшие здесь. Вот уж радости было!

Но не только радости ожидали здесь Сенявина и его эскадру. В день прибытия он узнал много неприятных вещей. Пока скитались по морям, добираясь до места назначения, в мире произошли большие события. Под Аустерлицем прогремела кровавая битва, кончившаяся победой Наполеона над союзными русско-австрийскими войсками. Австрия вынуждена была заключить с Наполеоном мир, уступив ему часть своих владений. В связи с этим положение в районе Средиземного моря резко усложнилось.

Генерал Анреп сообщил Сенявину, что на острове его давно дожидается человек, присланный верховным правителем Черногории владыкой Петром Негошем.

— И чего хочет от нас этот владыка? — спросил Сенявин.

— Видите ли, — отвечал генерал, — после Аустерлицкого поражения Австрия уступила Наполеону Венецию и Далмацию с городами, заселенными славянами, в том числе город Боко-ди-Каттаро, который представляет собой морскую крепость. Это недалеко отсюда, — уточнил генерал.

— Ну и что?

— А то, что население этих городов, особенно Боко-ди-Каттаро, не желает впускать к себе французов. Владыка рассчитывает на нашу поддержку, и прежде всего на поддержку вверенной вам эскадры.

Сенявин задумался. Направляя в далекую экспедицию, правительство не снабдило его инструкциями относительно освободительного движения славянских народов. Однако он помнил, какое огромное значение придавал поискам связей с этими народами Ушаков при завоевании Ионических островов. Русские в лице этих народов приобретали верных союзников в борьбе с главным противником — Бонапартом, поэтому их действия заслуживали полной поддержки. Но в данном случае следовало принимать во внимание не только это. Крепость Боко-ди-Каттаро имела большое стратегическое значение. Отстояв ее от Бонапарта, русские войска тем самым утверждали за собой господствующее положение на Адриатическом море, как бы отодвигали французов от Корфу — главной русской базы на Средиземноморье.

— Мы прибыли сюда сражаться с противником, а не стоять на рейде, — после раздумья сказал Сенявин генералу Анрепу. — Можете передать владыке Петру, что будем действовать со славянами рука об руку.

Не теряя времени понапрасну, Сенявин уже на другой день высадил вблизи Боко-ди-Каттаро десант под командованием капитана Белли. Вскоре сюда привел свой отряд и владыка Петр. Австрийцы, еще не успевшие сдать город французам, не осмелились сопротивляться, отступили без единого выстрела. Русские с черногорцами заняли все форты и стали единоличными хозяевами крепости.

Действиями войск руководил сам Сенявин. Когда цель была достигнута и над крепостью взвился русский флаг, он вернулся на Корфу. И вот тут-то началось то, чего вице-адмирал никак не ожидал. Из Петербурга прибыл курьер с рескриптом императора, а в рескрипте значилось следующее: "По переменившимся ныне обстоятельствам пребывание на Средиземном море состоящей под начальством вашим эскадры сделалось ненужным, и для того соизволяю, чтобы вы при первом удобном случае отправились к черноморским портам нашим со всеми военными и транспортными судами, отделенными как от Балтийского, так и Черноморского флота, и по прибытии к оным, явясь к главному там командиру адмиралу маркизу де Траверсе, стояли под его начальством".

Еще ни один документ не приводил Сенявина в такое изумление, как этот царский рескрипт. Почему Александру вдруг вздумалось бросить Ионические острова на произвол судьбы и отказаться от борьбы с французами в этом районе? Испугался Аустерлицкого поражения и спешит теперь поближе подтянуть военные силы, находящиеся вдали от России? Но ведь силы эти не в праздности время проводят, они кинжалом упираются в бока Бонапарта!

Рескрипт был датирован 14 декабря 1805 года, и дата эта совпадала с днем подписания мира между Австрией и Францией. Между тем в момент его получения Сенявиным наступил уже март. Три месяца добирался к ним курьер. За это время в политике русского правительства могли произойти какие-то перемены… Во всяком случае, Сенявин решил не спешить с уходом из Средиземного моря, а о рескрипте никому не говорить, спрятать его от глаз подальше. А чтобы решение свое как-то оправдать, направил пространное письмо русскому посланнику в Вене графу Разумовскому. Он убеждал графа, что при нынешних обстоятельствах нельзя оставлять не только Ионические острова, но и город Боко-ди-Каттаро с прилегающей к нему местностью, который он занял вместе с черногорцами. "Залив Боко-ди-Каттаро, — писал он в числе прочего, — есть наилучший в свете, граница, окружающая провинцию, почти неприступна, так что при помощи черногорцев и малого числа наших войск безопасна от нападения многочисленного неприятельского войска".

Трудно сказать почему, то ли Александр оправился от испуга перед Наполеоном и вновь проникся воинственным духом, то ли послушался совета здравомыслящих людей, только он не стал настаивать на своем прежнем повелении. А за занятие Боко-ди-Каттаро даже изъявил Сенявину… монаршее благоволение.

Тем временем положение на Адриатике продолжало осложняться. Наполеон требовал от Вены передачи ему Боко-ди-Каттаро и Рагузы. Австрийцы не возражали: пожалуйста, берите, занимайте, но в крепости войска Сенявина! На всякий случай, страшась гнева Наполеона, Вена сделала Петербургу соответствующее представление: мол, прикажите своему адмиралу, пусть уйдет из занятой им крепости. В Петербурге заколебались: с одной стороны, не хотелось окончательно разрывать отношений с бывшей своей союзницей, а с другой — жалко было терять важную крепость… Вскоре Сенявин получил от императора новый рескрипт. Прочитал он его и не удержал смеха. Александр приказывал ему уйти из Боко-ди-Каттаро и в то же время дозволял… принять собственное решение. "Ты можешь в нем остаться, — угадывалось в рескрипте между строк, — но тогда в случае чего выпутывайся сам…"

Сенявин из крепости не ушел. Ответственности он не боялся. Он готов был бороться с французами до победного конца.

Убедившись, что русских из крепости путем переговоров не выгнать, Наполеон потребовал от Вены закрыть для русских кораблей все подвластные ей порты, в том числе Триест, где Сенявин ремонтировал свои фрегаты. Действуя по указанию своего правительства, комендант Триеста фельдмаршал Цах наложил арест на находившиеся в порту русские суда, а самому Сенявину, в это время с боевыми кораблями стоявшему на рейде, приказал немедленно удалиться в море. В противном случае он угрожал открыть по нему огонь из береговых орудий. Сенявин, однако, оказался не из робкого десятка. Он потребовал от австрийского фельдмаршала немедленно освободить задержанные суда, не дав ему на раздумье даже полдня. "Теперь не время продолжать бесполезные переговоры, — писал он фельдмаршалу. — Вам должно избрать одно из двух: или действовать по внушению французских генералов, или держаться точного смысла прав нейтралитета. Мой выбор сделан, и вот последнее мое требование; если час спустя не возвращены будут суда, вами задержанные, то силою возьму не только свои, но и все ваши, сколько их есть в гавани и в море. Уверяю вас, что 20 000 французов не защитят Триеста".

Комендант Триеста понял, что с русским адмиралом шутки плохи, и тотчас удовлетворил его требование. Вскоре русская эскадра направилась к Боко-ди-Каттаро. Оттуда поступило тревожное сообщение: французы заняли Рагузскую республику, называемую славянами Дубровником, и объявили о ее включении в состав владений своего императора.

Сенявин был полон решимости изгнать противника с захваченной им территории. В успехе он не сомневался. Правда, сил у французов было больше, зато на стороне русских стояло славянское население. Кроме того, Сенявина поддерживали итальянцы, не желавшие господства ни австрийцев, ни французов.

5 июня 1806 года на подступах к Рагузе между русскими, черногорцами и приморскими итальянцами, с одной стороны, и французами — с другой, произошло ожесточенное сражение. Французы, имея некоторое численное превосходство, дрались упорно, но в конце концов вынуждены были отступить.

Блестящая победа открыла путь к осаде и штурму самой Рагузы. Но тут к Сенявину прибыл статский советник Санковский, который передал ему повеление Александра не предпринимать более наступательных действий, а крепость Боко-ди-Каттаро передать австрийцам.

Повторялась старая история. То уходить, то не уходить… Попробуй тут разобраться в подлинных намерениях русского императора! Логика вещей подсказывала не сдавать Боко-ди-Каттаро, мало того, не сдавать, а еще принудить французов уйти из Рагузы, уже блокированной русскими войсками. Сенявин подумал хорошенько и решил ослушаться царского повеления и в этот раз. Тем более повеление было устное, переданное через сановника, а не письменное.

Вскоре, однако, появилось и письменное повеление государя. Его доставили Сенявину австрийские генералы, которым не терпелось поскорее сдать «надоедливым» французам эту злополучную крепость.

— Повеление государя моего для меня закон, — сказал австрийским военачальникам Сенявин. — Однако я не сдам Боко-ди-Каттаро до тех пор, пока Рагуза не будет оставлена французами и независимость республики не будет обеспечена верным поручительством.

Непрошеные гости затеяли было дискуссию, но Сенявин остался непоколебим, и они поехали «поторговаться» к французскому генералу, начальнику гарнизона Рагузы. После того как «торги» провалились, они вновь появились в квартире Сенявина, не оставляя надежды склонить его на быстрое решение конфликта. Русский адмирал продолжал стоять на своем: он готов оставить крепость, но только после ухода французов из Рагузы. А так как французы от такого шага категорически отказывались, то в решении конфликта образовался непробиваемый тупик.

Выдвигая неприемлемые для французов и австрийцев условия и тем самым сводя к нулю силы повеления своего императора, Сенявин многим рисковал. Он рисковал своей карьерой, да что там карьерой, он мог запросто угодить под суд! Но где войны, там и риск!

После отбытия австрийских генералов, так ничего и не добившихся, Сенявина с неделю не беспокоили. А потом появился французский офицер с официальным письмом русского представителя в Париже статского советника Убри. Советник уведомлял адмирала, что им, Убри, от имени российского правительства подписан с правительством Франции мирный договор, коим Россия соглашалась отдать Наполеону как Рагузу, так и Боко-ди-Каттаро…

Сенявину пришлось искать новый повод для отказа.

— Имеете ли с собой вид[2] от господина Убри? — спросил он офицера.

— У меня французский паспорт и собственноручное письмо господина Убри. Разве этого недостаточно?

— Для удостоверения вашей личности мне необходим вид от господина Убри, — невозмутимо ответил Сенявин.

Французский офицер уехал, пообещав привезти требуемые документы. Он вернулся через две с лишним недели, на этот раз в сопровождении русского штабс-капитана. Сенявину представили все, что он требовал, показали даже полный дубликат мирного договора России с Францией. Русский штаб-офицер со своей стороны передал Сенявину устную просьбу Убри поспешить со сдачей Боко-ди-Каттаро.

— Хорошо, я подумаю и приму решение, — сказал он. — Дайте мне день или два.

А что мог сказать другого? В его положении оставалось только как-то тянуть время. Даже день оттяжки многое значил.

Французы, не желая ждать, становились настойчивее. Когда тянуть стало уже невозможно, Сенявин наконец объявил о принятом им решении: он весьма сожалеет, но пойти навстречу французам не сможет, крепость останется в руках русских…

— Но ведь есть договор! — возмутились французы.

Сенявин безучастно пожал плечами:

— В истории еще не бывало примеров, чтобы выполнение мирных статей могло иметь место до размена ратификациями.

Французы были в бешенстве. От упрашиваний они перешли к угрозам. Сенявин в ответ только пожимал плечами: нет, он не может изменить своего решения… Он остался на своем даже тогда, когда ему доставили депешу министра морских сил, в которой подтверждалась воля государя относительно сдачи крепости, вокруг которой было поднято столько шума.

Поведение русского адмирала многим казалось безрассудным упрямством. Но в действительности это было не так. Его твердая позиция объяснялась тем, что он не верил Наполеону, не верил в прочность союза с его империей. Он чувствовал, что вот-вот должно все измениться, и чутье не обмануло его. Случилось так, что договор, заключенный господином Убри, остался нератифицированным, и военные действия против французов возобновились. Императору Александру пришлось и в этот раз признать действия Сенявина совершенно правильными.

После решения Александра продолжать войну Сенявин стал действовать более решительно. Французы пытались было отнять у него Боко-ди-Каттаро силой, но не только не завладели крепостью, а под ударами русских войск, действовавших совместно с черногорцами, вынуждены были бежать под защиту своих укреплений. 10 декабря Сенявин высадил десант на острове Курцало и заставил капитулировать находившийся там неприятельский гарнизон. Правда, вскоре французам удалось вновь завладеть этим островом и усилить его оборону. Сенявину пришлось направить туда часть своей эскадры. Потеряв более 150 человек убитыми, неприятельский гарнизон сдался в плен. Над островом вновь взвился флаг Российской империи.

Сенявин собирался выбить французов также из Рагузы, и он мог бы это сделать, если бы не объявление войны с Турцией, вставшей на сторону Франции, и не угроза набега на Корфу со стороны Али-паши Янинского, опаснейшего и коварнейшего властителя Албании. Он вынужден был оставить побережье Адриатики и вернуться на главную свою базу — остров Корфу.

* * *

Закончив свой рассказ, Сенявин продолжал обед уже молча. А обедал он с большим аппетитом. Глядя на него, Арапов невольно вспомнил своего петербургского дядю, его званый обед. Дядя тогда утверждал, что в нынешних людях не стало прежнего духа, а с падением духа не стало в них и настоящего здоровья. Если слова дяди и были к кому-то справедливы, то только не к Сенявину. В Сенявине дух не истощился. Этот человек так и светился здоровьем, уверенностью в силах.

— После возвращения к острову вы еще не снимались с якоря? — спросил Арапов.

— Нет. Я собирался сделать это завтра, чтобы снова плыть к Рагузе, но теперь обстановка изменилась. Вы доставили мне новые инструкции.

— Поплывем в Архипелаг?

— Да.

— А Али-паша?

— Угроза с его стороны, конечно, остается, но я строго предупредил его, чем может обернуться для него такое нападение. Нам не следует его бояться. Боязнь нападения противника невольно внушает оборонительные действия, нам же сейчас надобно не обороняться, а наступать. Наступать на турок.

— И вы не оставите у Корфу ни одного корабля?

Сенявин хитро прищурился:

— А что бы сделали вы на моем месте? — Не дождавшись ответа, продолжал: — По плану адмирала Чичагова, кстати вами доставленного, я должен отрядить часть своей эскадры к Дарданеллам, часть к Египту, часть оставить в Адриатическом море. Адмирал мыслит слишком кабинетно, без знания обстановки. Я не могу разбрасывать корабли по всем морям, — решительно рубанул рукой Сенявин. — Я должен держать силы воедино. Мы пойдем в Архипелаг всей эскадрой, соединимся там с английским флотом и уже вместе решим, что делать дальше. Есть резон попытаться совместными силами войти в проливы и под угрозой взятия Константинополя заставить Турцию выйти из войны.

— Это было бы чудесно! — воскликнул Арапов и, решив, что настало время напомнить о себе, спросил: — А как быть мне? Чичагов дозволил остаться у вас. Надеюсь, не прогоните?

Сенявин рассмеялся:

— Зачем гнать? Хорошие офицеры нам нужны, а ты к тому же английскую школу прошел, — добавил он с иронией. Спросил повелительно: — У Мордвинова в Херсоне адъютантом служил?

— Так точно. Откуда известно?..

— Мне все известно. Так вот, — продолжал Сенявин, — служили у Мордвинова, а теперь послужите при моей особе. Возражения есть?

— Никак нет, ваше превосходительство, — вытянулся перед ним Арапов.

— В таком случае идите к командиру корабля и требуйте для себя отдельную каюту. В добрый час, мой новый адъютант!

8

С увольнением Ушакова от службы Адмиралтейств-коллегия затянула до самого лета. Правда, после выхода царского указа он уже не занимался флотскими делами, его называли отставным адмиралом, но у него еще не было на руках соответствующего документа, и положенных денег ему пока не выдавали. Адмиралтейские чины все еще что-то выясняли, что-то писали… Когда же Ушаков напоминал им о себе, они изображали на лице невинные улыбки:

— А куда вам, Федор Федорович, спешить? Еще успеете насладиться покоем.

Члены коллегии и столоначальники вели себя с ним совсем не так, как до отставки. Они словно поняли вдруг свои прежние заблуждения и теперь видели в нем уже не чудаковатого старика, ставшего обузой флоту, а человека достойного, нужного, явно поторопившегося с отставкой. Его общества уже не чурались, как бывало раньше, с ним заводили беседы, выпытывали его мнение по военным и внешнеполитическим вопросам, при этом обычно соглашались с ним, а если не соглашались, то не спорили, вежливо помалкивали. Среди адмиралтейских чинов объявились даже "открытые почитатели" его флотоводческого таланта. При разговорах с глазу на глаз эти почитатели называли его гордостью Российской империи, выражали сожаление в связи с его уходом из флота, говорили, что такие знатные военачальники, как он, Ушаков, России зело нужны… От фальши, от неискренности их речей Ушакову становилось не по себе, и он старался не встречаться более с этими господами.

Однажды домой к нему приехал Чичагов. До этого не знал даже, где живет, а тут явился собственной персоной. Нежданно-негаданно.

Пришлось приглашать его к столу.

— Кофе мы не пьем, а чай сейчас будет.

— Чай — это хорошо! — весело сказал Чичагов. — В Англии чай любят больше, чем кофе.

Чичагов имел привычку все русское сравнивать с английским — и вещи, и обычаи. В свое время он служил на Британских островах волонтером, что, кстати, давало ему повод говорить всем о совершенном знании им английской мореходной школы. В Петербурге многие считали, что заграничное волонтерство явилось главным козырем в его карьере, поскольку император Александр верил в заграничные школы больше, чем в отечественные.

Федор накрыл стол быстро, но в этот раз прибора ставить для себя не стал. Он понимал, с какими господами можно садиться, а с какими нельзя.

— А я только что от государя, — рассказывал между тем товарищ министра. — Его величество посвятил меня в свои великолепные планы. Его величество был ко мне очень милостив. Замечательный у нас государь, не правда ли? — неожиданно закончил он.

Ушаков промолчал. О личности императора Александра у него сложилось собственное твердое мнение. Александр ему не нравился. От его поступков отдавало лицемерием. Как правителю великой империи, ему недоставало дальновидности, масштабности. Да что там масштабности! Ему недоставало простого чутья, и он часто принимал кривду за правду, в руководстве армией и флотом опирался совсем не на тех людей, на которых следовало бы опираться. Ценность военачальников определялась не по их истинным деловым качествам, а в большинстве случаев по признакам броскости, эффектности натуры. А поскольку внешним лоском больше блистали принятые на русскую службу иностранцы, то им и отдавалось предпочтение. В армии таким предпочтением пользовался, например, генерал Беннигсен, ганноверский ландскнехт. Он там был сейчас главным. В то же время выдающийся русский генерал Кутузов был фактически отстранен от военных дел.

Во флоте положение сложилось не лучше. Способные, имеющие боевой опыт адмиралы теснятся на задворках, власть над флотом отдана чинам весьма и весьма сомнительных дарований.

— Если вы от государя, то, наверное, заехали ко мне с важными новостями, — сказал Ушаков гостю, так и не высказав своего отношения к императору.

— О да, новостей много, — оживился Чичагов. — Но сначала я хотел бы что-нибудь услышать от вас. Как поживаете?

Ушаков налил ему чаю и только после этого ответил:

— Моя жизнь известная. Жду. Бумаг на руках еще не имею.

— Указ Адмиралтейства уже готов, скоро получите. Кстати, в вашу честь готовится торжественный обед.

— Увольте, Павел Васильевич, — смутился Ушаков. — Сами изволите знать, к торжествам я не привычный. Ничего не устраивайте. А бумаги приму, как только прикажете.

— Ну хорошо, хорошо, — не стал настаивать Чичагов, — потом увидим, как быть.

Чай пили с малиновым вареньем, еще осенью привезенным из Алексеевки, имения Ушакова. Очень хорошее было варенье. Душистое. Во всяком случае, гостю оно понравилось, и он ел его с большим удовольствием.

— Есть ли что-нибудь от Сенявина? — возобновил разговор Ушаков.

— Сенявин в Архипелаге, — отвечал Чичагов. — Хочет запереть турок в Дарданеллах, но еще неизвестно, что из этого выйдет. Англичане отказали ему в поддержке.

Ушаков покачал головой. Тактика англичан была ему знакома: требовать услуг от союзников и в то же время уклоняться от выполнения собственных союзнических обязательств. Когда-то они пытались водить за нос его, Ушакова, а теперь, конечно, будут стараться делать то же самое и с Сенявиным.

Чичагов, кончив пить чай, отодвинул от себя пустую чашку.

— Есть вещи более тревожные, чем те, которые идут от Сенявина, сказал он. — Барон Беннигсен потерпел поражение в сражении при Фридланде, и государь вынужден ехать на Неман.

— Искать мира с Наполеоном?

— А вы разве против мира? — быстро посмотрел на собеседника товарищ министра.

Ушаков ответил не сразу:

— Мир — такое слово, против которого осмелятся выступить разве что сумасшедшие. Но я не смогу стать сторонником плохого мира.

— Его величество не сомневается, что мир будет честным, равным. Сейчас, когда идет война с Портой, Наполеон нужен нам как друг, а не как противник.

— А Англия?

— Англичане сами смогут о себе позаботиться.

Ушаков с сомнением покачал головой:

— На месте государя я не стал бы доверять Наполеону.

— Почему? — живо возразил Чичагов. — У нас будут обоюдные мирные обязательства.

— А будут ли сии обязательства равными?

— Я лично не сомневаюсь, если мир с Наполеоном будет подписан, то это будет мир равных сторон.

Ушаков снова покачал головой, но спорить больше не стал. После чая они поговорили еще немного, но уже не затрагивая политики — так, о пустяках разных, — затем Чичагов простился и уехал.

9

Официальные проводы Ушакова со службы проходили в здании Адмиралтейств-коллегии. Ушаков явился туда в назначенный час при всех орденах. На парадной лестнице его встретил член коллегии адмирал фон Дезин — поздоровался за руку и тотчас повел в зал, на собрание.

Много всякого видывал на своем веку Ушаков, не терялся ни при каких случаях, а тут как-то оробел, засмущался. Не ожидал, что соберется столько народу. Пришли не только офицеры, но и гражданские чины. Молодые и старые. И все смотрели на него. Разглядывали с откровенным любопытством. Шушукались.

— Говорили, старый, а он совсем не старый, мог бы еще послужить.

— Мог бы, да не захотел.

— А орденов, орденов-то сколько!.. — Это уже шептались в другом месте. — Заслуженный человек.

— Знамо, заслуженный.

— То, что на самом низу, с лучами — это какой орден? Первый раз такой вижу.

— Орден Святого Иоанна Иерусалимского.

— А тот, что рядом?

— Святого Януария — знак Неаполитанского королевства.

Фон Дезин подвел Ушакова к накрытому сукном столу, стоявшему против мест для публики, усадил на стул рядом с собой. Вскоре к ним присоединились вице-адмирал Карцов, контр-адмирал Сарычев, правитель канцелярии Игнатьев и еще каких-то два чиновника, которых Ушаков видел впервые. Места за столом хватило всем, два стула даже свободными остались.

Публика тоже усаживалась, но усаживалась шумно, двигая стульями и не прекращая разговоров. Поднявшись во весь свой рост, фон Дезин непрерывно звонил в колокольчик, призывая прекратить шум. Он был старше Ушакова на пять лет, но выглядел моложе. Широкоплеч, могуч. На гладком сытом лице его играла самодовольная улыбка. Сегодня у него было отличное настроение.

— Господа, — заговорил он своим густым баритоном, когда все наконец уселись и в зале стало тихо, — я имею удовольствие сообщить вам радостнейшую весть. Наш несравненный монарх император Александр заключил в Тильзите мир с Наполеоном. Отныне французы нам не враги, отныне они нам друзья и союзники. Виват, господа!

Зал поднялся в едином верноподданническом порыве и прокричал:

— Виват! Виват!

Ушаков тоже поднялся (не оставаться же одному!) и вместе со всеми тоже крикнул:

— Виват!

— Справедливейший мир, заключенный в Тильзите, — с пафосом продолжал фон Дезин, — есть победа мудрой политики нашего любимого императора. Ура!

— Ура-а!

— Отныне на земле нашей воцаряется мир.

— А Турция? — выкрикнул кто-то.

— Турция нам не страшна…

Фон Дезин жестом руки предложил всем сесть и уже другим, спокойным голосом заговорил:

— Есть еще одно событие, господа. Сегодня мы провожаем… — Он задержался на этом слове и посмотрел на Ушакова, словно не мог вспомнить его фамилию. — Провожаем из рядов наших адмирала Ушакова по личному его прошению и высочайшему дозволению. — Тут фон Дезин снова посмотрел на Ушакова, на этот раз взглядом, предлагавшим ему подняться. Ушаков сделал вид, что не понял значения его взгляда, и остался сидеть. На лице фон Дезина выразилось недовольство, и ему понадобилось не менее минуты, чтобы взять себя в руки и возобновить речь: — Господа, на этом собрании вряд ли понадобятся слова в похвалу заслуг нашего сослуживца. Дозвольте ограничиться прочтением указа Адмиралтейств-коллегии, подготовленного по случаю увольнения от службы его высокопревосходительства.

Положив перед собой бумагу, поданную ему правителем канцелярии, фон Дезин надел очки, прокашлялся и начал:

— "Из Государственной адмиралтейств-коллегии уволенному от службы флота господину адмиралу и разных орденов кавалеру Федору Федоровичу Ушакову, который находился начальником в С.-Петербурге, флотских команд: от роду ему 62-й год, из российских дворян; крестьян за ним состоит мужска полу — 40 душ; в службе: 1761 — кадетом в Морском корпусе; 1763 гардемарином; 1764 — капралом; 1766 мая 1-го — мичманом; 1769 июля 30-го лейтенантом; 1775 — капитан-лейтенантом; 1781 генваря 1-го — капитаном второго ранга; 1784 генваря 1-го — капитаном первого ранга; 1787 мая 16-го — бригадирского ранга; 1789 апреля 14-го — контр-адмиралом; 1793 сентября 2-го — вице-адмиралом; 1799 марта 25-го — адмиралом; в походах был в Балтийском, Северном, Черном, Азовском, Атлантическом и Средиземном морях; кампаний регламентных сделал до офицерства — одну, офицером под командою шесть, сам командовал — сорок шесть…"

Указ оказался очень длинным. Голос фон Дезина стал ослабевать. Ему подали стакан воды. Он выпил немного и продолжал чтение:

— "…Деяния в течение службы господина адмирала суть следующие:

1772 года, усердием и искусством, снял припасы и материалы с утопленных на реке Доне транспортов, когда оные почитались пропавшими, доставя даже на места и самые суда, за что изъявлена ему благодарность от высшего начальства.

1774 года, был при защите от атаки Балаклавской гавани и крепости от турецкого десанта во время возмущения в Крыму.

1783 года, способствовал к прекращению свирепствовавшей в Херсоне заразительной болезни.

1788 года, сражаясь с турецким флотом, обратил оный в бегство с важным поражением.

1789 года, к удовольствию начальства и в усиление разделенного флота, вышел из Севастополя с изготовленным самим им флотом, показался на водах Очакова для соединения с Лиманской дивизией и тем устранил неприятеля в открытое море.

1790 года, с четырьмя фрегатами и одиннадцатью крейсерскими судами обошел весь анатолийский берег; истребил и сжег множество транспортов и иных неприятельских судов, а паче при Синопе, Анапе и Самсоне, причиня крепостям великий вред и распространяя всюду страх; пленил немало разнородных судов и до 200 человек; потом, командуя всем Черноморским флотом, сражался июля 8-го числа против Еникальского пролива с турецким превосходным флотом, который был совершенно разбит и, гонимый, скрылся ночною темнотою в сторону Константинополя; после чего, вторично сражаясь августа 28-го и 29-го, разбил совершенно неприятельский турецкий флот, взял командовавшего пашу с некоторыми чиновниками в плен, коего корабль взорвало на воздух; один 74-пушечный корабль с разными мелкими судами и множеством людей достались победителю в плен; один такого же ранга корабль с многими судами потоплены; а остатки разбитого и поврежденного флота спаслись бегством; в довершение сей победы перехвачены еще два судна с чиновниками, бежавшими из устья Дуная с флотами, из укреплений и из Варны.

1791 года, сражаясь с турецким флотом, превосходным в числе линейных кораблей и иных судов, более пяти часов, разбил оный, загнал к Константинопольскому проливу.

1798 года, присоединяя к своему флоту многократно побеждаемый им турецкий флот, ставший тогда союзным, действовал против французов…"

"Средиземноморский поход!.. — вспомнилось Ушакову не столь уж далекое, славное для русского оружия время. — Наш флот одерживал тогда над французами победу за победой. Армия Суворова наносила им поражения в Альпах. А что теперь? Теперь стоит выше Наполеон… Не он, а Александр поехал к нему за миром. И хотя господин фон Дезин и уверяет, что заключенный мир равный для сторон, что-то в это не верится…"

Ушаков отогнал встревожившие его мысли и вновь сосредоточил внимание на читаемом указе. Фон Дезин продолжал:

— "…За ревностное усердие его к службе, искусство в делах и отличную деятельность в военных подвигах, храбрость и мужество награжден он знаками отличий равноапостольного князя Владимира 4-й степени 1785, сентября 22-го; 3-й степени генваря 1-го 1790; великомученика Победоносца Георгия 4-го класса октября 22-го 1788; Большого креста 2-го класса сентября 16-го 1790; и при оном пожаловано ему в Могилевской губернии 500 душ крестьян; Св. Александра Невского — ноября 21-го 1791 года; потом того же ордена бриллиантовыми знаками — декабря 21-го дня 1798 года…"

Ушакову было видно, как некоторые из сидевших в зале стали перешептываться между собой, и он подумал, что указ, как и само собрание, есть всего лишь дань казенщине, и было бы куда лучше тому же фон Дезину пригласить его к себе в кабинет и вручить ему то, что положено. Чичагов обещал не устраивать спектакля, а спектакль все-таки состоялся.

Наконец фон Дезин кончил, не торопясь снял с носа очки, спрятал их в футляр и протянул бумаги Ушакову:

— Имею честь вручить вам в собственные руки. И прошу вас обратить внимание на подписи, под указом поставленные.

Ушаков, не желая показаться неучтивым, посмотрел на последнюю страницу указа. Там синела большая Адмиралтейств-коллегии печать, а рядом с печатью бросался в глаза столбик размашистых подписей. Столбик начинался фамилией фон Дезина.

Когда собрание закрылось, люди не сразу направились к выходу, как того можно было ожидать. Они остались в зале, оживленно переговариваясь между собой и устремляя в сторону фон Дезина и Ушакова многозначительные взгляды. И по этим их взглядам не так уж трудно было догадаться, чего они хотели. Они ждали традиционного приглашения на угощение. Правитель канцелярии приблизился к фон Дезину и что-то сказал на ухо. Фон Дезин вспыхнул:

— Скажите всем: ничего не будет и пусть немедленно вернутся на свои службы.

После такого объявления в зале поднялся недобрый шумок. Послышались недовольные голоса. Некоторые были даже возмущены: как не будет угощения, почему не будет?.. Испокон веков так заведено. Два года назад граф Войнович тоже увольнялся и тоже в чине адмирала. Только разве так увольнялся? После торжественной части граф устроил роскошный обед. Шампанского было — море! Пей и веселись. На хорах военный оркестр гремел. Мало оркестра, граф еще танцовщиц откуда-то притащил. До самого вечера пили, ели. А когда обед кончился, граф пригласил всех на яхту, уже стоявшую у берега. А на яхте снова вино, снова танцовщицы. Только здесь танцовщицы уже не танцевали, гостей иными способами развлекали… Три дня эдак гуляла адмиралтейская братия. Вот как уходят со службы настоящие-то адмиралы!

На Ушакова теперь уже смотрели без восхищения.

Многие его просто презирали.

Ушаков покинул зал вместе с фон Дезином, который ни на шаг не отходил от него, словно боялся, как бы тот не соизволил сделать что-либо лишнее, не предусмотренное программой собрания. Прощаясь, фон Дезин протянул ему руку:

— Прощайте, ваше высокопревосходительство, желаю вам спокойной старости.

Он и в эту минуту оставался человеком с казенной душой, не нашедшим сказать бывшему сослуживцу простое задушевное слово.

Ушаков не стал задерживаться, откланялся и поспешил домой.

10

Федор встретил своего хозяина с такой обрадованностью, словно тот вернулся из победного похода. Помог ему быстренько переодеться, принес из погреба холодного квасу.

— Чинно проводили? — любопытствовал он, суетясь возле него.

— Ничего… — рассеянно отвечал Ушаков.

— А я стряпал. Думал, батюшка, гостей приведешь.

— Готовился бы лучше в дорогу, — нахмурился Ушаков.

— Куда в дорогу-то?

— Сто раз говорить? — повысил голос Ушаков, но тут же, одумавшись, изменил тон: — В деревню поедем. Не забыл Алексеевку? Мокшу не забыл?

— Нешто забудешь?.. Родная сторонушка не забывается. Постой, батюшка, — вдруг стал прислушиваться Федор, — кажись, подъехал кто-то. — Заглянул в окно. — Так и есть, экипаж. А говорил, батюшка, гостей не будет — гости-то вона! Зря мы только мундир упрятали.

Он побежал во двор, но вскоре вернулся, разочарованный:

— Тот самый приехал, который в прошлый раз был, министр твой. Встречать сам выйдешь?

Чичагов вошел раньше, чем Ушаков успел подойти к двери. Как всегда, он был один, без адъютанта.

— Я на минуту, — предупредил он, — заехал извиниться, что не смог быть на ваших проводах, а заодно и новость приятную сообщить.

К столу приглашать его не стали, но Федор поднес ему кружку холодного квасу, только что принесенного из погреба. Чичагов выпил почти всю кружку. Квас ему понравился.

— Какую же собирались сообщить новость, — напомнил Ушаков, — уж не о мире ли с Наполеоном?

— Уже знаете?

— Фон Дезин сообщил всему собранию.

— Старик вечно торопится, — осуждающе покачал головой Чичагов. Однако есть и другая новость, — продолжал он с загадочной улыбкой. Сенявин выиграл у турок крупное морское сражение.

— Сражение? — оживился Ушаков. — Когда?

— Почти месяц назад. У Афонской горы, что недалеко от Дарданелл. Турки потеряли несколько кораблей и вынуждены были бежать в пролив.

Ушаков в возбуждении заходил по комнате. Он радовался успеху Сенявина, радовался тому, что не ошибся, рекомендовав его командующим экспедиционной эскадрой. Не подвел. Молодец!

— Рассказывают, — продолжал между тем Чичагов, — будто командующий турецким флотом Сеид-Али был настолько озлоблен поражением, что приказал казнить без суда своего помощника и четырех командиров кораблей. Султан одобрил его действия.

— Это в турецком стиле, — промолвил Ушаков и, желая подчеркнуть значимость победы Сенявина, добавил: — Я думаю, государь воздаст должное победителям. Они этого заслужили.

При последних его словах Чичагов как-то сразу стушевался, заговорил сбивчиво:

— Сенявин, конечно, заслуживает наград, но, видите ли… Хотя государь наш очень милостив и справедлив, в данном случае его решение может оказаться иным. Победа Сенявина государя не очень обрадовала…

— Почему?

— Видите ли, государь надеется с помощью Наполеона восстановить добрые отношения с Портой, а нанесенное туркам поражение может их надолго озлобить. Они могут не пойти на мир.

— Изволите шутить, Павел Васильевич, — усмехнулся Ушаков. — Турция пожинает плоды своей политики. Ведь не мы, а она первая объявила войну. Как же можно при таких обстоятельствах искать мира ценой жалкого угодничества? Раньше мы добивались ее согласия на мир силой оружия. А разве с тех пор оружие наше притупилось? После победы Сенявина соотношение сил на море сделалось явно в нашу пользу, а не в пользу Порты. Имея за собой надежные базы, Сенявин теперь на Средиземном море полный хозяин. Теперь он может надолго запереть Дарданеллы и даже угрожать Константинополю.

Чичагов не спускал с него глаз.

— Если бы все было так, как вы говорите! Но у Сенявина баз больше нет.

— Как нет, а Ионические острова?

— Вы не все знаете, Федор Федорович, — насупился Чичагов. — Хотя это еще секрет, вам-то могу сказать… По договору, подписанному в Тильзите, Ионические острова передаются Франции.

Ушаков почувствовал слабость в ногах и опустился в кресло.

— Как… передаются?

— Вот так и передаются… Сенявину уже послан высочайший рескрипт: ему приказано вернуться в Балтийское море.

Ушаков вначале почувствовал слабость в ногах, а теперь и в голове зашумело. Такое с ним бывало только в минуты сильных потрясений. Он смотрел на Чичагова, почти не улавливая слов, которыми тот старался объяснить ему, почему Сенявину нельзя больше оставаться в Средиземном море. Острова передаются Наполеону… Но почему передаются? Неужели то, что вырвано из рук алчных захватчиков ценой огромных усилий, ценой крови русских солдат и матросов — форты, крепости, мирные города и селения, неужели все это будет отдано обратно тем же захватчикам? А как жителям освобожденных островов? Снова — в кабалу?..

Ему вспомнилось сегодняшнее собрание. С каким восторгом встретили там сообщение о заключении мира с Наполеоном! Как громко кричали "Виват!" и "Ура!". Обманутые люди! "А ведь я тоже кричал", — уловил себя на мысли Ушаков и почувствовал, как кровь ударила в лицо.

— Мне говорили, что собираетесь покинуть Петербург, — переменил разговор Чичагов.

Ушакову пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы ответить:

— Я еду в деревню.

— Почему в деревню? Разве здесь хуже?

— Там моя родина.

Он все еще находился во власти мыслей, вызванных сообщением о сдаче Наполеоном Ионических островов, и отвечал рассеянно. Чичагов стал прощаться.

— Можно бы продолжить беседу, но у меня совершенно нет времени, говорил он, как бы оправдываясь. — Прощайте, адмирал!

Ушаков хотел встать, чтобы проводить гостя, но гость предупредил его:

— Не надо, Федор Федорович, сидите. Меня проводит ваш слуга.

Товарища министра Федор проводил до ворот. Вернувшись в кабинет, он сочувственно посмотрел на своего хозяина, все еще сидевшего в кресле, покряхтел, потом налил из склянки, что стояла в шкафу, какой-то бурой настойки и протянул ему с умоляющим видом:

— Выпей, батюшка, авось полегчает.

Ушаков отвел его руку:

— Не надо. Лучше займись укладкой вещей. Не могу я тут больше. Домой поедем. В деревню.

Часть вторая. Память о славном походе

1

Ушаков выехал из Петербурга на ямских лошадях. Вещей взял совсем немного — все уложилось в двух сундуках. Дом свой с мебелью и всякой утварью оставил на попечение племянника, хотя и знал, что никогда уже сюда не вернется и дом более не понадобится.

Ехал не торопясь. От села к селу, от станции к станции. Длинная, унылая дорога. Раньше, когда ехал в обратном направлении, из Севастополя в Петербург, она представлялась иной. Он многое тогда не замечал, наверное, потому, что спешил, — не замечал черных провалов на прогнивших соломенных крышах, тряпичных заглушек в низких оконцах, как и других примет запустения и нищеты. "Боже, как же ты бедна, Россия!" — ужасался он, проезжая через деревеньки, сплошь состоявшие из изб-развалюх. Россия теперь открывалась ему как бы заново. И, открываясь, тоской сдавливала душу.

Чтобы не привлекать к себе внимания, Ушаков ехал в партикулярном. В дороге всем распоряжался Федор. Станционных смотрителей Федор тоже брал на себя. И тут он прямо-таки преуспевал. Во всяком случае, отказа в лошадях не бывало. Один смотритель заартачился было, уверяя, что не может дать подставы раньше чем через день, так Федор быстро осадил его:

— Сунь нос в подорожную. Видишь, кто едет?

Смотритель, прочитав против фамилии Ушакова слово «адмирал», преобразился на глазах, сам побежал в конюшню за свежими лошадьми.

Ехали без происшествий. Но перед самой Москвой, не доезжая верст тридцати, неожиданно лопнул обод заднего колеса. Пришлось в первой же деревушке остановиться и искать кузнеца.

Кузнец жил в центре деревни, хотя и не в новом, но довольно исправном доме с настоящими стеклами. Это был мускулистый, уже немолодой человек с деревянным костылем-опорой вместо правой ноги. Осмотрев поломку, он предложил Ушакову, все еще сидевшему в экипаже, пройти покуда в избу попить холодного молочка и, когда тот согласился, сам пошел проводить его. Вернувшись к экипажу, кузнец распорядился распрячь лошадей, снять с тарантаса сундуки, после чего обратился к Федору:

— Барин твой кто?

— Барин он и есть барин, — не проявил особого желания к откровенности Федор.

— Ты не юли. Личность его знакома. Может, генерал?

— Генералы инфантерией командуют, а барин мой во флоте служил.

— Подожди… Уж не Ушаков ли? Федор Федорович?

Не дожидаясь ответа, кузнец заковылял к дому, приник к окну, всматриваясь в глубину помещения, потом вернулся обратно, сильно взволнованный.

— Ну, чего рты разинули? — закричал он на своих подручных. — Снимай колесо, разжигай угли!

Ушаков, конечно, ничего этого не видел и не слышал. Он сидел в это время в избе за столом перед покрывшимся капельками влаги глиняным горшком и пил пахнувшее сырым погребом молоко. Хозяйка, принесшая молоко, куда-то ушла, и во всем доме он остался один.

Изба гудела от мух, носившихся в теплом жилом воздухе, с лету садившихся на свежевыскобленный дощатый стол, ему на руки, на голову. Он невольно отмахивался, боясь, как бы они не угодили в горшок или кружку, из которой пил. А вообще-то, если не принимать во внимание мух, в избе было чистенько. Никакого мусора. Пол подметен. Даже тряпье на конике не валялось как попало, было сложено в стопку и покрыто сверху серым солдатским одеялом. По всему, здесь любили порядок. Вот только от мух не могли избавиться. Так ведь на то и деревня, чтобы мухам царствовать. В господских домах и то этой живности хватает.

Вдруг Ушаков, сидевший лицом к двери, почувствовал, что окна что-то заслонило. Он оглянулся и увидел прильнувшие к стеклам лица — мужские, женские, ребячьи… В деревнях обычно так облепляют окна на свадьбах, когда всем хочется на жениха да на невесту взглянуть. Однако в настоящий момент предметом всеобщего любопытства, несомненно, был он, Ушаков. "Чем же я их так заинтересовал? — подумал Ушаков. — Таких проезжих дворян, как я, сотни…"

Заметив, что барин обнаружил их присутствие, любопытные лица отпрянули от окон, но через некоторое время снова стали заглядывать в избу, правда, с большей осторожностью. Ушакову стало неловко, он решил не ждать возвращения хозяйки, положил на стол рубль серебром и вышел из дома.

Это и в самом деле походило на свадебное сборище. Народом было заполнено все пространство между домом и кузницей. Над площадью разносился шум веселых голосов. Недоставало только песен да плясок — того пьяного веселья, без которого обычно не обходятся свадьбы.

Едва Ушаков появился на улице, как шум сразу стих, собравшиеся склонились перед ним в низком поклоне. "Уж не за царя ли принимают?" — усмехнулся Ушаков.

Тарантас был уже исправлен. Несколько мужиков под руководством Федора ставили на место сундуки, кучер запрягал лошадей. А где же сам кузнец? Ах, вот он!.. Спешит-ковыляет со своей деревяшкой, на костыль опирается, рыжие длинные волосы ветром разбросаны. Неужели это он собрал столько народу? Когда же успел?..

Кузнец спешил к нему. Подошел, поклонился и, выпрямившись, гаркнул по-солдатски:

— Рад доложить, ваше высокопревосходительство, тарантас готов. — И с посветлевшими вдруг глазами добавил: — Здравия желаем, батюшка наш Федор Федорович!..

Ушаков пристально посмотрел на него:

— Что-то я не припоминаю…

— Да как же, ваше высокопревосходительство!.. — вскричал в смущении кузнец. — В южные моря ходили. Греческие острова брали.

— Ионические?

— Во, во, Ионические.

— Какого корабля? Своих матросов я в лицо знал.

— А я не матросом был, я в десанте служил. Корфу брал с матросами. Там ядром и садануло меня в ногу.

Ушаков протянул ему руку. Кузнец хотел было ее поцеловать, но Ушаков, не позволив этого, привлек его к себе и крепко обнял.

— Спасибо, что не забыл о славном походе нашем!

— Да разве можно забыть сей подвиг? Сей подвиг навечно сохранится в памяти народной. Верно говорю? — обратился кузнец к окружавшей их толпе.

— Верно, батюшка! Истинный крест!.. — раздались голоса.

Кузнец повеселел.

— Это все наши, деревенские, — сказал он бывшему своему командующему, головой показывая на толпу. — Они вам все кланяются, потому как по рассказам моим все о вас знают. Да что они!.. Слава добрая по всей Руси о вас идет. Спасибо, отец наш Федор Федорович!

Толпа выжидательно смотрела на Ушакова: что же он сам скажет? Ушаков, однако, молчал. Когда его хвалили в глаза, он всегда терялся и не знал, что говорить в ответ. А сейчас он был просто растроган.

Выручил Федор. Слуга подошел к нему и громко, чтобы слышали все, сказал, что экипаж готов и можно ехать.

— Прощайте, друзья мои, — поклонился Ушаков толпе. — Да хранит вас Бог!

— Прощевайте, батюшка! Прощевайте!.. — послышалось со всех сторон. Мужики стояли с обнаженными головами, их лица лучились восторгом, крикни сейчас кузнец «ура» в честь знатнейшего гостя, и они тотчас подхватили бы, как солдаты. Но кузнец, казалось, лишился голоса, он только с выражением преданности смотрел на отставного адмирала, и серые, отцветшие глаза его наполнялись слезами.

Федор торопил. Он боялся, что его хозяин не выдержит наплыва чувств и тоже выкажет слезы, а доходить до этого ему было нельзя. Слезы могли только испортить такую хорошую встречу. Мужики видели в адмирале героя России, а героям доходить до слез не полагается. В этом Федор был твердо уверен.

Растроганный встречей, Ушаков уселся наконец в экипаж. Федор опустился на сиденье с ним рядом и приказал кучеру трогать. Тарантас тряско загромыхал по кочковатой дороге.

— Ну, слава Богу, слава Богу!.. — перекрестился Федор, а спустя некоторое время — уже за деревней, — совсем успокоившись, сказал покаянным голосом: — А кузнец-то, батюшка, денег за работу не взял.

Ушаков не ответил. Он не проронил ни слова до самой Москвы.

В Москве, остановившись на ночлег, Ушаков неожиданно спросил Федора:

— Где бумаги?

— Какие бумаги?

— Которые тебе уложить отдал.

— В сундук упрятал.

— А не забыл?

— Как можно!..

— Покажи.

Ушаков не успокоился до тех пор, пока Федор не принес требуемые бумаги ему в комнату. Он собственноручно уложил их в кожаную сумку и объявил, что с этого момента они будут храниться у него.

Бумаги, о которых так беспокоился Ушаков, представляли собой черновые записки о Средиземноморской экспедиции, которые начал вести еще давно, вскоре по приезде в Петербург на новую должность. Он начинал эту работу с надеждой, что она представит интерес для всех, кто занимается историей Российского флота, изучением опыта ведения морских сражений. Но вскоре надежды его охладели. Однажды он намекнул о своей работе Чичагову, тот в ответ ничего не сказал, но в уголках его губ сказалась снисходительная усмешка — усмешка все понимающего человека над стариком, начинающим впадать в детство. И эта усмешка решила все. Придя домой, он бросил записки в ящик стола и больше к ним не возвращался. И вот теперь, после встречи с отставным солдатом и его односельчанами, он вспомнил об этих записках снова. Вспомнил и стал мысленно укорять себя. Напрасно тогда отступил, не надо было прекращать работу. Правда о Средиземноморском походе не нужна Мордвиновым, Войновичам и им подобным. Правда нужна народу. И он напишет эту правду. Должен написать.

Мысль о Средиземноморском походе занимала Ушакова всю дорогу.

2

Итак, Средиземноморский поход… Многими страницами раньше уже упоминалось, с чего он начался. К сказанному добавим только, что, взяв курс на Константинополь, Ушаков еще не очень четко представлял международную обстановку, причины, побудившие Петербург послать эскадру в далекое плавание. Во всем этом он разобрался несколько позже, уже будучи в Константинополе. А до Константинополя, идя под парусами, он пытался найти ответы на волновавшие его вопросы в письмах императора Павла I да в отечественных и иностранных газетах. В письмах государя, однако, было много недосказанности, неопределенности, а сообщения газет часто основывались на слухах. Из того, что у него имелось, он мог заключить только то, что русское правительство добивалось союза с Портой против Франции. Это нетрудно было понять даже из рескрипта императора от 25 июля. Предлагая отправиться в "дальнее крейсерство", Павел I предписывал ему, приблизившись к проливу Босфор, ждать от русского посланника Томары извещения о решении Порты… просить русской помощи в войне против французов. Если бы Петербург не добивался союза с Портой, то с какой стати изъявлять надежду на получение такой просьбы?

Переводы с иностранных газет делал для него лейтенант Метакса. Это был обаятельный молодой человек, грек по происхождению, принявший русское подданство. Ушаков познакомился с ним еще в 1791 году, когда тот вместе с пятью своими сородичами, выпускниками "Корпуса чужестранных единоверцев", в чине мичмана прибыл в его распоряжение для продолжения службы в Черноморском флоте. Ушаков направил его тогда на корабль "Князь Владимир", а теперь вот с выходом в дальний поход назначил переводчиком.

— Я желаю иметь под рукой все, что в последнее время написано в газетах о Бонапарте, — сказал переводчику Ушаков. — Постарайтесь подготовить нужные материалы как можно быстрее.

— Вы считаете, что превопричиной предпринятых правительством действий является все-таки Бонапарт? — Метакса чувствовал к себе расположение адмирала и потому позволял себе иногда разговаривать с ним на равных.

— Когда государственный деятель начинает претендовать на большее, чем допустимо, он становится опасным, — сказал Ушаков. — Сдается мне, Бонапарт имеет намерение под шумок революционных преобразований прибрать к рукам не только Францию, но и всю Европу.

Стремление Бонапарта к господству в Европе особенно четко стало обозначаться с прошлого года, после заключения им мира с побежденной Австрией. Бонапарт с войсками утвердился тогда в Италии. Мало того, поделив с Австрией Венецианскую республику, он захватил Ионические острова, ряд крепостей на албанском побережье. Ионический архипелаг открывал Франции путь на Балканы, и Бонапарт вовсе не случайно писал Директории: "Острова Корфу, Занте и Кефалония важнее для нас, чем вся Италия вместе".

Выбив Австрию из числа своих противников, Бонапарт сразу стал готовиться к нападению на другие страны. В Европе с быстротой молнии распространился слух, что Бонапарт собирает в Тулоне, средиземноморском порте Франции, огромный флот с 36-тысячной экспедиционной армией. Говорили, будто бы Бонапарт собирается высадиться в Ирландии. Однако предположение об Ирландии оказалось ложным. Бонапарт туда не поплыл, а неожиданно направился по Средиземному морю на восток. Захватив по пути остров Мальту, он затем высадился в Александрии и начал завоевание Египта.

Принимая решение о посылке русской эскадры в "дальнее крейсерство", Павел I был движим, конечно, не только чувством оскорбленного самолюбия. Как магистр Мальтийского ордена, он не мог простить французам бесцеремонного захвата острова, находившегося под его покровительством. Но это не все. Русское правительство беспокоилось за границы своей империи. Утвердившись в восточной части Средиземного моря, Бонапарт получал возможность для проникновения в Черное море, а это могло иметь чреватые последствия.

При сложившемся положении расчет русского двора на союз с Портой имел под собой реальную основу. Собственно, туркам некуда было деваться. Ведь Бонапарт, высадившись в Египте, уже не словами, а оружием угрожал целостности их огромной империи! К тому же Порта не могла не принять во внимание новую перестановку сил. Против Франции, кроме России, выступала Англия, снова была готова взяться за оружие Австрия… С кем же еще ей идти, как не с этими великими державами!

Метакса смог найти в газетах о Бонапарте всего лишь несколько заметок, достойных внимания.

— Ничего интересного, ваше превосходительство, — доложил он Ушакову, — одна только брань.

— Как же его бранят?

— Кто как может. Называют даже якобинцем.

Ушаков покачал головой:

— Он так же похож на якобинца, как порося на карася.

В воды столицы Оттоманской империи эскадра вступила 25 августа после получения соответствующего разрешения. Едва флагманский корабль успел бросить якорь, как на борт поднялись драгоман верховного визиря и русский посланник Томара. Они тепло поздравили Ушакова с благополучным прибытием, драгоман преподнес ему корзину ярких, пахнувших садом цветов.

Желая быстрее ввести командующего эскадрой в курс дела, Томара сообщил, что, пока эскадра находилась в пути, ему удалось склонить Порту на заключение союза с Россией, направленного против Франции.

— Мы этого ждали, — сказал Ушаков, — и мне остается только поздравить вас, как главного виновника сего важного события!

Ушаков знал, что посланника зовут Василием Степановичем, что по званию он тайный советник, а большего о нем не ведал. Кто он — русский, поляк, немец, грек?.. Фамилия явно нерусская, да и лицом на русского вроде бы не похож — горбонос и смугл чрезмерно. Впрочем, по-русски изъясняется без акцента. Если происхождением и из иностранцев, то обрусел давно.

— Вам надлежит предводительствовать объединенным союзным русско-турецким флотом, — сообщил Томара. — Соглашение уже достигнуто. Султан остался очень доволен, когда узнал, что государем посланы вы. Здесь вас хорошо знают.

Когда по пути в Константинополь Ушаков высказывал некоторым из старших офицеров свое мнение о возможном союзе между Россией и Турцией и возможном соединении флотов этих стран для совместных действий против французов, они не могли в это поверить. Мыслимо ли такое дело, чтобы вечно враждовавшие государства, еще не залечившие раны от последней войны, вдруг сделались бы союзниками — да еще против кого! — против Франции, с которой Порта жила в «вечном» мире и дружбе! Говорили: приплывет русская эскадра к Каналу, а султан возьмет и покажет ей от ворот поворот… Ошиблись. Не показал султан русским от ворот поворот. С почестями встретил, с пушечным салютом. И флот свой под начальство русского адмирала отдать решился. Когда над соседями нависает общая беда, о прежних антипатиях им думать не приходится.

Пока Ушаков беседовал с посланником, к флагману причалила еще одна лодка — то прибыл драгоман от Адмиралтейства, а с ним контр-адмирал турецкого флота, плотно сложенный человек средних лет, с виду суровый, нелюдимый.

— Обратите внимание на этого адмирала, — сказал Ушакову посланник. — Его зовут Кадыр-бей. Командующий турецкой эскадрой, которая отдается под ваше общее начальствование. Вам придется постоянно иметь с ним дело.

— Что-нибудь понимает по-русски? — поинтересовался Ушаков.

— Ни единого слова.

Повторились прежние приветствия, которые уже были выражены драгоманом верховного визиря. Только адмиралтейский драгоман приветствовал Ушакова уже от имени самого султана, величайшего из величайших повелителей вселенной. Он поднес ему табакерку, украшенную бриллиантами.

Принимая подарок, Ушаков просил драгомана передать султану глубокую благодарность за столь высокие милости, оказанные ему его султанским величеством. Потом он обратился к Кадыр-бею, выразив глубокое удовлетворение тем, что по воле великого султана ему придется воевать против общего врага с таким славным военачальником. В свою очередь Кадыр-бей заявил, что считает для себя великой честью идти в поход под начальством прославленного на весь мир русского адмирала, о котором в Турции ходят легенды.

Когда церемония встречи была закончена, турецкие сановники покинули корабль. Томара пригласил Ушакова посетить посольский дом и принять участие в званом обеде. Ушаков согласился, и они поплыли на берег вслед за турками.

Обед проходил с участием главных чиновников посольства и их жен. Из иностранных гостей был только английский посланник Спенсер Смит со своей хрупкой белокурой супругой.

Англичанин Ушакову не понравился. Трудно было уловить чем, но он напоминал Мордвинова, хотя имел совершенно иную внешность — в отличие от жилистого моложавого Мордвинова был толст, с двойным подбородком. У него была не очень красивая привычка кривить рот во время разговора. Когда ему представили Ушакова, он оглядел его недоверчивым взглядом и, словно на экзамене, спросил:

— Известно ли вам о великой победе лорда Нельсона над флотом Франции при Абукире?

— Я еще ничего не успел сообщить адмиралу, — вмешался в разговор Томара.

Смит оставил Ушакова и принялся рассказывать об упомянутом сражении своим дамам, с интересом ловившим каждое его слово. Он делал это с таким видом, словно ни Ушаков, ни другие гости для него более не существовали. Ушаков даже покраснел от его бестактности. Однако рассказ английского посланника о победе Нельсона не мог не привлечь его внимания.

Вот как все случилось. После того как французский флот вышел из Тулона и направился к берегам Египта, лорд Нельсон долго не мог найти его местонахождения. Наконец, уже месяц спустя после высадки Бонапарта в Египте, он узнал, что неприятельские корабли стоят на якоре в Абукирской бухте, что в двадцати милях восточнее Александрии. Пользуясь неблагоприятной для французов обстановкой, тем, что корабли их стояли вытянувшейся линией далеко от берега и по существу были лишены возможности быстрого маневра, а также тем, что их командиры в этот момент занимались починкой снастей, Нельсон напал на них с двух сторон — с берега и моря — и учинил им полный разгром. Противник потерял одиннадцать кораблей.

Когда кончился обед и гости вышли из-за стола, хозяйка пригласила всех в сад. В столовой остались только сам хозяин и Ушаков. От выпитого вина Томара немного раскраснелся, но остался трезв.

— В своей инструкции государь Павел желает, чтобы ваша эскадра оказывала содействие английскому флоту, — заговорил Томара, усаживая Ушакова на оттоманку рядом с собой. — Вам, очевидно, придется часто иметь дело с лордом Нельсоном. На вашем месте я послал бы ему поздравления по случаю его победы в египетских водах.

Ушаков, не отвечая, нагнул голову. Его привел в смущение не столько покровительственный тон, с каким давал ему советы посланник, сколько сделанное им открытие, что господин Томара не очень верит в большие возможности соединенной русско-турецкой эскадры, отводит ей второстепенную роль, что в борьбе с Бонапартом за обладание Средиземным морем он уповает больше на лорда Нельсона. "Да разве один посланник так думает? — стиснул от досады зубы Ушаков. — Разве у правительства не такое же мнение?.." На память пришли строки из последнего письма, адресованного ему императором: "Равномерно имея союз с Великобританией и одну цель с нею… дозволяем вам, когда обстоятельства потребуют, действовать соединенно с английскою эскадрою…" Под словами "действовать соединенно" подразумевалось: отдать себя под английское начало.

— Я вижу, вы устали, — сказал Томара, заметив его плохое настроение. — Для вас приготовлена удобная комната. Вы можете жить в ней все время, пока не отправитесь в поход.

— О нет, — поднялся Ушаков, — мой дом — корабль. Мне нельзя оставлять эскадры.

Томара понял: повторять приглашение бесполезно.

— Цели вашего похода будут обсуждены на конференции с участием представителей Порты и Англии, — сказал он. — Когда будет согласовано время проведения конференции, я вас извещу.

— Что ж, до встречи на конференции, — поклонился ему Ушаков.

К себе на корабль Ушаков вернулся уже под вечер. Выпил стакан чаю и сразу сел за письмо Нельсону. Он писал:

"По прибытии в Константинополь узнал я о славной и знаменитой победе вашей, одержанной при реке Ниле. С таковою совершеннейшею победою поздравить вас честь имею и в той надежде, что скоро буду иметь удовольствие находиться в близости с вами, а может быть, и вместе действовать против неприятеля, заочно рекомендую себя в ваше благоприятство и дружбу, которую я приобресть постараюсь".

Письмо получилось коротким, но теплым по смыслу.

3

Конференция открылась 28 августа. На первом заседании присутствовали рейс-эфенди, контр-адмирал Кадыр-бей и другие турецкие чины. Русскую сторону представляли посланник Томара и Ушаков. От англичан был посланник Смит.

Открывая конференцию, рейс-эфенди сообщил, что великий султан нашел возможным выделить из своего флота под верховное командование русского вице-адмирала Ушакова четыре линейных корабля, десять фрегатов и корветов и до тридцати малых судов. Остается только решить, куда следует направить соединенные русско-турецкие военно-морские силы?

Поставленный вопрос английскому посланнику показался проще пареной репы. Он пожелал ответить на него первым.

— Мое правительство, — издалека начал он, — приветствует создание соединенного русско-турецкого флота. Мое правительство не сомневается, что сей флот окажет немалое содействие в предотвращении зловредных намерений Франции в Средиземном море. Впрочем, участь французов в оном море уже решена. Наш доблестный флот под предводительством лорда Нельсона, как вам уже известно, наголову разбил неприятельские военно-морские силы. А посему считаю, что при сложившихся обстоятельствах, когда неприятельского флота, по сути дела, уже не существует, адмиралу Ушакову не имеет смысла далеко уходить от восточных берегов Средиземного моря. Он должен остаться оборонять Архипелаг и проливы.

— От кого? — не удержавшись, прервал его Ушаков.

Смит бесстрастно посмотрел на него и продолжал речь, всем своим видом показывая, что то, о чем он говорит, предназначено дипломатам, а не военным чинам, дело военных пока сидеть и ждать, что решат компетентные в политике люди. Ушаков почувствовал к нему острую ненависть. Ненависть и презрение. Английский посланник, несомненно, относился к тем профессиональным дипломатам, которые привыкли видеть вокруг себя мир, где искренность вызывает лишь саркастические улыбки, где вершиной ума ставится искусство выдавать черное за белое, кривду за правду, искусство интриговать, лицемерить, произносить правильные фразы потому только, что они правильные, и уже, во всяком случае, не для того, чтобы придавать им значение.

— Я желал бы повторить вопрос, — снова подал голос Ушаков, едва Смит закончил свою речь. — От кого прикажете оборонять нам Архипелаг и проливы?

— От неприятеля, разумеется, — буркнул в ответ Смит, почувствовав в его вопросе подножку.

— Но вы же сами сказали, неприятель разбит Нельсоном, флота его в море больше нет.

Когда драгоман перевел слова Ушакова на турецкий язык, рейс-эфенди одобрительно задвигался в кресле. Он был восхищен русским адмиралом. Оказывается, Ушак-паша умел не только выигрывать морские сражения, он умел сражаться и с профессиональными политиками.

Поскольку господин Смит не смог вразумительно ответить на поставленный вопрос, Ушаков попросил дозволения высказать собственные соображения. Он предложил направить соединенную эскадру для освобождения от французов Ионических островов. Почему именно Ионических? Да потому, что Ионические острова занимают важное стратегическое положение, служат Бонапарту надежной опорой для осуществления своей завоевательной политики в бассейне Средиземного моря и проникновения в Черное море.

— Боюсь, ваши усилия окажутся напрасными, — возразил Ушакову английский посланник. — Упомянутые острова еще до вашего прихода сдадутся лорду Нельсону, если уже не сдались.

Руководителя иностранными делами Турции предложение Ушакова, однако, заинтересовало. Ионические острова находились вблизи владений Порты, и изгнание оттуда французов делало безопасность тех владений более надежной.

Увидев, что его предложение не находит поддержки, Смит попросил участников конференции прервать совещание и собраться вновь через день, с тем чтобы за это время стороны смогли лучше изучить обстановку. Возражений на это не последовало, и было решено работу конференции прервать до 30 августа.

Когда вышли из зала, в котором проводилась конференция, Ушаков спросил Томару:

— Как думаете, Василий Степанович, почему английский посланник желает удержать нас в Архипелаге?

Томара пожал плечами:

— Очевидно, надеется, что к вашему приходу на Ионических островах уже будет Нельсон и вам не останется работы.

— Брать укрепленные острова на шпагу не так просто, как может показаться на первый взгляд, — промолвил Ушаков. — Думается, англичане видят в нас соперников, потому и боятся, как бы мы не закрепились в центральной части моря. Им хочется владычествовать там одним, а нас держать в сторонке на всякий пожарный случай.

Ушаков был не так уж далек от истины. На конференции Смит выражал не только свое личное мнение. В кармане у него лежали письма адмирала Нельсона. Вот что тот ему писал: "После Египта я намерен обратиться к Мальте, Корфе и прочим островам этим (Ионическим. — М. П.), почему надеюсь, что русскому флоту назначено будет находиться на востоке; если же допустят их утвердиться в Средиземном море, то Порта будет иметь порядочную занозу на боку". И еще одно письмо: "Я надеюсь в скором времени иметь возможность показаться перед Корфой, Занте и пр. Посылаю вам прокламацию к жителям тех островов. Порта должна знать, какую большую опасность готовит себе в будущем, позволивши русским занести ногу на Корфу, и я надеюсь, что она будет стараться удерживать их на востоке".

Увы, надежды английской стороны не оправдались. На новом заседании конференции посланнику Смиту снова не хватило красноречия убедить русских и турок придержать соединенный союзный флот в восточной части Средиземного моря. Он остался в одиночестве и в конце концов вынужден был сдаться. Конференция поставила перед Ушаковым в качестве главной задачи завоевание Ионических островов.

Сразу же после конференции началась подготовка к походу. Дел предстояло много. Надо было укомплектовать команды, тщательно проверить состояние кораблей, парусного снаряжения, погрузить боеприпасы, бочки с солониной, сухари, крупы, топливо, пресную воду и много всего прочего, без чего корабли не могут долго находиться вдали от берега и тем более выполнять боевые задания.

Экипировкой турецких судов занимался Кадыр-бей. Но и Ушаков не стоял в стороне. Он лично проверял все суда, выделенные в его распоряжение.

Турецкие корабли в целом производили неплохое впечатление. Все они были обшиты медью, легко управлялись, имели на вооружении медные пушки. Не понравились адмиралу паруса: они были сшиты из хлопчатобумажной ткани и легко рвались. И еще бросилось ему в глаза: на всю турецкую эскадру имелся один только компас, установленный на флагмане. Прочим судам в случае потери эскадры из виду предоставлялась возможность ориентироваться по солнцу или звездам.

Впрочем, компасы — мелочь, в конце концов можно и без них обойтись, тем более что у турок к этому привыкли. Беспокойство вызывало состояние команд. Многие матросы были набраны в самый последний момент из числа деревенских и городских жителей, еще ни разу не видевших настоящего моря. Новобранцы погрузились на суда со своими сундуками и сундучками, загородив ими проходы. Емкости эти были пока пусты, они надеялись заполнить их во время похода. Чем? Да тем, что под руку попадется или удастся добыть силой! На то и война, чтобы поживиться…

На одном корабле матросы, окружив Ушакова, стали о чем-то спрашивать его, перебивая друг друга.

— Чего они хотят? — обратился Ушаков к Метаксе, сопровождавшему его.

— Они желают знать, богаты ли те края, куда поплывет флот?

Ушаков нахмурился.

— Скажи им: какими бы ни были те края, никому не будет дозволено грабить мирное население, заниматься мародерством.

Когда Ушаков рассказал об этом случае посланнику господину Томаре, тот сочувственно покачал головой:

— Народ действительно буйный. Настоящие головорезы. Укротить их будет трудно. Но… может быть, это к лучшему? На вашем месте я не стал бы тратить усилий на их обуздание. Пусть насильничают, пусть грабят, пусть убивают! Разумеется, французов. Мы должны воспользоваться случаем, чтобы французы надолго возненавидели этих турок! — Увидев недоумение на лице Ушакова, посланник продолжал развивать свою мысль с еще большим темпераментом: — Поймите, адмирал, турки сто лет были союзниками Франции против России, и будет очень хорошо, если удастся бывших союзников надолго поссорить, так поссорить, чтобы возненавидели друг друга лютой ненавистью. Русские, разумеется, должны соблюдать в отношении французов правила войны, но вы не должны требовать того же от турок. Пущай делают с французами что хотят. Ежели будут убивать пленных, пусть убивают. И не бойтесь, сами вы останетесь в стороне.

Ушаков терпеливо слушал, и в мыслях его почему-то снова возник вопрос о национальном происхождении дипломата: кто же он все-таки; немец, грек или, быть может, англичанин?.. На русского он был мало похож… Но, постой, чего же хочет от него этот человек с нерусской фамилией? Натравить один народ на другой. Именно этого. Положим, он, Ушаков, постарается не заметить беззаконий, чинимых турками, закрыть глаза на резню пленных французов, если таковые будут. Но как тогда быть с русской национальной честью и достоинством?

— Ваши советы, несомненно, продиктованы заботой о безопасности отечества, — сказал Ушаков, когда посланник кончил свою речь. — Однако мне вряд ли придется воспользоваться ими. Я солдат, а для солдата важнее всего не запятнать свою честь.

Томара не ожидал такого ответа и сконфуженно промолчал.

20 сентября приготовления к походу были наконец закончены. Ушаков дал сигнал поднять паруса, и соединенный флот вышел в море.

4

Ионический архипелаг, куда взял курс русско-турецкий флот, состоял из семи островов: Цериго, Занте, Кефалонии, Итаки, Св. Мавры, Паксо и Корфу. По сведениям, которыми располагал Ушаков, они защищались сравнительно небольшими гарнизонами французских войск. Сильно был укреплен только Корфу. Там стояла первоклассная морская крепость, взятие которой представлялось делом сложным, трудным. Во всяком случае, так утверждали в Константинополе, а английский посланник Смит уверял даже, что сия крепость вообще неприступна и если ее кому и удастся взять, то разве что Нельсону.

С выходом в море Ушаков сделался молчаливым, внутренне собранным. Он то и дело поднимался на шканцы, подносил к глазам подзорную трубу и подолгу безотрывно смотрел в безбрежную даль, переливавшуюся на солнце перламутровыми дорожками. Со стороны казалось, что он ищет в перламутровом сиянии какой-то предмет. Но он ничего не искал. Подзорная труба нужна была, чтобы ему не мешали думать.

Об островах, которые надлежало взять, почему-то не думалось. Да что острова!.. Наступит час, и он их непременно возьмет. И Корфу ему покорится. В этом он не сомневался. Его заботила сложность обязанностей, которые легли на его плечи с выходом в дальние воды.

Воевать у родных берегов куда проще, чем за двумя морями. Там знай только дело свое, военное. А дело политики коснется, прискачет фельдъегерь из Петербурга. А сюда фельдъегерю долго скакать придется. Пока доберется, может, к тому времени и война кончится. Тут самому, на свой страх и риск, решения принимать надо. И насчет будущего островов, и насчет сношений с союзниками…

В поведении дружественных держав было много подозрительного, не поддающегося объяснению. Еще в Константинополе стало известно, что на Ионические острова зарилась Австрия. Та самая Австрия, которая по Кампоформийскому договору поделила с Францией Венецианскую республику. Тогда она уступила эти острова Бонапарту, а теперь, после оттеснения французского флота из Средиземного моря, была не против поднять на них собственный государственный флаг.

Великобритания тоже вела себя странно. Вроде бы приветствовала присутствие русских в Средиземном море и в то же время боялась пускать их туда. После разговоров со Смитом Ушаков был уверен, что Нельсон не обрадуется встрече с его эскадрой. Нелегко будет устанавливать добрые отношения с этим самолюбивым адмиралом.

С турками было вроде бы все ясно, их эскадра находилась под началом русского адмирала. Кадыр-бей, правда, воротит глаза, желая скрыть недовольство своим подчиненным положением, но деваться ему некуда…

По пути к Ионическому архипелагу союзному флоту надлежало остановиться у острова Хио, чтобы взять на борт лоцманов и присоединить к себе восемь трехмачтовых кирлангичей. На острове жили в основном греки. Столпившись на берегу, они с любопытством смотрели на армаду судов под русским и турецким флагами. Но стоило нескольким лодкам с турецкими матросами направиться к берегу, как толпа разбежалась, улицы портового городка мгновенно опустели, двери и окна в домах наглухо закрылись.

— Что сие может значить? — обратился Ушаков к Метаксе.

— Жители боятся галонджиев, матросов-грабителей, — пояснил Метакса.

Ушакову все стало ясно. Он приказал сигналом вызвать Кадыр-бея и, когда тот явился, выразительным жестом показал ему на городок:

— Извольте полюбоваться, какое впечатление производят на жителей ваши матросы.

Кадыр-бей посмотрел, куда ему показывали, и черные брови его сдвинулись в гневе.

— Чем каждый раз наблюдать такое, — продолжал Ушаков с сарказмом, — не лучше ли условиться о месте встречи эскадр и продолжать плавание порознь?

— Я наведу порядок, — сказал Кадыр-бей, едва сдерживаясь, — я срублю голову каждому, на кого поступит хоть одна жалоба от жителей.

Он спустился в ожидавшую его лодку и тотчас поплыл к городку. Со шканцев корабля Ушаков видел, как, сойдя на берег, он выхватил саблю и накинулся на матросов, собиравшихся выломить дверь стоявшего у пристани магазинчика. Матросы сразу присмирели, отступили, отказавшись от своей затеи. Вскоре к ним вышел хозяин магазинчика. Убедившись, что его грабить не будут, он сам открыл свое заведение, и торговля началась. Спустя некоторое время открылись другие магазинчики, распахнулись окна, улицы вновь стали наполняться людьми. Жизнь в городке вернулась в прежнюю колею.

Убедившись, что жителям острова ничего больше не угрожает, Ушаков вызвал на флагман капитан-лейтенанта Шостака, командовавшего одним из фрегатов. Надо было уже думать о выполнении главной задачи — завоевании Ионического архипелага. Изучая Архипелаг по карте, Ушаков пришел к выводу, что лучше всего начать его завоевание с острова Цериго, лежавшего на границе Архипелага и прикрывавшего в том районе плавание мелких французских судов.

— Вам еще не приходилось бывать в этом море? — спросил Ушаков капитан-лейтенанта.

— Нет, — ответит тот.

— Тогда от вас потребуется двойная бдительность. — Ушаков развернул перед ним карту и стал объяснять задачу: — Вам придется отплыть к острову Цериго с двумя фрегатами раньше нас, сегодня же. Когда прибудете на место, постарайтесь связаться с местными жителями, передать им заготовленное нами воззвание, разведайте противника и ждите нашего прибытия.

— Будет исполнено, ваше превосходительство, — заверил Шостак.

Фрегаты ушли в разведку еще до наступления вечера, а через два дня следом за ними двинулась вся соединенная эскадра.

26 сентября в лучах предзакатного солнца перед взором матросов появилась каменистая полоска земли. Это и был остров Цериго, с которого намечалось завоевание Архипелага. Когда корабли стали приближаться к берегу, навстречу им из-за камней выплыла небольшая лодка с несколькими русскими матросами. То были разведчики капитан-лейтенанта Шостака. Причалив к флагману, они доложили главнокомандующему, что островитяне готовы с радостью принять союзников.

— А что французы? — спросил Ушаков.

— Укрылись в двух крепостицах, — отвечали разведчики. — Жители утверждают, что сил у них мало. В одной крепостице одиннадцать пушек, а в другой — двадцать.

В то время как разведчики докладывали о положении на острове, из небольшой бухточки, заслоненной от взора высокими скалами, вышли под французским флагом двухмачтовое судно и две канонерские лодки. Марсовый заметил их не сразу, когда они уже успели развернуться под ветер и уйти на довольно большое расстояние.

По приказу Ушакова несколько фрегатов сразу же направились в погоню. Однако неприятельские суда оказались быстроходнее. Задержать удалось только лодку с семью французами. Пленных сразу же допросили. Они сообщили, что после ухода судов на острове осталось только 110 человек гарнизона. В остальном их показания не отличались от сведений, уже добытых разведчиками Шостака.

Солнце садилось за горизонт. Надо было спешить. Ушаков распорядился высадить на берег полутысячный десант — 250 человек от русской стороны и столько же от турецкой. Это было сделано в считанные минуты. Но едва десантники сошли на остров, как навстречу им вышли неприятельские парламентеры. Французы изъявили готовность сдаться, но на определенных условиях. Они просили позволить им выйти из укреплений с военными почестями, положить оружие перед фронтом победителей, а самим отправиться во Францию с обязательством не воевать против России и Турции, а также их союзников в течение одного года и одного дня… Главнокомандующий решил принять их условия, и вскоре, уже в сумерках, над укреплениями взвились русский и турецкий флаги. Первый Ионический остров достался соединенной эскадре без пролития крови.

Поздно вечером, когда на почерневшем небе зажглись звезды, на флагман прибыл Кадыр-бей. Он поздравил Ушакова с первой победой и тут же спросил:

— Известно ли вам, сколько взято пленных?

— Около ста человек, — ответил Ушаков.

— Сто десять, — уточнил Кадыр-бей и скосил на Ушакова заблестевшие вдруг глаза. — Дозвольте употребить против них одну хитрость.

— Хитрость? Какую?

— По условиям капитуляции пленные надеются вернуться домой и сейчас спокойно лежат в лагере. Дозвольте мне с отрядом глубокой ночью, когда все будут спать, тихо подойти к ним и всех перерезать. У них с собой много добра.

Ушаков вспыхнул. Вспомнились советы посланника Томары не мешать туркам чинить кровавые расправы над пленными. Расчетливый дипломат будто в воду глядел, знал, что Кадыр-бею и его людям захочется крови.

— Я думаю, достопочтенный паша, — подавляя в себе вспышку возмущения, сказал Ушаков, — сия хитрость чести вам не прибавит, да и мне тоже. Отправляйтесь лучше спать.

После того как Кадыр-бей отбыл к себе, Ушаков вызвал командира корабля и распорядился отправить для усиления охраны пленных двадцать вооруженных матросов. Он не лег спать до тех пор, пока не убедился, что приказание его выполнено и пленным обеспечена полная безопасность.

Утром Ушаков принял представителей местного населения, договорился с ними об учреждении на острове временного гражданского самоуправления, после чего направился с флотом к острову Занте, выслав вперед с двумя фрегатами все того же капитан-лейтенанта Шостака.

5

Остров Занте обороняли 500 французских солдат и офицеров, имевших на вооружении 62 пушки. Обойтись без пролития крови здесь было уже невозможно.

Перед тем как высадить десант, соединенная эскадра открыла по береговой неприятельской батарее сильный артиллерийский огонь. Французы ответили своей пушечной пальбой, но потом, не устояв, оставили батарею и бежали в крепость, стоявшую на вершине горы близ города Занте. От кораблей тотчас отделились катера с сидевшими на них солдатами. На берег стали сбегаться толпы местных жителей. Они криками приветствовали десантников, при подходе катеров заходили по пояс в воду, подхватывали солдат и на плечах переносили на сухое место. Капитан-лейтенант Шостак, назначенный командовать десантом, торопил:

— Быстрее, братцы, быстрее!

После того как отряд высадился до последнего солдата, Шостак, не мешкая, повел его в наступление на крепость. Он имел приказ главнокомандующего: крепость осадить, предложить ей капитуляцию и в случае отказа сдаться, взять ее штурмом.

За действиями десанта Ушаков наблюдал с борта флагманского корабля. Он видел, как со стен крепости по наступавшим ударили пушки и как десантники залегли, открыв в ответ ружейную стрельбу. Перестрелка продолжалась до наступления темноты, потом она затихла. Ночь прошла спокойно. С наступлением рассвета пушечная пальба возобновилась, но теперь пушки палили не только с крепости, но и со стороны наступавших. Шостак ночью не терял времени даром, он успел установить против крепости сильную батарею, использовав при этом часть орудий, захваченных у неприятеля на берегу.

Стрельба продолжалась часа два, потом прекратилась снова. На острове воцарилась тишина.

— Наверное, французы приняли предложение о капитуляции, — высказал предположение Метакса, наблюдавший за военными действиями вместе с главнокомандующим.

— Но я не вижу белого флага, — сказал Ушаков, направив на крепость подзорную трубу. — Впрочем, не видно уже и французского флага. По всему, гарнизон не намерен продолжать сопротивление.

Спустя некоторое время от Шостака прибыл капрал с донесением: неприятельский гарнизон сдался на предложенных ему условиях, в плен взят 491 человек. В том числе 47 офицеров.

— Капитан-лейтенант приказал передать также, — докладывал капрал, — что жители острова, будучи по вере православными, желают отслужить благодарственное молебствие и приглашают на сие молебствие ваше превосходительство с офицерами.

— Возвращайся к своему командиру и скажи ему: скоро будем, — сказал Ушаков.

То, что случилось потом, через час или, может быть, даже меньше, запомнилось Ушакову на всю жизнь. Едва он с офицерами собрался плыть на молебствие, как в Занте загремели церковные колокола. Берег словно расцвел от праздничных одежд собравшегося здесь народа, от русских флагов, которыми всюду размахивали, встречая лодки с главнокомандующим и его спутниками. Кроме флагов, над головами были еще цветы, были иконы, хоругви.

— Ушаков! Ушаков! Ушаков! — скандировали голоса.

Впереди встречавших — старейшины и духовные лица. Тут же теснились дети, женщины.

Сойдя со шлюпки, Ушаков под восторженные возгласы подошел к толпе, коснулся губами подставленной иконы и оглянулся, ища глазами переводчика. Метаксы рядом не оказалось — замешкался в лодке, пропуская вперед более старших по чину. Да, собственно, сейчас можно было обойтись и без переводчика. И встречавшие и встречаемые отлично понимали друг друга. От радости многие крестились и плакали. Одна женщина поймала руку адмирала и стала осыпать ее поцелуями, потом захотела, чтобы и ребенок ее сделал то же самое.

Сложные чувства испытывал в эти минуты Ушаков. Он был потрясен пышной встречей, но в его потрясении была не только радость, в нем была еще и смутная душевная боль. За восторгами встречавших ему виделись их недавние унижения, страдания. Нелегко им, видно, жилось при французах-захватчиках, коль с такими изъявлениями чувств признательности встречали своих освободителей. Похоже было также и на то, что, устроив столь шумную встречу, островитяне этим как бы задабривали русских, чтобы, оставшись на острове, не позволяли себе такого, что пришлось им перенести от французов…

После благодарственного молебствия по случаю освобождения острова, устроенного в городской православной церкви, жители пожелали проводить Ушакова с его свитой в отведенную резиденцию. Думали, что адмиралу захочется отдыхать. А он отдыхать не стал — осмотрел резиденцию, походил по городу и пожелал вернуться на свой корабль: на два часа пополудни назначался военный совет.

Начало военных действий убедило Ушакова, что не было никакого смысла переходить всей соединенной эскадрой от одного острова к другому, завоевывая их в последовательном порядке. Целесообразнее было направить на слабо защищенные острова отдельные группы судов, занять эти острова, а уже потом всеми силами обрушиться на главную цитадель французов — Корфу.

Завоевание острова Кефалония на совете было поручено капитану второго ранга Проскочину, получившему для этой цели пять судов, в том числе один турецкий фрегат. Капитан первого ранга Сенявин получил задание освободить остров Св. Мавры. В его распоряжении имелось четыре корабля — два русских и два турецких. Самый крупный отряд оказался у капитана первого ранга Селивачева — три линейных корабля и столько же фрегатов. С этими судами он должен был осуществить блокаду Корфу.

— Сам я пока останусь здесь, на острове Занте, — сказал Ушаков, распределив обязанности между главными командирами. — О ходе боевых действий прошу рапортовать сюда.

Ушаков задерживался на гостеприимном острове совсем не для отдыха. Прежде чем покинуть Занте, ему надо было учредить здесь временное гражданское самоуправление, как это было сделано на острове Цериго. Еще на конференции в Константинополе было решено предоставить народам Ионических островов после их освобождения республиканскую власть. Но какие конкретные формы должна обрести эта власть, следовало определить на месте, согласуясь с пожеланиями самих жителей. Ушаков рассчитывал в столь не простом деле на помощь Метаксы, выходца из здешних мест и хорошо знавшего обычаи островитян.

— Просьба к тебе, Егор Павлович, — сказал он ему после того, как корабли, назначенные для завоевания островов, снялись с рейда, — плыви в город и договорись со старейшинами, кого следует пригласить для решения вопроса о самоуправлении острова. Пусть соберутся в отведенной мне резиденции. Я прибуду к ним завтра в полдень. Да не забудь пригласить на совет английского консула господина Форести.

Метакса обещал сделать все от него зависящее.

Когда на следующий день Ушаков прибыл в резиденцию, "главнейшие граждане" были уже на месте. Был с ним и английский консул Форести, грек по происхождению, с которым Ушаков познакомился во время вчерашнего богослужения. Собравшиеся оказались из одного дворянского сословия.

— Почему не представлены мещане? — спросил Ушаков Метаксу.

— Старшины надеются, что в правление войдут одни только дворяне, — ответил тот.

— О нет, — возразил Ушаков, — так будет несправедливо. Надо, чтобы в правлении были представлены все слои населения.

Когда Метакса перевел его слова старейшинам, те стали перешептываться, потом заявили, что готовы согласиться с любым повелением адмирала.

Ушаков почувствовал в их поведении недовольство и сказал сухо:

— Я пришел к вам не волю свою диктовать, а помочь утвердиться на земле вашей справедливости.

Он предложил избрать из числа собравшихся трех архонтов, которые должны были, в свою очередь, подобрать в правление других членов.

— Из дворян?

— Зачем? Я уже сказал, правление должно быть представлено всеми сословиями.

— Хорошо, пусть так. А как быть с городской полицией?

— Полицейских должны избрать сами граждане.

— А суд?

— Разве у вас до этого не было суда?

— Был, но военный, французами назначенный.

— Военный суд не годится, — сказал Ушаков. — Надобно, чтобы и суды были выборными.

Ход совещания явно не нравился английскому консулу. Он чувствовал себя как на иголках, то и дело обращался к старейшинам с какими-то замечаниями. Ушакова так и подмывало одернуть его, чтобы сидел смирно.

Когда совещание закончилось и Ушаков с Метаксой вышли на улицу, их встретила огромная толпа. Люди размахивали флажками, что-то громко выкрикивали.

— Они желают знать, какие вами приняты решения, — пояснил Ушакову Метакса.

— Скажи им, что они остаются независимыми под управлением ими же избранных граждан.

Метакса перевел собравшимся его слова, но шум от этого не уменьшился, а стал еще громче.

— Чем они недовольны?

— Они не желают быть ни вольными, ни под управлением избранных начальников, — ответил Метакса. — Они требуют быть взятыми в вечное подданство России и чтобы начальником над островом был только один российский чиновник.

— Это немыслимо, — нахмурился Ушаков. — Да я и не вижу причин отказываться от самоуправления.

— Они не верят в это самоуправление, считают, что оно их не защитит. Они боятся ненавистных им турок, боятся, что после ухода эскадры турки завладеют островом и тогда жителям будет еще хуже, чем при французах.

Ушаков смутился. Решить вопрос о взятии островитян в подданство России он, конечно, не мог. Не имел на то полномочий. Но попробуй растолковать это толпе!

— Объясни им, пожалуйста, только поласковее, какую выгоду имеет независимое правление, — попросил Ушаков Метаксу. — Скажи им, что действия российского императора могут быть худо истолкованы другими странами, ежели войска его заявят о себе здесь, на островах, не как освободители, а как завоеватели. Объясни им, что русские пришли сюда не владычествовать, а охранять, что греки найдут в них только защитников, друзей и братьев, а не повелителей.

Метакса сказал собравшимся все, что было велено, но те продолжали шуметь, требовать, настаивать… Ушакову пришлось, набравшись терпения, обращаться к ним с разъяснениями еще и еще раз. Наконец недовольные голоса стали затихать, а потом смолкли совсем. Русскому адмиралу удалось-таки их убедить, поверили они ему.

6

Завершив в Занте свои дела, Ушаков направился к Кефалонии, чтобы поздравить капитана второго ранга Проскочина с победой над тамошним неприятельским гарнизоном, а уже оттуда плыть к Сенявину. Победа Проскочину досталась сравнительно легко: ему помогло восставшее против французов местное население. Солдаты разгромленного гарнизона пытались было укрыться в горах, но у них ничего не вышло. Кефалонцы, зная местность лучше, чем они, легко находили их убежища, заставляли сдаваться в плен и приводили в русский лагерь. Всего таким образом было пленено до двухсот солдат и офицеров.

У острова Кефалония Ушаков встречался не только с Проскочиным и другими офицерами, но и с гражданским населением. Одна такая встреча потрясла его особенно сильно.

Однажды, выйдя с Метаксой на палубу, он обратил внимание на лодку с четырьмя греками на веслах, кружившую между русскими кораблями.

— Спроси, откуда они и что им нужно? — попросил Ушаков переводчика.

Метакса тотчас вступил с ними в разговор. Оказалось, что они приплыли из Парги как депутаты и имеют дело к русскому адмиралу.

— Ко мне? — переспросил Ушаков. — Что ж, тогда пусть поднимаются на борт.

Ушаков пригласил депутатов в кают-компанию, приказал подать им чаю. От чая, однако, те отказались, сразу приступив к делу:

— Мы прибыли искать защиты от Али-паши Янинского.

— Что случилось? Только, пожалуйста, рассказывайте спокойно.

Но говорить спокойно депутаты не могли. Они горячились, перебивали друг друга. Трудно говорить спокойно о таком ужасном человеке, как Али-паша… Этот жестокий албанский правитель давно уже держит в страхе балканские народы, а теперь озверел совсем. Когда узнал о приходе в Средиземное море соединенной эскадры, он испугался, как бы не остаться без добычи, напал на город Перевезу, в котором до этого хозяйничали французы, дочиста ограбил его, многих мирных жителей перерезал. От Перевезы он направился к Парге. Но жители Парги решили города не сдавать, взяться за оружие и послать депутацию за помощью к русскому адмиралу.

Еще будучи в Константинополе, зная, что ему придется иметь дело с Али-пашой, Ушаков постарался собрать о нем некоторые сведения. Али-паша был одним из тех восточных деспотов, которые, добиваясь своих целей, не гнушались самыми грязными средствами. Правителем он сделался после смерти своего отца, убив предварительно всех своих братьев, претендовавших на наследство. Ему удалось настолько запугать население Албании, что одно имя его приводило всех в трепет. Горе ожидало того, кто попадал ему в руки. Пленников он обычно подвергал жесточайшим пыткам, а потом срубал им головы. В его дворцовом саду главными украшениями были пирамиды из человеческих голов, отрубленных им собственноручно.

Али-паша значился подданным турецкого султана, его наместником на земле Янинской. Но он почти не считался с волей султана и творил у себя все, что хотел. Мало того, совершал набеги на соседние земли. Если удавалось, грабил даже турецких купцов.

— Какой же помощи от нас желаете? — выслушав депутатов, захотел уточнить Ушаков.

— Мы просим принять нас в русское подданство. Одно только это может спасти народ наш от истребления кровавым антихристом.

Еще одна просьба о приеме в русское подданство! Недавно об этом просили жители Занте, а теперь вот с материка прибыли… Как жаль, что нельзя им помочь!

Ушаков стал разъяснять депутатам, что не вправе удовлетворить их просьбу, поскольку не уполномочен приобретать для России новые земли или новых подданных. Депутаты, видимо, не ожидали отказа и были ошеломлены. Некоторое время они тупо смотрели на адмирала, а потом вдруг повалились ему в ноги. Один из них с выражением полного отчаяния стал рвать на себе одежду, кричать, что если он, русский адмирал, не позволит им, жителям Парги, поднять над городом русский флаг и откажет в покровительстве, то им не останется другого, как перерезать своих жен и детей и с кинжалами пойти на Али-пашу…

— Пусть тогда истребится весь несчастный род наш, — в исступлении кричали они.

В кают-компании находилось несколько русских офицеров. С безмолвным состраданием смотрели они на несчастных, ждали решения адмирала. Ушаков, взволнованный не меньше их, принялся ходить по каюте, кусая губы. Наконец он остановился перед депутатами, все еще стоявшими на коленях, сказал твердо:

— Пусть будет так: чтобы положить конец дерзостям Али-паши, мы возьмем Паргу под защиту соединенных эскадр на таком же основании, как и уже освобожденные Ионические острова. Мы пошлем к вам солдат и военное судно.

Депутаты вновь подняли крик, но теперь это уже был крик радости. Они кинулись ловить и целовать руки адмирала, и когда адмирал стал этому противиться, стали целовать ему ноги. Офицеры, видя, в какое волнение привели они адмирала, поспешили увести их из кают-компании. С адмиралом остался один Метакса.

— Друг мой, тебе придется поехать к Али-паше.

— Зачем?

— Повезешь от меня письмо. Надо постараться уладить дело мирным путем.

Метакса с сомнением покачал головой:

— Федор Федорович, паргцы не все тут сказали, а я не успел доложить… За Али-пашой есть еще одно преступление. Паша арестовал в Перевезе русского консула Ламброса, заковал его в кандалы и отправил на галеры.

В глазах Ушакова блеснул огонь гнева.

— Сведения точные?

— Паргцы наши друзья, им незачем обманывать нас.

Ушаков с минуту походил, обдумывая положение, потом повел Метаксу в свою адмиральскую каюту, усадил за письменный стол и стал диктовать ему письмо Али-паше:

— Пиши: "Жители города Парги прислали ко мне своих депутатов, прося от союзных эскадр помощи и защиты противу покушений ваших их поработить. Ваше превосходительство угрожает им теми же бедствиями, которые нанесли войска ваши несчастным жителям Перевезы.

Я обязанным себя нахожу защитить их, потому что они, подняв на стенах своих флаги соединенных эскадр, объявили себя тем под защитою союзных империй. Я, с общего согласия турецкого адмирала Кадыр-бея, товарища моего, посылаю к ним отряд морских солдат с частью турецких войск, несколько орудий и военное судно.

Узнал я также, к крайнему моему негодованию, что при штурмовании войсками вашего превосходительства города Перевезы вы заполонили пребывавшего там российского консула майора Ламброса, которого содержите на галере вашей скованного в железах. Я требую от вас настоятельно, чтобы вы чиновника сего освободили немедленно и передали его посылаемому от меня к вашему превосходительству лейтенанту Метаксе, в противном же случае я отправлю нарочного курьера в Константинополь и извещу его султанское величество о неприязненных ваших поступках и доведу оные также до сведения его императорского величества всемилостивейшего моего государя".

Кончив диктовать, Ушаков прочитал написанное, поставил в конце письма свою подпись, сказал:

— Езжай, друг мой. Буду ждать твоего возвращения у Сенявина, на острове Святой Мавры.

7

Ушаков поплыл к Сенявину не один. С ним были четыре русских и три турецких корабля. Сенявин нуждался в помощи. Вот уже две недели, как высадился на острове Св. Мавры, а все еще не мог одолеть французов. Надо было поддержать его, и поддержать крепко, сломить упорство противника самым решительным образом.

Эскадра шла, вытянувшись в фарватере флагмана. В снастях шумел порывистый ветер. Небо, заложенное рваными тучами, было хмурым, неприветливым, как и расстилавшееся перед кораблями серое пустынное море с его бесконечными, уныло катившимися волнами. Осень, конец октября… Время начала предзимних холодов. В России в эту пору уже снег ложится…

К острову Св. Мавры подошли на исходе дня. Это был гористый кусочек земли, отделенный от материка, такого же гористого, проливом шириною не более 150 саженей. Кто-то из греков рассказывал Ушакову, что водное пространство, отделяющее Св. Мавру от материка, есть не что иное, как канал, прорытый в древние времена не то коринфянами, не то карфагенянами. Горы на острове местами заросли лесом. На самой высокой из них, что на северном мысу, возвышались стены старинной крепости. Глядя на эту крепость, Ушаков заметил пороховые облачка, слышны были орудийные хлопки. По всему, там шло сражение.

— Дайте орудийный залп, — приказал командиру корабля Ушаков. — Надо известить о прибытии эскадры Сенявина и заодно обратить на себя внимание французов. Пусть видят, какая новая сила идет против них.

Сенявин прибыл на флагманский корабль сразу же, как только тот бросил якорь. С момента последней встречи с Ушаковым лицо его заметно осунулось, но глаза оставались такими же неистощимо бодрыми, как и прежде.

Доклад Сенявина был лаконичен. По прибытии к острову он, как и было приказано, высадил на берег крупный десант, но сил оказалось недостаточно. Французы упорно защищались, слышать не хотели о какой-либо капитуляции. Они даже предприняли вылазку с намерением опрокинуть десант в море, и только ураганный орудийный и ружейный огонь заставил их вернуться в крепость. В настоящее время крепость обстреливается со всех сторон, в том числе и со стороны материка, где Сенявиным установлена сильная батарея, тем не менее, несмотря на безвыходность своего положения, противник продолжает сопротивляться.

— До меня дошли сведения, — сказал Сенявин, — что французы надеются на помощь Али-паши, который вошел с ними в тайные сношения. Али-паша обещал начальнику неприятельского гарнизона тридцать тысяч червонцев, а также отправить всех солдат и офицеров гарнизона в Анкону или другой порт, подвластный Франции, если тот передаст крепость в его руки.

Ушаков вспомнил о Метаксе, и им овладело беспокойство. Он только сейчас понял отчетливо, в какой опасный путь послал своего переводчика. Для Али-паши такие пустяки, как честь, не существуют, ему ничего не стоит срубить голову курьеру или парламентеру.

— Для занятия острова у Али-паши нет достаточно сильного военного флота, — сказал Ушаков, выслушав Сенявина.

— В данном случае флот ему не понадобится, — отвечал Сенявин. Пролив, который отделяет остров от материка, так мелок, что его можно перейти вброд.

Ушаков крепко потер подбородок. Опасность нападения Али-паши на остров представлялась реальной. Этот человек был способен на любую авантюру. Обстановка требовала от эскадры быстрых и решительных действий, чтобы занять крепость еще до того, как Али-паша успеет собраться с силами.

— Пошлите в крепость парламентера с письменным предложением о сдаче гарнизона за моей подписью, — сказал Ушаков Сенявину. — Я думаю, прибытие новых наших сил не осталось для них незамеченным.

— А если снова отказ?

— Тогда штурм.

На лице Сенявина выразилось сомнение.

— Крепость сильно защищена, имеет со всех сторон водные преграды, а у нас для штурма мало сил — восьмисот человек не набирается.

— А местные жители на что? — Ушаков был тверд в принятом решении. Немедленно разошлите людей по селениям с воззваниями и вы увидите, что из этого получится. К нам присоединятся тысячи.

Ультиматум, составленный в энергичных выражениях и подписанный самим Ушаковым, вызвал в рядах неприятеля уныние. Комендант крепости уже был наслышан о русском адмирале, знал, что слов своих на ветер он не бросает. Струсил комендант. Его страх усилился еще больше, когда он увидел, как русские стали готовить на глазах осажденных фашины, лестницы и другие предметы, предназначенные для штурма. А когда ему доложили, что к русскому войску присоединились до восьми тысяч вооруженных островитян, он понял, что медлить со сдачей крепости больше нельзя, и приказал выбросить белый флаг.

На другой день, когда Ушаков принимал от Сенявина крепостные ключи и опись трофеев, на флагмане появился Метакса. Вернулся цел и невредим. Оставив опись, Ушаков заключил его в крепкие объятия. Казалось, благополучному возвращению своего переводчика он обрадовался больше, чем взятию крепости и многочисленным трофеям.

— Ну что там, рассказывай, — затормошил он его, усадив против себя. — Я, брат, уже всякое о тебе думал. Ужасно беспокоился. Был у Али-паши?

— Был.

— Пирамиды из человеческих голов видел? — поинтересовался Сенявин.

— Представьте себе, видел, — отвечал Метакса. — Иду по главной лестнице во дворец, смотрю, по правую и левую сторону высятся… Страшно смотреть. Смрад такой, что я чуть в обморок не упал.

— Что Али-паша, каков его ответ? — спросил Ушаков, давая понять, что его не очень интересуют такие подробности.

— Али-паша согласился оставить Паргу в покое и освободить нашего консула.

— Так сразу и согласился?

— Не сразу, конечно. Сначала, прочитав письмо, хмурился, говорил, что-де вы, ваше превосходительство, худо знаете его, Али-пашу, вмешиваетесь не в свои дела, что-де вам предоставлено завоевание островов, а на материке он один хозяин. Я, говорит, мог бы занять остров Святой Мавры, но не сделал этого, и пусть адмирал ваш говорит мне за это спасибо. Сказал так, помолчал, а потом вдруг спросил, что за человек ваш адмирал Ушаков, не тот ли, мол, Ушаков, который разбил при Калиакрии славного мореходца Сеид-Али? Я ответил утвердительно. Он сразу смягчился, стал говорить со мной иначе.

— Настоящий злодей, — высказал свое мнение об албанском правителе Сенявин. — Было бы не худо отобрать у него Перевезу.

— Ни в коем случае, — не согласился с ним Ушаков. — Нельзя обострять с ним отношений. У этого правителя много солдат, и он может нам еще пригодиться.

Ушаков учредил на Св. Мавре гражданское самоуправление, подобное тем, какие уже имелись на других освобожденных островах, оставил здесь небольшой гарнизон, после чего приказал поднять паруса. Корабли пошли на Корфу.

8

Уже шесть недель находилась соединенная эскадра в водах Средиземного моря. За это время она освободила почти все острова Ионического архипелага. Противник потерял убитыми и ранеными 140 человек, пленными 1300. Захвачено более 200 орудий, большое количество боеприпасов. Такого удачного начала мало кто ожидал. Боялись, кровь польется рекой, но крови почти не было…

Пленный комендант крепости Св. Мавры сказал, однако, Ушакову:

— Вам рано радоваться. Вы легко покорили нас, но обломаете зубы о Корфу. Корфу отомстит вам за нас.

Ушаков ничего не сказал на это, но про себя подумал: "Конечно, брать Корфу будет нелегко, без потерь не обойдешься, и все же крепость будет взята. Чего бы это ни стоило!"

Прибыв к Корфу, это случилось 9 ноября, Ушаков сразу же вызвал к себе капитана второго ранга Селивачева, руководившего блокадой крепости с моря. Селивачев, еще сравнительно молодой офицер, несколько медлительный, но умный, хорошо знавший свое дело, представил весьма неутешительные сведения о противнике. Остров оборонялся трехтысячным гарнизоном, в распоряжении которого имелась многочисленная крепостная артиллерия. Кроме того, у стен крепости стояли 84-пушечный линейный корабль с экипажем до 800 человек, один фрегат, два бомбардирских и несколько других судов. В случае надобности французы могли также ввести в действие захваченный ими у англичан 60-пушечный корабль, который стоял в проливе между Корфу и островом Видо.

— Замочек, скажу вам, ваше превосходительство, зело крепкий, — рассказывал Селивачев. — Я уже не один день ломаю голову и ничего не могу придумать. Трудно подобрать к нему ключик.

— Что ж, давайте теперь вместе думать, — сказал Ушаков, — может, что-нибудь и придумаем.

Они поплыли осматривать остров, его прибрежные укрепления. Ушакова прежде всего интересовал главный город, давший название всему острову. Он располагался между двумя крепостями — старой, возвышавшейся на оконечности узкого гористого мыса, и новой. На подступах к новой крепости имелись земляные валы, стены и рвы, заполненные водой. Сама же она состояла из трех самостоятельных систем укреплений, которые, по сведениям, добытым Селивачевым, были соединены между собой подземными переходами с заложенными в них минами. Со стороны моря город прикрывался небольшим островом Видо, который возвышался против самого порта. Именно возвышался, потому что горы островка имели по отношению к городу с его двумя крепостями господствующее положение.

— Вы искали ключ к Корфу, а ключ — вот он, — сказал Ушаков своему спутнику, подзорной трубой показывая на островок.

— Где? — не сразу понял его Селивачев.

— Обратите внимание на возвышенности Видо, — начал объяснять Ушаков, — они гораздо выше тех, на которых устроены крепости. Стоит нам взять сей островок, поставить на его возвышенностях батареи, и неприятелю ничего другого не остается, как выбросить белый флаг.

— Да, но Видо тоже очень укреплен.

— Пусть укреплен. И все же надо начинать с этого острова.

Свой план Ушаков представил на обсуждение военного совета, который принял его без существенных замечаний. Сразу же после этого началась подготовка к военным действиям. Флот расположился полукругом по внешнюю сторону острова Видо — в центре корабли турецкие, а на флангах, против крепостных сооружений Корфу, — русские. Капитану второго ранга Селивачеву и турецкому контр-адмиралу Фетих-бею было приказано сторожить выходы из пролива между островами, дабы не выпустить оттуда неприятельские суда.

Следующим шагом в осуществлении намеченного плана была высадка десанта в порту Гуино, что на главном острове, в нескольких километрах от города Корфу. Десант этот имел ограниченное задание: отвлечь внимание противника от Видо, сделав вид приготовления нападения на новую крепость, а в момент штурма Видо сковать его силы в этой крепости, не дать им прийти на помощь защитникам Видо. Эту же цель преследовал приказ русским кораблям, стоявшим на флангах линии, вести по крепостям «беспокоящий» артиллерийский огонь.

Все исполнялось, как было задумано, но когда дошло до главного, дело застопорилось. Для штурма Видо не хватало десантных войск. Ушаков рассчитывал на прибытие солдат из Мореи и Эпира, обещанных Портой, но его попросту обманули. Правители упомянутых провинций даже не сочли нужным ответить на посланные им письма. Мало того, стали выражать недовольство участием в сражении за Корфу начальники самой турецкой эскадры. Заметно скисли они за последнее время. Оттого, видно, что не сбылись их надежды поживиться за счет островов. И еще потому, что островитяне почести оказывали одним только русским, а на турок посматривали с опаской.

Ушакову приходилось употреблять все средства, чтобы сохранить с союзниками добрые отношения. Он старался советоваться с Кадыр-беем по всем главным вопросам, обращался с ним корректно, больше того, при каждом удобном случае внушал местным жителям, чтобы они оказывали турецкому командующему такие же почести, как и русскому адмиралу. Тщетно! Кадыр-бей оставался недоволен. Ему мерещилось, что русский адмирал обманывает его. Да и как о том не подумать! Почти весь Архипелаг захватили, а что досталось туркам? Ничего. Кадыр-бей не удержался и настрочил в Константинополь жалобу. Он был почти уверен, что Ушак-паша берет захваченные богатства себе, союзную же эскадру лишает законной доли в добыче…

Жалоба Кадыр-бея дошла до самого визиря, тот через рейс-эфенди обратился к русскому посланнику, а господин Томара, в свою очередь, затребовал объяснений от Ушакова. И пришлось главнокомандующему снова садиться за письменный стол. "Я не пользовался нигде ни одной полушкою, — писал он господину Томаре, — и не имею надобности… Я не живу роскошно, поэтому и не имею ни в чем нужды, еще уделяю бедным и для привлечения разных людей, которые помогают нам усердием своим в военных делах".

Глядя на Кадыр-бея, совершенно опустил руки и его помощник Фетих-бей. Беспечность этого адмирала дошла до того, что запертый в проливе французский линейный корабль спокойно прошел мимо его судов и удалился в море. Когда возмущенный Ушаков, узнав о случившемся, послал к Фетих-бею своего офицера, тот спокойненько спал, а проснувшись, сделал вид, что ничего особенного не случилось. Подумаешь, вырвался из блокады неприятельский корабль! Пусть ушел. Попутного ему ветра. Меньше неприятельских сил на острове останется. Идти же за тем кораблем в погоню он никак не может. Почему не может? Да потому что команда не согласится. Матросы давно уже не получают жалованья, скучают по своим семействам и вообще так сердиты, что лучше их не принуждать…

Вот и повоюй после этого с такими союзниками!

Подготовка к овладению последним оплотом противника сильно затягивалась. Нужны были войска. Правда, за время невольного бездействия к флоту присоединился с двумя кораблями капитан второго ранга Сорокин, которого Ушаков еще из Дарданелл посылал к Александрии для содействия англичанам, а вскоре после него с двумя линейными 70-пушечными кораблями прибыл контр-адмирал Пустошкин Павел Васильевич, друг по Морскому корпусу, где они вместе учились. Силы флота возросли. Но на борту прибывших судов не было десантных войск, а Ушаков нуждался именно в них!

Сенявин советовал обратиться за поддержкой к английскому адмиралу Нельсону, но Ушаков делать этого не стал. У Нельсона были свои трудности он никак не мог овладеть Мальтой. Впрочем, дело даже не в Мальте. Ушаков был уверен, что лорд ему просто откажет. Во всяком случае, в своем письме от 17 ноября 1798 года он не дал ему на то никаких надежд.

Нет, рассчитывать на Нельсона не имело смысла. Надо было искать другой выход. И тут Ушаков вспомнил об Али-паше. У этого властелина войскам нет счета. Только даст ли? А если согласится дать, то как избежать принятия на себя ответных обязательств в связи с его претензиями на некоторые из Ионических островов?

Ушаков, взвесив все, решил снова послать к нему Метаксу, только на этот раз послать не с пустыми руками. Пашу надо было «умаслить» богатым подарком. А из вещей Ушакова большой ценностью была лишь табакерка, усыпанная алмазами, — та самая, что подарил ему султан в день прибытия эскадры в Константинополь. Добрая вещица! Знающие люди утверждали, что цена ей не меньше двух тысяч золотых червонцев. Хорошо бы, конечно, сохранить ее на память, да ведь дело требует!.. Отдал Ушаков табакерку Метаксе, сказал:

— Преподнесешь ее от меня Али-паше, авось что получится…

Получилось! Умаслил-таки Ушаков головореза. Пообещал тот ему через Метаксу прислать для завоевания Корфу три тысячи воинов. А спустя несколько дней, чтобы подтвердить обещание, сам явился. Наряженный в богатейшие одежды, окруженный блестящей свитой.

Ушаков встретил его с учтивостью, на какую был только способен. Почти час беседовали они с глазу на глаз, с участием одного только переводчика. Али-паша все жаловался на константинопольских сановников, говорил, что-де большие взятки давать им приходится, а толку почти никакого, потому как не держатся долго сии сановники на султанских должностях. "Едва успеешь взяткой сделать себе подпору, смотришь, подпора уже без головы, а ты без денег…" Вдруг Али-паша спросил:

— Намерено ли ваше превосходительство распространить то, что делается сейчас на островах, на материковый берег?

Ушаков его понял. Али-паша боялся за захваченную им Перевезу, которую желал сохранить за собой. Чтобы успокоить его, Ушаков дал понять, что он не собирается отторгать греков от подданства султана, а несет независимость только народам, покоренным французами. Али-паша обрадовался, сказал:

— Вы умный адмирал, и я вам пришлю не три, а шесть тысяч албанцев во главе со своим сыном.

Али-паша прислал не шесть и даже не три, а 2500 воинов. Обманул. Пустошкин, введенный в курс дела, предлагал было послать к нему нового гонца, но Ушаков безнадежно махнул рукой:

— Поздно. Ждать больше нельзя. Пора начинать генеральное сражение.

9

Диспозицию сражения Ушаков написал собственноручно. Она сводилась к следующему: против каждой из пяти неприятельских батарей, установленных на берегу Видо, выделялась определенная группа кораблей; в семь утра назначенным кораблям и фрегатам надлежало приблизиться к берегу и с расстояния не более двух кабельтовых открыть по батареям беглый картечный огонь; после подавления неприятельских батарей и перенесения корабельного артиллерийского огня на глубинные опорные пункты противника по сигналу с флагмана начиналась высадка десанта в трех назначенных местах с последующим наступлением в глубь острова.

18 февраля, как только рассвело, корабли стали выстраиваться в боевую линию. Десантники приготовили катера, баркасы, лодки. На первых порах все шло по диспозиции. Но тут Ушакову доложили, что албанцы Али-паши взбунтовались, отказываются садиться на десантные суда и участвовать в штурме острова. Это был удар в спину. Ушаков немедленно поплыл на пустынный берег острова Корфу, недавно занятый русскими и где теперь под их прикрытием находился отряд албанцев.

— Что сие значит? — накинулся Ушаков на офицеров отряда. — Почему не выполняете приказа?

— Солдаты не слушаются, — отвечали офицеры, — они говорят, что остров заставлен французскими батареями и там ждет смерть каждого, кто попробует сойти на берег.

— Но батареи будут нами подавлены.

— Они в это не верят.

— А вы?

Офицеры переглянулись, послышались голоса:

— Остров неприступен, взять его невозможно.

Ушаков сокрушенно покачал головой. Пропала его табакерка! Хотя Али-паша и прислал своих албанцев, но какой от них толк! Силой воевать их не заставишь.

— Что ж, — с сарказмом в голосе сказал он, обращаясь к албанским офицерам, — коль так боитесь неприятеля, ступайте все на гору при северной нашей батарее и оттуда, сложа руки, смотрите, как я на ваших глазах возьму остров Видо и все его батареи.

Некоторую часть албанцев все же удалось уговорить примкнуть к наступавшим. Люди эти не столько поддались угрызениям совести, сколько побоялись остаться без добычи. Они поняли, что эти русские и вправду могут взять неприступный остров…

Ровно в семь фрегаты, а за ними и линейные корабли подошли к берегу на картечный выстрел и открыли по неприятельским батареям беглый огонь. Сражение началось.

В линии нападения были только русские корабли. Турецкую эскадру Ушаков оставил в сторонке, чтобы не вносила путаницы в исполнение диспозиции и сигналов. Уже после боя в направленной в Петербург реляции Ушаков так объяснил свое решение: "Кораблей турецких в атаке острова не поставил я с нашими… ибо они не могут скоро лечь шпрингом, как скорость надобности требует, и в это время были бы они против батарей кормами, их с батарей могли бы расстрелять, и они могли бы нам помешать недеятельностью".

Французы оказывали упорное сопротивление. Вначале они палили раскаленными докрасна ядрами, надеясь вызвать на атакующих кораблях пожары, но потом отказались от этой затеи и перешли на обычные снаряды. Им стало не до огненных ядер. Русские комендоры действовали неотразимо. Недаром Ушаков еще в Севастополе столько времени уделял их учебе! Ох, как пригодилось им сейчас приобретенное умение! Французские батареи буквально были засыпаны ядрами и картечью.

Пример бесстрашия эскадре подавал сам главнокомандующий. На флагманском корабле "Св. Павел" он направлялся сперва к первой неприятельской батарее, на ходу обрушив на нее несколько залпов всем бортом, потом нанес залповый удар по второй батарее, после чего подошел к третьей и стал здесь на шпринг так, чтобы можно было громить ее огнем с левого борта, с правого же борта продолжать пальбу по второй батарее.

Пальба усиливалась. Слабый ветерок не успевал сносить пороховой дым, который непроглядной серостью нависал над всем берегом. Гудела земля, шумело, бурлило море… Впрочем, предоставим слово очевидцу сражения Метаксе. Вот что он писал:

"Беспрерывная, страшная пальба и гром больших орудий приводили в трепет все окрестности… Видо, можно сказать, был весь взорван картечами, и не только окопы — не осталось дерева, которое бы не было повреждено сим ужасным железным градом… В одиннадцать часов пушки с батарей французских были сбиты: все люди, их защищавшие, погибли, прочие же, приведенные в страх, кидались из куста в куст, не зная, куда укрыться…"

В 11 часов на флагманском корабле появился сигнал: начать высадку десанта. Солдаты бросились на стоящие у бортов кораблей гребные суда, в которые заранее были спущены полевые пушки, и устремились к берегу. Французы ввели в бой своих стрелков, подтащили новые орудия. Но им удалось потопить только один баркас, остальные суда добрались до берега без особых потерь. Высадившись, десантники сразу же пошли в атаку. И тут французы надломились: одни, сдаваясь, подняли руки, другие, оставив батареи, побежали в глубь острова.

Турки и албанцы, казалось, только и ждали этого момента. Во время атаки их не было видно, а тут появились, с ножами набросились на пленных. Кто-то пустил слух, что Али-паша дает по червонцу за каждую срубленную голову, и они спешили воспользоваться случаем. Напрасно русские солдаты и офицеры обращались к ним с увещеваниями — союзники не желали их слушать. Чтобы спасти пленных от расправы, пришлось выстраивать каре и укрывать их внутри построения. Однако турки и албанцы не угомонились.

— Бегите за турками, — кричали русские офицеры своим солдатам, — не дайте торжествовать злодейству.

Уже после сражения Ушакову доложили о таком случае. Один из русских командиров, майор Соколов, заметив турок, поймавших молодого французского офицера, поспешил к ним, чтобы не дать совершиться преступлению. Он подоспел как раз в тот момент, когда несчастный развязывал галстук, чтобы обнажить шею. Делал он это с покорностью обреченного человека, со страхом глядя на открытый мешок с еще дымившимися головами его соотечественников. Мешок держал свирепого вида турок, нетерпеливо топавший ногой. Майор протиснулся вперед, положил руку на плечо пленного, чтобы увести с собой, но турки угрожающе сомкнули круг.

— Выкуп! Выкуп! — раздались требовательные голоса.

— Сколько? — спросил майор.

— Три червонца.

Столько у майора не было, но, на счастье, в кармане у него оказались часы, и он предложил их туркам вместо денег. Те согласились, приняли часы и выпустили обоих из круга. Пленным офицером оказался некий Вердье, адъютант коменданта острова, кстати тоже сдавшегося в плен.

Всего на острове было взято в плен 422 человека. Примерно столько же неприятельских солдат и офицеров полегло от пуль и картечи. Спастись удалось немногим — лишь тем, которые смогли вплавь перейти пролив и укрыться на главном острове.

К двум часам дня на Видо стихли наконец выстрелы, над разрушенными укреплениями поднялись русские и турецкие флаги. Теперь на очереди были крепостные сооружения Корфу. Не давая противнику времени опомниться, Ушаков перебросил на главный остров все десантные отряды и под прикрытием артиллерийского огня повел штурм новой крепости.

Защищаясь, французы палили из всех видов оружия. Но в них уже не было прежнего упорства: падение Видо надломило их. Когда, преодолев рвы, при помощи штурмовых лестниц наступавшие ворвались внутрь первого узла укреплений, французы, взорвав пороховые погреба, отступили к следующей крепостной системе в надежде, что русские не пойдут дальше, остановятся. Но русские не останавливались. На их плечах они ворвались и в эти сооружения. Завязалась рукопашная схватка. И тут французы не выдержали, бросились бежать кто куда.

К исходу дня уже ни у кого не было сомнения, что участь Корфу решена, что наступающим достаточно сделать еще одно усилие, и в их руки перейдет все. Французские военачальники решили не доводить дело до такого конца, направили к Ушакову парламентеров с предложением о прекращении кровопролития и сдаче крепости.

На другой день был подписан договор о капитуляции, после чего началась сдача крепостных сооружений и всего, что в них имелось. В плен сдалось около трех тысяч человек. Победителям достались 636 единиц крепостной и полевой артиллерии, 5,5 тысячи ружей, более 37 тысяч бомб, 137 тысяч чугунных ядер, более трех тысяч пудов пороха и много других трофеев. Союзники получили также в качестве военной добычи линейный корабль, фрегат и несколько мелких судов.

После падения Корфу под контроль русско-турецкого флота перешел весь Ионический архипелаг. Главная задача, поставленная перед Ушаковым союзными державами, была выполнена.

Это была великая победа. А где победа, там и поздравления. Фельдмаршал Суворов прислал Ушакову такое письмо:

"Великий Петр наш жив. Что он по разбитии в 1714 году шведского флота при Аландских островах, произнес, а именно: природа произвела Россию только одну: она соперницы не имеет, то и теперь мы видим. Ура! Русскому флоту!.. Я теперь говорю самому себе: зачем не был я при Корфу, хотя мичманом!"

Прислал свои поздравления и адмирал Нельсон, которому все еще не удавалось взять Мальту. Адмирал извещал Ушакова о своем намерении осуществить блокаду Неаполя и просил его поскорее прибыть с флотом для изгнания французов из королевства Обеих Сицилий.

10

Итак, крепость Корфу пала… Произошло это так быстро, так неожиданно, что многим местным жителям даже не верилось в пришедшее освобождение: не маневр ли это со стороны французов?.. Но все было так, как должно было быть. И сами французские генералы, в том числе главный комиссар Директории Дюбуа, еще не оправившиеся от шока, потрясенные случившимся, подтверждали это. Да, многочисленный, вооруженный до неприступности гарнизон был покорен. Сдавшись на условиях, им продиктованных, потеряв все, что они имели до этого, генералы теперь желали одного — посмотреть на своего победителя, на славного русского адмирала, сумевшего невозможное превратить в возможное.

Ушаков согласился принять их на флагманском корабле. По условиям договора о капитуляции генералы получили дозволение отправиться на свою родину с обязательством не поднимать оружие против Российской империи и Порты Оттоманской в течение 18 месяцев. Для главнокомандующего соединенной эскадрой было далеко не все равно, с каким настроением они поедут к себе во Францию и что они будут там рассказывать о русских.

Встреча проходила в кают-компании. Со стороны победителей, кроме Ушакова, присутствовали контр-адмирал Пустошкин, капитан первого ранга Сенявин и некоторые другие старшие офицеры. Приглашение посылалось и турецкому адмиралу Кадыр-бею, но тот не пришел, и Ушаков догадывался почему: обиделся, что русские не пустили солдат его в освобожденный город, не дали им "поразгуляться".

Начало было несколько церемониальным. Главный комиссар Директории господин Дюбуа произнес заранее подготовленную речь, в которой поблагодарил адмирала, его офицеров, солдат и матросов, всех русских за великодушие и человечность, за то, что они не позволили учинить кровавую расправу над пленными. Его спутники при этом стояли, вытянувшись в струнку, словно чувствовали себя на приеме у самого императора. Но вот Ушаков пригласил всех к столу, из камбуза принесли кофе, и встреча сразу приняла непринужденный характер. Завязалась оживленная беседа. Больше говорили французы. Говорили о нанесенном им поражении. Восхищались умелыми действиями русского командования, героизмом русских солдат и матросов. Начальник гарнизона дивизионный генерал Шабо сказал Ушакову:

— Должен признаться, ваше превосходительство, что мы никогда не воображали себе, что сможете с одними кораблями подступить к страшным батареям Корфу и Видо. Подобная смелость едва ли была еще когда-нибудь видана.

К мнению дивизионного генерала присоединился комиссар Дюбуа:

— Да, да, вы совершили неповторимый подвиг, и отечество ваше, несомненно, воздаст вам должное.

Ушаков скромно помалкивал, думая: "Не знаете вы, господа, России. При нашей болезненной завистливости, при наших порядках может случиться, что и худого ордена не получим". От последнего курьера, доставившего адмиралтейский пакет из Петербурга, он узнал, что в Адмиралтействе вновь стали брать верх друзья Войновича и Мордвинова. А от этих господ ждать добра не приходится. Они наверняка постараются умалить величие победы при Корфу.

Когда, высказав все, что хотели, французские генералы покинули корабль, Ушаков предложил оставшимся в кают-компании офицерам еще по одной чашке кофе. Сенявин в ответ хитровато сощурил глаза:

— По случаю такой победы не кофе бы надо. Не мешало бы, Федор Федорович, пир закатить.

— Матросам есть нечего, а ты пир, — сказал Пустошкин и, обращаясь к Ушакову, продолжал: — Трудные дни наступают. Сухари кончаются, а круп уже давно нет.

— Знаю, друзья мои, знаю, — помрачнел Ушаков. — Во все концы о том пишу, да никакого пока толку. Турки нас обманывают, обворовывают, дают не то, что нужно. От наших тоже помощи не видно. Обещали транспорт с припасами прислать, а транспорта все нет… — Отхлебнув кофе, обвел взглядом товарищей и заговорил снова: — Однако Дмитрий Николаевич прав, победу следует отпраздновать. При всей скудости припасов надо устроить людям доброе угощение. Кое-что найдем в трофейных магазейнах, кое-что можно купить у местных жителей.

— Старшины Корфу, — вмешался в разговор Метакса, обращаясь к Ушакову, — просили узнать, когда можете их принять насчет самоуправления. Новую власть иметь желают.

— Пусть не спешат. Сначала надо вывезти с острова войска Али-паши. Дмитрий Николаевич, — повернулся Ушаков к Сенявину, — извольте принять сие дело на себя. Предложите начальнику албанского отряда погрузиться на суда и отбыть на материк.

— А если начальник не согласится?

— Тогда придется обратиться к самому Али-паше.

Сенявин, засопев, покрутил головой, сказал негромко:

— Чует мое сердце, не обойтись нам без скандала с этими головорезами.

Предчувствие не обмануло Сенявина. Вопреки требованиям русского командования, албанцы отказались покинуть остров. Мало того, Али-паша высадил на Видо в подкрепление своему воинству еще 300 солдат.

Докладывая обо всем этом Ушакову, Сенявин сообщил, что албанские офицеры раздувают среди своих солдат вражду к русским за то, что их не пустили в город похозяйничать.

— А как к этому относится сам Али-паша? — спросил Ушаков.

— Мне стало известно, что сей головорез послал в Константинополь жалобу на ваше превосходительство. Али-паша хочет убедить Порту, что-де не русские взяли Видо, а он со своими героями, а ему за это даже отказали в законной доле добычи… Кстати, жалобу на вас настрочил и Кадыр-бей. Ему, видите ли, тоже мало дали.

Ушаков озабоченно поломал пальцы.

— С Кадыр-беем уладим, он и раньше писал жалобы… А вот Али-паша это уже серьезно. С ним придется повозиться. Метакса, — позвал он переводчика, — садись за стол, будешь писать письмо Али-паше. Вырази ему от нас решительный протест и требование, чтобы немедленно вывел свои войска с острова.

Письменный протест Янинскому повелителю Метакса повез сам. Из поездки он вернулся довольно быстро, но с плохой вестью: Али-паша протеста не принял, а в ответ на требование о выводе войск угрожающе заявил, что-де, поскольку русский адмирал Ушаков не желает делиться с ним военной добычей, он пошлет на Корфу еще десять тысяч солдат, и даже сам возглавит это войско, чтобы силой взять часть доставшейся от французов добычи.

Дело приобретало опасный оборот. Остановить зарвавшегося «властелина» могли только решительные противодействия.

— Езжай к паше снова, — сказал Ушаков Метаксе, — езжай и скажи ему, что, если он предпримет такую дерзость, как посылку войск, я почту это за бунт против Блистательной Порты и против нас и прикажу кораблям своим топить все его суда, на которых войско его переправляться будет.

Предупреждение Ушакова наконец-то отрезвило пашу, и он отказался от своего авантюрного намерения, начал выводить войска с острова.

Между тем в адрес Ушакова продолжали поступать поздравления по случаю взятия Корфу. Турецкий султан пожаловал ему за славную победу драгоценный бриллиантовый челенг, соболью шубу и 1000 золотых червонцев. Почему-то ничего не было только от русского правительства. Правда, указом от 31 марта 1799 года его произвели в полные адмиралы, но сделано это было скорее всего в порядке выслуги лет: время пришло… Что же касается орденов, то их не было. 21 декабря 1798 года Павел I пожаловал ему бриллиантовые знаки к уже имевшемуся у него ордену Александра Невского. Так ведь это было еще до взятия Корфу!

В Петербурге, по сути дела, замолчали наиболее значительный его воинский подвиг. Худо поступили. Ушакову было обидно не столько за себя, сколько за своих офицеров, солдат и матросов, показавших при взятии неприступной крепости неслыханный героизм и отвагу.

Не сбылись пророчества французского комиссара! Ушаков и его люди не получили того, чего они заслужили.

Отношение к героям Корфу было, конечно, несправедливо. Но если бы только награды! После овладения Ионическими островами русская эскадра вообще оказалась брошенной на произвол судьбы. Команды уже много месяцев не получали жалованья. Обмундирование износилось, людей не во что было одеть, обуть. Не хватало снаряжения, материалов для ремонта кораблей.

Особенно трудно было с провиантом. Турки, словно в отместку за то, что их матросам не позволили поживиться за счет мирного населения, доставляли на русские корабли припасы с большими перебоями, да и припасы эти были такими, что хоть за борт выбрасывай — совершенно не годились для варева. От худой пищи появились болезни, участились случаи смерти… Ушаков писал во все концы жалобы, обращался с письмом даже к самому верховному визирю, но изменить положение не смог.

Ушаков был на грани отчаяния. Надежда оставалась на посланника Томару, которого Ушаков подробно информировал о состоянии дел в эскадре. Посланник мог ему помочь, должен был помочь! Но каково же было разочарование адмирала, когда в ответ на мольбы о помощи он получил от него пространное письмо, в котором писалось о жалобах Кадыр-бея, велись рассуждения о наградах и совершенно не затрагивалась проблема снабжения эскадры. Раздосадованный, Ушаков написал посланнику еще одно письмо, но уже более резкое по тону, чем предыдущее. В числе прочего он писал:

"Офицеры и служители за долгое время вовсе не получают жалованья и никакого довольствия: за неимением припасов невозможно приступить к исправлению кораблей. Эти и прочие разные обстоятельства повергают меня в великое уныние и даже в совершенную болезнь. Из всей древней истории не знаю я и не нахожу примеров, чтобы когда какой флот мог находиться в отдаленности без всяких снабжений и в такой крайности, в какой мы теперь находимся… Мы не желаем никакого награждения, лишь бы только служители наши, столь верно и ревностно служащие, не были бы больны и не умирали с голоду".

Трудно сказать, какое впечатление произвел на господина Томару этот крик души. Но на этот раз отмахнуться от эскадры ему было уже нельзя. Он стал действовать, и вскоре к Корфу прибыл русский транспорт с продовольствием. Солдаты и матросы сразу повеселели. Что же касается самого Ушакова, то он наконец получил возможность переложить "хозяйственные заботы" на своих помощников и целиком отдаься делу устройства республики на освобожденных островах.

11

"Радость греков была неописанна и непритворна. Русские зашли как будто на свою родину. Все казались братьями, многие дети, влекомые матерями навстречу войск наших, целовали руки наших солдат, как бы отцовские. Сии, не зная греческого языка, довольствовались кланяться на все стороны и повторяли: "Здравствуйте, православные!", на что греки отвечали громким "ура"…"

Так описывает вступление русских войск в Корфу один из участников тех далеких событий. Путь освободителям устилали цветами. Приходу их радовались. Ими восхищались.

Но были не только цветы, не только восторги, было и другое — вспышки вражды между жителями, беспорядки, недовольство. Некоторые из местных греков, пользуясь удобным моментом, торопились свести счеты с теми, кого они называли «якобинцами», и заодно проверить, что лежит у них в сундуках. Особенно много таких объявилось на острове Кефалония. В городе Лискуры один тип подговорил толпу напасть на своего давнего личного врага, обвинив его в сочувствии якобинцам. Бедному «якобинцу» наверняка пришлось бы худо, если бы не русский мичман, случайно здесь оказавшийся. Мичман задержал зачинщика, а толпе объявил, что отныне чинить самосуд никому дозволено не будет, что если у жителей есть к кому-то какие-то претензии, то пусть о таковых донесут главнокомандующему адмиралу, а уж главнокомандующий решит, как быть. Толпа послушалась его и разошлась. Но ненадолго. Вскоре с дубинками и ружьями появились «крикуны» из окрестных деревень, и охота на «якобинцев» возобновилась. Русские пикеты пытались предотвратить бесчинства, но не смогли. Пришлось вмешаться самому Ушакову. Он приказал трем фрегатам приблизиться к городу на картечный выстрел и, если бесчинствующие толпы не внемлют предупреждениям, будут буянить и грабить своих же граждан, коих подозревают в «якобинстве», открыть по ним стрельбу сперва холостыми зарядами, а затем, если сие не подействует, картечью. Решительные меры быстро привели в чувство расходившихся погромщиков, они присмирели и разошлись по домам.

Ушаков, разумеется, понимал, что поддерживать порядок под страхом применения оружия долго нельзя. Необходимы были государственные органы власти, которые могли бы взять эту заботу на себя. Однако создание таких органов оказалось делом совсем не простым. Учрежденные на островах временные органы самоуправления оказались малоэффективными. В них шла грызня между представителями слоев населения. Дворяне, не желавшие сидеть в правлениях рядом с «чернью», истолковывали рекомендации главнокомандующего эскадрой по осуществлению самоуправления на свой лад, как им было выгоднее. Всюду царило недовольство.

24 марта Ушакову доставили петицию, подписанную 259 жителями города Занте. В петиции выражалась просьба вернуть населению те права, которые Ушаков дал им будучи на острове и которые узурпировали с тех пор дворяне. "Преимуществами, дарованными вам Богом, — писали они, — наставляли и поучали вы нас в первый день вашего прибытия на остров Занте, тот же дух да благоволите превратить настоящее правление в островах имянным вашим подписанием". Авторы письма считали справедливым выбирать судей не только из дворян, которых на острове всего триста семейств, но и из "лекарей, стряпчих, законоистолкователей, нотариусов, купцов, а также промышленников, заводчиков, мастеровых, художников, которых в одном только городе считается несколько тысяч".

— Старшины острова, по всему, мутят воду, — сказал Ушаков своему флаг-офицеру лейтенанту Головачеву. — Поезжай, Павел Богданович, разберись, и пусть все будет так, как раньше договорено было, как того требуют жители, подписавшие сие письмо.

Не успел флаг-офицер отбыть для разбора жалобы на остров Занте, как пришло письмо от жителей Кефалонии. И опять о том же — о бездействии правления, фактически безвластии… Чтобы успокоить авторов письма, Ушаков тотчас написал им ответ, в котором убеждал их "соблюдать тишину и порядок и ожидать окончательного решения терпеливо". "Послали мы, — писал он далее, — повеление во все острова прислать в Корфу к соединенным эскадрам депутатов для составления правления наилучшим образом, как должно быть республике. Мы начали уже учреждение сие приводить в порядок. Ожидаем только скорейшей присылки депутатов и вместе со всеми ими тотчас оное правление и весь порядок установим единообразно на всех островах, каковое учреждение и на остров Кефалонию прислано будет".

Предложение об избрании делегатов и направлении их в город Корфу было разослано 12 апреля. Этим народным представителям предстояло, как ядру будущего сената, выработать проект государственного устройства семи островов в соответствии с предложениями главнокомандующего соединенным флотом об основах конституции будущей республики.

Делегаты собрались довольно быстро, но спешить с принятием решений не стали. Многим предложения Ушакова показались слишком «демократическими», чуть ли не «якобинскими». Особенно их не устраивало предложение о предоставлении мест в сенате представителям всех «поселян». Несколько добровольцев из дворян поехали в Константинополь искать поддержки у верховного визиря и русского посланника Томары. И они добились-таки своего: Ушакову было предложено удовлетворить их требование.

Свою работу делегаты закончили лишь к концу мая. Представленный им проект назывался так: "План о учреждении правления на освобожденных от французов бывших венецианских островов и о установлении в оных порядках". Планом предусматривалось вручение высшей административной власти в руки выборного сената, который должен был собираться в Корфу и состоять из делегатов всех семи островов. На местные, островные, правления возлагалась организация административных учреждений и суда.

Утверждая этот план, Ушаков все же настоял на том, чтобы депутаты в местные самоуправления избирались не только от дворян, но и от других сословий.

— Я думаю, такой порядок будет более справедливым, чем тот, при котором избирались бы одни дворяне, — поделился с Метаксой своими соображениями Ушаков.

— Разумеется, Федор Федорович, — отвечал Метакса. — Однако дворяне вам этого не простят.

— Что они со мной могут сделать, разжаловать? — усмехнулся Ушаков.

— Это не в их власти, но они найдут другой способ причинить вам неприятности.

Поговорили и забыли об этом разговоре. Но прошло много дней, и Ушакову пришлось-таки вспомнить о предупреждении Метаксы. Дворяне и в самом деле не простили ему его «якобинства», нанесли довольно неприятный укол.

Однажды флаг-офицеру Головачеву пришлось совершить очередную поездку на остров Занте. Вернувшись оттуда, он рассказал такую историю. Шестеро именитых дворян Занте, желая умалить славу Ушакова как освободителя Ионических островов, решили объявить героем событий адмирала Нельсона. Не без ведома английского консула Форести они написали Нельсону письмо, в котором объявили его своим освободителем, и вместе с этим письмом послали ему в виде дара будто бы от "благодарных жителей Занте" шпагу и трость, украшенные бриллиантами.

Ушаков редко смеялся, а тут не выдержал, захохотал.

— И что ж Нельсон? Надеюсь, он их высмеял?

— Напротив, лорд остался весьма доволен.

— Шутить изволите, Павел Богданович?

— Никак нет, ваше высокопревосходительство. Мне удалось достать копию ответа Нельсона на письмо дворян. Можете прочитать сами.

Ушаков взял из его рук письмо и стал читать. В письме оказалось следующее:

"Милостивые государи! Через господина Спиридона Форести получил я весьма богатые и приятные мне дары ваши, состоящие из шпаги и трости, которые в десять тысяч крат драгоценнее золота и алмазов. Я сохраню их для потомков моих и надеюсь, что они ни на одно мгновение не забудут той чести, какую оказывают мне теперь жители острова Занте. Вы, милостивые государи, почитаете меня главною причиною освобождения вашего от французского тиранства. Если оно и справедливо, то такой пример благодарности делает вам большую честь, и мне остается только желать случая, который бы доставил возможность вполне выразить чувство моей признательности за вашу благосклонность ко мне… Бронге Нельсон".

— Со стороны Нельсона это, по крайней мере, непорядочно, — сказал Метакса, присутствовавший при разговоре.

— Я думаю, ваше высокопревосходительство, — сказал в свою очередь Головачев, — после такого постыдного поступка Нельсона нам вряд ли стоит плыть в Италию, куда нас зовет. Пусть один расхлебывается с трудностями своими.

Ушаков отбросил письмо и крепко потер лоб, словно желал этим остановить поток нахлынувших мыслей.

— К берегам Италии нам нельзя не плыть, — сказал он. — И дело тут не в Нельсоне. Этого требует от нас обстановка.

12

Обстановка, которую имел в виду Ушаков, действительно взывала к действиям. Еще перед взятием Корфу от Томары пришло известие о том, что Великобритания официально примкнула к союзному договору России с Турцией. Окончательно оформилась вторая коалиция держав в составе России, Турции, Англии и Австрии, имевшая целью изгнание французов из Италии и восстановление там, как выразился Павел I, "престолов и алтарей". В начале апреля начался поход русско-австрийских войск в Северную Италию под общим командованием фельдмаршала Суворова. Уже через неделю после начала похода Суворов разгромил противника у Адды, занял Кассано, а затем вступил в Милан. К 15 мая союзные войска освободили всю Ломбардию.

Не было просвета лишь в условиях англичан. Мальта по-прежнему оставалась за французами, и попытки Нельсона овладеть ею пока ни к чему не приводили. Впрочем, в последнее время он занимался не столько Мальтой, сколько делами королевства Обеих Сицилий, желая помочь королю Фердинанду вернуть владения в Южной Италии, в частности Неаполь. Обстановка этому благоприятствовала. Напуганные наступлением суворовской армии, французы совершенно «оголили» юг, оставив там лишь немногочисленные гарнизоны и послав основные силы на север. По совету Нельсона, король Фердинанд, укрывшийся на острове Сицилия, послал на материк кардинала Руффо с заданием поднять против французов восстание под знаменем "короля и церкви". Итальянцы имели массу причин быть недовольными захватчиками и сразу откликнулись на призыв взяться за оружие. Вскоре восстание охватило всю Калабрию. Однако восставшие оказались бессильны сломить сопротивление французских гарнизонов и тем более освободить Неаполь. Им нужна была помощь регулярных войск.

Однажды Ушакову доложили, что в Корфу прибыл министр королевства Обеих Сицилий господин Мишеру, который желает его видеть.

— Вы говорите министр? — переспросил Ушаков.

— Говорит, имеет полномочия от самого короля Фердинанда.

— Что ж, коли так, ведите его ко мне.

Министр Мишеру оказался человеком средних лет. Поджарый, почти черный от солнца, с блестящими белками больших умных глаз. Было в нем что-то располагающее.

Министр вручил Ушакову два письма — одно от его величества Фердинанда, другое от адмирала Нельсона.

— Лорд Нельсон просил на словах передать, что он уже в начале будущей недели надеется встретить ваше превосходительство в Палермо, — сказал Мишеру.

Ушаков на это ответил, что он тоже желает встречи с прославленным флотоводцем, но, к сожалению, его удерживают пока дела в Корфу.

— А что, разве адмирал не у берегов Мальты? — спросил он.

— Осадой Мальты занимаются его помощники, сам адмирал большую часть времени проводит в Палермо в обществе близких ему друзей.

Министр не уточнил, каких это "близких друзей", но Ушаков и без того догадался, о ком идет речь. Он был достаточно наслышан об образе жизни английского военачальника. Нельсон отдавал свое время обществу двух знатных дам с весьма сомнительной репутацией. То были королева Каролина и Эмма Гамильтон, супруга состарившегося и по этой причине начавшего выживать из ума английского посланника.

Нельсон и Эмма Гамильтон нашли друг друга еще в сентябре 1798 года, когда он с частью своего флота вошел в порт Неаполя. Как победителю Абукирского сражения, неаполитанцы устроили ему триумфальную встречу. Потерявший в боях руку, глаз, английский адмирал представлялся всем истинным героем. А леди Гамильтон была им просто покорена. Ее законный супруг стал для нее слишком стар, а Нельсон находился в самом расцвете сил: ему шел 43-й год. Короче говоря, она сделалась его любовницей и, когда это случилось, в ход событий, связанных с войной, вплелось то неуловимо интрижное, присущее женскому честолюбию. Леди Гамильтон дружила с королевой и конечно же представила ей своего друга. С того момента возник своеобразный союз трех сердец. Нельсон хотя и слыл непобедимым адмиралом, а против двух женщин не устоял, «приручили» они его, да так крепко, что об этом даже стали поговаривать в Лондоне.

Ее величеству Каролине давно уже хотелось объявить войну французам, чтобы отомстить им за казнь ее сестры французской королевы Марии-Антуанетты. Однако ее царственный супруг, будучи человеком не храброго десятка, всячески противился ее наущениям. И вот теперь она решила действовать через Нельсона. Тот, уступая ей, лично обратился к королю с советом начать войну. Король не мог не послушаться совета известного военачальника и приказал наконец бить в барабаны.

Королевская армия состояла из 30 тысяч человек, в то время как французов было в два раза меньше. Нельсону и его милым поклонницам казалось, что противник будет разбит в первой же стычке. Но получилось наоборот. Едва храбрая неаполитанская армия завидела противника, как ее воинственный дух иссяк, и она ударилась в беспорядочное бегство. Причем бегство это возглавил сам Фердинанд, супруга которого так желала видеть его в лаврах победителя.

Доскакав до Неаполя, король заявил, что все пропало, что французы вот-вот прибудут сюда и ему тут оставаться больше никак нельзя. Нельсону пришлось перевозить королевскую семью в Палермо, что на острове Сицилия, разумеется, вместе с леди Гамильтон и ее мужем.

Вступив в Неаполь, французы провозгласили образование здесь Партенопейской республики. С тех пор эта республика не давала Нельсону покоя. Ведь в том, что случилось, виноват был прежде всего он. Никто другой, как он, толкнул Фердинанда на безумную авантюру!

Испытывая неловкость перед королем и еще больше перед своими дамами, Нельсон старался как-то реабилитировать себя, вынашивал планы, как бы быстрее изгнать из Неаполя французов и вернуть очаровательной Каролине и ее августейшему супругу их бедное королевство. Но много ли он мог сделать со своим флотом, когда не мог овладеть даже Мальтой. При создавшемся положении изгнать французов из Неаполя могли только русские войска. Нельсон это хорошо понимал, потому и не давал Ушакову покоя своими письмами, прося помощи. Последние письма, доставленные министром Мишеру, оказались с тем же содержанием.

— Как я понял, ваш король просит доставить с эскадрой войска? — открытым взглядом уставился на министра Ушаков.

— Совершенно верно, — отвечал Мишеру. — Адмирал Нельсон считает, что девяти-десяти тысяч русских войск вполне достаточно, чтобы отвоевать Неаполь за одну неделю.

Ушаков с трудом удержал усмешку. Нельсон, видимо, был плохо информирован о возможностях его эскадры.

— Столько войск обещать не можем, потому как не имеем. Однако помощь окажем. Так и быть, пошлем четыре фрегата с десантом.

Министр благодарно поклонился:

— Если дозволите, я поплыву с вашим десантом и буду представлять при нем своего короля.

Ушаков пожал плечами: пожалуйста, ежели так хочется…

Спустя два дня фрегаты с десантным отрядом на борту под общим командованием капитана второго ранга Сорокина взяли курс к берегам Южной Италии. Вместе с Сорокиным отбыл и министр Мишеру.

Заботы, однако, с этим не кончились. Не успели фрегаты Сорокина скрыться за горизонтом, как пришлось готовить в поход другой отряд кораблей, на этот раз в Адриатическое море помочь австрийцам взять Анкону. Об этом просили русский посол в Вене Разумовский и главнокомандующий русско-австрийской армией фельдмаршал Суворов. Под Анкону Ушаков нашел возможным выделить восемь русских и турецких судов, в том числе три линейных корабля, четыре фрегата и один корвет. Командиром отряда был назначен контр-адмирал Пустошкин.

Оставшись с основными силами у Корфу, Ушаков занялся ремонтом неисправных судов. Однако он ни на один день не забывал о действовавших вдали отрядах, требовал от них подробных сведений, посылал к ним курьеров с письменными инструкциями и распоряжениями.

Донесения чаще приходили от Сорокина. Дела у него шли хорошо. Его отряд начал наступление со штурма морской крепости Бриндизи. Нападение с моря оказалось для французов таким неожиданным и решительным, что они в панике бежали, не успев даже прихватить деньги, собранные у населения в виде контрибуции.

Освободив крепость, Сорокин сразу же пошел вдоль берега по направлению к городу Манфредония, где высадился другой его десант из 600 человек под командованием опытного офицера Белли. Соединившись, отряды продолжали наступление вместе.

Неприятельские крепости сдавались одна за другой. Вскоре от французских захватчиков были освобождены почти все владения королевства, в том числе и Неаполь. Королевский министр Мишеру, находившийся при Сорокине, в те дни писал Ушакову:

"…Русские войска заставили все население обожать их. Не было ни одного солдата, а тем более ни одного офицера, который бы оказался виновным в малейшем насилии, или инсубординации, или грабеже. Вы могли бы их видеть осыпанными ласками и благословениями посреди тысяч жителей, которые называли их своими благодетелями и братьями". Министр выражал желание поскорее увидеть главнокомандующего в Неаполе, чтобы передать ему "маленькую русскую армию, которой… неаполитанцы обязаны спасением королевства".

Одно лишь известие огорчило Ушакова, точнее, не огорчило, а потрясло. Связано оно было с именем английского адмирала. Впрочем, расскажем все по порядку.

После падения Неаполя часть французских завоевателей нашла убежище в двух замках, где к ним присоединились некоторые из «якобинцев», некогда сотрудничавшие с ними. Поняв безвыходность своего положения, французы объявили о своей готовности сдаться на определенных условиях, которые были вскоре приняты осаждавшими их войсками. Им было дозволено выйти из замков с оружием и военным имуществом. Личная безопасность гарантировалась также местным «якобинцам», которые по своему выбору могли либо уехать вместе с французами, либо остаться в Неаполе.

Со стороны победителей условия капитуляции были подписаны предводителем "армии веры" кардиналом Руффо, русским капитаном Белли и капитаном Футом, действовавшим от имени адмирала Нельсона. Сам Нельсон находился в это время в Палермо и, конечно, ничего об этом не знал, а когда узнал, пришел в бешенство. Он метал молнии… Как, миловать «якобинцев»? С каких пор кардинал стал таким мягкосердечным и согласился выпустить из рук врага, который был уже обречен?..

Подогреваемый возгласами возмущения королевы Каролины и леди Гамильтон, жаждавший пыток и публичных казней, Нельсон сделал капитану Футу резкий выговор. Тот, испугавшись гнева адмирала, все свалил на русских: это, мол, они все учинили, потому как знали за собой главную силу, им же, капитану Фуку и кардиналу Руффо, ничего не оставалось, как согласиться с ними…

Нельсон приказал своей эскадре сняться с якоря и плыть в Неаполь. Леди Гамильтон, не отходившая от него ни на шаг, поторапливала: надо спешить, пока сдавшиеся французы еще не успели по условиям капитуляции покинуть пределы королевства…

Английский адмирал сошел на берег Неаполя с таким видом, словно не король, а он был главным повелителем в королевстве.

— Где кардинал, почему его не вижу? — строго обратился он к встречавшей его толпе.

Кардинал стоял рядом. Заметив его, адмирал кинулся к нему с упреками:

— Вы слишком поспешили, кардинал. Я не признаю капитуляцию, подписанную русскими и вами. Всех французов и «якобинцев» следует заковать в кандалы.

— Адмирал, — с достоинством отвечал кардинал, — я подписал с русскими документ и не намерен отказываться от своей подписи.

— Но разве вы имели право подписывать капитуляцию без согласия короля? — с нравоучительным видом вмешалась леди Гамильтон.

Кардинал бросил на нее презрительный взгляд, но ничего не сказал.

Нельсон приказал своим матросам "выловить и арестовать" выпущенных на свободу французов и «якобинцев». Последние были отданы на растерзание фанатичной толпы. Несчастных били, жгли на кострах посреди городской площади.

Англичане в кровавых оргиях не участвовали, они наблюдали за всем этим со стороны. Впрочем, не только наблюдали. Нельсону и его милейшей спутнице захотелось вдруг своими глазами посмотреть, как люди умирают на виселицах. Выбор пал на арестованного адмирала Каранчиола, до сдачи в плен командовавшего флотом республиканцев. Тотчас организовали суд. Леди Гамильтон и тут поторапливала: она спешила вернуться в Палермо… Без лишних церемоний объявили приговор, и пленного повели к виселице. Обреченный адмирал был повешен на борту английского линейного корабля, тело его качалось на ветру до самого вечера.

— Это ужасно, — сказал Ушаков, когда ему рассказали всю эту историю. — Нельсон талантливый и храбрый флотоводец, но то, что он сделал, навсегда останется на его имени черным пятном.

После того, что случилось в Неаполе, Нельсон более не писал русскому адмиралу. Ушакову казалось, что связь между ними прервана навсегда. Но в июле Нельсон вдруг снова вспомнил о нем. Он прислал своего адъютанта с настоятельной просьбой поспешить на соединение с английской эскадрой ввиду возникшей угрозы нападения франко-испанского флота, якобы вступившего в Средиземное море. Момент был не из тех, чтобы заниматься выяснением отношений. Союзнический долг взял верх над личными обидами. Ушаков послал Пустошкину и Сорокину приказ срочно вернуться на главную базу, а когда те вернулись, пополнил суда провиантом, после чего подал команду плыть к берегам Сицилии. 3 августа русские корабли прибыли в Мессину, вскоре следом за ними приплыла и стала на рейд эскадра Кадыр-бея.

13

В Мессине Нельсона не оказалось, зато Ушаков нашел здесь английского консула, который сообщил, что слухи о вторжении в Средиземное море объединенного франко-испанского флота сильно преувеличены: если через Гибралтар и прошло несколько неприятельских кораблей, они не представляют для союзников серьезной опасности.

— Не могу ли я узнать, где сейчас лорд Нельсон? — спросил Ушаков.

— Должно быть, в Палермо. Во всяком случае, я только позавчера имел удовольствие быть там в его обществе.

Идти в Палермо мешал встречный ветер, к тому же хлестал дождь, и Ушаков решил пока не сниматься с рейда, подождать перемены погоды. И он правильно сделал. На другой день к нему прибыл курьер от Суворова, гнавшийся за эскадрой на греческом судне от самого Корфу. Фельдмаршал просил Ушакова "обратить взор" к берегам Генуэзского залива, дабы пресечь подвоз морем припасов неприятельским войскам, противостоявшим русскому экспедиционному корпусу.

Ушаков показал письмо Пустошкину:

— Придется, Павел Васильевич, к Генуе плыть тебе. Бери три корабля, два фрегата и действуй. Пяти судов будет достаточно.

Капитану второго ранга Сорокину Ушаков приказал с тремя фрегатами и одной шхуной вернуться в Неаполь. Русские там еще были нужны.

Вскоре ветер изменил направление, и Ушаков с главными силами направился в Палермо. Надо же было наконец встретиться с английским адмиралом!

В Палермо Ушакова ожидал приятный сюрприз. Из Англии сюда только что прибыл в его распоряжение вице-адмирал Карцов, имея три корабля и один фрегат. Состояние судов было хорошее, плохо выглядели только матросы: за время плавания сильно исхудали. Англичане дали в дорогу залежалые, испорченные продукты, это и подкосило людей.

— Пусть ваши люди пока отдохнут, полечатся, а потом решим, чем вам заняться, — сказал Ушаков Карцову и стал собираться к английскому адмиралу.

Флагман Нельсона стоял на якоре в окружении других судов. Душный августовский день был уже на исходе, когда Ушаков на лодке с одним только переводчиком подплывал к адмиральскому кораблю. Командующий эскадрой чувствовал себя усталым. После долгого пути надо бы хоть немного отдохнуть, но не станешь же откладывать из-за этого встречу!

На английском корабле были уже предупреждены о его визите, ему спустили трап, и вскоре он оказался в кругу офицеров, чистеньких, отутюженных, словно собравшихся на парад. Командир корабля, представившись, произнес обычные слова приветствия, после чего повел его в каюту адмирала.

Это был весьма вместительный салон с вызывающе роскошным убранством. Пол застилали толстые ковры, на стенах в позолоченных рамах висели портреты каких-то царственных вельмож и дам. С правой стороны бросался в глаза тусклой лакировкой маленький столик, возле которого с папкой бумаг стоял навытяжку молодой красивый офицер. Сам адмирал сидел в кресле. Он поднялся навстречу гостю без суетливости, с достоинством человека, знающего себе цену, встал, сказал несколько приветственных слов и тотчас опустился на место, глазами показав Ушакову на кресло против себя. С виду он оказался таким, каким Ушаков его представлял: невысокого роста, со светлыми прямыми волосами, правильными чертами лица. Отсутствие правой руки и одного глаза не умаляло властности его натуры, которая читалась во всем его облике. Увешанный орденами, он сидел, слегка приподняв голову, с выражением недоступности на лице, будто сам Марс, снизошедший с неба.

Ушаков, пользуясь услугами переводчика, заговорил о франко-испанском флоте, нападения которого так все опасались, о возможных планах Бонапарта в районе Средиземного моря. Нельсон слушал его все с тем же выражением недоступности. Но вот лицо его оживилось, посветлело. Он изволил заговорить:

— Мой соотечественник Кромвель однажды удачно заметил: кто не знает, куда идет, уходит дальше всех. Успехи и слава великих мира сего часто зависят от случая.

— Я не думаю, чтобы Бонапарт полагался на случай, — не согласился с ним Ушаков. — Это опасный противник.

— Знаю. Но что вы предлагаете?

Ушаков сказал, что, поскольку слухи о вторжении в Средиземное море многочисленного франко-испанского флота оказались ложными и в настоящий момент сей флот угрозы союзникам не представляет, он не видит более разумного решения, как объединить союзные эскадры и общими усилиями взять наконец Мальту, все еще оказывающую сопротивление.

— Нет, — тотчас возразил Нельсон. — Главное сейчас не в этом, не в Мальте.

— Разве?

— Главное сейчас в том, чтобы помочь его величеству Фердинанду навести порядок в его королевстве.

Ушаков напомнил, что Мальта является главной средиземноморской базой французов, пока она в их руках, они будут постоянно угрожать союзникам морскими диверсиями, заставлять их распылять свои силы. Взяв сию крепость, союзники тем самым обеспечат себе тыл и смогут основные силы направить на решение других задач, в частности, на оказание более действенного содействия войскам Суворова, сражающимся с французами в Северной Италии.

— Нет, — снова сказал Нельсон, на этот раз с еще большей непримиримостью. Он стал уверять, что Мальта никуда не уйдет, поскольку надежно блокирована английскими кораблями, что же касается русской эскадры, то она должна непременно присутствовать у Неаполя, чтобы король мог рассчитывать на ее помощь в усилиях по установлению в столице и во всем королевстве должного порядка. Разумеется, говорил Нельсон, английский флот мог бы взять эту миссию на себя, но у него, Нельсона, есть другие заботы: помимо продолжения блокады Мальты, он должен направить часть своих кораблей в Магон и Гибралтар. Нельсон молол чепуху. Очевидно, он и сам понимал это, но продолжал упрямствовать с такой запальчивостью, словно боялся согласием с иной точкой зрения умалить свой неоспоримый авторитет. До Абукирской победы Нельсон считался скромным человеком. Громкая слава, видимо, пошла ему не на пользу…

В каюту, шурша шелками и блестя белозубой улыбкой, впорхнула молодая дама. Нельсон проворно вскочил, галантно взял ее за руку и представил Ушакову. Это была леди Гамильтон.

Некоторое время леди и лорд о чем-то полушепотом беседовали между собой. Не зная английского, Ушаков не мог понять, о чем они говорят, но ему было не так уж трудно уловить недовольство в голосе адмирала. Нельсон был в досаде. Отчего бы это? Уж не потому ли сердился, что не смог склонить на свою сторону русского адмирала?

Наконец Нельсон закончил разговор с леди и спросил Ушакова, не пожелает ли он представиться королю и королеве? Ушаков ответил утвердительно, и все, кто находился в адмиральской каюте, направились в другое помещение. Оказалось, что их величества нашли приют на этом же флагманском корабле. Они не решались пока вернуться в Неаполь, где после изгнания французов все еще не утихали страсти между сторонниками монархии и республики.

Король произвел на Ушакова более приятное впечатление, чем Нельсон. В нем не было той склонности к рисовке, которая замечалась у английского адмирала, — вел себя просто, не облачаясь в холодное царственное величие. После обычного в таких случаях обмена приветствиями король, заговорив с Ушаковым, принялся источать похвалы в адрес русских солдат, принявших участие в освобождении его многострадального королевства. Ее величество Каролина была сдержаннее. Наверное, потому, что не могла простить русским солдатам, которых хвалил ее супруг, того, что они слишком жалостливы были к сторонникам якобинцев, казнивших ее родную сестру. Ее величеству, видимо, хотелось, чтобы с врагами монархии русские поступили бы так же, как Нельсон поступил с предводителем республиканского флота Неаполя, вздернув его на виселицу.

Когда слова признательности и восхищения были исчерпаны, король стал просить Ушакова сделать то, чего от него уже добивался Нельсон, поставить русскую эскадру у неаполитанских берегов. Обсуждать вопросы военной политики в таком обществе и в такой обстановке Ушаков не находил удобным, поэтому предложил отложить разговор до специального совещания с участием представителей всех сторон.

— Очень хорошо, — тотчас согласился с ним король. — Мы направим на это совещание первого министра господина Актона.

Лорд Нельсон стоял рядом и молча кусал губы.

Когда Ушаков вернулся к себе на корабль, было уже совсем темно. На палубе горели фонари.

— Как встреча? — поинтересовался Карцов, поджидавший его, чтобы вместе поужинать.

Ушаков ответил не сразу, передохнув немного:

— Нельсон добивался, чтобы мы были у него в фарватере.

— А вы?..

— Что я? Флот Российский в поводырях пока не нуждается.

Сказав это, Ушаков взял его под руку и повел в кают-компанию, где уже все было готово к ужину.

14

Переговоры о дальнейших совместных действиях союзников проходили на английском флагманском корабле. Кроме Нельсона и Ушакова, в них принимали участие вице-адмирал Карцов, командующий турецкой эскадрой Кадыр-бей и первый министр его королевского величества господин Актон. Стороны отстаивали свои позиции. Адмирал Нельсон продолжал твердить, что русская помощь для овладения Мальтой не понадобится, он справится там один, поскольку участь французов уже предрешена. Министр Актон от имени своего короля умолял Ушакова идти в Неаполь для восстановления и утверждения в оном городе спокойствия, тишины и порядка. Ушаков сознавал, что очень худо, когда среди союзников нет доброго согласия. Но в то же время он не мог принять на себя роль некоего жандарма, которую желал навязать ему его королевское величество. Русские сделали главное — изгнали из страны неприятеля, и пусть теперь король сам улаживает отношения со своим народом.

Когда после переговоров Ушаков вернулся на свой корабль, его встретил адъютант Балабин. Адъютант доложил, что с час тому назад имел беседу с офицером из фрегата Сорокина, побывавшим в Неаполе и видевшим тамошнюю жизнь своими глазами. Офицер рассказал о кровавых расправах над сторонниками республиканского строя, чинимых властями и монархически настроенными горожанами. Неаполитанцы посылали на российский фрегат депутацию с просьбой передать русскому главнокомандующему, чтобы он поспешил с войсками в их город, иначе, говорили они, море станет красным от невинной крови…

— Что еще сообщил вам офицер от Сорокина?

— Французы продолжают удерживать за собой Рим и угрожают оттуда союзным сухопутным войскам.

Выслушав сообщение адъютанта, Ушаков долго молчал, раздумывая, затем приказал:

— Заготовьте вместе с Метаксой письмо на имя короля Фердинанда. Смысл такой: мы согласны идти в Неаполь с тем, однако, чтобы оттуда повести наступление на Рим.

Еще недавно Ушакова одолевали сомнения, он собирался возобновить переговоры с Нельсоном, дабы навязать свое участие во взятии Мальты, но теперь все это отошло в сторону. И в самом деле, для чего ему, собственно, нужна Мальта? Для того, чтобы рядом с английским флагом поднять русский? А что практического это даст? Удовлетворится тщеславие императора Павла, как покровителя Мальтийского ордена? Пожалуй, только это… Разумеется, он, Ушаков, не против того, чтобы русский флаг развевался над Мальтой рядом с флагами союзников, он даже готов взять на себя основную тяжесть действий по взятию острова. Но раз англичане этого не хотят, раз они рассчитывают на свои только силы, стоит ли так упорно навязываться к ним в пособники? Не лучше ли нацелиться на континент, дабы содействовать успеху союзных сухопутных войск, коими начальствует Суворов? В конце концов не на островах, а на материке должна решиться участь захватчиков.

— Постарайтесь, чтобы письмо было готово к утру, — подтвердил приказание Ушаков. — А теперь идите, голубчик. Хочу отдохнуть. Попью чаю и лягу. Я очень устал. Очень.

15

На следующий день флагманский корабль потрясло еще одно неприятное сообщение: турецкая эскадра самовольно снялась со стоянки и направилась к берегам Турции, отказавшись таким образом от выполнения своих союзнических обязательств. Ушаков сильно огорчился, но делать из этого трагедию не стал. Смолчал. Другое дело Нельсон. При новой встрече с ним английский адмирал голосом, в котором утаивалось злорадство, сказал:

— Искренне сочувствую, мой любезный друг! Эти канальи турки только и ждали момента, чтобы предать своих союзников.

— Не будем говорить об этом, — промолвил в ответ Ушаков. — Они сделали свое дело и больше мне не нужны. Что же касается меня, то я решил последовать вашему совету и плыть в Неаполь.

— Прекрасное решение, — одобрительно кивнул Нельсон.

Ушаков оставил Палермо без всякого сожаления. Дни стояния в водах этого города были днями полного бездействия. Они ничего не принесли ему, кроме огорчений.

В Неаполе оказалось совсем иначе. Здесь его ждали, здесь он был нужен. Жители устроили ему восторженную встречу. Едва эскадра стала на рейд, как к кораблям приблизились лодки с корзинами фруктов. У неаполитанцев был обычай угощать гостей, а русские матросы и офицеры представлялись им самыми желанными гостями.

Сразу же по прибытии в город Ушаков расставил всюду караулы, организовал патрульную службу, дав строгий наказ решительно пресекать всякие попытки к грабежам и насилиям. Узнав, что тюрьмы забиты сторонниками республиканского строя, которых ожидала тяжелая участь, он обратился к королевскому двору с просьбой помиловать несчастных. Как ни велика была ненависть короля и его правительства к «якобинцам», сидевшим в заточении, а все ж отказать русскому адмиралу они не могли. Казни были отменены, многие из приверженцев республики получили свободу.

Однако порядок в Неаполе был все же не главной целью эскадры. Ушаков видел свою задачу в том, чтобы усилить давление на противника с юга и тем самым содействовать успеху войск Суворова. Он сформировал из матросов и солдат морской пехоты отряд в количестве 800 человек во главе с полковником Скипора, поручив ему идти на Рим, находившийся в руках французов. Кстати, в этот отряд он включил и своего адъютанта лейтенанта Балабина, пожелавшего испытать себя в боевом деле.

До этого королевские войска вместе с австрийцами уже пытались овладеть Римом, но у них ничего не вышло: французы дали им такой отпор, что те ударились в паническое бегство. Теперь же с выступлением русского отряда положение изменилось. Неаполитанцы и австрийцы, взбодрившись, вновь вернулись к "вечному городу" и, пугая неприятельский гарнизон приходом русских, предложили ему уйти «подобру». Французы знали, как сражаются русские, и потому решили воспользоваться "добрым советом": они отступили, разумеется, взяв с собой все свое оружие и снаряжение.

Когда русские вошли в Рим, там уже не было ни одного неприятельского солдата. Их встречали мирные жители. А какая это была встреча, Ушакову описал в своем письме лейтенант Балабин:

"Восторг, с каким нас встретили жители, делает величайшую честь и славу россиянам. От самых ворот Св. Иоанна до солдатских квартир обе стороны улиц были усеяны обывателями обоего пола. Даже с трудом могли проходить наши войска. "Виват Павло примо! Виват московито!" — было провозглашено повсюду с рукоплесканиями. "Вот, — говорили жители, — вот те, кои бьют французов и коих они боятся! Вот наши избавители!.."

Ушаков, однако, остался недоволен. Его возмутил поступок союзников, открывших путь для отступления неприятеля. Ведь, оставив Рим, французы могли присоединиться к своим войскам, сражавшимся против Суворова!

Ушаков направил союзникам гневные письма. "По всем общественным законам, — писал он, — никто не имеет права брать на себя освобождать общих неприятелей из мест блокированных, не производя противу их никаких военных действий и не взяв их пленными". Он еще и еще раз указывал, что союзным войскам никак не следовало выпускать французов из Рима, "тем паче со всяким оружием и со всеми награбленными ими вещами и богатствами".

Возвысив голос протеста, Ушаков, однако, не учел одного: военные чины, как и политики, обычно не признают теневых сторон своих решений. И австрийцы, и неаполитанцы наперебой заговорили о великодушии, заговорили так, что Ушакову впору покраснеть за примитивное понимание им этого бесценного человеческого качества. За них заступился сам Нельсон, вдруг тоже заговоривший о «великодушии». Надо же! Когда в Неаполе вздергивали людей на виселицу только за то, что те предпочитали монархии республику, проявление великодушия к несчастным называлось государственной изменой.

Не желая иметь дело с такими союзниками, Ушаков приказал своему отряду покинуть Рим и вернуться к эскадре.

Между тем наступила глубокая осень. Участились дожди. То ли от сырости, то ли от переживаний — трудно сказать, только у Ушакова стало сильно побаливать сердце. Временами становилось прямо-таки невмоготу, и он ложился в постель. Флотский лекарь угрюмо ворчал: так жить — совсем себя загубить… Уже второй год, как в экспедиции, а он, адмирал, еще ни одного дня не отдохнул. Все дела, дела. С утра до ночи. Просто непонятно, как он все выдерживает?..

— Ваше превосходительство, вам необходимо полежать хотя бы недельки две.

— Лежать? Но это невозможно.

— Всему есть предел. Сердце может не выдержать.

— Ничего, заставим выдержать. Потом отлежимся.

Отношения с союзниками все более усложнялись. После того как Суворов изгнал французов из Северной Италии и, совершив неслыханный переход через Альпы, ушел в Швейцарию, союзники решили, что время русских отошло и с ними можно более не церемониться. Особенно воспрял духом генерал Фрелих, командовавший оставшимся в Италии австрийским отрядом, — тот самый Фрелих, который спас от пленения французский гарнизон в Риме.

Еще до наступления осени австрийское командование просило Ушакова помочь овладеть морской крепостью Анконой, оставшейся, как и Генуя, в стороне от наступательных действий суворовской армии. Ушаков направил туда капитана второго ранга Войновича, однофамильца того Войновича, который некогда был его начальником и дружба с которым превратилась в открытую вражду. Прибыв на место, Войнович плотно осадил крепость, не оставив ее полуторатысячному гарнизону никаких шансов на спасение. Но в этот момент, на счастье обреченных, подоспел со своим отрядом генерал Фрелих. Австрийскому военачальнику не терпелось повторить опыт спасения неприятельских солдат, уже испытанный им в Риме. Он завел с французами тайные переговоры, обещая выпустить их из крепости на условиях, аналогичных тем, какие были представлены Римскому гарнизону. Войнович бросился было к нему с протестом, но услышал в ответ начальственный окрик. Фрелих был все-таки генералом и не привык, чтобы какой-то там офицер, пусть даже русский, разговаривал с ним как с равным.

Войнович срочно направил к Ушакову курьера с донесением. Адмирал в категорической форме потребовал от Фрелиха принять капитуляцию крепости только с участием русского отряда. Но зарвавшийся генерал не послушался и довел задуманное до конца. Французы ушли из крепости со всем оружием, погрузив в свои обозы все, что могли погрузить.

Другой австрийский генерал, Кленау, в это время осаждал Геную. Это был один из тех военных деятелей, которые, по насмешливому отзыву Суворова, имели "привычку битыми быть". Французы били его много раз, били и под Генуей, и он было совсем пал духом, но, когда к нему прибыли корабли Пустошкина, посланные Ушаковым, вновь запетушился, даже назначил день штурма крепости.

— Сколько батальонов сможете выделить для штурма? — спросил он русского адмирала.

— Батальонов? — удивился Пустошкин. — Но у меня таковых нет. Я прибыл для содействия вашему корпусу путем использования корабельной артиллерии со стороны моря.

— Артиллерия артиллерией, мне нужны люди.

— Я могу собрать человек двести, не больше.

— Хорошо, пусть двести, — согласился генерал, — только поторопитесь. Наступать будем скоро.

Назначенный для штурма день выдался холодным, пасмурным. Дождь, не прекращавшийся ни на один час, промочил наступавших до нитки, а стены крепости сделал такими осклизлыми, что лезть по ним было совершенно невозможно. Короче говоря, погода оказалась не на стороне наступавших, и штурм закончился неудачей. Осажденные дали такой отпор, что австрийцы пустились наутек, оставив в дождевых лужах, покрывших подступы к крепости, до трех тысяч человек убитыми и ранеными. Что касается горстки русских матросов, примкнувших к штурму, то австрийцы бросили их на произвол судьбы, и им пришлось защищаться от контратаковавшего противника собственными силами. Генерал Кленау вспомнил о них только после боя.

— Потери есть? — поинтересовался он у Пустошкина.

— Тридцать восемь убитых и столько же раненых, — мрачно доложил Пустошкин.

— Это ничего, — неунывающе заметил генерал. — На сей раз не вышло, зато в другой раз выйдет. Все равно побьем!

Оптимизм — качество, разумеется, хорошее. Но если бы к нему чуточку таланта!

Уже глубокой осенью, когда море стало штормить, помощью русской эскадры решил воспользоваться и адмирал Нельсон, понявший наконец, что одному ему Мальту не взять. Только на сей раз обращаться к самому Ушакову он не стал (видимо, совестно было), а решил действовать через русского представителя в Палермо Италинского.

Ушаков принял решение сразу же. Личные обиды были отброшены в сторону. Русские не привыкли отворачиваться от союзников, когда те оказываются в беде. Он сообщил о том Нельсону письмом. "Поспешаю сим вас уведомить, — писал он ему, — что решился я отправиться в Мальту с большею частью моей эскадры, сколь скоро три батальона гренадеров под командою князя Волконского прибудут в Неаполь и вместе с ним находящиеся в Риме войска эскадры моей…"

Гренадеры князя Волконского, о которых упомянул Ушаков, были направлены в его распоряжение по повелению Павла I и должны были после освобождения Мальты составить русскую часть гарнизона морской крепости.

Пока князь Волконский со своими гренадерами добирался до Неаполя, Ушаков решил заняться проверкой состояния кораблей. То, что открылось в ходе проверки, сильно расстроило его. Многие суда, потрепанные последними штормами, оказались непригодными к боевому походу. Линейные корабли "Св. Павел", «Петр», "Захарий и Елисавета", "Мария Магдалина" имели неисправности еще и раньше, а после осенних штормов стали совсем плохими, течь в них усилилась. Все эти корабли, кроме "Св. Павла", не были килеваны уже четыре года. Верхняя обшивка оказалась настолько съеденной червями, что местами даже отпадала.

Для ремонта судов нужен был лес. Но разве его в Неаполе достанешь? Неаполитанцы даром ничего не давали, а денег в эскадре не было. Ушаков пустил в дело личные сбережения, но их оказалось мало.

Приготовления к походу на Мальту были закончены только к концу декабря. Гренадеры князя Волконского погрузились наконец на корабли. Можно было поднимать паруса, но тут подул сильный встречный ветер. Командам эскадры ничего не оставалось, как набраться терпения и ждать перемены погоды.

— Не везет нам, — жаловался главнокомандующему вице-адмирал Карцов, — то неполадки удерживали, а теперь этот противный ветер!..

Именно он, Карцов, должен был вести эскадру на Мальту. Сам же Ушаков имел намерение с кораблями, которые не удалось подлатать на месте, отбыть к Корфу, где для их ремонта имелись более благоприятные условия.

Ветер против парусов дул всю неделю, а когда он переменился, Ушаков вызвал к себе Карцова, чтобы проститься с ним и дать ему последние наставления. Но едва они начали беседу, как вошел адъютант с докладом о прибытии из Константинополя курьера со срочным пакетом от господина Томары.

— Где он, этот курьер? Пусть войдет, — разрешил Ушаков.

С русским посланником в Константинополе Ушаков переписывался довольно часто, и, принимая от курьера пакет, он ожидал найти в нем ответ на свои жалобы на плохое обеспечение эскадры денежным и прочими довольствиями. Но содержание пакета оказалось иным. Кроме письма самого господина Томары, он обнаружил в нем высочайший рескрипт, а также указ Государственной адмиралтейств-коллегии. Ушакову предписывалось отказаться от участия в военных действиях против Мальты и вернуться с эскадрой в черноморские порты.

— Неприятные вести? — спросил Карцов, наблюдая, как при чтении бумаг Ушаков менялся в лице.

— Скорее наоборот. Нам повелевают вернуться домой.

Ушаков посмотрел на курьера с таким выражением, словно надеялся получить от него устное добавление к тому, что уже было изложено в полученных бумагах. Курьер, однако, молчал. Еще совсем молодой, с отличиями капитана сухопутной армии, он выглядел сильно уставшим. По-видимому, длинная дорога досталась ему нелегко.

— Что у вас слышно нового? — спросил Ушаков.

Курьер отвечал, что знает не больше, чем, наверное, известно им самим.

— Что слышно от Суворова?

— Полагаю, что ему дано такое же высочайшее повеление. Есть слух, будто бы он уже уехал в Петербург и все войска наши возвращаются в Россию.

Ушаков отпустил курьера отдыхать. Когда тот ушел, Карцов спросил:

— Что теперь будем делать?

— Выполнять повеление, — пожал плечами Ушаков. — Дайте кораблям сигнал поднять паруса. Будем плыть к острову Корфу.

16

В письме, сопровождавшем высочайший рескрипт и указ Адмиралтейств-коллегии, посланник Томара советовал Ушакову не спешить с отплытием к родным берегам. Он предлагал провести зиму на Ионических островах и идти в обратный поход только с наступлением весны, когда море не так будет штормить. Собственно, у Ушакова другого выбора не было. Часть кораблей находилась в неисправном состоянии. Не оставишь же их в чужом краю! Чтобы подготовить суда в дальний путь, нужно было время.

На берег Корфу Ушаков сходил с подавленным настроением. Возможность скорого возвращения на родину не радовала его. У него было такое чувство, словно его в чем-то бессовестно обманули. Действуя с эскадрой в Средиземном море, он был уверен, что делает дело, очень нужное для России и ее союзников. И вот теперь к нему впервые вкрались сомнения… Неужели то, что он делал раньше, ради чего его матросы и солдаты проливали кровь, испытывали величайшие трудности и лишения, в глазах Петербурга потеряло прежнее значение?

Петербург не посвящал Ушакова в «карусель» внешней политики. В его положении можно было только догадываться, что в дружбе союзных государств возникли глубокие трещины. Трещины эти возникли еще до того, как Бонапарт из Египта вернулся во Францию и в результате переворота 18 брюмера стал военным диктатором, то бишь первым консулом. Переворот только ускорил назревание событий. Император Павел I, по всему, еще раньше разочаровался в своих союзниках, которые нередко проводили по отношению к русским недостойную политику, смысл которой можно легко обнаружить в известной русской поговорке: загребать жар чужими руками. Императору было трудно простить союзникам их предательские действия, и он мог поддаться мстительному желанию крепко «насолить» им. Ушаков боялся, что Павел I со своим неуравновешенным характером может пойти на большее — сблизиться с этим хитрецом Бонапартом, превратить нынешних союзников России в ее врагов.

В Корфу Ушакову была подготовлена теплая роскошная квартира, но он не пожелал даже осмотреть ее. Будучи в городе, он посетил сенат республики, узнал, как там идут дела, высказал свои соображения относительно этих дел, после чего прошелся по главной улице и вернулся на свой корабль, поставленный на якорь почти у самого берега. С этого момента он почти не делал больших «вылазок», разве что ездил иногда в городскую православную церковь да плавал на лодке смотреть, как идет работа на судах, поставленных на ремонт. Командиров кораблей и портовых служб обычно принимал в адмиральской каюте, которая была для него и спальней, и столовой, и рабочим кабинетом. Иногда наведывались сюда для решения своих вопросов и представители местной власти.

Дел было много, и все же, занимаясь ими, Ушаков не мог не почувствовать общего спада интереса к эскадре. Поток писем, различного рода повелений резко уменьшился. Раньше от курьеров не было отбоя, а сейчас они почти не показывались. Даже обидно как-то стало…

Вскоре после Рождества из Петербурга пришли наконец награды отличившимся при освобождении Ионических островов. Подобные события обычно вызывают всеобщее ликование. Но в этот раз люди вели себя сдержанно, радости особой не выражали. Награды оказались более чем скромными, во всяком случае, они не соответствовали заслугам героев войны. К иностранцам русский император отнесся с большей щедростью. Заслуги кардинала Руффо того самого Руффо, который ничего не мог предпринять без помощи русских, разве что чинить расправу над «якобинцами», — Павел I счел возможным оценить даже выше заслуг самого Ушакова. Если знаменитый флотоводец удостоился только бриллиантовых знаков к ордену Александра Невского, то Руффо за свои «подвиги» получил, кроме ордена Александра Невского, еще звезду Андрея Первозванного — самую высшую награду Российской империи.

Высшие награды получил не один только Руффо. Не было отказа в орденах и другим иностранцам, за которыми по воле высших правительственных чиновников «обнаруживались» вдруг заслуги перед Россией. Зная слабость русского двора к пресмыкательству перед иностранцами, Нельсон пытался исходатайствовать у Павла I высшую награду и для… леди Гамильтон. Сделай он это месяцем раньше, и его любовница тоже стала бы кавалером русского ордена, как и кардинал Руффо. Но лорд чуточку опоздал. К моменту получения его ходатайственного письма русский император уже охладел к англичанам как союзникам, и леди Гамильтон осталась без ордена.

Несправедливо, обидно русским… Но что поделаешь? Надо было терпеть. В конце концов он, Ушаков, его офицеры, матросы и солдаты, обойденные царскими милостями, старались не ради орденов, они выполняли долг свой перед великой Россией.

В середине февраля на остров Корфу неожиданно прибыл английский морской офицер, доставивший Ушакову сразу четыре письма — от короля Обеих Сицилий Фердинанда, командующего английским флотом в Средиземном море адмирала Кейта, а также русских полномочных министров при королевском дворе: по внешнеполитическим делам графа Мусина-Пушкина-Брюса, военным — Италинского. Офицер довольно сносно говорил по-русски.

— Где сейчас лорд Нельсон? — поинтересовался Ушаков.

— Насколько мне известно, он собирается отбыть в Англию, — отвечал офицер. — Отныне с вами будет иметь дело адмирал Кейт.

В своем письме, написанном в учтивом тоне, новый командующий английским флотом крайне сожалел, что русская эскадра оставила берега Италии и отказалась от совместных действий по овладению Мальтой. Адмирал очень надеялся уже в скором времени увидеть его, Ушакова, в "общих действиях", просил не отказывать в помощи.

Король писал примерно в таком же духе: сожалел и просил… Только просил уже за свое королевство.

Вопросам совместных "союзнических действий" были посвящены и письма русских полномочных министров, но в них столько было тумана, что Ушаков так и не понял, чего добиваются от него эти господа. С одной стороны, они вроде бы желали участия эскадры во взятии Мальты, продолжения военных действий против французов, но, с другой стороны, давали понять, что этого можно и не делать…

— Что прикажете сообщить моему адмиралу? — спросил офицер после того, как Ушаков ознакомился с содержанием всех писем.

— Передайте адмиралу уверения в моем совершенном к нему почтении, — сказал Ушаков. — К сожалению, мои корабли все еще ремонтируются и не смогут выйти в море так скоро, как хотелось бы, тем не менее я очень надеюсь, в случае нашего возвращения к берегам королевства, иметь удовольствие содействовать с ним в военном деле.

Ушаков написал также королю Фердинанду и адмиралу Кейту лаконичные письма. Нет, он не отказывался помочь английскому флоту и королевству Обеих Сицилий. Однако он не стал уточнять характер и размер этой помощи, связывать себя какими-либо сроками выступления эскадры. А что он мог еще написать? Не мог же он объявить, что ему теперь наплевать на просьбы союзников, поскольку в кармане у него лежит высочайший рескрипт, повелевающий ему вернуться с эскадрой в Россию? Рескрипт сей оглашению не подлежал.

Заодно Ушаков написал письма также русским полномочным министрам. Он предложил им самим встретиться с адмиралом Кейтом, чтобы дать ему более или менее убедительное объяснение причин, вынудивших русскую эскадру вместо Мальты плыть к острову Корфу. Пусть. Пусть уж как-нибудь выпутываются сами…

17

После продолжительных зимних штормов море наконец успокоилось. Потеплело. Самое время собираться и плыть домой. Но вдруг выяснилось, что плыть домой нельзя… Через русского представителя в Палермо Италинского пришло правительственное предписание: Ушакову предлагалось воздержаться от отправки домой, а сняться с якоря и плыть на Мальту, чтобы взять ее вместе с англичанами.

Получалась какая-то странная полудетская игра: то делать, то не делать, то домой, то не домой… Попробуй угодить тут императорскому двору, когда его решения меняются, словно перчатки.

Ушаков был в досаде. Предписание поставило его в затруднительное положение. Он не мог теперь дать команду плыть домой. В то же время это предписание, подписанное правительственными чиновниками, не могло быть принято к исполнению, поскольку государем не был отменен его же высочайший рескрипт, коим эскадре повелевалось оставить военные действия и вернуться в черноморские порты. К тому же предписание имело декларативный характер и не разъясняло главных вопросов. В частности, было не ясно, какую долю участия в боевых действиях должна занять русская эскадра. А потом… согласятся ли англичане с учреждением на Мальте (после ее освобождения) русского гарнизона? Откуда брать продовольствие для этого гарнизона и флотских команд?

Обо всем этом Ушаков написал Италинскому. Он просил его постараться ответить на поставленные вопросы как можно быстрее. Но Италинский не ответил. В конце апреля пришло письмо от первого министра королевства Обеих Сицилий генерала Актона. Ссылаясь на сообщение вице-канцлера российского правительства графа Ростопчина, министр уведомлял адмирала, что высочайшее повеление в отношении Мальты ему, Ушакову, уже послано и он, Актон, будет счастлив в скором времени еще раз встретиться с ним во владениях королевства. Ушаков направил копию этого письма Италинскому, вновь задав ему вопросы, что и в предыдущем письме.

Дни проходили за днями, а ответ от Италинского не приходил. Не было пока и высочайшего рескрипта, о котором извещал Актон. Он поступил только 2 июня.

Наконец-то все прояснилось! Павел I подтвердил: надо брать Мальту… Император предписывал Ушакову высадить на острове пять батальонов сухопутных войск — три под командой генерал-майора князя Волконского и два под командой генерал-лейтенанта Бороздина. По согласию союзных дворов, князь Волконский должен был остаться на острове с русским гарнизоном в качестве коменданта, в то время как генерал-лейтенанту Бороздину предписывалось сразу же после взятия Мальты погрузиться на корабли эскадры и вернуться с оными в Россию.

Высочайший рескрипт вносил ясность относительно представительства русских войск на Мальте. Однако Ушаков не нашел в нем ответа на один вопрос, о котором почему-то все забывали: чем кормить людей, которые будут сражаться за Мальту и стоять там гарнизоном? С кого ему, главнокомандующему, требовать провианта?

Но Ушакова тревожило не только отсутствие провианта. Пока фельдъегерь добирался до него с государевым рескриптом, на театре военных действий произошли резкие изменения. Французские войска, предприняв новое наступление в Северной Италии, наголову разбили австрийцев. Северные провинции вновь оказались в их руках. Но это не все. Овладев инициативой, они повели наступление на юг, угрожая королевству Обеих Сицилий.

Если смотреть на вещи здраво, теперь надо было уже думать не о Мальте. Надо было думать о том, как остановить наступающих французов, не допустить их во владения союзного королевства Обеих Сицилий.

Ушаков вновь обратился к Италинскому с надеждой найти в нем единомышленника. Он писал: "Вашему превосходительству известно намерение и желание его императорского величества о взятии Мальты и о расположении войск наших в оной. При теперешних обстоятельствах, ежели его королевское величество непременно будет требовать войск и кораблей на его вспоможение, действия наши на Мальту будут уже уничтожены, да, кажется, и сомнительны уже будут они на таковой случай, ежели французы успехами своими будут подвигаться ближе к Нижней Италии…"

Очень хотелось услышать от Италинского: "Да, я на вашей стороне. Махните рукой на Мальту. Лучше помогите, чем можете, королевству". Но Италинский молчал. Было похоже, что он боялся делить с главнокомандующим ответственность за принятие самостоятельного решения. В царствование Павла I многие вели себя подобным образом. Зачем брать на себя ответственность? Вдруг не угодишь принятым решением императору, что тогда?..

Ушаков решил созвать военный совет. В кают-компании флагманского корабля собрались адмиралы, старшие офицеры. Все они уже знали о потере союзниками завоеваний в Северной Италии, о поражении австрийцев при Маренго, результатом которого явилось подписание ими унизительной капитуляции.

Докладывая об изменении военной обстановки, Ушаков высказал опасение, что Бонапарт, "привыкший поступать военными хитростями и пользоваться изменами", после захвата Северной Италии постарается покорить и королевство Обеих Сицилий, находящееся в союзе с Россией. Сознавая эту опасность, король обратился к главнокомандующим русской и английской эскадрами с призывом оставить Мальту и помочь ему защитить его владения.

— Король прав, сейчас не до Мальты, — сказал Пустошкин, едва Ушаков кончил говорить.

— Но если Мальта отпадает, то стоит ли тогда нам тут оставаться? — подал голос Сенявин.

— Вы хотите сказать, что надо домой?

— А куда же еще? В Севастополь.

— А как же с защитой королевства?

— Чтобы защититься от французов, королю нужны не корабли, а сухопутные войска. Если так уж нужно, оставим ему солдат и несколько судов, а сами двинемся в путь.

— Правильно, домой! В Севастополь!

— Матросы устали, страдают от худой пищи. На кораблях только и слышишь разговоры, как бы домой скорее.

— Тут и сомневаться нечего. Мы выполнили долг свой, можем плыть с чистой совестью.

— Домой! Домой!

Командиры были единодушны в своем мнении. Ни одного голоса за продолжение пребывания в Средиземном море, все были за то, чтобы плыть к родным берегам. Молчали только вице-адмирал Карцов да генерал-лейтенант Бороздин, не сводившие глаз с главнокомандующего, который стоял перед всеми в спокойной позе и, казалось, был доволен ходом шумного совещания. Но вот Карцов не выдержал, спросил;

— А сами что скажете, Федор Федорович? Домой?

— У нас нет другого выхода.

— Позвольте, а как же тогда быть с императорским рескриптом? Выходит, мы отказываемся выполнять высочайшее повеление?

— Я послал государю подробнейший рапорт, где откровенно высказал свои соображения, и, надеюсь, при новых сложившихся обстоятельствах государь пересмотрит свое повеление о Мальте.

Ушаков напомнил о ненадежном состоянии кораблей, которым нельзя сделать полного ремонта в походных условиях. Многие суда, «подлатанные» на месте, едва могут доплыть до своих портов. Но это еще не все. Главная трудность заключается в том, что эскадра оставлена без провианта. Блистательная Порта считает, что-де эскадра должна уже находиться в обратном походе и категорически отказывается отпускать сухари. Других же источников для получения припасов нет. Он, Ушаков, неоднократно писал о бедственном положении эскадры русским полномочным министрам в Палермо и Константинополе, рапортовал также в Петербург, но положение не изменилось. Правда, ценой больших усилий удалось кое-что приобрести на месте, но этих продуктов даже при строжайшей экономии может хватить только до Константинополя, если эскадра снимется с якоря немедленно.

Со всех сторон вновь раздались возбужденные голоса. Члены совета были полностью согласны с мнением своего главнокомандующего.

Решение было единодушным: для оказания военной помощи королевству Обеих Сицилий оставить в Неаполе батальоны генерал-лейтенанта Бороздина, а также три фрегата с десантным отрядом под командою Сорокина, возведенного недавно в капитаны первого ранга, со всеми же "прочими кораблями, фрегатами и войсками эскадре следовать через Архипелаг и Константинопольский пролив в черноморские порты".

18

Весть о предстоящем отплытии эскадры в Россию быстро разнеслась по Ионическим островам. К флагманскому кораблю "Св. Павел" стали причаливать лодки с депутатами и простыми гражданами республики. Жалко было им расставаться с русскими. Пока жили вместе, крепко привязались друг к другу. Да и могло ли быть иначе? Русские избавили жителей от французских захватчиков, учредили на островах республику, помогли установить справедливый конституционный порядок.

Главная заслуга во всех добрых деяниях жителями признавалась, конечно, за адмиралом Ушаковым. И в знак своей глубочайшей к нему признательности они пожелали преподнести ему памятные дары. Сенат Республики Семи Островов наградил его грамотой и золотой шпагой, украшенной алмазами. Жители островов Кефалонии и Итаки через своих депутатов прислали золотые медали с изображениями его портрета на одной стороне и благодарственными надписями на другой. С острова Занте депутаты вместе с благодарственной грамотой доставили серебряный с позолотою щит с изображенными на нем семью островами. "Спасителю всех Ионических островов", "Мужественному и храброму спасителю и победителю", "Освободителю своему Ушакову" — сколько любви и восторга было в этих надписях, выбитых на преподнесенных ему медалях и почетном оружии!

Нет, никогда не забыть Ушакову этих теплых, сердечных проводов!

6 июля русская эскадра снялась с якоря и, сделав прощальный салют, направилась на восток.

Плыли медленно: мешали встречные ветры. С трудом добравшись до Архипелага, остановились у острова Тенедос, чтобы починить порванные паруса и снасти. Пользуясь остановкой, Ушаков направил посланнику Томаре письмо с просьбой достать в Константинополе хотя бы немного провианта. Сухарей на кораблях оставалось всего на две недели.

В Дарданеллах эскадра сделала новую остановку. Здесь она получила двухнедельный запас свежих сухарей, а также красного вина на шесть дней. То-то было радости! Здесь же Ушакову доставили несколько писем, в числе которых он нашел пакет от вице-президента Государственной адмиралтейств-коллегии Кушелева с вложенной в него копией с высочайшего рескрипта от 22 мая. Государь уже не требовал взятия Мальты, а приказывал, забрав все корабли и войска, с поспешностью следовать в Черное море, как было предписано в прежних рескриптах.

Прочитав этот документ, Ушаков даже перекрестился от радости. Еще бы! Решения, принятые военным советом эскадры, оказались в полном соответствии с последним высочайшим повелением! Отныне нечего было бояться обвинений в самочинном поступке.

Константинополь встретил эскадру пушечным салютованием. Как только корабли стали на якорь, к Ушакову явился секретарь рейс-эфенди, чтобы поздравить его с благополучным прибытием в столицу Оттоманской империи. Потом с поздравлениями пришли чиновники от каймакам-паши, доставившие в каюту адмирала цветы и фрукты. Потом прибыл первый драгоман Порты объявить высочайшее султанское благоволение. В благодарность за услуги, оказанные делу зарождения дружбы между Россией и Портой, султан соизволил прислать ему, Ушакову, челенг, алмазами украшенный…

Приятно пребывание в гостях, когда тебе оказывают знаки внимания, воздают должное твоим заслугам. Но разве может все это заменить родной дом? За два года пребывания на чужбине офицеры, солдаты и матросы истосковались по отчей земле и жаждали скорейшего возобновления похода. Но плыть было нельзя. Поднявшийся северный ветер никак не хотел выпускать корабли из пролива. Приходилось набираться терпения и снова ждать.

Во время пребывания эскадры в Константинополе посланник Томара был к Ушакову внимателен, дважды приглашал его в посольский дом отобедать. На последнем обеде он как бы между прочим спросил, известно ли ему, Ушакову, о смерти генералиссимуса Суворова?

— Суворова?.. — уставился на него Ушаков, чувствуя, как кровь приливает в голову. — Разве он умер?

— Вскоре после возвращения из похода. Шестого мая, — уточнил Томара.

Лицо Ушакова сделалось скорбным, он не мог больше ни говорить, ни есть. Не дождавшись конца обеда, вышел из-за стола и уехал на свой корабль.

После этого известия Ушаков несколько дней не показывался из каюты. Его уже ничто не радовало, даже султанские награды и подарки приказал убрать с глаз подальше. Он казался совершенно больным, и когда к нему приходили, только спрашивал: "Как ветер, не переменился еще?"

Эскадра смогла продолжить путь только в начале октября. Ушакову стало лучше, но он все еще чуждался людей. Ему хотелось одиночества. Днями напролет сидел или лежал в своей каюте и слушал шум волн за бортом да завывание ветра в снастях. Слушал и думал о своем. Разные мысли лезли в голову. Думал о судьбе Суворова, о судьбах других великих мужей России. В Константинополе от того же самого Томары он узнал, что Суворов чем-то прогневил царя и едва успел вернуться в Россию, как попал в новую опалу. В Петербурге, куда он сразу же поехал, вначале собирались оказать ему достойные почести, встретить как полагается встречать настоящих героев-победителей, но в последний момент царь все это отменил. Генералиссимусу не отвели даже квартиры, и ему пришлось остановиться у своей родни. Глубоко обиженный, оскорбленный, он пытался добиться у государя приема, но тот не пожелал его видеть… "Чем же Суворов мог прогневить царя? — думал Ушаков с грустной усмешкой. — Разве только тем, что не мог быть льстецом, как другие, не мог скрывать презрения своего к бездарностям, его окружавшим?.." Суворов имел много друзей, но еще больше у него было открытых и тайных врагов, которым он был ненавистен только потому, что был умнее, талантливее их, имел славу, для них недоступную. "Боже, как же все в мире худо устроено! Почему великим людям приходится страдать чаще, чем лицам заурядным, не заслуживающим внимания?" Не так-то легко было разобраться во всех сложностях человеческих отношений.

На четырнадцатый день плавания к Ушакову зашел командир корабля.

— Ваше превосходительство, земля!

Ушаков молча поднялся с кресла и вышел на палубу. Здесь уже собрались все офицеры и матросы, свободные от вахты. Увидев адмирала, они расступились, давая дорогу.

— Не угодно ли на мостик? — засуетился командир корабля, взяв у кого-то подзорную трубу.

Ушаков ему не ответил. Опершись руками о борт, он уставился вдаль туда, где за огромным водным пространством виднелась темная полоска с нависавшей над ней синей дымкой. За дымкой угадывались невысокие горы. То была родная земля.

Однако странно. Ушаков не почувствовал знакомого ему волнения. Родная земля почему-то не обрадовала его. Его по-прежнему снедала смутная тревога, предчувствие чего-то недоброго…

— Прикажете салютовать? — спросил командир корабля.

— Стоит ли поднимать шум? — невесело ответил Ушаков. — А впрочем, поступайте как знаете… Можно пальнуть.

И, повернувшись, направился к себе в каюту.

Часть третья. Зов родного края

1

…Это было в пятый день пути из Москвы. Пригретый нежарким августовским солнцем, Ушаков дремал в тарантасе, мягко покачивавшемся на неровностях дороги, когда почувствовал вдруг, что лошади стали, послышалась возня сидевшего рядом Федора. Он открыл глаза и огляделся. Экипаж стоял у верстового столба посреди поля, ямщик ощупывал сбрую на правой пристяжной. Федор, стоя на коленях, поправлял под собой сиденье.

— Что случилось?

— А ничего, — с веселой загадочностью подмигнул ему Федор. — Приехали, батюшка.

— Куда приехали?

— А ты сам посмотри.

С места, где остановился экипаж, взору открывалась всхолмленная равнина с редкими перелесками, которые уходили к самому горизонту и сливались там в сплошную синеву. Между лесочками виднелись желтые сжатые поля со снопами, уложенными в крестцы. На одном поле работали люди. Они разбирали крестцы, складывали снопы в телеги, чтобы везти на гумно. Верстах в двух от этого поля в неглубокой лощине виднелись соломенные крыши домов, верхушки скирд, темные шапки одиноких деревьев. Люди, возившие снопы, по всему, были оттуда, из той деревушки.

— Узнаешь, батюшка! Примокшанские места начинаются.

— Уже?

— Немного осталось. К обеду будем в Темникове.

Ямщик, кончив возиться с упряжью, взобрался на свое место и, взмахнув вожжами, гикнул на лошадей. Те с места пошли рысью.

— Не гони, не надо, — попросил Ушаков.

Ямщик послушался, поехали шагом. Так-то оно лучше. Зачем гнать? Пусть лошади отдохнут, и они, путники, тоже отдохнут от тряски, полюбуются красивыми видами.

Дорога пошла по опушке светлой рощицы. Белоствольные березки в одиночку и маленькими семьями подступали к дороге так близко, что слышно было, как колеса со стуком переезжали через их обнаженные толстые корни, а нависшие над головой ветви, казалось, можно было достать рукой. За березовой рощицей показались коричневые тела мачтовых сосен, плотной горделивой толпой поднявшихся над мелким чернолесьем. Поворот вправо, и вот уже новый перелесок, а рядом с перелеском убегающая вдаль широкая лощина, заросшая местами кустарником, украшенная сверкавшими на солнце зеркальцами озер и болот. А дальше, за лощиной, уже синеет сплошной лес и уже не разобрать какой — то ли осиновый, то ли сосновый. Где-то там, на той стороне течет тихая Мокша…

Да, это были его места. Почти полвека, как уехал отсюда, а вот не забыл… Лицо матери не забывается до самой смерти, а ведь родная земля это то же, что и мать! Здесь прошло его детство. Сколько раз вспоминал он детские забавы, рыбалки на Мокше! А охоту на медведя? Ему еще и четырнадцати не было, когда староста первый раз взял его в лес. На медведей ходили с рогатинами да с собаками. За одно только лето трех взяли… Смелый был охотник староста Никанор! Бывало, поднимется медведь, а он переложит рогатину из одной руки в другую, вытащит из-за голенища нож и спокойно идет навстречу зверю. Страшно становилось, когда дело до схватки доходило. Повалив под себя зверя, сам Никанор обычно отделывался царапинами. Но однажды ему не повезло, нашелся такой медведь, который сильно помял его. После этого случая он больше уже не охотился, прожил года два и умер. Ушаков узнал о его смерти уже будучи в Петербурге, когда после окончания Морского корпуса готовился в свое первое плавание. Отец писал, что хоронили Никанора всем миром, а сына его Федора, оставшегося сиротой, взяли в лакейство. Уже в зрелых летах, живя в Севастополе, Ушаков затребовал Федора к себе, с тех пор и живет у него камердинером…

Ушаков тронул локтем вздыхавшего рядом Федора:

— Чуешь, как хорошо?

Федор, занятый собственными мыслями, сердито пробурчал:

— Что ж я… чурбан, что ли?

Лес неожиданно кончился, и глазам открылось залитое небесным светом необъятное пространство с голубовато-серой неровной водной полосой, лежавшей меж многочисленных стожков сена. То была Мокша с ее открытыми пойменными лугами. За Мокшей у подножья заросшего лесом косогора показалась Алексеевка, правее от Алексеевки засверкали на солнце позолоты Санаксарского монастыря. Потом стали видны купола церквей и крыши домов самого Темникова, приютившегося по эту сторону реки сразу за пологой горой.

— Куда прикажете, кормилец мой? — обратился ямщик к Ушакову.

— На гостиный двор.

2

О своем намерении поселиться в Алексеевке Ушаков писал сельскому старосте, которого просил прибрать к его приезду барский дом и сделать все прочее, что полагается в таких случаях. Он не был уверен в том, что тот успел выполнить его поручение, поэтому счел благоразумным остановиться пока в Темникове. В случае если обнаружится, что дом еще не готов, можно пожить в гостинице. Федор уверял, что это избавит его от лишних переживаний.

Когда выгрузились в гостином дворе, Федор сказал ему так:

— Ты, батюшка, в хлопотные дела не вмешивайся. Сам все улажу. Иди-ка лучше в комнату да приляг до обеда.

— Пожалуй, я так и сделаю, — согласился Ушаков.

Минувшей ночью он почти не спал, к тому же поволновался перед Темниковом, сон был ему нужен. Он прошел в отведенную ему комнату, разделся и, довольный от мысли, что трудная дорога наконец-то осталась позади и он почти дома, с наслаждением вытянулся на широкой деревянной кровати. Но то ли от состояния полной раскованности, то ли от воображения предстоявшей встречи со своими алексеевскими крестьянами, о чем он старался не думать, но все-таки думалось, только заснуть ему не удалось. Он долго ворочался с боку на бок, а потом, обессиленный борьбой с бодрствованием, скинул с себя одеяло и сел, свесив ноги на пол.

— Не лежится, батюшка?

Это был Федор. Он стоял у приоткрытой двери, бережно держа перед собой адмиральский парадный мундир, который всю дорогу покоился в одном из сундуков.

— Ты чего?

— Доложить пришел, — сказал Федор, направляясь к кровати. — Человека в Алексеевку послал. Наказал, чтобы староста не кучера посылал, а сам приехал.

— А это зачем? — кивком головы показал Ушаков на мундир.

— Надеть придется, — невозмутимо отвечал Федор. — Начальство прибыло. И самый главный тутошний дворянин, и городничий тоже… Тебя, батюшка, видеть желают, у дома ждут. Я им сказал, что ты, батюшка, почивать изволишь, они и уселись ждать, когда почивать кончишь. А ты, видно, совсем не почивал.

Ушаков оделся с помощью Федора и вышел на крыльцо. У ворот на широкой скамье под тенью старой, уже трухлявой у комля, ветлы сидели три вельможных господина и о чем-то беседовали с хозяином гостиного двора, стоявшим против них со снятым картузом и непередаваемым выражением угодливости. Один из сидевших, в чиновничьем мундире и лентой через плечо, был так толст, что широкий живот его свисал до самых согнутых колен. Двое других были вида поджарого, причем один отличался от другого тем, что имел на себе шляпу с плюмажем. Тот, что с плюмажем, первым заметил Ушакова, молодецки поднялся и с достоинством зашагал ему навстречу. Другие последовали его примеру, за исключением хозяина двора, который, решив, видимо, что господам теперь не до него, ушел за ворота.

— С благополучным прибытием, Федор Федорович, — галантно поклонился Ушакову обладатель шляпы с плюмажем. — Позвольте представиться: предводитель местного дворянства Александр Иванович Никифоров.

Он снова поклонился и представил своих товарищей. Тот, что с большим животом, оказался городничим Семеновым, третьим был городовой секретарь Попов.

Предводитель дворянства выглядел моложаво, на его продолговатом приятном лице не было ни одной морщины, но Ушаков заметил выбившийся из-под парика клок седых волос, а седина, как известно, утаивать годы не умеет.

— Хорошо ли доехали, Федор Федорович? — не умолкал предводитель дворянства. — А мы вас давно ждем. Как прослышали про вашу отставку, так и сказали себе: его высокопревосходительству некуда больше, как к нам… По-нашему и вышло.

Ушакову оставалось только удивляться. О своем увольнении в Темников он никому не писал, и было странно слышать, что здесь об отставке давно уже все знали.

— Вас удивляет, каким образом стало нам о сем известно? Слух, Федор Федорович, слух! Никаких преград и запретов не признает, шельма!..

Никифоров улыбался чуть ли не до ушей. Было похоже, что он и в самом деле обрадовался встрече с ним, отставным адмиралом.

— Мы все рады за вас, нашего знаменитого земляка, — нашел наконец возможным вступить в разговор городничий (голос у него оказался басовитым, с едва заметным хрипом). — У нас, ваше высокоблагородие, найдете настоящий, истинный покой. Привыкнете, скажу вам. Ежели знать изволите, мы все тут тоже отставные. Александр Иванович — премьер-майор, секретарь наш — отставной поручик, хотя и пороху не нюхал. А я, с вашего позволения, ротмистр, — закончил городничий таким тоном, словно желал утешить Ушакова, чтобы он не очень-то расстраивался, променяв Петербург на эту глухомань.

— Да… — подхватил слова городничего Никифоров, — когда-то и мы что-то значили!.. — И ударился в воспоминания. Оказалось, что он, как и Ушаков, участвовал при Потемкине в русско-турецкой войне, служил под начальством самого Суворова, был с ним в деле при Измаиле. — Скажу вам, друзья мои, — с воодушевлением рассказывал он, — громкая то была война. Показали мы тогда туркам! Помню, как Измаил штурмовали. Турки из всех орудий палят, с ятаганами на нас, себя не жалея, прут, а мы знаем свое вперед!.. Много крови пролито было… А ведь я вас, Федор Федорович, с той самой войны знаю, — сделал вдруг крутой поворот Никифоров. — Слава за вами такая же, как и за Суворовым, гремела. Когда узнали о вашей победе при Калиакрии, поверите ли, в корпусе нашем великий пир закатили. Много за ваше здоровье пили.

Ушакову становилось неловко, когда в его присутствии с таким восторгом говорили о нем, поэтому постарался изменить разговор, стал расспрашивать о Темникове — много ли в нем жителей, какими промыслами они занимаются?.. Городничий подтолкнул вперед секретаря: у этого в голове каждая циферка держится, он обо всем и расскажет. Секретарь был счастлив сделать приятное столь знаменитому гостю. Его высокопревосходительство желает знать все о Темникове? Пожалуйста, он готов представить его высокопревосходительству полный доклад, какой недавно подготовил Тамбовскому губернаторству и за который его удостоили высокой похвалы. В городе проживает обоего пола более пяти тысяч человек. Ежели судить по занятости работающего населения, то четвертую ее часть составляют купцы, а остальную — мещане. Казенной промышленности в Темникове нет, зато купеческая здравствует и процветает. Есть кузницы, чугуноплавильни, кожевенные заводы, солодовни… Кроме всего этого, есть лавки, винный погреб, соляные магазины, мясные ряды, богадельни, питейные дома, трактиры и харчевни. Славу Темникова составляют его духовные учреждения. В городе соборная церковь о двух этажах, церковь Казанская, церковь Троицы, церковь Ивана Богослова, церковь Николая Чудотворца, церковь Успения…

Никифоров, утомленный рассказом секретаря, стал нетерпеливо посматривать на карманные часы.

— Спешите куда-нибудь? — спросил его Ушаков.

— Купец Меднов, что ресторацией владеет, подойти должен, — ответил предводитель дворянства. — Послали шампанское на лед поставить, а его все нет.

— Придет, — успокоил его городничий. — Меднов купец аккуратный.

Владелец ресторации появился минуты через две. Он был уже в годах, сед, но на ногах держался крепко, телосложение имел богатырское. Когда Ушаков подал ему руку, не утратившие свежую синеву глаза его увлажнились, и он заговорил взволнованно:

— А я вас, кормилец наш, помню. Мальчишками вместе на Мокше купались. И батюшку вашего Федора Игнатьевича помню. Уважаемый был человек, царство ему небесное. А дядюшку вашего и подавно помню.

— А что, не пообедать ли нам? — прервав его, сказал Никифоров. Пожалуй, самое время.

— Пожалуйте, господа, пожалуйте!.. — закланялся Меднов, приглашая.

— Просим, Федор Федорович, — обратился Никифоров к Ушакову. — По случаю приезда вашего и знакомства. Не обессудьте, так уж у нас заведено.

Странно, но Ушаков не мог воспротивиться воле этих людей, которые в общем-то были ему не очень приятны своей привязчивостью.

— Если вам так угодно, господа, я готов.

Другого он не мог сказать. Своим отказом от обеда он мог противопоставить себя отцам города, возбудить к себе недружелюбие. А ведь с этими людьми ему предстояло жить!

По пути в ресторацию Меднов, пристроившийся к Ушакову с правой стороны, рассказывал:

— Я ведь дядюшку вашего покойного Ивана Игнатьевича знавал еще до того, как он в монастырь ушел. Справедливейший был человек. За справедливость свою и в темницу попал. Ну да государыня Екатерина Великая не отказала ему в милости, вернула ему волю. Помню, как его из Соловков встречали. Прямо-таки праздник получился…

Меднов надеялся втянуть Ушакова в беседу, но у того не было никакого желания поддерживать разговор. Пока шли, он едва ли произнес два-три слова.

В ресторации Меднов ввел гостей в отдельную комнату, закрытую для прочих посетителей, где был уже накрыт длинный стол на шесть персон. Один прибор оказался лишним.

— Для капитана-исправника заказывали, — пояснил городничий, обращаясь к Ушакову, — а он, оказывается, еще утром в Бабаево уехал.

— Я стряпчего предупредил: как вернется его благородие, чтобы сразу сюда шел, — сказал хозяин ресторации.

— Ладно, ждать его не будем.

Первый тост провозгласил Никифоров:

— За нашего дорогого гостя, господа, а теперь уже за полноправного члена нашей уездной дворянской семьи, за славного российского адмирала Федора Федоровича!

После выпитого вина разговор за столом оживился. К Ушакову полезли со всех сторон с вопросами. Предводитель дворянства снова вспомнил о русско-турецкой войне, о славных победах Черноморского флота, коим командовал Ушаков, поинтересовался, кто сейчас над сим флотом начальствует.

— Адмирал маркиз де Траверсе, — ответил Ушаков.

— Вот как! — не то удивился, не то обрадовался Никифоров. — Траверсе тоже связан с краем нашим: у него в соседнем Краснослободском уезде земли с пятьюстами душ крестьян.

— Маркиз прибыл к нам на службу из Франции, — усомнился Ушаков в правдоподобности этого сообщения.

— Ну и что из того? Покойный государь Павел I пожаловал ему в том уезде — не знаю за какие заслуги — Колопино и Синдрово.

— И он там бывает?

— В Колопино раз приезжал. Рассказывают, увидел там какой-то непорядок, собственноручно отстегал виновных и уехал. После этого не бывал.

Городничему не терпелось свернуть разговор на политику. Он каждую субботу читал газеты и потому имел к известному адмиралу много вопросов. А именно: какие выгоды получила Россия от мира с Бонапартом; долго ли продлится война с турками; где сейчас Кутузов и почему государь не ставит его главным над Дунайской армией? По всему, городничий принимал Ушакова за человека, близкого к царскому кругу и потому знающего все. Как же далек был он от истины! Информацию о важнейших событиях Ушаков черпал, как и городничий, из газет, если не считать случайных бесед о политике с высокопоставленными чинами в Петербурге. Однако ему все же удалось в какой-то степени удовлетворить любопытство городничего.

— А как сейчас дела во флоте? — поинтересовался Никифоров. — Газеты писали, что к Ионическим островам отправлена новая эскадра под водительством адмирала Сенявина, а что она сейчас делает, не пишут.

— Сенявин дал турецкому флоту сражение у входа в Дарданеллы и одержал внушительную победу. Это все, что мне о нем известно, — сказал Ушаков.

Обед продолжался. Поскольку был пост, на стол, кроме овощей и фруктов, подавались только рыбные блюда — заливной судак, щука под маринадом, стерляжья уха, жареный линь.

— Все это наше, из Мокши выловленное, — с гордостью говорил хозяин, угощая гостей. — Кушайте на здоровье. Линя попробуйте, батюшка, придвинул он Ушакову мясистую рыбу с бронзовой, прожаренной корочкой, страсть как хороша рыбка! Наших озер. Таких линей в Петербурге разве что к царскому столу подают.

— Очень вкусно, — подтвердил Ушаков, попробовав кусочек рыбы. Ему надоели расспросы о флоте, о политике, и он был рад случаю завязать с Медновым разговор о простых житейских вещах, связанных с краем, где ему предстояло жить. Меднов, почувствовав к себе его расположение, воодушевился:

— Вы, кормилец наш, ежели желаете знать все о нашем крае, меня спрашивайте — никого больше, меня только. Лучше меня, батюшка, края нашего никто не знает. Я весь уезд по делам своим купеческим вдоль и поперек изъездил, нет такого уголочка, в котором бы не был. Все знаю. А край наш, доложу я вам, привольный. Лучшего края не найти.

Его не перебивали. Он разохотился до того, что отодвинул от себя еду — все говорил, говорил. Много добрых, восторженных слов сказал. Всего здесь, в крае Примокшанском, хватает. Лесов, озер — не счесть. Одна Мокша чего стоит! Идешь тихим вечером по берегу, а в воде рыба плещется, купола церквей отражаются, ветлы раскидистые, дома крестьянские… А народ здесь всякий живет — русские, мордва, татары. Больше мордвы и русских. Их селения будто нарочно кем перемешаны: село русское — село мордовское, село русское — село мордовское…

Добрая сторона! Деревеньки малые, зато частые. Худо только, земля с песочком, плохо родит, хлеба своего едва до Пасхи хватает. Трудно крестьянину прокормиться хлебопашеством одним. Да темниковский мужик досуж. Чего не может взять от пашни, дают ему лес, озера да Мокша. Не найдешь деревушки, где бы промыслом не занимались. Все тут делают: телеги, сани, дуги, бочки, лопаты, ложки, кули рогожные, мочало… А какие лапти плетут! Во всей России таких не сыщешь. Загляденье! В зиму наплетут целые возы и везут на ярмарки — даже в Арзамасе и Саранске ими торгуют. Прибыток от промыслов, правда, невелик, а все ж мужику легче. Сыт не сыт, а без хлебова спать на ночь не ложится.

В середине обеда появился капитан-исправник. Он кивнул Ушакову своей большой кудлатой головой, подтверждая этим, что доволен знакомству с ним, после чего потребовал себе водки.

— Почему поздно приехал? — спросил исправника Никифоров.

— Дела были, — отвечал тот, принимаясь за уху. — Недоимщики задержали. Беда с ними. Да и помещики тоже хороши! Распустили крестьян своих.

— А много в уезде имений? — полюбопытствовал Ушаков.

— Имений-то много, да что толку! Почти все они заложены и перезаложены. Многие управляются старостами, сами дворяне живут в городах.

— Это верно, — подтвердил Никифоров, — не хотят дворяне в деревнях своих жить. В города их тянет.

Когда обед подошел к концу, отцы города изъявили желание проводить Ушакова до гостиницы.

У гостиного двора стояла рессорная тележка с впряженной в нее парой тяжелых крестьянских лошадей. На скамье у ворот сидели, беседуя, Федор и чернобородый мужик в высоком картузе, какие обычно носили богатые крестьяне. Увидев приближавшихся господ, чернобородый вскочил, рванулся им навстречу и низко склонился перед Ушаковым, выделявшимся от прочих своим адмиральским одеянием:

— Здравия желаю, батюшка!

Федор, подойдя, доложил:

— Это Филипп, староста наш. За нами приехал.

— Все ли сделано, как я просил? — обратился Ушаков к старосте.

— Все, батюшка, как есть, все. Пожалуйте, батюшка!..

— Что ж, господа, поеду к себе, — сказал Ушаков своим спутникам. Спасибо за угощение.

— С Богом, ваше высокопревосходительство! — отвечали провожавшие. Не забывайте нас, наведывайте.

Попрощавшись с ними, Ушаков уселся на тележку, и староста направил лошадей на дорогу, что вела к Мокше. Федор поехал на крестьянской телеге, куда были сложены сундуки адмирала.

Берег Мокши подходил к самому Темникову. В том месте, где стоял из бревен и досок мост, река была неширокой, с песчаными отмелями.

С моста были хорошо видны как Алексеевка, прижавшаяся к лесной опушке, так и островок строений Санаксарской обители. Не узнать стало монастыря. Когда Ушаков бывал здесь в последний раз, над берегом теснились деревянные строения, а сейчас все из камня, ограда тоже каменная, на куполах церквей кресты позолоченные… А вот Алексеевка совсем не изменилась. Стоит, как стояла, ничего нового в ней не прибавилось. Избы крестьянские и сам барский дом, выстроенный фасадом к Мокше, оставались такими же, какими запомнились Ушакову с того времени, когда подростком уезжал отсюда в Морской корпус на учебу.

Ушаковы происходили не из знатного рода. Жили в Романовском уезде, что в Ярославской провинции. Поместье крохотное — крепостных за ними было всего-то двадцать душ.

Однажды дед Игнат прослышал, что далеко за Рязанщиной, там, где течет река Мокша, есть свободные земли. Дед решил попытать счастья и двинулся в трудную дорогу, взяв с собой сына Ивана. Так он оказался в Темникове.

Мокша деду понравилась. Он не стал возвращаться обратно, а позвал сюда и сына Федора, отца будущего адмирала. Федор имел чин коллежского регистратора и довольно быстро нашел себе службу в Темникове. Он оставался на службе до тех пор, пока не стал владельцем Алексеевки. Что же касается брата его Ивана, то тот после смерти Игната ушел в Санаксарскую обитель, где вместе с монашеским саном принял имя Федора и вскоре стал ее настоятелем.

Много в Мокше воды утекло с тех пор. Уже нет в живых ни деда, ни его сыновей. Никого не осталось. Только дом от них остался да деревенька Алексеевка, перешедшая в наследство ему, Федору Федоровичу Ушакову внуку, сыну и племяннику тех, кто пустил здесь корни ушаковского рода.

— В доме живет кто-нибудь? — спросил Ушаков старосту.

— Кроме дворовых, никого…

У барского дома Ушакова встречала большая толпа. Вся Алексеевка собралась — мужики, бабы, ребятишки. Чуть в сторонке, выделяясь от прочих одеждами, стояли два монаха. При появлении барина мужики, обнажив головы, опустились на колени. Монахи поднесли барину хлеб-соль.

— Игумен наш, — оказали они, — шлет тебе, батюшка, свое благословение и будет рад видеть в своей обители.

Ушаков поблагодарил их за хлеб-соль и пообещал быть в монастыре, как только позволит время. Потом обратился к своим крестьянам:

— Здравствуйте, дети мои!

— Здравия желаем, отец наш!..

— Что ж вы на колени-то?.. — сказал Ушаков. — Я не царь какой.

Мужики поднялись и, смелея, стали обступать его со всех сторон.

— Тише вы, — закричал на них староста, — барин устал, барину с дороги отдохнуть надобно. — И к Ушакову: — Проходите в дом, батюшка. С ними успеется.

Ушаков и в самом деле чувствовал себя усталым, ему было сейчас не до разговоров.

— Потом, дети мои, потом. Мы еще успеем обо всем поговорить, — сказал он и в сопровождении старосты последовал в дом.

3

В Санаксарский монастырь Ушаков пошел ранним утром, едва взошло солнце. Федор был немало удивлен, когда, собираясь в путь, Ушаков потребовал одеть его в адмиральский мундир и предупредил, что пойдет в монастырь один, без сопровождения.

— А я как же? — опросил слуга.

— Дома побудешь.

Ушаков шагал по дороге с ощущением неосознанной радости, словно там, в монастыре, его ожидало что-то необыкновенное, торжественно-праздничное. В монастыре была могила дяди Ивана. Он шел поклониться его праху.

Он любил дядю. Помнил, как тот говаривал:

— Справедливость — суть человеческого бытия, все мы должны содержать оную в сердце своем.

А благословляя его, Ушакова, в Морской корпус, сказал полушутя-полусерьезно:

— Езжай и не оглядывайся, если вздумаешь вернуться, то возвращайся лучше адмиралом.

Ушаков исполнил его завещание, вернулся адмиралом. Только дядя в адмиральском мундире его уже не увидит…

Дорога в монастырь шла лесом. Слева бор стоял сплошной стеной, на правой же стороне он сужался местами до узкой полосы, начинал просвечивать. В просветах угадывались лежавшие сразу под кручей пойменные луга, залитые молочным светом.

Ушаков шагал медленно, наслаждаясь смолистым лесным духом, любуясь стройными стволами огромных сосен. Лес был настолько высок и плотен, что солнечные лучи, застряв в зеленой хвое сосновых шапок, не доходили до земли, подернутой утренней сыростью. И все же, несмотря на то что солнце не могло пробиться к дороге, к замшелым подножьям сосен-великанов и робким кустарникам, жавшимся на обочинах, в лесу не было сумрака, он весь светился тем утренним светом, который после восхода солнца еще не успевает стать резким, «огрубиться», — воистину святым светом, тем светом, который пробуждает в лесных птицах желание петь. И они сейчас пели. Слушая их голоса, глядя на красоту, его окружавшую, Ушаков чувствовал, как сердце его таяло от тихой радости. Боже, как же хорошо в лесу!

На какое-то мгновение в сознании мелькнул Петербург, мелькнула дорога от его дома до места службы, которую обычно тоже проходил пешком, но утяжеленный грузом обид… Стоило ли переживать? Махнул бы давно на все рукой да сюда!.. Здесь ждать обид, несправедливостей не от кого. Лес хранит в себе одну доброту. Здесь настоящий рай.

Дорога повернула вправо, и перед глазами неожиданно показалась желтая стена часовни. Монастырь! Да тут, оказывается, совсем рядом!..

Когда Ушаков еще подростком приходил сюда, кирпичной часовни не было. Тогда еще многого не было из того, что представилось его взору, едва дорога вышла из леса. Строения были деревянными, а сейчас всюду кирпич да камень. В центре — красивый собор с высокой колокольней, четыре угловых башни, две однокупольные церкви, дома с монастырскими кельями… Это был совершенно новый монастырь, непохожий на прежний.

"А ведь все это он, он!.." — с восхищением подумал Ушаков о покойном дяде. Дядя его, Иван Ушаков, став в 1768 году настоятелем монастыря, сразу же принялся за стройку. Деньги собирали со всей округи — кто сколько пожертвует. Тысячу рублей пожертвовала монастырю императрица Екатерина II. Кирпич, камень, известь возили на лошадях. Стены класть приглашали местных мастеровых мужиков. Так год от году и строился монастырь…

В соборе шла служба. Едва Ушаков появился в народе, как прихожане стали шушукаться, поглядывая в его сторону. Появление человека в военном мундире, орденах и лентах было всем дивно. Много знатных особ приходило сюда, а чтобы явился полный адмирал со столькими орденами — такого еще не бывало.

Когда служба кончилась, к нему подошли те самые монахи, которые встречали его в Алексеевке. Они сказали, что отец Филарет будет ждать его в своей келье к завтраку, а до завтрака, если Ушакову будет угодно, ему могут показать монастырские храмы и жилища.

Прихожане расходились медленно, распадаясь на мелкие группки, заводя тихие разговоры. Трудно было уловить, о чем они говорили. Может, о том, как сегодня прошла служба и почему на ней не было самого иеромонаха. Или об урожае, который в этом году опять не удался из-за весенних суховеев. А может, о нем, об Ушакове, так поразившем всех своим появлением?

Монахи, взявшиеся сопровождать Ушакова, указывая руками в разные стороны, немногословно объясняли:

— Это — церковь больничная, а та, что у леса, — кладбищенская… Это — мыльня. Тут скарб хранится. Тут квас варят. А тут монахи живут…

— Мне бы на могилу дяди, отца Федора, взглянуть, — сказал им Ушаков.

— Дойдем и до могилы.

Наконец его привели к стене монастырского собора, что с северной стороны.

— Здесь, — показали они на низенькую чугунную ограду, — здесь покоится прах его, отца Федора.

За оградой лежала массивная каменная плита с надписью, а над ней возвышался небольшой чугунный крест. Да, это была могила дяди Ивана, скончавшегося под именем Федора. Ушаков снял шляпу и низко склонился над плитой, стараясь разобрать надпись. Монахи стали креститься.

— Святой человек был отец Федор, — заговорили они, кончив креститься и почтительно отступив от ограды. — Не было среди братии более справедливого, чем он. За справедливость на муки не побоялся пойти.

Ушаков знал, какие муки, принятые на себя дядей, имели они в виду. В 1774 году, в том самом году, когда по России полыхало восстание под водительством Пугачева, крестьяне Темниковской округи, доведенные до отчаяния поборами и жестокостью темниковского воеводы, пришли к игумену искать справедливости и защиты. Много горькой правды сказано было ими.

— Защити нас, отец, — говорили они, — некуда нам больше идти, не к кому больше обращаться.

Отец Федор выслушал их и поехал к воеводе поговорить начистоту. Однако разговора между ними настоящего не получилось, а получился скандал. Отец Федор назвал воеводу грабителем и кровопийцей, тот его — бунтовщиком, пугачевцем. С тем они и расстались. А потом к игумену явились стражники. Над ним учинили суд, обвинив его в сочувствии пугачевцам, лишили игуменского сана, заковали в кандалы и увезли на студеные Соловецкие острова. Девять лет сидел он в темнице Соловецкого монастыря, девять лет ждал решения о пересмотре его дела, возбужденного по наветам злобствующего на него темниковского воеводы. Только в 1783 году Екатерина II соизволила наконец «даровать» ему свободу. Он вернулся в свой монастырь, но вернулся уж с подорванным здоровьем, и через три года его не стало.

О смерти дяди Ушаков узнал, живя в Севастополе, имея чин капитана бригадирского ранга. Никогда до этого не плакал, не плакал даже после известия о кончине родителя, а тут не выдержал, залился слезами. Целый день не показывался перед матросами, отдавшись власти постигшего его горя.

Долго стоял Ушаков у чугунной ограды, вспоминая любимого человека. Но вот он выпрямился, посмотрел на своих спутников — глаза его оставались сухими, — сказал:

— Пойдемте.

— Может быть, еще в кельи заглянем?

После священной для него могилы продолжать осмотр монастыря уже не хотелось, но он согласился: торопиться было некуда…

Его ввели в узкую длинную комнату с единственным окном, выходившим во двор, и четырьмя аккуратно заправленными койками. В келье оказался всего лишь один человек, смотревший в окно. Когда за вошедшими захлопнулась дверь, он повернул к ним свое хмурое лицо, скривил в презрительной усмешке рот и, ничего не сказав, снова обратился к окну, продолжая прерванное занятие.

— Кто это? — спросил Ушаков своих спутников, когда они вышли из кельи.

— Помещик Веденяпин.

— Помещик?..

— Постригли в монашество на пятилетнее покаяние за убийство крепостных своих.

— Он убил человека?

— Двоих: одного батогом, а другого плетью…

Ушаков отказался продолжать осмотр монастыря и попросил отвести его к настоятелю.

Игумен жил в отдельном кирпичном домике недалеко от собора. Сегодня ему недужилось, но при появлении Ушакова он поднялся, пошел навстречу, перекрестил, благословляя. Сморщенное лицо его было желто, борода и волосы отливали древней сединой. А ведь был он лет на шесть-семь моложе Ушакова.

— Присаживайтесь, Федор Федорович, сейчас чаевничать будем. — Он сделал монахам знак, чтобы их оставили одних, и, когда те вышли, спросил: — Понравилось у нас?

Ушаков отвечал, что он восхищен собором и всем ансамблем строений такое встречается не часто.

— Это все он, дядюшка ваш, отец Федор, царство ему небесное. Его главная заслуга. И мне довелось кое-что сделать, — добавил отец Филарет не ради хвастовства, а для того только, чтобы гость знал, с кем имеет разговор. — Раньше я здесь живописцем и зодчим служил. В миру звали меня Былининым. Былинин Филипп Иванович. В монастырь пришел в тот год, когда отца Федора в Соловки сослали. Он был моим первым наставником. А теперь вот самому приходится православных на путь истинный наставлять.

Игумен тяжело вздохнул, вспомнив, видимо, как нелегко приходится нести ему Божескую службу.

— Дядя верил в церковь как в силу, способную утвердить в разуме людей справедливость, — сказал Ушаков.

Игумен подтвердил:

— Это правда. Но примечаю я, — добавил он, — справедливость сию даже среди Божьих служителей утвердить трудно. — Филарет налил из самовара чаю, одну чашку придвинул гостю и продолжал: — Однажды завязался у нас спор с Саровским монастырем из-за озера Глушицы. По справедливости, озеро сие нам должно принадлежать, но Саров стал оспаривать наши права. Дело дошло до консистории. Назначили следственную комиссию. Два года тянула дело сия комиссия. Мы представили ей веские доказательства своего права. И все же решение принято было в пользу Саровского монастыря, потому как у того монастыря более сильные покровители оказались.

Отец Филарет попил немного чаю и вернулся к прерванному разговору:

— Сарову ежегодно многие тысячи рублей жертвуют, даже из Москвы и Петербурга присылают. Недавно граф Разумовский четыре тысячи рублей им пожаловал. Граф Разумовский! А у нас что? Нету у нас таких покровителей. А в деньгах нужда постоянная.

Ушаков почувствовал, как покраснел. В словах игумена послышался скрытый укор. Игумен как бы внушал ему: ты имеешь больше причин быть привязанным к Санаксарскому монастырю, чем Разумовский к Сарову, и денег у тебя хватает, но за все время не получили от тебя даже полушки…

Игумен придвинул к чаю просвирки, но Ушакову уже не хотелось ни есть, ни пить. Ему ничего больше не хотелось.

Домой Ушаков возвращался на лошади: Филарет предложил ему монастырский выезд, и он не отказался. Пробыв в монастыре несколько часов, он настолько утомился, что идти пешком был просто не в силах.

4

Ушаков ехал в примокшанское селение с надеждой обрести здесь полный покой, но не достиг желаемого. Уже больше месяца жил в Алексеевке, а все никак не мог привыкнуть к новой жизни. Оказывается, не так-то это просто уйти, отрешиться от всего, что тебя связывало в течение полувековой жизни, чем ты жил, радовался, страдал, чему отдавал свои силы. Ему почему-то все время казалось, что здесь он вроде гостя, поживет какое-то время и уедет, но куда уедет, еще сам не знает…

Его одолевало смутное беспокойство. Того состояния полнейшего удовлетворения новой жизнью, которое испытал при первом посещении монастыря, точнее по пути в монастырь, уже не было. Собственно, и хандра-то пришла к нему после монастыря. Он утратил интерес к живописным местам. И колокольный звон, доносившийся до Алексеевки, уже не манил его на церковную службу. После разговора с игуменом, сделавшим, может быть, даже неосознанно намек на желание монашеской братии заполучить в его лице щедрого покровителя, ходить к игумену представлялось неудобным. Чтобы это прошло, нужно было время такое же, какое нужно больному для исцеления.

— Ты, батюшка, занялся бы чем, — посоветовал ему как-то Федор. — Без дела и лопата ржавеет.

Ушаков и сам понимал: надо найти дело. Но какое? В первые дни после приезда он, как и обещал себе, занимался записками о Средиземноморском походе русско-турецкой соединенной эскадры, написал несколько новых страниц, а потом бросил. Подумал: кому нужны его воспоминания? В настоящий момент, когда Россия находилась в союзе с Францией и Ионические острова вновь перешли Бонапарту, публикация истории изгнания французов с этих островов могла лишь повредить политике, проводимой Петербургом. Да и напечатать их при нынешнем положении вряд ли кто согласится. Словом, раздумал писать, даже собирался порвать уже написанное, бросить в печь, да в последний момент остановился, спрятал в сундук.

Хозяйственные дела его тоже не увлекали. Чтобы хозяйствовать, надо знать, как это делается, а знания его в этой области, по существу, ограничивались теми впечатлениями, которые сохранились с далекой поры отрочества, когда он босым прибегал на Мокшу смотреть, как мужики вытаскивали сети с серебристой трепещущей рыбой. В страдную пору, бывало, он вместе с деревенскими ребятишками возил на лошадях снопы, и это тоже сохранилось в памяти. Он представлял, как пашут землю, как выращивают хлеб, как его жнут, но знания его были поверхностными, а поверхностные знания Ушаков ставил ни во грош… Вот военно-морское дело — тут совсем другое, тут Ушаков знал все глубоко, досконально.

Уезжая из Петербурга, Ушаков прихватил с собой «Ведомости», где был напечатан высочайший Указ о вольных хлебопашцах, принятый царем еще 20 февраля 1803 года. По этому указу помещикам разрешалось отпускать крестьян на волю вместе с землей на основе обоюдной договоренности. Ушаков собирался воспользоваться этим указом и распустить своих крестьян, чтобы каждый стал сам себе хозяином. Зачем ему крепостные, зачем ему рабы? Разве для жизни мало того, что получает он от казны за полувековую службу свою?

И вот приказал он старосте собрать алексеевских мужиков, а когда те собрались, прочитал им царский указ. Чтение государевой бумаги мужики выслушали внимательно, но своего одобрения не выразили. Стояли перед ним, Ушаковым, словно воды в рот набравши.

— Что ж, дети мои, или воли не желаете?

— Как не желать! Какой птичке в клетке сидеть охота?..

— Тогда что же?

Мужики наконец загалдели:

— Воля хороша с землей да с деньгами.

— Волк на воле, да и воет доволе.

И вдруг:

— Не отвергай нас, батюшка, до гроба верны будем!

Нет, не удалось договориться с мужиками. После сего случая Ушаков пытался выяснить причину их несогласия выйти на "вольное хлебопашество" у старосты, но тот только двусмысленно кряхтел, повторяя одно и то же:

— Кто их знает, батюшка, кто их знает… Мужик он есть мужик, не поймешь его сразу.

— Сдается мне, не поняли они, не проникли в суть указа, — сказал Ушаков. — Возьми себе газету, сам прочти им указ да растолкуй как следует, чтоб поняли. Своими словами растолкуй.

— Растолковать можно, — согласился староста, — только, думаю, напрасно сие. Притеснений от тебя, батюшка, мужик не имеет, оброка с него не требуете. Чего ему еще надо? А прочитать — это можно, это нетрудно. И растолковать, что спросят, растолкую.

Толковал староста с мужиками насчет воли или не толковал, только их отношение к царскому указу не изменилось. В Алексеевке так все и осталось, как раньше было.

В сентябре зачастили дожди. Лес потемнел, стало сыро кругом и до того неприветливо, что не хотелось выходить из дома. Главными предметами внимания Ушакова стали теперь книги и газеты.

Однажды, сидя на оттоманке, он перелистывал старую книгу по морским сигналам, написанную Кушелевым. Давно бы плюнуть ему на эти сигналы, а он все еще тянулся к ним, словно они могли пригодиться ему в будущем. Когда он который уж раз просматривал эти самые сигналы, в комнату, не спрашивая разрешения, вошел Федор. В руках у него была газета.

— Свеженькая, — сказал Федор. — Только что из Темникова доставили, сам Филипп привез.

Ушаков тотчас отложил книгу и взялся за газету. Газеты были для него главнее всего, он по-настоящему тосковал, когда задерживалась их доставка. В его положении они служили ему неким окошечком, через которое можно было заглядывать в мир.

Сразу же бросилось в глаза сообщение о заключении перемирия с Турцией. "Конечно, это хорошо, — обрадованно подумал Ушаков. — Но что последует за сим перемирием?" Вспомнился Сенявин. Куда ему теперь с эскадрой? Чичагов что-то говорил о повелении государя отозвать эскадру в Балтийское море. Но, если Сенявин направится туда, на пути его могут появиться англичане, которые сейчас обозлены и не упустят случая причинить неприятности русским, предавшим дружбу с ними. При сложившихся обстоятельствах было бы благоразумнее уговорить Порту пропустить русские корабли через проливы в Черное море, в Севастополь.

Севастополь… Ушаков прикрыл глаза, стараясь представить, как выглядит сейчас молодой русский город — главное пристанище Черноморского флота, но вместо города в воображении его появилось море, корабли на рейде… Боже, неужели он все это никогда больше не увидит, никогда больше не услышит шума прибоя, звона корабельных склянок, не увидит матросов на вахте?.. Ушаков встал, прошелся по комнате и вдруг напустился на Федора, занявшегося вытиранием пыли на подоконнике:

— Где, куда девал?..

— Что, батюшка?

— Макет. Тот, что из Севастополя прислали.

— Игрушка-то? В сундуке. Еще не доставал после дороги, не до нее было.

— Принеси немедленно.

Борясь с нахлынувшим вдруг беспричинным гневом, Ушаков приблизился к окну и стал смотреть во двор. Там моросил дождь. Молодая скотница с накинутой на голову мешковиной гонялась за свиньей, стараясь загнать ее в хлев, а рядом под навесом стоял верзила из дворовых и давился от смеха. "Неужели вот так и будет до конца?.. — с ужасом подумал Ушаков. — Нет, нельзя так более… Нельзя мне без моря. Надо бежать".

Услышав за спиной возню Федора, устанавливавшего принесенный им макет корабля, Ушаков подошел к нему, сказал умоляюще:

— Друг мой, распорядись, чтобы собрали нас в дорогу. Поедем в Севастополь.

— В Севастополь? Или что там оставили?

— Не могу я тут больше. Не могу!..

Федор хотел было возразить, но, увидев в глазах его страшную тоску, испугался за него.

— Поедем, поедем!.. — заговорил он. — Конечно же поедем! Пока тепло. Соберемся и поедем.

Ночью Федор трижды поднимался на второй этаж, на цыпочках подходил к двери барской спальни и слушал: спит адмирал или не спит? Из спальни доносилось неровное дыхание. Ушаков спал, хотя и сон его был неспокоен.

В Севастополь Ушаков выехал через несколько дней, взяв с собой Федора.

5

Победу над турецким флотом Сенявин отпраздновал шумно и весело. Все было: и пушечное салютование, и благодарственное молебствие, и угощение для низших чинов, и пир на флагманском корабле с участием старших офицеров. Сенявин умел и дело делать, умел и повеселиться.

На пиру Арапов сидел рядом с самим адмиралом. Рана, полученная им в сражении, сильно беспокоила, и ему приходилось делать над собой большие усилия, чтобы не выдавать боли.

Застольных провозглашений было предостаточно. Не забыли выпить и за здоровье Ушакова. Этот тост провозгласил сам Сенявин, и офицеры тотчас к нему присоединились. Кто-то добавил:

— За Ушакова и его славного ученика, командира нашего, вице-адмирала Дмитрия Николаевича!

Арапов до этого в бокале мочил только губы, а тут выпил до дна. То, что Сенявин предложил тост за Ушакова, еще выше подняло его в глазах подчиненных. Сенявин не желал приписывать себе лишнего. Ведь победа над турками у Афонской горы стала возможной только благодаря применению тактики Ушакова. Именно ему, Ушакову, принадлежит идея «кейзер-флага» — выделять отряд кораблей для вторжения в боевой порядок противника и вступления в бой с его флагманскими кораблями. В сражении у Афонской горы роль «кейзер-флага» была возложена на фрегаты «Сильный» и «Рафаил», на борту которого довелось быть Арапову. Именно эти суда перерезали неприятельскую линию, а «Рафаил» героическими действиями так сковал неприятельский флагман, так оглушил его своим огнем, что турецкий капудан-паша лишился возможности управлять боем. Это привело в конце концов к замешательству среди неприятеля и его полному поражению.

— Господа офицеры! Братцы мои!.. — кричал захмелевший контр-адмирал Грейг. — А все ж мы молодцы! В Адриатике прищемили хвост французам, в Архипелаге утерли нос туркам. Мы теперь главные в Средиземном море. Мы, братцы мои!..

Это был еще сравнительно молодой адмирал. Горячий. Смелый. В выигранном сражении отличился тем, что по приказу Сенявина погнался за отступавшими турками, у берегов Мореи нагнал три их корабля, в том числе один линейный, и открыл по ним огонь. Будучи в панике, турки посадили суда свои на мель, подожгли их, после чего кто на лодках, кто вплавь устремились к берегу, надеясь найти там спасение.

— Молодцы мы или не молодцы, — с улыбкой отозвался Сенявин на восторги своего боевого товарища и помощника, — а после сей победы положение наше стало прочным. Турки заперты в Дарданеллах. Не в силах предпринять против нас что-либо серьезное и французы. Вот за это, друзья мои, давайте и выпьем еще раз!

Когда пир уже подходил к концу и пирующие заметно отяжелели, Сенявину доложили, что из Петербурга прибыл курьер со срочным пакетом.

— Где же он, ваш курьер? Тащи его сюда, — сказал Сенявин.

Курьером оказался молоденький лейтенант, почти мальчишка, такой чистенький, такой ухоженный, словно за ним не было многих тысяч верст трудной дороги.

— От его высокопревосходительства адмирала Чичагова, — отчеканил курьер давно приготовленную фразу и подал Сенявину пакет.

— Стоп! — остановил его командующий. — Прежде должен выпить с нами. За нашу победу! — добавил он, как приказ, и обратился к матросу, обслуживающему господ офицеров: — Алексей, подай сюда чистый кубок, да выбери побольше.

Напрасно лейтенант отчаянно мотал головой, отнекивался, уверяя, что сроду в рот не берет хмельного. Сенявин был неумолим.

— Или кубок, или за борт!

Лейтенанту пришлось-таки выпить. Только после того как в кубке не осталось даже глотка, Сенявин принял пакет, на глазах у всех распечатал и тут же принялся читать вложенные в него бумаги. Лицо его сделалось серьезным, потом выразило досаду. Было видно, что пакет не обрадовал его. Веселье за столом угасло. Офицеры вспомнили о своих кораблях, неисполненных делах и стали один за другим выходить из-за стола. Командующий их не удерживал.

— Да, да, можно идти, — рассеянно отвечал он на просьбы разрешить удалиться.

Арапов решил, что ему тоже лучше уйти, и направился в свою каюту. От выпитого вина слегка кружилась голова. Хотелось воды — обычной, холодной, но в каюте не оказалось ни одной капли. Вахтенный матрос, к которому он обратился, пообещал это дело быстро исправить.

— Сей момент, ваше благородие, сей момент!..

Захватив жбан, он побежал вниз, где хранились бочки с водой. Ждать его почти не пришлось. Он вернулся минуты через три с полным жбаном. Кроме жбана, в руке у него была еще оловянная кружка.

— А это зачем? — удивился Арапов, показывая на кружку.

— Тут у меня тертый хрен, ваше благородие, — отвечал матрос. — С водичкой зело хороша штучка, хмель как рукой снимает.

Он вел себя несколько развязно, но обижаться на него было просто невозможно. В выражении его больших синих глаз было что-то наивно-плутовское, что заставляло невольно улыбаться.

— Как тебя зовут?

— А я, ваше благородие, имени своего настоящего, кажись, уже не помню. На корабле Бахарем зовут. Бахарь, и только. Привык.

Арапов вспомнил, как однажды о нем рассказывал Сенявин. Вице-адмирал считал его лучшим на корабле слесарем и первым балагуром. Такие матросы ему нравились, и он бывал с ними на "ты".

Арапов взял из кружки ложку резко бьющей в нос пахучей массы, положил себе в стакан, а кружку вернул.

— Благодарю, братец. Непременно попробую зелья твоего.

Вода с хреном действительно оказала благотворное действие. Он даже решил перед сном почитать немного.

О перемене настроения Сенявина после полученного пакета он не думал. Подобные перемены у вице-адмирала случались довольно часто, и люди, его знавшие, давно уже к этому привыкли. Сколько раз случалось: рассказывает веселые байки, хохочет, а потом вдруг насупится, сожмет зубы, и тогда лучше оставляй его одного…

У Арапова был старый журнал "Вестник Европы", который привез с собой из Петербурга — купил у одного офицера. Поскольку читать больше было нечего, в свободное время он всегда брался за него. А вообще-то интересный журнал. Он издавался Карамзиным и в свое время пользовался широкой известностью. В нем печатались не только литературные произведения, но и статьи политического направления. В том номере, что имелся у Арапова, вызывали интерес пространные рассуждения самого Карамзина "О любви к отечеству и народной гордости".

Перелистывая книгу в поисках места, откуда интереснее начать чтение, Арапов услышал, как резко открылась дверь, и в то же мгновение он увидел Сенявина, вошедшего к нему с пакетом в руке, тем самым, что доставил ему столичный курьер.

— Можно?

— Разумеется, Дмитрий Николаевич, — поднялся с койки Арапов, отложив книгу.

— Карамзина читаешь?

— Журнал "Вестник Европы", только старый.

Сенявин, не ожидая приглашения, сел на койку и озабоченно потер ладонью щеку. От недавнего хмельного веселья в нем не сохранилось никаких признаков. Он был абсолютно трезв, только имел такой вид, словно жаждал с кем-нибудь поругаться.

— Какие-нибудь неприятности? — спросил Арапов, остановив взгляд на пакете, который Сенявин не выпускал из рук.

Командующий кисло усмехнулся:

— Да как сказать… Наш государь и Наполеон Бонапарт вошли в дружеские сношения, а это означает, что войне конец. Тут вложена переписка между государями. Только я ничего не понимаю… Я человек военный, прямой, а тут уму непостижимые зигзаги. Ты только послушай!.. — Сенявин извлек из пакета несколько листков, нашел в них отмеченные места. — Слушай, что пишет Бонапарт нашему государю: "Я отправил генерала Савиньи к вашему императорскому величеству выразить совершенное мое почтение и желание найти случай, который мог бы удовлетворить вас, сколь лестно для меня приобрести вашу дружбу. Примите оные, ваше величество, с тою благостию, которой вы отличаетесь, и почтите меня одним из тех, которые более всего желают быть угодными. Затем прошу Бога, да сохранит он ваше императорское величество под своим покровом. Наполеон". — Сенявин обратил взгляд к Арапову: — Соображаешь, что к чему? Послушай, что ответил на сию любезность наш государь. Вот: "Главе французского народа. Я получил с особой признательностью письмо, которое генерал Савиньи вручил мне, и поспешаю изъявить вам совершенную мою благодарность. Я не имею другого желания, как видеть мир Европы, восстановленный на честных и справедливых правилах. Притом желаю иметь случай быть вам лично угодным. Примите в том уверение, равномерно, как и в отличном моем к вам уважении. Александр". Дошло?

Арапов пожал плечами:

— Обычная дипломатическая переписка.

— В том-то и дело, что не обычная, — возразил Сенявин. — Вдруг императоры и в самом деле помирились? Что тогда прикажете делать нам?

— Но вместе с перепиской монархов в пакет, наверное, вложены какие-то инструкции?

— Если бы они были! Но таковых нет. Есть только письма. Адмирал Чичагов, видимо, полагает, что я должен сам решить, как быть: то ли заводить с французами и их союзниками, турками, подобную переписку, раскрывать им объятия, то ли продолжать войну.

Арапов сочувственно покачал головой. Командующий и в самом деле оказался в весьма трудном положении.

— И что же вы все-таки намерены делать?

Сенявин ответил не сразу. Сказал тихо, но решительно:

— Поступим так же, как и в прошлом году. Плюнем на пакет и будем продолжать гнуть свое, пока не получим твердого высочайшего повеления.

В августе прошлого года Сенявин игнорировал известие о договоре с французским правительством, подписанном Убри, и не стал приостанавливать военные действия. Но тогда он угодил в самую точку, договор вскоре превратился в пустую бумажку, и его поведение в конце концов было одобрено императором. Однако трудно предвидеть, как дело повернется сейчас…

— Что это у тебя в стакане? — вдруг спросил Сенявин.

— Вода с тертым хреном, матрос один принес. Очень бодрит. Желаете попробовать? Был полный стакан, я половину выпил.

Сенявин с недоверчивым видом взял стакан, понюхал, сделал глоток, еще раз понюхал и поставил на место.

— Вроде ничего, освежает не хуже лимона. — И, вспомнив о чем-то, промолвил загадочно: — Россия!

Не пытаясь угадать его мысль, Арапов молчал.

— Устал!.. Надоело… — снова принялся тереть щеку Сенявин. — Порою хочется плюнуть на все, поставить паруса да домой!.. — Поскольку Арапов продолжал молчать, через некоторое время заговорил снова: — Во время прошлого похода, когда освобождали Ионические острова, я часто замечал на лице Ушакова смертельную усталость. Я тогда не знал ее причины. Теперь до меня дошло. Мы, военачальники, устаем не столько от баталий, сколько от соприкосновения с политикой, направляемой неумелыми руками.

Сказав это, Сенявин поднялся, сделал прощальный жест и ушел к себе.

* * *

Дни проходили незаметно. В эскадре Сенявина заканчивали чинить корабли, поврежденные в последнем сражении с турками. Возвращались в строй после излечения раненые матросы и офицеры. На острове Тенедос, главной базе эскадры в районе Архипелага, усиливались береговые укрепления. Шла подготовка к новым баталиям.

Однажды у острова Тенедос появились под английским флагом четыре огромных линейных корабля, два фрегата и один бриг.

— Бьюсь об заклад, — воскликнул Сенявин, — англичане узнали о нашей победе и теперь предложат нам план совместных действий.

Вице-адмирал не ошибся. Едва прибывшие суда стали на рейд, как на русский флагман прибыл командующий английской эскадрой лорд Коллингвуд. Сенявин встретил его очень радушно, с музыкой, и сразу же пригласил к себе в каюту. Арапова с ним не было, и какой шел разговор между ними, он не знал. Кое-что ему стало известно только после встречи командующих. Лорд Коллингвуд дал Сенявину согласие произвести обеими эскадрами совместное вторжение в черноморские проливы, чтобы выяснить, что сталось с турецким флотом после Афонского боя и может ли он оказать сопротивление объединенным русско-английским силам. Обо всем этом Арапову сообщил сам Сенявин.

— А когда выступать? — спросил он его.

— Скоро, — последовал ответ.

Однако прошла неделя, другая, а команды к выступлению все не поступало. Что-то недоговорено было между командующими… Как-то после обеда Арапов вышел на палубу, посмотрел на море и удивился: в том месте, где рейдовали англичане, катились одни только волны, суда союзников словно в воду канули.

— Куда подевались англичане? — обратился Арапов к вахтенному офицеру.

— Ушли своей дорогой.

— Как ушли? А совместный поход?

Вахтенный сказал, что в такие вещи его не посвящают, и посоветовал обратиться к самому адмиралу.

Арапов не встречался с Сенявиным уже несколько дней: адмирал не вызывал его, а идти к нему самому не было подходящего повода. Но теперь он решился идти.

Сенявин был у себя. Появлению адъютанта он не удивился. Арапову показалось, что он ему даже обрадовался.

— Проходи и садись. Будем пить.

Перед ним стояли тарелки с остатками обеда и два штофа, в одном из которых оставалось лишь немного на донышке. В одиночку и тем более в обеденное время Сенявин обычно не пил, а тут, на-ко тебе, будто и не он вовсе. Лицо стало красным, глаза потемнели. В Сенявине что-то осталось от потемкинских привычек — с той поры, когда он, еще молодым офицером, пользовался особым кредитом светлейшего, выполняя его личные поручения. Правда, Сенявин не впадал в длительную хандру, как бывало с Потемкиным, но, когда его что-то расстраивало, он, как и Потемкин, приказывал подавать себе вино, надеясь найти в нем утешение.

— Пришел о чем-то спросить?

Арапов сообщил об отплытии англичан.

— Ну и хорошо, что ушли, — промолвил на это Сенявин, — нам с ними не по пути.

— Вы хотите сказать, что совместный поход в пролив отменен?

— Получено высочайшее повеление прекратить враждебные действия против Порты.

Сенявин допил остававшуюся в стакане водку и с неестественной улыбкой уставился на Арапова:

— Почему не кричишь ура? Не рад перемирию? Впрочем, выпей сначала. Не одному же мне пить.

Арапов выпил немного, потом сказал:

— Может, я многого не понимаю, но я не вижу причины для уныния. Перемирию солдат всегда рад.

— Я, братец ты мой, не унываю, — качнул головой Сенявин. — Не этим я огорчен. Его величество изволил прислать мне текст договора между Россией и Францией, подписанный в Тильзите. К договору приложены "Отдельные и секретные статьи". А статьи оные, братец ты мой, такие, что язык не поворачивается сказать… — Он налил из штофа полстакана, подкрепился глотком и с театральными жестами стал цитировать по памяти: — "Статья первая. Российские войска сдадут французским войскам землю, известную под именем Каттаро. Статья вторая. Семь островов в полную собственность и обладание его величества императора Наполеона…"

— Каких островов, Ионических?

— А каких же еще? То, что было завоевано Ушаковым и нашей эскадрой, брошено коту под хвост… Не представляю, как я сообщу сие решение сенату Ионических островов?

Арапов наконец-то понял причину хандры адмирала и проникся к нему сочувствием. Сенявин принимал личное участие в освобождении Ионических островов, и ему было совсем не безразлично, какая судьба их постигнет. Ионическим грекам при сложившихся обстоятельствах не давалось выбора: они должны были отказаться от «дарованного» им самоуправления, от установленного Ушаковым государственного порядка, основанного на полном уважении их национальной самобытности, и перейти под самодержавную власть парижского диктатора, служить интересам бонапартовской военщины, интересам французских купцов и промышленников. Нет, не обрадуются островитяне Тильзитскому договору! Да разве только они не обрадуются? А славяне Адриатического побережья, воевавшие против французов под знаменем Сенявина? Ведь Сенявину повелевалось вывести войска и оттуда тоже, вернуть французам освобожденную им совместно с черногорцами крепость Боко-ди-Каттаро.

— Куда же мы теперь? — растерянно спросил Арапов.

— Домой. Куда же еще?.. — Сенявин полез в железную шкатулку, прибитую к краю стола, чтобы не сваливалась, и достал оттуда бумаги. — Вот, тут все написано… Рескрипт его величества. Тут написано — слушай: "Французское правительство, приняв на себя попечение о восстановлении доброго согласия нашего с Портою, первые старания свои обратит к тому, чтоб истребовать согласия Порты на свободное возвращение Черноморской нашей эскадры, ныне в Дарданеллах находящейся, опять в Черное море…" Далее государь пишет, что пока не будет получено разрешение Порты на проход черноморских кораблей из Архипелага в Черное море, они должны оставаться у острова Корфу. Согласно высочайшему повелению, в Черное море должны пойти только те суда, которые приписаны к черноморским портам. Что же касается главной эскадры, то она должна возвратиться в Балтийское море.

— В Балтийское море? А англичане нас пропустят?

— В том-то и штука, что государь о сем умалчивает. Возвращайтесь, говорит. А каким образом возвращаться, инструкций о том в рескрипте не содержится. А я мыслю, — продолжал все выкладывать Сенявин, — дело это не совсем простое. До этого англичане были союзниками, а теперь из друзей превратились в неприятелей. Мы не можем не считаться с этим, не можем тешить себя надеждой, что они не решатся напасть на нас. Да что там толковать! Ломай не ломай голову, а выхода из положения все равно не придумаешь. Лучше выпьем. — И он принялся наполнять водкой стаканы.

Весь этот день Сенявин оставался в своей каюте. Перед матросами и офицерами он появился только на следующий день, к удивлению Арапова, появился, как всегда, подтянутый, чисто выбритый. Однако следы вчерашней хмельной неумеренности все же оставались — лицо было помято, под глазами виднелись мешки.

Первым его приказом было вызвать контр-адмирала Грейга.

— Будем сниматься? — спросил Арапов.

— Подождем.

Погода стояла тихая, теплая. Небо — белесое, будто бы подернутое туманом. Цвет моря какой-то необычный, бирюзовый. Только Тенедос оставался в прежних своих красках. Бурые камни на берегу, зеленые рощицы, белые домики с красными черепицами, желтые песчаные осыпи на холмах… В другие дни вид острова всегда радовал Сенявина, но сейчас командующий смотрел на него с безразличием. Ах, Тенедос, Тенедос!.. Сколько крови пролито, чтобы завоевать и удержать тебя от неприятеля! И вот теперь тебя приходится оставлять. Тебе снова предстоит находиться под управлением турок.

Грейг явился очень быстро.

— Вы, кажется, рвались в настоящее дело, адмирал? — встретил его Сенявин, согнав с лица постное выражение. — Вот вам задание: соберите на берегу тысячу человек и сравняйте с землей все укрепления.

— Будет исполнено, ваше превосходительство, — ответил Грейг.

Когда катер его отвалил от флагмана, Сенявин поискал глазами адъютанта, позвал к себе.

— Обратите внимание, как ведут себя настоящие адмиралы, — сказал он ему с едва уловимой иронией. — Завидная исполнительность. Выслушал приказ и — ни одного вопроса: зачем разрушать, почему?.. Ты-то небось спросил бы, — добавил он, взглянув на Арапова.

— Возможно, — ответил тот.

Сенявин сделался задумчивым, минуты две молчал, потом заговорил, хмурясь:

— Я не верю в это перемирие. Турки уже завтра могут снова взяться за оружие. Лучше срыть все это лопатами да ломами, чем потом разрушать пушечными ядрами.

Работа по разрушению береговых укреплений продолжалась почти две недели. Наконец Грейг доложил, что дело сделано, и Сенявин отдал по эскадре приказ плыть к острову Корфу.

6

Гарнизон Корфу салютовал прибывшей эскадре тремя пушечными залпами. Что касается мирных жителей, то они сбежались на берег с цветами.

— Они за нас радуются, — глядя со шканцев на берег, говорил Сенявин, — они знают о нашей Афонской победе, но не знают другого…

Он приказал подготовить для высадки на остров катер.

— И еще, — обратился к адъютанту. — Распорядитесь, чтобы завтра к полудню пригласили ко мне сенаторов. Я приму их в главной квартире.

— Ночевать будете на корабле или останетесь там?

— Там. Хочу подольше походить по твердой земле. Кто знает, когда еще придется побывать на этом острове!.. Может, даже и не придется вовсе.

Адмиральский катер встречали с оркестром и почетным караулом. Тысячи людей приветствовали адмирала флажками, криками «ура», «виват». Едва Сенявин поднялся на бак катера, готовясь спрыгнуть на землю, как его подхватили сильные руки и понесли прямо к оробевшему коменданту гарнизона, стоявшему у выстроенного караула. На адмирала и сопровождавших его офицеров посыпались цветы.

— Ура-а-а! Вива-а-т!

Сенявин принял от коменданта рапорт, приветственно помахал островитянам, чем вызвал новый прибой восторгов, и со своей многочисленной свитой направился в город, к зданию главной квартиры.

Вскоре туда же, в главную квартиру, направились и командиры кораблей, тоже высадившиеся на берег. Сенявин решил провести на острове военный совет.

Восторженная встреча не развеселила командующего. Он оставался неулыбчивым, внутренне сосредоточенным, хмурился немного, словно испытывал неловкость от проявленного к нему чрезмерного внимания, внимания к человеку, которому в скором времени предстоит сообщить им неприятную весть.

Военный совет продолжался недолго. Сенявин сообщил об условиях Тильзитского договора, заключенного между Россией и Францией, о высочайшем повелении передать французам Ионические острова и Боко-ди-Каттаро, а самой эскадре после сдачи островов и крепости отправиться на родину. Собравшиеся выслушали сообщение командующего в напряженном молчании. Многие были поражены. Это было видно по тому, как побледнели их лица и как они оглядывались по сторонам, словно ища подтверждения тому, что слышали своими ушами. Арапову казалось, что сейчас разразится буря, но бури не произошло. Никто не подал голоса даже тогда, когда Сенявин, кончив сообщение, предложил задавать вопросы или высказать свои соображения.

— Что ж, господа, — сказал Сенявин, подождав немного, — если вопросов нет, если вам все ясно, прошу вернуться на свои корабли и заняться тем, что требует от нас трудное и длительное плавание от Средиземного до Балтийского моря. Что касается служб гарнизона, то им необходимо подготовить форты и прочие сооружения для передачи нашим новым союзникам. Французы могут прибыть в Корфу не нынче-завтра. Желаю удачи, господа!

Удачи… Командующий еще мог говорить об удаче! Какую еще удачу можно ожидать, когда уже добытое в нелегких боях, омытое кровью русских солдат и матросов отдается в руки недавнего противника столь унизительным сговором!

Пока шел совет, люди молчали, не осмеливаясь выступить против воли государя, но теперь, когда совет кончился, их словно вывернуло. Зашумели, заспорили. Нет, им было далеко не все равно, какие статьи значились в Тильзитском договоре!

— Это ужасно! — слышались возмущенные голоса. — Что подумают о нас в Европе? Пойти на такое унижение!

— Неслыханные уступки Бонапарту только возвысят его, после таких уступок он может потребовать от нас еще большего.

Сторонники договора, а нашлись и такие, возражали:

— Но что нам делать с нынешними союзниками! Англичане только о себе, о собственных выгодах думают. Лучше дружба с Наполеоном, чем связь с такими союзниками.

Сенявин не поднимался из-за стола, ожидая, пока все не покинут помещение. У него был страдальческий вид. Необходимость покинуть острова, выбросить за борт плоды побед, несомненно, вызывала в нем не меньше горечи, чем в других военачальниках. Но положение командующего обязывало его молчать.

Когда все наконец ушли, Сенявин спросил задержавшегося Арапова:

— Ужин готов?

— Готов, Дмитрий Николаевич, — ответил Арапов. — И ужин, и постель тоже…

— Выйдем на свежий воздух, подышим немного.

Вечер был безветренный, приятный. В городе обильно светились огни. По улицам под зажженными фонарями прогуливался народ.

Русская речь смешивалась с греческой. Где-то играла флейта, слышался девичий смех. На скамейке под раскидистым деревом, что против главной русской квартиры, какой-то матрос обнимал худенькую гречанку. Девушка что-то объясняла ему на своем языке, он, не зная греческого, все же каким-то образом понимал ее, что подтверждалось его поминутными восклицаниями:

— Ага! Все так! Точно.

Глядя на эту уединившуюся и, казалось, счастливую в своем уединении пару, Арапов вспомнил о родной русской стороне и впервые с сомнением подумал о том, правильно ли поступил, напросившись в экспедицию, которая оказалась совершенно бесплодной? Не лучше ли было остаться в России, заняться розыском Марии? А впрочем, стоит ли ее искать, когда она уже определила свою судьбу, уйдя в монастырь? Пожалуй, в его положении благоразумнее было вернуться в родную Березовку и править имением, которое находится сейчас на попечении тетушки Аграфены, после смерти отца оставшейся единственным близким ему человеком.

Арапов не помнил своей матери: она умерла, когда ему не было еще и четырех лет. Мать мальчику заменила добрая тетушка, сестра отца, не имевшая своей семьи. Она баловала своего Сашеньку, как называла племянника, ни в чем ему не отказывала. Однажды, гоняясь по деревне с крестьянскими ребятишками, юный Арапов услышал мелодичные звуки балалайки и невольно остановился, заслушавшись. Играл рыжий парень, что сидел на бревнах против окон приземистого крестьянского жилища. Зачаровал тот парень своей игрой, и Саше тоже захотелось стать обладателем такого чудесного инструмента. Тетя Аграфена, которой он рассказал о своем желании, послала за балалайкой в Инсар домашнего учителя. Тот балалайку не купил, зато привез изящную скрипку. Учитель уверял, что балалайка есть забава мужицкая, скрипка же придумана для людей благородного звания. Молодой барин согласился: скрипка так скрипка, только бы научиться хорошо играть. Но тут оказалось, что учить-то некому. Домашний учитель не знал даже, как правильно смычок держать, а про настройку инструмента и говорить нечего. Нужен был учитель по музыке, и тетя Аграфена сказала об этом своему брату, Сашиному батюшке. Тот, выслушав ее, нахмурился:

— Нечего ему пустым делом голову забивать. Отвезу его в Шляхетский корпус, пусть военным наукам обучается, морским офицером станет.

— Боже праведный! — всплеснула руками тетя. — Какой из него офицер? Да он и муху шлепнуть боится. И мал еще, не примут такого.

— Примут. У Истомина в корпусе крепкая рука, а он нам не чужой.

Как ни отговаривала его тетушка, он настоял на своем: дождался санного пути и сам повез сына в Петербург… "Должно быть, такая была моя судьба", — вздохнул Арапов, вспомнив былое на этой чужой, нерусской земле.

Сенявин время от времени тоже вздыхал.

У него были свои заботы. Трудно было догадаться, о чем он думал в эти минуты — может, как и Арапов, вспомнил прошлое или беспокоился о семье, оставшейся в Ревеле, а может, его все еще угнетала мысль о несчастной судьбе населения Корфу и других Ионических островов, о той тяжкой роли, которая выпала на его долю. Нет, не пожелал бы он, Арапов, быть сейчас на его месте.

— Пошли ужинать, — круто повернул домой Сенявин. — Завтра предстоит трудный день.

Встреча с представителями Республики Семи Островов намечалась вначале на полдень, но потом была перенесена на два часа пополудни, так как не все сенаторы собрались к указанному сроку. Арапов в это время дежурил в приемной командующего и не мог видеть, как проходила встреча, не слышал, о чем там говорили, но он обратил внимание, какими возбужденными, даже гневными выскакивали из адмиральской комнаты сенаторы после совещания. Один сенатор выбежал таким разъяренным, что буквально вырвал из рук Арапова свою шляпу, которую тот хотел ему подать, и при этом так сверкнул на него глазами, что ему стало не по себе.

После совещания Сенявин никого не принимал. Обедал один. Арапов осмелился зайти к нему только вечером — надо было доложить о передаче дежурства другому офицеру. Сенявин сидел за столом в глубокой задумчивости, погрузив лицо в ладони.

— Ах, это вы!.. — очнулся он, услышав шаги Арапова. — С чем пришли?

Арапов доложил о дежурстве и спросил, не прикажет ли его превосходительство принести свечи?

— Да, да, пусть принесут, — услышал он ответ.

Распорядившись в приемной насчет свечей, Арапов вышел на улицу. Было совсем темно. Вчера в эту пору в домах светились окна, а сейчас нигде не было видно огней, если не считать домов, в которых квартировали русские. На улице хоть бы голос раздался. Тихо и пусто кругом. До слуха доносились лишь отдаленные всплески морского прибоя — однообразные и унылые, наполнявшие сердце смутной тревогой. "А ведь это похоже на выражение протеста, — глядя на притихшие в темноте дома, подумал вдруг Арапов. Горожанам уже известно все, потому и попрятались, не желая в обиде своей видеть больше русских…"

Оставаться на улице больше не хотелось. Арапов вернулся к себе и лег спать, отказавшись от ужина. Утром, проснувшись, он сразу же пошел купаться.

Море было неспокойным. Волны набрасывались на берег с неумолимой злостью, словно желали свести с ним давние счеты. Однако вода оставалась теплой, и Арапов долго плавал, нырял, плескался…

С пляжа он возвращался посвежевший, проголодавшийся. Утро только разгоралось, и он очень удивился, когда в этот ранний час увидел на улице против главной квартиры огромную толпу. Многие женщины держали на руках детей. Дети плакали, но их не успокаивали, матери, казалось, даже этого хотели.

— Что сие значит? — спросил Арапов встретившегося матроса.

— Бунт, ваше благородие.

— Какие глупости!.. Что хотят эти люди?

— А кто их знает, ваше благородие… Лопочут по-своему.

Когда Арапов приблизился к толпе, несколько женщин, выставляя перед ним плачущих младенцев, стали что-то ему выкрикивать, но вскоре, поняв, видимо, что с ним не объясниться, оставили его в покое и двинулись к русской резиденции. Они пожелали иметь дело с самим командующим. Они кричали, требуя, чтобы адмирал вышел к ним сам.

Сенявин появился в сопровождении переводчика и двух сенаторов, которые, по всему, посылались к нему толпой. С его появлением шум усилился, толпа стала напирать, стараясь быть ближе к адмиралу. Плач детей, голоса их матерей, громкие выкрики мужчин и это движение в толпе, направленное в сторону адмирала и кое-как сдерживаемое подоспевшими матросами и некоторыми из этой же толпы, — все это было ужасно. Арапов не знал греческого языка, из бури непонятных возгласов он улавливал одно только слово, неоднократно повторявшееся: «Ушаков». И по тому, с каким выражением произносилось это слово, означавшее фамилию известного им русского флотоводца, он догадывался о смысле выкриков этих разгневанных людей. Они говорили: "Ушаков даровал нам свободу, а вы нас предаете, возвращаете прежним поработителям!"

Сенявин подождал, пока толпа не успокоится, и когда наконец стало не так шумно, начал говорить — внушительно, твердо:

— Друзья мои, мы вынуждены оставить вас в силу договора, заключенного между моим государем и Наполеоном. Но мы уходим от вас с надеждой, что французы, которые заменят наш гарнизон, выполнят свое торжественное обещание не причинять вам зла.

О "торжественном обещании" французов не чинить островитянам зла в документах, полученных Сенявиным, ничего, конечно, не говорилось, но надо же было как-то успокоить толпу!

В ответ на выступление русского командующего раздались новые выкрики, но уже не такие громкие и требовательные, как раньше. Мало-помалу толпа успокоилась, Сенявин ответил на вопросы, потом, выступив вторично, тепло поблагодарил собравшихся и в их лице всех жителей Ионических островов за дружеское отношение к русским солдатам и матросам, после чего удалился. Толпа стала расходиться.

Арапов пошел в столовую и обрадовался, когда увидел, что Сенявин уже там. Командующий сидел за одним столом вместе с Грейгом и флаг-офицером.

— Присаживайся к нам, — пригласил его адмирал.

Завтракали молча. Сенявин ел с неохотой, все время озирался по сторонам, словно ждал кого-то. Когда, кончив завтрак, он поднялся из-за стола, подошел дежурный офицер, чтобы доложить о прибытии представителей французского командования для приема гарнизонных сооружений. На лице командующего появились красные пятна.

— Я не желаю их видеть, скажите им, что болен… Адмирал, — обратился он к Грейгу, — прошу вас, займитесь ими.

Эскадра оставила Корфу 19 сентября. Корабли подняли паруса с восходом солнца. Никто из матросов и офицеров в это время уже не спал, все были на ногах, оставались на палубе даже сменившиеся после вахты. Сенявин стоял на корме и неотрывно смотрел на медленно удалявшийся берег. Прислуживавший ему матрос держал наготове стаканчик и штоф водки. Сенявин имел привычку при выходе в плавание выпить стаканчик, но сейчас он, казалось, забыл о водке.

— Ну вот, капитан-лейтенант, — тихо промолвил Сенявин, обращаясь к Арапову, — были мы тут и больше здесь нас не будет.

В последнее время адмирал слишком часто стал прикладываться к спиртному, и было опасение, что после пережитого им в Корфу он может запить.

— Дмитрий Николаевич!.. — В голосе и во взгляде Арапова была не просьба, а настоящая мольба. — Дмитрий Николаевич, прошу вас, оставьте это. Вам нельзя больше…

— Пить? — Сенявин увидел матроса со штофом, прогнал его и вплотную подошел к Арапову: — Не думай обо мне худо, братец. Я еще не разучился управлять собой. Увидишь, до конца плавания не возьму в рот даже капли. Мне теперь, как никогда, нужна трезвая голова.

7

При въезде в Севастополь Ушакову пришлось испытать то же волнение, что и перед Темниковом. И в этом не было ничего удивительного. Севастополь занимал в его жизни гораздо больше места, чем другие города. Здесь он вырос как флотоводец, здесь получил всеобщее признание, обрел заслуженную славу. С севастопольской землей смешан его пот. Уже будучи командующим Севастопольской эскадрой и главным портовым начальником, он занимался не только делами чисто военными, но и благоустройством города, строительством домов, казарм, госпиталей, устройством скверов и парков. Севастопольцы неспроста называли его отцом города. Именно при нем, благодаря его неусыпным заботам Севастополь стал таким, каким ему надлежало быть.

В Крыму это был самый молодой город. Начало ему положили русские матросы вскоре после присоединения Крыма к России. В апреле 1783 года командующий Азовским флотом вице-адмирал Клокачев получил из Петербурга задание произвести "опись крымских берегов" и осмотр бухты близ татарского селения Ак-яр — той самой бухты, на которую еще в 1778 году обратил внимание генерал Александр Васильевич Суворов, приказав войскам своим возвести по обеим сторонам ее укрепления. Исполнение повеления Петербурга командующий флотом поручил капитану второго ранга Берсеневу, командиру фрегата «Осторожный». Берсенев нашел бухту очень удобной для стоянки судов, о чем немедля рапортовал вице-адмиралу. Вскоре командующий Азовским флотом отправился туда сам, сопровождаемый четырьмя фрегатами. Бухта ему тоже понравилась. Спустя некоторое время в ней бросили якоря еще шесть фрегатов, прибывших из Керчи под командованием контр-адмирала Мекензи, англичанина по происхождению, находившегося на русской службе. С прибытием всех этих судов началось строительство порта, который флотские команды стали называть Ахтиаром. В Петербурге одобрили действия флотских команд, но с названием порта не согласились. Императрица Екатерина II повелела назвать порт иначе — Севастополем, что в переводе с греческого означало: славный город.

Хотя застроенное место и называли городом, продолжительное время оно оставалось небольшим поселением. Черты настоящего города оно стало обретать лишь во время русско-турецкой войны и особенно после войны, когда над портом начальствовал Ушаков как командующий Черноморским флотом. По его приказу здесь были возведены казармы, морской госпиталь, портовые магазины, склады и много жилых домов. Частное строительство без соответствующего разрешения было категорически запрещено. Дома стали возводиться только по общему городскому плану с обязательным насаждением против них фруктовых деревьев.

Так появился новый черноморский город. При Ушакове в нем проживало 15 тысяч жителей. Сейчас, конечно, населения в нем стало больше. В 1804 году Петербург объявил его главным военным портом на Черном море.

…Перед Севастополем дорога шла горами. Тяжелая дорога — то спуск, то подъем. Но вот взору открылась густая синь, неровным гигантским рогом врезавшаяся в горы. То была Северная бухта, та самая бухта, которая когда-то привлекла внимание Суворова. Почти на семь верст протянулась она от моря. Пройди по всему берегу Черного моря и не найдешь более удобного места.

Когда подъехали к бухте, Ушаков приказал кучеру остановиться, а Федору достать из сундука мундир. Федор сразу заворчал:

— Уж не переодеваться ли задумал? В поле не шибко удобно. Можно и до дома оставить…

— Поменьше разговаривай, — одернул его Ушаков.

Он переоделся не сходя с экипажа, после чего приказал кучеру править к морю.

Море!.. Еще один небольшой перевал, и вот оно уже перед глазами бескрайнее, седогривое, чем-то недовольное…

Море штормило. Сойдя с экипажа, Ушаков подошел к берегу так близко, что пенившиеся волны докатывались до его ног. Вода, помутневшая от поднятого со дна мусора, неистовствовала, ревела, накатываясь вал за валом, и было в ее поведении что-то таинственное, недоступное человеческому разуму. Ушаков смотрел на свирепо надвигавшиеся пенистые горы словно зачарованный. В голове не было никаких мыслей, он не мог думать, он мог только смотреть на все это, смотреть бесконечно.

— Батюшка, ноги-то заливает!.. — послышался голос Федора. — Эдак простудиться недолго!

Ушаков покорно отступил назад, продолжая, однако, смотреть на море.

— Едем, батюшка. Чего стоять-то? Аль моря не видал. Ямщик ждет.

Ушаков вернулся наконец к экипажу, влез на сиденье, сказав кучеру:

— Держи по главной.

Главная улица, имевшая название Графская, была застроена при нем, и ему был знаком здесь каждый дом. Вот морской госпиталь, дальше контора портового ведомства, а вот дворец графа Войновича… "А ведь без меня здесь, кажется, ничего не изменилось, хотя и город вырос…" — сделал для себя неожиданное открытие Ушаков.

Улица оказалась не очень людной. В основном на глаза попадались матросы и офицеры, торопившиеся по своим делам. Многие, обратив внимание на Ушакова, останавливались и, не узнавая его, долго смотрели вслед. Но были и такие, которые шарахались в подъезды или делали вид, что не замечают. Поведение этих людей казалось странным и обидным. Скоро, очень скоро забыли они своего прежнего начальника!.. Но вот один из офицеров, кажется, его узнал. Встрепенулся радостно и замер в приветствии:

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!

Ушаков узнал в нем Козмина, что в свое время служил на корабле «Преображение» шкипером. Он приказал остановить лошадей, и тот тотчас подбежал к нему.

— Шкипер Козмин? — на всякий случай уточнил Ушаков.

— Так точно, ваше высокопревосходительство, Козмин. — Офицер, довольный, заулыбался. — Думал, не узнаете.

Лет пятнадцать тому назад Козмин в пьяном виде учинил дебош и наговорил много лишнего в адрес властей, за что был арестован. Ему грозил военный суд. И вот тогда Козмин решил обратиться к Ушакову, как командующему флотом, с просьбой простить его. Ушаков хотел было оставить его прошение без последствия, но, узнав, что он отец малолетних детей, переменил свое решение, приказал освободить его из-под стражи и определить в прежнюю должность, строго предупредив, однако, чтобы впредь необдуманных поступков не совершал.

— Как дети? — поинтересовался Ушаков.

— Да что дети!.. Дети выросли. Старший офицером стал, в люди вышел. Вам спасибо. Сами вы как, Федор Федорович?

— В отставке прозябаю. Состарился. — Ушаков старался говорить шутливо, но в голосе его прорывалась горечь. — Никому уже не нужен, даже севастопольцы, заметил я, отворачиваются…

Козмин рассмеялся.

— Вас просто не узнали. Должно быть, вас за маркиза приняли, командующего флотом.

— Траверсе?

— Этого самого. Маркиз разъезжает по городу обычно при всех своих орденах, вот вас с ним и спутали.

Их разговор стал привлекать внимание прохожих. Узнав, что человек в адмиральском мундире не кто иной, как сам Ушаков, люди стали сбегаться со всех сторон, и вскоре возле экипажа образовалась плотная толпа. Ведь молодые матросы и офицеры знали о знаменитом флотоводце только по рассказам, теперь же им представлялась возможность посмотреть на него живого собственными глазами. Хозяин дома, возле которого остановился экипаж, вынес на полотенце хлеб и соль — русский обычай встречать дорогих гостей.

— Милости просим, Федор Федорович! Не угодно ли ко мне пожаловать, откушать с дороги?

Ушаков посмотрел на его загорелую лысину, маленькую бородку клинышком, тонкие изогнутые брови, чуть насмешливые глаза с зеленым отливом, и ему показалось, что этого человека он где-то уже видел. Он напряг память.

— Что-то не припомню…

— Как не припомните? — притворно обиделся тот. — А семь тысяч одолженных, помните?

— Семен Крицин?

— Он самый и есть, — заулыбался Крицин. — Купец второй гильдии, госпитальный подрядчик… Малость внешностью изменился, годы лысину припечатали, а так все такой же.

Было время, когда Ушакову часто приходилось иметь с ним дело, точнее, не ему самому, а портовой конторе, которой руководил капитан первого ранга Семен Афанасьевич Пустошкин. Крицин по подряду обеспечивал морской госпиталь продовольствием. Но так как казна деньги на эти цели высылала крайне неаккуратно, с большой задержкой, то между ним и конторой часто возникали конфликты. Однажды контора задолжала ему несколько тысяч рублей, и он отказался доставлять продовольствие в долг. Это случилось в тот самый момент, когда в госпитале не оставалось ни круп, ни хлеба. Пустошкин был в отчаянии. Вся эта история могла кончиться очень плохо, если бы не Ушаков. Узнав, в чем дело, он отдал купцу все свои сбережения — семь тысяч рублей, лишь бы тот возобновил поставки продовольствия.

Больным умереть с голоду не дали. Однако Ушакову за свой добрый поступок пришлось пострадать. Казна денег, отданных подрядчику, не возместила. Пришлось писать письма в высшие инстанции, давать объяснения… Деньги возместили лишь через три года.

— Попереживали мы тогда, — вспомнив прошлое, сказал Крицин. — Но хорошо, когда все хорошо кончается…

Позади толпы кричали извозчики, требуя дороги. Их не слушали. Но перед одним экипажем народ расступился. Ушаков посмотрел на того, кому дали дорогу, и радостно вскрикнул: это был Семен Афанасьевич Пустошкин. Однако он был уже не в том чине, в котором служил при Ушакове, не капитаном первого ранга, а контр-адмиралом.

Пустошкин пересел в тарантас к Ушакову, сказал Крицину, чтоб не обижался, что отнимает у него гостя, и приказал кучеру гнать вверх по Графской.

Удивительный человек этот Пустошкин! Во флоте его шутливо называли Пустошкиным-вторым. Пустошкин-первый, Павел Васильевич, был старше его на десять лет и чин имел соответственно выше. К концу Средиземноморской экспедиции Павел Васильевич был уже вице-адмиралом, в то время как Пустошкин-второй оставался капитаном первого ранга. В освобождении Ионических островов Семену Афанасьевичу участвовать не довелось. Он прибыл в Средиземное море уже после кампании, доставив на судах войска генерал-лейтенанта Бороздина, которые предполагалось использовать для захвата в союзе с англичанами Мальты.

— Куда везешь? — спросил Ушаков, когда толпа осталась позади.

— Как куда, к себе, конечно, — отвечал Пустошкин. — Не в гостиницу же!

Пустошкин остановил экипаж у одноэтажного каменного дома с палисадником, сунул кучеру несколько монет на чай и повел гостя к своим домочадцам.

Встреча с семейством Пустошкина — его женой и двумя дочками, уже взрослыми, такими, что впору замуж выдавать, — вылилась в большую радость. Не обошлось, конечно, без поцелуев. После поцелуев и радостных восклицаний были, как водится, расспросы о здоровье, о дороге и прочем. Потом были воспоминания о давних добрых временах, когда Ушаков, еще будучи в Севастополе главным, приходил к Пустошкиным в гости и качал на ноге девочек по очереди, вздохи сожаления о быстро ушедшей молодости, жалобы на недомогания, приходившие со старостью, и, наконец, после всего этого был чай в кабинете хозяина без участия женской половины. Хозяйка пожелала, чтобы бывшие сослуживцы часок-другой посидели одни, чтобы вдоволь могли наговориться обо всем, что их интересовало.

За чаем Ушаков сразу же спросил приятеля о Сенявине: что о нем слышно? Он надеялся встретить его здесь, но его эскадры на рейде не оказалось.

— Ничего о нем не знаем, — признался Пустошкин. — Но до нас дошел слух, будто после мира с Наполеоном и перемирия с турками он подался в Балтийское море.

— В Балтийское? Но это же великий риск! Англичане могут преградить ему дорогу.

— Не знаю, не знаю… Говорят, на то есть высочайшее повеление.

На этом разговор о Сенявине закончился. Некоторое время чай пили молча, потом Ушаков поинтересовался судьбой прежних своих сослуживцев:

— Ельчанинов где?

— Матвей Максимович? В отставку ушел в чине контр-адмирала.

— А капитан Доможиров?

— Уволился. Писарева, Марина, Лихарева помнишь?

— Как не помнить? Они со мной во всех войнах участвовали.

— Так вот, тоже оставили службу. Ушли также Селивачев, Сорокин, которые с тобой Корфу брали.

— Почему так?

— А что делать? Флоту теперь нет прежнего почета, да и начальство стало не то. Поверишь ли, после того как флот Черноморский отдали маркизу, среди офицеров только и разговоров, куда бы сбежать. Сказать откровенно, я тоже подумывал уйти и ушел бы, если б… У меня еще дочери замуж не выданы.

Пустошкин вдруг заторопился:

— Ты уж прости, Федор Федорович, совсем забыл… Завтра маркиз смотр командам учиняет. Поеду офицеров предупредить.

Перед тем как расстаться, спросил:

— Надолго к нам?

— Поживу… Домишка тут у меня остался, земли участок. Надо всем этим распорядиться,

— Понятно. Значит, у нас еще будет время поговорить. А пока отдыхай.

* * *

Пустошкин вернулся со службы поздно, когда все уже спали. Ушаков встретился с ним за утренним чаем.

— Вчера, наверное, задержали служебные трудности? — спросил он.

— Самые большие трудности ожидаются сегодня, — усмехнулся Пустошкин. — Маркиз решил делать смотр на площади против Графской пристани.

— А почему не на кораблях?

— Спроси его… Море штормит, а маркиз не переносит качки. Ежели хочешь, — вдруг предложил Пустошкин, — приходи посмотреть, на что мы способны.

— Спасибо, — поблагодарил Ушаков. — Мне необходимо сначала делом распорядиться, покупателя найти.

— Ну смотри, тебе виднее.

Пустошкин ушел, а Ушаков стал совещаться с Федором о деле, которым собирался заняться в Севастополе. Федор слушал барина с неодобрением.

— А зачем тебе, батюшка, самому в дела такие вмешиваться? — сказал он. — Всегда мне доверялся, а тут сам… Поди, управлюсь. И купцов найду, каких надо.

— Найдешь ли?

— Сам не найду, люди помогут.

— Ладно, делай как знаешь.

Ушаков сказал Федору, что пойдет полюбоваться городом, но его потянуло к морю, и он направился на берег через скверики, устроенные еще в бытность его начальствования в Севастополе.

Погода стояла солнечная, ветер почти стих, но море еще штормило, хотя и не так сильно, как вчера. Ушаков шел по каменистому берегу, по самому краю вымоченной полосы, на которую кидались грохочущие белогривые волны. По отброшенным в глубь берега засохшим водорослям и прочему мусору было видно, что полоса эта была гораздо шире, доходила до скамеек, устроенных для купальщиков, но теперь она простиралась сажени на три, не более. Набежав на нее, волны быстро теряли начальную силу и с покорным шуршанием скользили обратно, оставляя в камнях клочья пены. "Выдыхаешься, брат, — мысленно разговаривал с морем Ушаков. — Ничего! Не век же буйничать, пора успокоиться…" В своих морских скитаниях он видел штормы куда сильнее, такие, от которых не выдерживали снасти, ломались мачты, но он никогда не проклинал море за его буйство, он любил его таким, каким оно было.

В бухте волнам не было разгона, здесь торжествовало относительное спокойствие. Стоявшие на северной стороне три линейных корабля не испытывали никакой качки — надежное место нашли. Когда-то с этого места Ушаков начинал свои крейсирования. Именно отсюда повел он черноморские корабли на знаменитую баталию у мыса Калиакрия…

Калиакрия… Сколько лет прошло, а память еще цепко держала картину сражения, держала с мельчайшими подробностями — утренней дымкой над береговой полосой, всплесками воды от чугунных ядер, треском ломающихся мачт, едким пороховым дымом, кипением моря меж судов, грохотом залпов, свистом шрапнелей, криками раненых, паническим страхом на лицах неприятельских матросов. Да, такие баталии долго не забываются.

Это случилось в 1791-м. Ушаков направился к Калиакрии, месту стоянки турецкого флота, имея под рукой тридцать девять вымпелов. Калиакрия считалась тогда неприступной крепостью. Мыс вдавался в море скалистой возвышенностью, обрывавшейся у берега осклизлой стеной саженей в пятьдесят, а то и больше. С высоты на море были нацелены десятки пушек, достать которые с кораблей почти не представлялось возможным. Впрочем, решившись идти на противника, Ушаков не собирался штурмовать саму крепость. Зачем ему крепость? Ему был нужен турецкий флот.

Свежий норд-ост туго надувал паруса, корабли неслись по волнам, словно птицы. Стоя на шканцах, Ушаков нетерпеливо посматривал вперед. Вот наконец и мыс показался. А вот и сам неприятельский флот. Стоит на рейде со спущенными парусами. Но что это? Он кажется гораздо многочисленнее, чем думали. Стали считать. Оказалось, что линейных кораблей у турок больше, чем у русских, на две единицы, а фрегатов и прочих судов в два раза. И это при наличии берегового прикрытия!

— Силен турок, не подступиться! — услышал Ушаков разочарованные голоса.

— Что прикажете делать? — обратился к командующему капитан первого ранга Ельчанинов, начальствовавший на флагманском корабле.

— Атаковать, — коротко ответил Ушаков.

План атаки созрел мгновенно. Между линией неприятельских кораблей и берегом имелся просвет саженей в сто пятьдесят. Будучи на ветру, Ушаков решил на всех парусах войти в этот просвет, ошеломить противника внезапностью атаки, отрезать его от берега, после чего учинить ему разгром.

— Ежели войдем в просвет, нас могут накрыть береговые батареи, — усомнился в правильности его решения Ельчанинов.

Ушаков метнул на него повелительный взгляд: мол, сейчас не до рассуждений, извольте действовать… Отдавая приказ идти в атаку, он не ждал от береговой батареи серьезной помехи. Берег возвышался так круто, что мешал батарее поражать близкие цели. В случае пальбы неприятельская артиллерия рисковала своими ядрами разнести собственные суда.

Неожиданное появление русской эскадры вызвало среди турок и находившихся с ними заодно алжирцев настоящую панику. Береговые пушки открыли беглый огонь, но, как и предвидел Ушаков, они не смогли причинить нападавшим существенного вреда: снаряды, перелетая через русские корабли, подымали фонтаны брызг в непосредственной близости от турецкой армады.

Противник оказался в критическом положении. Ветер был на стороне атакующих, турки же, имея ветер против себя, не могли построиться в боевой порядок. В панике они стали рубить якорные канаты, чтобы поскорее уйти в море и на какое-то время оторваться от русских. При довольно сильном ветре это привело к столкновениям кораблей. Ушаков своими глазами видел, как в результате столкновений с одного корабля упала бизань-мачта, на другом переломился бушприт. Тот, что остался без бушприта, с трудом выбрался из толчеи и, не желая испытывать судьбу, на уцелевших парусах стал удаляться в сторону Варны.

Между тем нападавшие, отрезав неприятеля от берега и лишив его огневого прикрытия, открыли жестокую стрельбу. Замешательство среди турок усилилось. Однако их флагманский корабль, увлекая за собой другие суда, стал уходить под ветер, имея намерение выстроить линию баталии на виду атакующих. В это же самое время другая часть армады под красными алжирскими флагами стала выстраиваться на левый галс…

Не желая давать противнику времени опомниться, Ушаков приказал своей эскадре строить линию баталии при северо-восточном ветре и оной линией спускаться на противника со всей возможной поспешностью. В то время как сигнальщик передавал его команды, он заметил, что алжирский флагман с несколькими фрегатами, шедшими у него в фарватере, взял круто на зюйд-вест. Как и турецкий капудан-паша, командующий алжирской эскадрой желал этим маневром выиграть время. Достигни он этой цели, ход сражения мог бы измениться. Догнать алжирский флагман и вывести его из строя — вот что нужно было сейчас! Только таким путем можно было лишить противника надежд на перехват инициативы. Матросы "Рождества Христова" действовали сноровисто, выполняли команды быстро и четко. В считанные секунды они развернули дополнительные паруса, и корабль пошел быстрее. Расстояние между ним и алжирским флагманом быстро сокращалось. До противника осталось меньше полукабельтова. Вот уже русский флагман обошел его с носа. Пришло время заговорить пушкам.

— Огонь! — подал команду Ушаков.

Неприятельский флот оказывал отчаянное сопротивление. И турки, и алжирцы палили беспрерывно. Однако русские стреляли точнее. В поте лица трудились бомбардиры "Рождества Христова". От первых же залпов алжирский флагман остался без фор-стеньги, грот-марселя, а вместо нижних парусов на ветру затрепыхали жалкие лоскуты. От полученных пробоин корабль заметно осел, накренился и непременно пошел бы на дно, если бы не фрегаты, прикрывшие его своими корпусами.

К исходу дня сопротивление неприятеля было окончательно сломлено.

Остатки турецкого флота стали уходить под ветер, оставляя за собой густой дым от пожаров, вспыхнувших на поврежденных судах. Русские долго гнались вслед, осыпая врага снарядами. Только разразившийся шторм заставил Ушакова прекратить преследование и повернуть к родным берегам. Собственно, в дальнейшей погоне не было нужды: то, что не успели сделать русские матросы, сделало за них разбушевавшееся море. До Константинополя удалось добраться лишь немногим судам, да и те, что вернулись, были с пробоинами в бортах, разбитыми мачтами, без стеньг, рей и парусов. Алжирский флагман, едва дотянув до Босфора, стал тонуть. Взывая о помощи, команда корабля открыла огонь из пушек, чем подняла на ноги весь Константинополь. Флагман удалось спасти, но это мало кого утешило. Главные силы флота так и не вернулись, не вернулся с баталии и флагман капудана-паши. Когда в порт прибыл султан и увидел, что осталось от его флота, он пришел в ужас.

— Ушак-паша может прийти сюда! Ушак-паша может взять Константинополь! — раздавались голоса.

О том, какую панику в столице Оттоманской империи вызвала победа русского флота у мыса Калиакрия, Ушаков узнал уже после заключения с турками мирного договора. Ему говорили тогда, что, если бы не эта победа, турки не скоро бы согласились с предложенными им условиями прекращения войны.

Вспомнив сейчас обо всем этом, вспомнив, как шумно чествовали его после победы, Ушаков подумал, что власти поступили тогда не совсем справедливо. Почести оказывали только ему да его офицерам, а надо было разделить их между всеми участниками сражения. Ведь главными героями в том сражении были все-таки не он и его офицеры, а простые русские матросы. А их-то наградами обошли. Несправедливо!

Со стороны Графской пристани доносилась военная музыка. По всему, смотр там еще не начинался. Но вот музыка стихла, на какое-то время наступила тишина, потом донеслось громкое матросское «ура». "Должно быть, главный прибыл, его приветствуют", — решил Ушаков. Он еще раз посмотрел на корабли, стоявшие в бухте, и направился к пристани.

Подступы к пристани оказались заполненными народом. Кого тут только не было! И старые и малые. Весь город собрался, словно на пристанской площади проводился не обычный воинский смотр, а давалось интереснейшее и к тому же бесплатное представление.

Ушаков был в адмиральском мундире, ему почтительно дали дорогу, он прошел через толпу вперед и занял место, откуда хорошо была видна вся площадь.

Корабельные команды стояли во главе своих командиров отдельными каре. Офицеры — в мундирах с фалдочками и треуголках, украшенных плюмажем. Одежда матросов отличалась от офицерской и цветом, и формой: их шляпы напоминали цилиндры, мундиры сшиты наподобие фраков… Раньше одежда была не такой, была более удобной, простой. Но что поделаешь: новый царь новые порядки!

Адмирал Траверсе, сопровождаемый Пустошкиным и двумя адъютантами, ходил от строя к строю, строго всматриваясь в матросов, не смевших, казалось, не то что шевельнуться, даже глазом моргнуть.

Вдруг адмирал подскочил к строю и гневно закричал на матроса, ослабившего ногу:

— Как стоять, собака?

Матрос оробело смотрел на него, видимо не понимая своей вины.

— Спрашивай, как стоять? — повторил адмирал, побагровев от вспыхнувшей в нем злобы. Не дождавшись ответа, он сильно ударил его по щеке.

Ушаков невольно отвернулся. Невозможно было смотреть на такое. О том, что маркиз де Траверсе занимается рукоприкладством, он слышал от многих. Ему рассказывали даже, что однажды адмирал отхлестал по щекам старика-инвалида. Он долго не мог этому поверить. Ему довелось видеть маркиза в избранном обществе, где он произвел на всех приятное впечатление. Он был вежлив, доступен, прост, говорил такие остроты, что вокруг стоял сплошной хохот. Но то было в избранном обществе, теперь же в нем словно проснулся зверь. Кто-то говорил, что он стал таким после свержения монархии в его родной стране. Он не мог простить тем, кто обезглавил его короля, до мозга костей ненавидел якобинцев, а таковые чудились ему даже в лице русских солдат и матросов.

Когда смотр закончился, Пустошкин стал что-то тихо говорить маркизу. Ушакову показалось, что разговор шел о нем, потому что маркиз дважды посмотрел в его сторону. Но вот маркиз сказал что-то Пустошкину в ответ и, уже ни на кого не глядя, быстро направился к поджидавшему его экипажу. Пустошкин проводил его, затем подошел к Ушакову.

— Ну, слава Богу, пронесло!.. — сказал он таким тоном, словно стыдился своих слов. — Ты подожди меня, я распоряжусь, и поедем вместе.

Ушаков не стал ждать, он пошел один, унося с собой такое чувство, словно отхлестали по щекам не матроса, а его самого.

* * *

— Напрасно расстраиваешься, Федор Федорович, — говорил Ушакову Пустошкин, вернувшись из порта. — Сами знаем: маркиз как человек — дрянь, в нашем деле понимает не больше пехотного прапорщика. Но что делать? У него власть, у него связи с двором. Посмотришь, еще министром станет.

— Оттого и тошно мне, что власть над флотом таким людям отдана, — отвечал Ушаков.

Разговор происходил на крыльце, против которого стояла одноконная тележка, на которой Пустошкин только что приехал и которую не желал отпускать, потому что надеялся уговорить Ушакова принять участие в товарищеском обеде на флагманском корабле. Обед устраивался по случаю окончания смотра флотских команд, который, как уверял Пустошкин, в общем-то прошел неплохо, во всяком случае маркиз остался доволен, даже двести рублей выделил, а то, что он поднял руку на матроса, так на других флотах еще не такое случается…

— Плюнь на все, и едем. Море совсем успокоилось. В бухте благодать. Едем! Кое-кого из своих бывших встретишь.

Ушаков в конце концов согласился. Да и стоило ли отказываться? Ведь он и ехал-то сюда главным образом для того, чтобы повидать старых товарищей, подышать с ними морским воздухом.

Кучер довез их до пристани за один миг. Здесь уже толпилось человек десять — двенадцать офицеров. Шестерых из них Ушаков узнал сразу: они были с ним в Средиземноморском походе. Остальных видел впервые. Это были новички.

Отчалили на двух шлюпках. Ушаков плыл вместе с Пустошкиным, испытывая знакомое чувство неуемного трепета. Сколько раз в жизни он вот так отчаливал от берега на корабль, и каждый раз это чувство сопровождало его. Волнение проходило лишь после того, как он становился ногами на палубу корабля.

На корабле встретили с музыкой. В то время как оркестр играл военный марш, команда корабля стояла строем у правого борта, приветствуя гостей. Проходя вдоль строя, Ушаков узнал матроса, наказанного маркизом. Он невольно посмотрел на его ноги, вызвавшие гнев командующего, и немало удивился, увидев, что левая нога и сейчас была полусогнута. Он не подал вида, что заметил это, но в кают-компании не удержался, сказал Пустошкину:

— А тот матрос и впрямь не умеет стоять, как положено.

Пустошкин улыбнулся:

— Он просто не может стоять, вытянувшись. В ноге у него пуля. Француз угостил, когда Видо штурмовали.

— Видо? Значит, он был там? Но почему тогда не списываете его на берег как инвалида?

— Он на корабле нужен. Лучший слесарь во флоте. Кстати, ты знаешь его работу: макет, что Арапов тебе доставил, ему заказывали.

Обед проходил в таком порядке: тост — вино — закуска — небольшая пауза, ничего не значащие и ни к кому не обращенные реплики, потом новый тост, и все повторялось снова. Офицеры из новичков вели себя несколько скованно, видимо боясь предстать перед известным адмиралом в невыгодном свете. Ушакову подумалось, что не будь его, люди вели бы себя проще, и он стал ждать удобного момента, чтобы оставить компанию. Ему захотелось найти того матроса-инвалида, участника штурма острова Видо, поговорить с ним, отблагодарить за чудесный макет его флагмана. Судя по макету, у этого матроса и в самом деле были золотые руки.

Обратив внимание на отрешенный вид Ушакова, Пустошкин спросил, не утомился ли он?

— Я был бы не против немного отдохнуть, — ответил Ушаков.

— Тогда пойдем, я провожу.

Пустошкин привел его в адмиральскую каюту, где были и койка, и кресло, предложил полежать немного.

— Ложиться не буду, — отказался Ушаков. — Лучше посижу в кресле, только пришлите ко мне того матроса… Кстати, как его зовут?

— Не помню. Кажется, Егором. Я пошлю за ним, — пообещал Пустошкин.

Он ушел, оставив дверь открытой, чтобы не так томило от духоты, а минут через пять появился тот, кого он обещал прислать, матрос-инвалид. Ушаков попросил матроса закрыть дверь и сесть на табурет подле него. Матрос дверь закрыл, но садиться не стал.

— В Средиземноморском походе участие принимал?

— Так точно, ваше высокопревосходительство.

— Видо штурмовал?

— Так точно, ваше высокопревосходительство.

— Ну что заладил: так точно, так точно… Я же теперь отставной адмирал.

— Знаем, ваше высокопревосходительство, — вздохнул матрос, и во вздохе его послышалось глубокое сожаление.

— Спасибо за макет корабля, что для меня сделал, — с чувством сказал Ушаков. — Тебя Егором зовут?

— Егором, ваше высокопревосходительство.

— На флагмане я всех матросов в лицо знал, кои в походе участвовали, а тебя что-то не помню.

— Так я в ту пору на фрегате «Сергий» служил, на флагманский меня уже после вас взяли.

— А родом откуда?

— Пензенской губернии.

— Почти земляки. Дома-то как живут?

— Пока отец жив был — он на всю округу лучшим кузнецом славился, хорошо жили, а как умер, плохо стало.

Ушаков нашел в кармане золотой червонец и протянул его матросу.

— Зачем, ваше высокопревосходительство? — робко запротестовал матрос. — Я же не за деньги…

— Приказываю взять, — рассердившись, резко прервал его Ушаков.

Матрос принял деньги и потупил взгляд, явно не зная, как вести себя дальше.

— Ступай, — сказал ему Ушаков.

Матрос ушел. Испытывая наплыв досады, Ушаков заходил по каюте. Он был недоволен собой: настраивался на задушевный разговор, а разговор не получился. Что-то стояло между ним и матросом. Да и с червонцем зря сунулся, лучше бы деньги ему потом прислать…

Вошел Пустошкин, изрядно подогретый вином.

— А я думал, лежишь. Усталость прошла?

— Прошла.

— Тогда пойдем, там ждут.

— Не стоит, Семен Афанасьевич, — снова уселся в кресло Ушаков. — Ты же знаешь, я человек некомпанейский, своей персоной в подобные собрания вношу только скуку. Без меня обойдетесь. А меня лучше домой отправь.

— Как домой?

— Домой, и все тут. Зачем мне ваше веселье портить?

— Ну, батюшка мой, так не пойдет, — воспротивился Пустошкин. — Так не годится. Уж коли дело до этого дошло, тогда делать нечего, вместе поедем. Именно вместе. Только еще раз в компании надо показаться, еще раз выпьем на прощание и отвалим.

Они вернулись домой еще засветло. Хозяйка с дочерьми варила яблочное варенье, Федор укладывал в дорожный сундук вещи.

— Куда это ты собираешься? — неодобрительно посмотрел на него Ушаков.

— Не век же нам тут жить!

Уложив вещи и заперев сундук, Федор сунул Ушакову какие-то бумаги.

— Дело-то я сделал, осталось тебе, батюшка, только подпись под бумагами поставить да деньги получить.

Бумаги закрепляли собой сделку о купле-продаже недвижимости. Ушаков посмотрел на проставленные суммы и остался доволен.

— Спасибо, Федор.

— Не мне говори спасибо, а тому, кто с караваем тебя встретил. Он выручил, можно сказать, все сам сделал.

Пустошкин, узнав, что на недвижимость покупатели нашлись и дело в основном сделано, потащил Ушакова в столовую.

— Пойдем выпьем винца доброго по случаю такой сделки, а потом чаем займемся со свежим вареньем. И не отнекивайся, все равно не отстану. И ты, Федор, пойдем с нами. Мой дом не корабль, у нас чинов не признают.

Старые боевые товарищи просидели за столом до глубокой ночи. Федор после чая сразу пошел спать, а они занялись беседой — вспоминали прошлое, говорили о настоящем, гадали, будет ли война с Наполеоном или не будет и как долго продлится перемирие с Оттоманской Портой. Кончилась эта беседа тем, что Пустошкин уговорил Ушакова не спешить с отъездом из Севастополя, погостить у него хотя бы еще несколько дней.

8

После отплытия от острова Корфу русской эскадре первое время очень везло. Дул свежий попутный ветер, корабли неслись на надутых парусах легко и быстро, на флагман не поступало ни одного сигнала о неисправностях или происшествиях.

Горечь расставания с жителями Корфу постепенно растаяла, и матросы стали поговаривать уже не столько о высокомерных французах, заменивших на Ионических островах русский флаг своим, сколько о предстоящей встрече с родной землей, о том, что Россия хотя и бедная страна, беднее европейских, а все ж милее русскому сердцу. Правду в народе говорят: рыбам море, птицам небо, а человеку отчизна — вселенный круг.

Сенявин, как и обещал Арапову, больше не пил. Однако он не был весел, все эти дни пребывал в мрачном предчувствии скорой беды.

— Не нравится мне это, — жаловался он Арапову.

— Что именно?

— Уж слишком легко дается плавание. Дурная примета.

В середине октября эскадра благополучно прошла через Гибралтарский пролив и вышла в Атлантический океан, взяв курс на север.

Несколько дней плыли при слабом, но довольно устойчивом ветре. Океан расстилался в своем спокойном величии, смешав свою синь с синью неба так, что между ними почти не угадывалось грани. Арапов смотрел на эту общую синь, и ему начинало казаться, что корабли не плывут, а парят в бесконечном воздушном пространстве.

На шестой день после выхода в Атлантический океан ветер неожиданно спал, паруса беспомощно повисли, наступило полное затишье. Арапов, стоявший на шканцах, почувствовал духоту. Так продолжалось с четверть часа. Но вот паруса встрепенулись от набежавшего воздуха. Поток ударил с кормы, потом потянуло с правого борта, а спустя некоторое время неожиданно стало дуть с обратной стороны. Ветер вроде бы путался, не зная, какое взять постоянное направление. Наконец он перестал метаться, подул с одной стороны, юго-западной, усиливаясь с каждой минутой. А с усилением ветра круче и грознее становились волны. Корму теперь подбрасывало так, что форштевень корабля поминутно погружался в клокочущую воду. Верхнюю палубу обдавало пенными брызгами.

Арапов пошел искать Сенявина, чтобы быть с ним рядом на случай, если он вдруг понадобится. Командующий находился на нижней палубе, где с командиром корабля обсуждал меры противодействия шторму. Увидев адъютанта, ободряюще кивнул: мол, ничего страшного, обычная непогода…

— Как в трюмах? — спросил он командира.

— Появилась небольшая течь, — отвечал тот. — Я приказал поставить к помпам людей.

Они спустились в трюм посмотреть, как там идут дела. При свете фонарей там работала целая команда. На дне трюма стояла вода, доходившая работавшим до щиколоток.

— Как, братцы, помпы качают?

— Качают. Море перекачаем и домой посуху пойдем.

Арапов узнал по голосу Бахаря, который однажды угостил его тертым хреном. Веселый был человек Бахарь! Первый на корабле потешник. Он и на дудке умел играть, и плясать, и истории смешные рассказывать. Матросы его любили.

Молоденький мичман, руководивший командой, доложил Сенявину, что помпы все исправны и течи пока не очень опасны.

— Не давайте воде накапливаться, — сказал ему Сенявин. — В случае надобности вам пришлют еще людей. Да держите возле себя ведра и ушаты, может случиться, что они тоже понадобятся.

Сенявин и Арапов поднялись наверх, на шканцы. Вечерело. Волны усилились, стали грознее. Это были уже настоящие водяные горы, с одной стороны, красные от отблесков заходившего солнца, а с другой — почти черные. А в снастях по-прежнему свистел ветер. Временами его свист переходил в звук, напоминавший вой голодного волка. Жуткая картина!

Постояв немного, Сенявин пошел к себе, оставив Арапова одного. Арапов согласился дежурить на верхней палубе и в случае происшествия немедленно доложить о том командующему.

Когда стало темнеть, на палубу принесли зажженные фонари. Наступила ночь — непроглядная, ревущая, страшная. Море неистовствовало. Арапов видел, как в свете фонарей из ночной тьмы поднималась черная стена, облепленная пенными пятнами, угрожающе нависала над головой, а потом невесть как исчезала, чтобы через минуту появиться снова. В руках Арапова был предохранительный канат, и все же при каждом случае его охватывал страх, и он невольно отступал подальше от борта.

К полуночи ветер усилился. Корабль теперь уже бросало как щепку. Время от времени его поднимало на гребни водяных гор, откуда он, весь скрипя, готовый развалиться на части, летел вниз, словно в пропасть, волны захлестывали его, фонари гасли, и тогда Арапову казалось, что корабль уже разрушен, что паруса и мачты унесены прочь.

Ненасытно-яростным бывает порою море. Сколько человеческих жизней поглотило — не счесть! А ему все мало. Вот и сейчас, разбушевавшись, упорно пытается опрокинуть затерявшиеся в водной пустыне корабли, опрокинуть и утянуть на дно. Арапов представил себе, как все это произойдет, как в какой-то миг его накроет могильно-холодная волна, и в ужасе содрогнулся. "А стоит ли пугаться? — попытался приободрить он себя. — Плакать-то обо мне некому, разве что тетушке…"

Странно, сказав себе так, он подумал не о тете, он подумал о ней, Марии… Очень жаль, если он погибнет, а она не узнает, где и как. О Боже, какой же он был дурень, что из Березовки не поехал по монастырям искать ее. Он должен был ее найти и простить… А собственно, за что прощать? Разве виновата она в том, что оказалась обманутой дурным человеком?

Вспомнилась первая встреча с ней в Херсоне, на балу у адмирала Мордвинова. Она пришла туда с отцом, мастером-корабелом, — худенькая, стройная, робкая…

Познакомившись, они провели тогда вместе весь вечер. Танцевали, разговаривали. Потом удалились в скверик, выходивший к Днепру. Была уже ночь. На противоположном берегу горел большой костер, и свет от него неспокойной дорожкой пробегал по речной ряби до самого скверика. Он смотрел на манящее сияние воды и говорил, говорил… Теперь уже не припомнить, что говорил, — кажется, что-то глупое, пустое, но она слушала увлеченно, и в больших темных глазах ее то вспыхивали, то угасали отблески далекого костра.

После этой встречи у них были другие, много было встреч. Они стали видеться почти ежедневно, а потом… потом он попросил ее руки. Он решился на такой шаг за месяц до отъезда в Англию, куда его посылали умножить знания и опыт в мореходном деле вместе с другими офицерами. Она была согласна стать его женой, не возражал и ее отец (матушки у нее не было), но старик хотел, чтобы все это свершилось после его возвращения с учебы.

— Год не такой уж великий срок, — сказал он ему, — Мария подождет.

— Да, я буду ждать, — подтвердила Мария.

Увы, в жизни часто получается не так, как мечтается. В первые месяцы его пребывания за границей они переписывались, но после того как скоропостижно скончался ее отец, писем от нее не стало. Те дни были для него самыми мучительными. Терзаясь мрачными предположениями, он посылал одно письмо за другим, а в ответ не получал ни одной весточки. Не знал он тогда, что в Херсоне ее уже не было…

Ах, Мария, Мария! Что ж ты наделала? Ведь все могло сложиться иначе…

Арапов оставался на шканцах до утра. Ожидание рассвета показалось ему бесконечным. Ему почему-то думалось, что с наступлением нового дня море успокоится и все будет, как было до этого. Но утро пришло, а ветер не утих. Шторм продолжался.

В ту ночь лишился сна не один Арапов. Никто не сомкнул глаз. Да и можно ли было думать о сне, когда судну в каждую минуту угрожала гибель!

Утром Сенявин снова появился на шканцах. Он был бледен, но сохранял спокойствие.

— В трюме воды по колено, — мрачно сообщил он. — Если к вечеру не утихнет, худо придется.

Шторм к вечеру не утих. Он продолжался и во вторую ночь, потом еще день, еще одну ночь… На четвертый день Сенявину доложили, что в трюме воды выше пояса, люди совсем обессилели и не справляются с течью. Сенявин пошел туда сам. Арапов последовал за ним.

То, что увидели на нижней палубе, привело командующего в сильный гнев. В то время как другие матросы помимо работы на помпах занимались вычерпыванием воды ведрами, Бахарь сидел на пушке и уплетал огромный кусок солонины.

— Скотина! — набросился на него адмирал. — Время ли теперь объедаться? Брось все и работай.

Бахарь соскочил с пушки и вытянулся перед ним с шутовской гримасой:

— Я думал, ваше высокоблагородие, теперь-то самый раз поесть солененького. Может статься, пить много будем! Вон оно как шумит!..

Услышав его слова, Сенявин не выдержал и захохотал. Засмеялись и матросы, работавшие на откачке воды.

— Ура, Бахарь, ура!

Шутка товарища заметно оживила людей, работа пошла веселее.

— Дозвольте мне с ними остаться, — попросил Арапов командующего.

— Оставайтесь, — разрешил тот и пошел наверх.

Вычерпываемую из трюма воду передавали по цепочке и сливали за борт. Арапов занял место, которое раньше занимал Бахарь, он же, сняв штаны, полез в трюм заменить черпальщика.

— Ну как там? — спрашивали его.

— Для неумеющих плавать самый раз.

Вскоре сверху передали: справа по борту показалась земля. Матросы повеселели; при опасностях земля всегда радует. Но раздались и предостерегающие голоса. Конечно, говорили они, если на берегу найдется бухточка, где можно укрыться кораблям, — это хорошо; если же бухточки не будет, штормом корабли может выбросить на камни.

Арапов оставил матросов и поднялся на верхнюю палубу.

— Как там дела? — спросил его Сенявин, стоявший на шканцах с подзорной трубой.

— Вода больше не прибавляется.

— Прекрасно. — Сенявин показал рукой на берег. — Кажется, молитвы наши услышаны. Через час будем в укрытии.

Берег, на который показывал Сенявин, был скалист, но он разрывался водной полосой, уходившей вглубь.

— Залив? — спросил Арапов.

— Устье реки Тахо, — ответил Сенявин. — Я запомнил это место, когда из Балтики плыл в Средиземное море. Отсюда неподалеку португальская столица Лиссабон.

В устье реки штормило не так, как в открытом море, но все же волны мешали спасательным работам. Надо было искать более тихое место, и Сенявин приказал плыть вверх по реке до самого Лиссабона.

— А нас туда пустят? — спросил флаг-офицер Макаров.

— Португалия обязалась придерживаться по отношению к нам нейтралитета, и потому она не может не дать нам убежища, — отвечал Сенявин.

— Но еще не успел подойти наш шлюп "Шпицберген".

— Ждать не будем, шлюп найдет нас у Лиссабона.

Едва эскадра, потрепанная жестоким штормом, с рваными парусами, двинулась вверх по реке, как в море показались военные корабли под английскими вымпелами. Было похоже, что они тоже искали убежища от шторма. Но кем они теперь были по отношению к русским — нейтральной стороной или открытыми врагами? С тех пор как эскадра оставила Корфу, прошло более месяца, за это время в отношениях между странами могли произойти всякие изменения. На всякий случай Сенявин решил быть от англичан подальше и приказал прибавить парусов, чтобы быстрее прибыть в Лиссабон.

В прошлый раз, когда по пути в Средиземное море Сенявин заходил в португальскую столицу, здесь стояла королевская эскадра. Но теперь ее не оказалось. У пристани виднелись только привязанные к сваям лодки да мелкие одномачтовые суденышки.

— Странно, — проворчал Сенявин, — куда могла деваться в такой шторм эскадра?

Арапова португальская эскадра не интересовала. Его интересовал сам город. Расположенный на северном берегу эстуария, Лиссабон имел ровную плоскость только в центре, а дальше от центра дома располагались ярусами на склонах возвышенностей, составляя вместе нечто, напоминающее античный амфитеатр.

На берегу толпилась масса народа. Португальцы с любопытством смотрели на русские корабли, но плыть к ним не решались. Ничем не проявляло себя и портовое начальство. Ни привета, ни протеста.

— Слушай, Макаров, — обратился Сенявин к флаг-офицеру, — возьми с собой матросов и плыви в город. Найдешь там русского представителя Дубачевского и узнаешь обстановку.

— Но я не знаю португальского, — возразил Макаров.

— Зато лопочешь по-испански, а испанцев тут понимают.

Макаров не стал брать матросов, а поплыл в город один. Вернулся он только на второй день. Цел, невредим, но мрачен. Уж такие узнал новости, нечему было радоваться. Первая новость: португальской эскадры нет в Лиссабоне потому, что она повезла в Бразилию королевскую семью и всех министров, которые уплыли туда в страхе быть захваченными французскими войсками. Вторая новость: французские войска под командованием генерала Жюно продвигаются в глубь Португалии и вот-вот должны появиться в Лиссабоне. Третья новость, пожалуй, самая важная: император Александр I еще в октябре провозгласил декларацию о разрыве отношений с Англией, следовательно, английский флот теперь может в любой момент атаковать русские корабли…

Едва Макаров закончил свое сообщение, как из устья реки вернулся катер, который Сенявин посылал узнать о судьбе отставшего шлюпа. Командир катера доложил, что шлюп «Шпицберген» захвачен английскими судами, ставшими на якорь в устье Тахо. Силы англичан: десять больших линейных кораблей и несколько судов поменьше.

Сенявин нервно заходил по каюте. Все ждали его решения. Но что он мог придумать, когда эскадра оказалась в такой мышеловке? Закрыть глаза на декларацию Александра I и попытаться войти в переговоры с английской эскадрой, блокировавшей устье реки? Но англичане наверняка потребуют капитуляции. Безумной окажется и попытка прорваться в море силой. При наличии значительного превосходства англичанам не составит большого труда пустить на дно все русские корабли.

И так плохо и эдак плохо, а что-то делать надо!

— Какое же примем решение? — после долгой паузы спросил Макаров.

Сенявин походил еще немного и ответил:

— Торопиться не надо, подождем. Во всяком случае, мы должны сделать все, чтобы уберечь эскадру от гибели.

9

Уже более года находился Ушаков в отставке, а чувство покоя, чувство смирения со своим положением не приходило. Он все еще жил в смутной мятежности, в ожидании чего-то обязательного, долженствующего дать новый поворот в его жизни. С этим чувством он ехал в Севастополь, это чувство не покинуло его и после возвращения домой.

В обратной дороге он находился без малого месяц, измучился. И все ж, когда добрался до Алексеевки, а приехал поздно вечером, он вместо опочивальни пошел в рабочий кабинет, потребовав к себе газеты, поступившие за время его отсутствия. Темниковская глушь не смогла унять в нем тягу к печатному слову газет.

Прежде всего он стал искать сообщений о судьбе эскадры Сенявина. Но таковых не оказалось. Газеты умалчивали также о переговорах с Турцией после заключенного с нею перемирия. Зато много писалось о сражениях со шведскими войсками.

Война со Швецией началась через полгода после Тильзитского мира и, как догадывался Ушаков, не без подстрекательства со стороны Наполеона, желавшего отколоть Швецию от Англии, с которой та находилась в союзе. На первых порах русским войскам сопутствовали одни только успехи. Имея превосходство в силах, они заняли ряд городов, почти всю территорию Финляндии, Аландские острова, а также остров Готланд. Но потом шведы, получив подкрепление, остановили русских и даже заставили их отступить. Шведский флот вернул Готланд и Аландские острова.

Известия о неудачах русских на море вызвали в Ушакове досаду. Даже человеку, плохо сведущему в военном деле, нетрудно было понять, что неудачи эти могли произойти только из-за неактивности русских военно-морских сил. Имей на своей стороне сильный флот, армия, несомненно, смогла бы удержать за собой захваченные острова. Но в Петербурге на флот не рассчитывали, там надеялись только на инфантерию. "В сильном флоте… ни надобности, ни пользы не предвидится…" — вспомнились Ушакову строки из доклада царского комитета по образованию флота. Вспыхнув гневом, отбросил газеты.

— Дураки!.. Какие же там тупицы!..

Он лег поздно и, хотя был очень измучен, долго не мог заснуть. Думал о Российском флоте, о равнодушных к его судьбе сановниках, взявшихся по поручению императора «разработать» меры "к извлечению флота из настоящего мнимого его существования к приведению оного в подлинное бытие". И хватило же кому-то бесстыдства написать "мнимого существования!". Можно подумать, что флота Российского до этого не существовало вовсе — не было Гангута, Чесмена, Калиакрии, не было Корфу…

"Дураки! Дураки!" — ворочаясь в постели, мысленно ругал он Мордвинова, фон Дезина, Траверсе и им подобных бездарностей, по воле императора сделавшихся вершителями судеб Российского флота.

После возвращения из Севастополя Ушаков оставался в Алексеевке, никуда более не выезжал, не показывался даже в Темникове и Санаксаре. Но однажды к нему пришел человек от настоятеля монастыря. В присланной записке отец Филарет выражал свое недоумение тем, что благочестивый адмирал, к имени которого монашеская братия питает особое почтение, не появляется более в монастыре. Он просил не забывать своих друзей, навещать их, они же всегда будут рады встрече с ним. Ушаков рассудил, что забывать о монастыре, где покоится прах близкого ему человека, конечно же нельзя, и решил пойти туда в ближайшее воскресенье, побыть на утреннем богослужении.

В этот день он встал рано, умылся и сразу стал собираться в дорогу. Он уже был готов идти, когда к нему вошел Федор и сказал, что к нему пришли бить челом крестьяне-ходоки.

— Откуда? Какие ходоки?..

— Аксельские. Прикажешь, батюшка, впустить или сам к ним выйдешь?

Заниматься делами крестьян, тем более чужих, у Ушакова не было ни времени, ни желания.

— Чего они хотят?

— На барина своего жалобу имеют.

— Но я же не исправник и не дворянский предводитель. Пусть в Темников идут.

— А это ты, батюшка, сам им скажи, — нахмурился Федор, недовольный раздраженностью, которая пробивалась в голосе хозяина.

Ушаков решил поговорить с крестьянами прямо на улице. Те дожидались у крыльца — четверо бородатых мужиков, одетых в одинаковые зипуны. Ушаков не успел еще сойти к ним с крыльца, как все повалились перед ним на колени.

— Зачем вы так? Встаньте, — сердито сказал Ушаков.

Крестьяне не послушались, остались на коленях, заговорив на разные голоса:

— Не оставь, кормилец! Заступись! Век молиться будем!

— Встаньте, говорю вам, — повторил он более строго. — Не встанете уйду.

Угроза подействовала, крестьяне поднялись, заголосили снова:

— Заступись, кормилец! Житья больше нету. Некому за нас более заступиться…

Ушаков приказал всем замолчать, разрешив говорить только одному, самому старшему, — тому, что был с проседью в волосах и имел на щеке буроватого цвета толстый рубец. Тот заговорил торопливо, захлебываясь, словно боялся, что адмирал вот-вот уйдет, не дослушает его до конца. Он сообщил, что все они четверо из Аксела, пришли же от всего общества искать правды на барина своего Титова, который всякие меры потерял, выжимает из мужиков последние соки. Аксельцы все до единого сидят на оброке, платят барину по шестнадцать с половиной рублей в год. Но ему мало показалось оброку, и он стал требовать с каждого тягла помимо оброка еще по барану и двадцать аршин холста. И еще требует от мужиков, чтобы они всем обществом луга ему косили-убирали, товары его на лошадях своих в Москву на рынок отвозили…

— Дыхнуть не дает, — жаловался мужик. — Нам теперь и землицей своей заниматься некогда, все на него да на него работаем.

Выслушав его до конца, Ушаков сказал, что он рад бы им помочь, но не имеет на то власти, что он в правах такой же, как и их барин, и что им, мужикам, лучше всего обратиться в Темников к уездному начальству.

— Ходили, говорили, да что толку!.. Барин уездного начальства не слушает. Он никого не слушает, он только тебя послушает. Поговори с ним, кормилец!

— Не могу я, не мое это дело!

— Не откажи, кормилец, окромя тебя некому за нас заступиться. Все знают: в уезде справедливей тебя нету… Поговори с барином!

Ушаков понял, что от них ему не отделаться. Сказал, сдаваясь:

— Поговорить, конечно, можно. Только будет ли толк?

— Поговори, кормилец, поговори!.. — обрадовались мужики. — Енерала не может не послушаться. Поговори!

— Далеко до вашей деревни?

— Двадцати верст не будет.

— Ладно, съезжу к барину вашему, — уже твердо пообещал Ушаков.

Когда мужики ушли, Ушаков попросил Федора распорядиться насчет тележки. Разговор с мужиками занял много времени, и он хотел наверстать упущенное — не пешком идти в монастырь, как собирался раньше, а ехать на лошади.

Хотя Ушаков и погонял всю дорогу, а к началу церковной службы все же опоздал. Прихожан в этот день собралось очень много, даже не поместились все в соборе, многим пришлось стоять на улице у входа. Ушаков не стал пытаться пройти вперед, пристроился к тем, кто стоял у дверей, а когда служба кончилась, сразу же направился к игуменскому дому, надеясь встретить игумена по дороге из собора. Получилось так, как он думал. Игумен сам увидел его, обрадовался, пригласил его к себе.

В келье, сняв с себя верхнюю одежду, он сразу сделался более простым, доступным. Удивительный человек! Никакой значительности в жестах. Вроде бы и не Божий служитель вовсе, а обыкновенный мирской человек… Во время первой встречи он был не таким.

О той первой встрече отец Филарет заговорил сам, заговорил, не спуская глаз с гостя.

— Показалось мне, прошлый разговор заронил в вас ложные мысли. Показалось мне, что в словах моих вы узрили намек на желание наше иметь от вас пожертвования и сим оскорбились.

Ушаков почувствовал, что краснеет. Этот иеромонах оказался не таким уж простым.

— В мыслях моих не было такого, — сказал Ушаков.

Игумен перекрестился:

— Не будем брать на себя новый грех. Да упаси Господь от лукавого!

После этого они сели завтракать и уже не возвращались к прерванному разговору. Им подали забеленную крестьянскую похлебку без мяса. Ушакову она понравилась, и он ел с большим удовольствием. Игумен время от времени взглядывал на него и чему-то таинственно улыбался. Покончив с похлебкой, он вытер губы и стал салфеткой тереть указательный палец левой руки, испачканный зеленой краской.

— Вчера брался за кисть и мазнул нечаянно, — сказал он, как бы оправдываясь. — Теперь с неделю продержится.

— Прошлый раз, кажется, вы мне рассказывали, что когда-то имели к краскам прямое отношение.

— Сие сущая правда, — подтвердил игумен. — Службу свою я начал не как монах, а как мастер-иконописец. Еще тридцати мне тогда не было… Много работал. Росписи в соборе, церкви и часовеньках моих рук творение. И лепные украшения я один делал. Да что украшения! Все новые застройки по моим проектам делались. Один я тут был: и иконописец, и зодчий…

Воспоминания взволновали его. Желая подавить волнение, он снова потер салфеткой палец, тщетно пытаясь удались с него краску.

— Когда нанимался сюда на работу, думал: поработаю годика два-три, накоплю денег, вернусь в город, обзаведусь семьей и буду жить, живописью промышляя. Да не вышло так, как думал. Нырнул, а вынырнуть уже не смог. Завладели душой моей планы великие. Захотелось мне монастырь так украсить, чтобы во всей России подобного не было. Да и жалко стало расставаться с тем, что руками своими успел сотворить. Так и остался с монастырской братией.

Он пожевал просвирку, запил ее водой и вдруг заговорил совершенно о другом. Спросил:

— Слышал я, крестьян своих на волю отпускаешь?

Ушаков подтвердил.

— А вы не одобряете?

— Нет, почему же… — смутился игумен. — Евангелию сие не противоречит. Святой апостол Павел говорил: ценою крови куплены есте, не будьте рабы человекам. Мы во всем должны следовать учению Иисуса Христа. Но не торопитесь ли вы? Ваш поступок может вызвать злобу в сердцах других помещиков, умножить число врагов ваших.

— Но помещики, как мне думается, должны следовать учению Христа, коль они верят в него.

— К боли нашей, не до всех еще доходит правда Христова. Сердца многих еще наполнены жестокостью, ненасытностью и злобой. Вот, вчера только получили, — достал игумен из ящика какую-то бумагу. — Указ Тамбовской консистории о наложении епитимий на помещика Кугушева за избиение и убийство дворовых людей. Я знаю этого человека. Жестокий, невежественный человек. До разума таких истинная правда дойдет не скоро.

— Я вас не совсем понимаю, — сказал Ушаков игумену, мысли которого показались ему путаными. — Вы осуждаете тех, кто не приемлет истинной правды, кто жесток и ненасытен, и в то же время советуете мне не делать поступков, которыми могу им не угодить.

— Да нет… — с досадой промолвил отец Филарет, видимо сам понимая, что был не совсем логичен. — Я хотел не это сказать. А впрочем, поступайте, как знаете.

После завтрака и дружеской беседы игумен сам пошел проводить Ушакова до его тележки. Дорогой Ушаков спросил:

— Вы знаете помещика Титова, что из Аксела?

— Такое же ничтожество, как и Кугушев, как и Веденяпин. — Игумен тяжко вздохнул. — Я бы вам не советовал связываться с ним. Ну да ладно, все равно меня не послушаетесь…

Подойдя к тележке, Ушаков хотел было сразу лезть на сиденье, но Филарет удержал его:

— Подождите, я не сказал главного. Хочу попробовать написать ваш портрет. Дозволите?

Ушаков посмотрел на него внимательно: не шутит ли?

— А что скажут на это ваши монахи?

— Тайно содеянное, тайно и судится. Найдем место, скрытое от глаз, посажу вас против себя, и вы увидите, на что способен задряхлевший иконописец.

— Что ж, посмотрим, — в тон ему ответил Ушаков.

Он обещал прийти к нему снова дня через два-три.

10

В Аксел Ушаков поехал на тройке и в адмиральском мундире. Так настоял Федор, говоривший, что адмиральские позолоты и богатая тройка произведут на помещика гораздо больше воздействия, чем всякие там слова…

Село Аксел было раза в два больше Алексеевки, но выглядело куда беднее. Домишки сплошь убогие, подслеповатые, крытые Бог знает чем — то ли соломой, то ли навозом. Кривая улочка вся была в рытвинах и мусоре. Боясь угодить в какую-нибудь яму и, не дай Бог, перевернуть коляску с хозяином, кучер вынужден был сойти на землю и повести коренную лошадь под уздцы.

На пути встретилась старуха, тащившая на спине вязанку хвороста.

— Где ваш барин живет? — спросил ее кучер.

— А там, родимый, там, — показала старуха головой в сторону ветлы, возвышавшейся вдали посредине улицы, — за прудом, родимый. Как за ветлу проедете, направо будет плотина, а за плотиной сразу вам барский дом будет.

Барский дом скрывался за высоким частоколом. Подъезжая к воротам усадьбы, Ушаков мог видеть только черепичную крышу да свисавшие над крышей ветви огромного дуба. На темниковщине дворяне обычно ставили дома свои на открытых местах, чтобы всем были видны их достоинства. Если заборы и ставились, то не перед фасадом, а позади дома для ограждения сада. В Акселе же саженным забором оберегался не только сад, но и сам барский дом вместе с примыкавшими к нему скотными дворами, амбарами и прочими хозяйственными постройками.

Ворота, сработанные из прочных сосновых досок, оказались запертыми.

— Эй, есть кто-нибудь? — крикнул кучер, осадив лошадей.

На его голос тотчас залаяли собаки. Но вот ворота чуть приоткрылись, и наружу высунулась лохматая голова:

— Чего надо?

Увидев Ушакова в его адмиральском обличии, голова отпрянула назад, и ворота распахнулись. Кучер направил тройку в глубь двора, кнутом отбиваясь от собак, кидавшихся со всех сторон.

Перед барским домом с вытоптанной чахлой травой сидел в плетеном кресле уже немолодой человек, по всему, сам барин, — в сюртуке и со шпагой на боку. Перед ним стояли на коленях три крестьянина, что-то вымаливая. Кроме этих крестьян, здесь находился еще лохматый привратник, открывший Ушакову ворота. Склонившись над барином, он что-то говорил ему. Наверное, докладывал о приезде незнакомого военного.

Ушаков стал слезать с тележки, но собаки рассвирепели еще больше: не обращая внимания на кучерский кнут, они яростно нападали, норовя ухватить за ногу.

— Цыц! — прикрикнул на собак привратник. Те присмирели, и Ушаков смог наконец сойти на землю. Но отходить от тележки он все же не стал, решил подождать, когда помещик кончит разговор с мужиками.

— Ладно, так и быть, не будем пороть вас сегодня, — слышал Ушаков его хрипловатый голос. — Прощаем по случаю приезда гостя. Но ужо смотрите!.. Запорем, ежели потраву допустите. И скотину вашу велим загнать, коль следить за нею не можете.

— Благодарствуем, кормилец наш!.. — загалдели мужики, все еще оставаясь на коленях. — Сами следить будем и другим накажем. Дай Бог здоровья да счастья тебе, кормилец наш!

— То-то же!

Барин выдержал строгость до конца. И виду не показал, что адмиральских позолот испугался. А что ему бояться? Он у себя сам полный хозяин, никто ему не указ, и пусть крестьяне это знают.

— Ступайте, — сделал он нетерпеливый жест. Мужики, крестясь, встали с колен и тихонько поплелись к воротам, словно побитые. Барин тоже поднялся и, все еще рисуясь, направился навстречу Ушакову. На землисто-сером лице его сквозило выражение вызывающей непокорности. "Хоть я и простой дворянин, а ни перед какими адмиралами угодничать не намерен", — говорил его вид.

Титов остановился в трех шагах от Ушакова, сощурив маленькие глазки, словно ему больно было смотреть на его ордена, сверкавшие в лучах солнца. Сказал нараспев:

— А мы вас, сударь, кажется, знаем. Ушаков?

— Угадали. Отставной адмирал.

— Знаем, знаем… И Алексеевку вашу знаем. Проезжали как-то. Не угодно ли к нам в трапезную? Для разговора с приятным гостем нет лучшего места, чем трапезная. Егор, — позвал он привратника, — беги к барыне — она в сарае грибы от баб принимает, — скажи, чтобы угощение на две персоны приготовили.

Трапезная, самая большая комната в доме с тремя окнами на площадь, была полна мух.

— Ишь ты, опять напустили! — огорченно сказал хозяин и приоткрыл дверь в боковую комнату: — Эй, кто там есть, вели собрать баб да мух из трапезной выгнать.

Сделав это распоряжение, он отстегнул шпагу и повесил ее на вешалку с сюртуком.

— Откуда она у вас?

— Как откуда? — удивился вопросу Титов. — Да будет вам известно, ваше превосходительство, что мы тоже отставные. С чином капитана со службы ушли. Еще при покойном императоре Павле.

— А шпага?

— Что шпага? Висит себе… Нацепляем ее, когда с мужиками идем разговаривать или экзекуции чинить. Когда шпага при нас, мужики смирнее становятся.

Пока дворовые девки, распахнув окна и вооружившись всяким тряпьем, гоняли мух, хозяин и его гость в ожидании стояли на крыльце.

— Вроде бы и холода близко, время мух прошло, а их все равно пропасть, — недоумевал Титов. — Отчего бы это, а?

Ушаков не отвечал. Он думал о шпаге, висевшей рядом с сюртуком, о хозяине, нашедшем для нее новое назначение. Было время, когда шпага служила ему оружием против неприятелей России, а теперь он пользовался ею для устрашения собственных крестьян. Видимо, прав был отец Филарет, назвавший его ничтожеством. Плохой человек. Такого, пожалуй, не уговорить, вряд ли пойдет на облегчение участи своих крестьян.

Наконец мухи были прогнаны, окна наглухо закрыты, и хозяин пригласил гостя к столу, куда уже успели принести домашнее смородиновое вино и холодную закуску.

Титов начал с того, что налил в стаканы вина, переставил закуску так, чтобы свежие огурцы, которые он считал, видимо, лучшим лакомством, были поближе к гостю. Ушаков ждал, что сейчас он будет произносить тост, но вместо тоста Титов неожиданно полюбопытствовал вкрадчиво:

— Дошло до нас, будто крепостным своим волю жалуете?

Странная привычка: он все время говорил о себе во множественном числе.

— Есть государев указ о вольных хлебопашцах, — сказал Ушаков. — Сему указу я следую. Кто из крестьян моих воли желает, тем отказа от меня нету.

Ушакову показалось, что при этих его словах Титов даже заскрежетал зубами. Сказал с вызовом:

— Худое сие дело, ваше превосходительство. Правда, — не без ехидства продолжал он, взявшись за стакан с вином, — мужиков у вас меньше, чем у меня зубов, а все ж пример, другим помещикам укор, крестьянам зацепка. Узнают о сем в других деревнях, недовольство вздуется.

— Зачем же до недовольства доводить? Сей указ все могут в дело взять.

— Читали мы тот указ, только мы не нашли там того, чтобы крестьян освободить. Да сего худого дела сам Господь Бог не допустит. Мыслимо ли воля! И государь сего не допустит. Государству Российскому надежнее, чтобы крестьяне оставались в прежнем своем бытии.

Ушаков чувствовал, что спорить с этим человеком совершенно бесполезно, и промолчал. Его молчание, однако, только воодушевило Титова, и он продолжал с еще большей горячностью:

— Разорение полное — вот что стоит за вашим словом «воля». Сами рассудите. Положим, дадим волю крестьянам своим, а куда им без земли? К другому помещику, а от того к третьему?.. Вот и будут метаться от одного к другому, а помещики уже не свезут на рынок столько хлеба, сколько сейчас вывозят. На казну лягут сплошные убытки, потому как убавится сбор податей.

— Я крестьян своих отпускаю с землей, потому как знаю, что иначе нельзя, — сказал Ушаков. — В святом Евангелии говорится: не будьте рабы человекам… Человек должен быть свободным.

— Как это свободным? — даже испугался Титов. — Позвольте, сударь, Евангелие мы тоже читаем, там ничего такого не сказано… Им только дай свободу — сразу же пьянствовать начнут да злодействовать.

Стаканы с вином все еще оставались нетронутыми. Ударившись в рассуждения о пользе крепостного бытия крестьян, Титов забыл об угощении. Он продолжал говорить. Но Ушаков его больше уже не слушал, ждал момента, чтобы можно было сказать ему о жалобе мужиков, попросить за них, этих несчастных людей. Наконец речь хозяина подошла к концу, и Ушаков решил, что наступило его время.

— Возможно, в чем-то вы и правы… Но я приехал не за тем, чтобы спорить. Я приехал просить за ваших крестьян.

Губы Титова скривились в усмешке:

— Жаловаться, что ли, ходили?

— Сделайте им облегчение. Непосильны им стали поборы…

Титов не дал ему продолжать, перебил резко:

— Вы, сударь, наших мужиков не знаете, они побогаче ваших, алексеевских, живут. А то, что берем у них столько, сколько воле нашей угодно, на то права имеем, права дворянина, дарованные нам Богом и государями российскими.

В эту минуту в комнату вошла сама хозяйка, дородная, но легкая на ногах, а за нею появились две девки с подносами, на которых дымились горячие блюда. Титов представил супруге своего гостя. Та сделала радостное лицо, защебетала, расставляя тарелки:

— Не побрезгуйте, батюшка, кушайте на здоровье. Огурчиков попробуйте. Лучше наших огурчиков во всей округе не сыщете. В Москву возим, так там берут нарасхват. Коли попробуете, сами похвалите.

"Игумен был прав, — думал Ушаков, слушая ее певучий голос, — не надо было сюда ездить…"

Он не стал возобновлять прерванный разговор о притеснениях крестьян, понял: бесполезно, — с трудом дождался конца обеда, попрощался сдержанно и уехал.

* * *

Портрет Ушакова отец Филарет писал на холсте масляными красками. Место для работы было выбрано на берегу Мокши — тихое, защищенное с двух сторон высокими непролазными кустами. Игумен решил изобразить отставного адмирала сидящим на стуле таким образом, чтобы сбоку от него видны были зеркальная гладь Мокши и величественные строения Санаксарского монастыря. Ушаков позировал ему в адмиральском мундире, при всех своих орденах.

О своей поездке к помещику Титову Ушаков игумену рассказывать не стал, да тот его о том и не спрашивал. Казалось, что он вообще забыл историю с аксельскими крестьянами. Но однажды, работая за мольбертом, он сообщил как бы между прочим:

— А те, что к вам приходили, так и не убереглись от гнева барина своего. Титов каким-то образом выведал, кто на него жаловался, вызвал к себе и прямо против дома своего устроил им порку. Сам их кнутом порол, и, говорят, нещадно. Двоих потом на дрогах пришлось домой везти, сами уже не могли идти.

Ушаков почувствовал, как у него загорелось лицо. В сообщении игумена было нечто, унижавшее его достоинство. Состояние было такое, словно вместе с крестьянами Титов высек и его тоже.

— Я ездил к нему, — чувствуя необходимость объясниться, сказал Ушаков. — Для этого человека не существует понятия о чести.

— Да, в этом я с вами согласен, — промолвил игумен. Он посмотрел на небо и стал складывать в сундучок кисти и краски: — На сегодня довольно, как бы дождь не закапал.

Уложив свои вещи, Филарет позвал монаха, сидевшего поодаль с удочкой, велел ему отнести сундучок с мольбертом в монастырь, а сам сел на землю рядом с Ушаковым.

Порывы ветра морщили водную гладь, возбуждали шорохи в зелени кустов. А на небе уже появились темные тучки. Погода портилась на глазах.

— Вам лучше бы не впутываться в это дело, — после долгого молчания сказал Филарет, думая о своем.

Ушакова взяло зло.

— Вы не впутываетесь, я не буду впутываться… Кому же тогда на зло сие указывать?

— Бунтом правды не добьетесь. Покойный дядюшка ваш бунтовал, да в темницу угодил.

— А вы темницы боитесь… — с сарказмом заметил Ушаков.

Игумен мог обидеться, но не обиделся.

— Нет, темницы я не боюсь, за справедливость готов на любые муки… Только стоит ли понапрасну душу травить? Благоразумие наше в терпении. Наступит время, и все само собой образуется…

Что отец Филарет говорил после этих слов, Ушаков уже не слышал. Он полностью отключился от разговора, отдавшись своим мыслям. Он думал о том, что игумен ему не поддержка и что надо искать поддержки для обуздания распоясавшегося самодура в другом месте. Нельзя было прощать Титову его гнусный поступок. Расправившись с крестьянами, за которых просил Ушаков, Титов тем самым бросил вызов и ему, их ходатаю. Нет, пусть игумен говорит что хочет, а он завтра же поедет в Темников, поговорит с капитаном-исправником, если понадобится, и с другими чиновниками поговорит, но самоуправные действия Титова безнаказанными не останутся…

— Вы, кажется, меня не слушаете?..

Ушаков поднялся, сказал:

— Пойдемте, что-то холодно стало.

* * *

Несколько месяцев пришлось простоять русской эскадре у стен Лиссабона, и все это время Сенявин не давал себе покоя, одержимый желанием сохранить вверенные ему корабли. Сначала долго и мучительно боролся с притязаниями французов, после захвата Лиссабона захотевших вовлечь русских моряков в совместные боевые действия против англичан, потом, когда после отступления французов над городом взвился британский флаг, пришлось иметь дело уже с англичанами, находившимися с русскими в состоянии войны. В ту пору среди англичан было немало дальновидных деятелей, которые считали союз императоров Александра и Наполеона хрупким, кратковременным и надеялись на скорое возрождение прежней дружбы между Англией и Россией. К таким деятелям относился и адмирал Коттон, заблокировавший у Лиссабона русскую эскадру. Во всяком случае, Сенявин сумел найти дорогу в его каюту, завязать с ним переговоры и добиться того, чего хотел, а именно: англичане отказались от первоначальных требований капитуляции русской эскадры, ее разоружения, согласились признать за нею право сохранить на судах российский флаг, вместе с английской эскадрой отправиться в Портсмут и оставаться там до заключения мира между Англией и Россией. Отдельный пункт договора давал русским офицерам, солдатам и матросам право по прибытии в Портсмут немедленно возвратиться в Россию на выделенных Англией транспортах без каких-либо условий.

Договор между двумя сторонами был подписан 4 сентября, а несколько дней спустя обе эскадры покинули наконец воды Португалии, взяв курс к берегам Англии. Один из участников похода, офицер Панафидин, по сему случаю оставил следующую дошедшую до нас запись: "Итак, мы оставляем Лиссабон, идем вместе с английскими кораблями в Англию под своими флагами, точно как в мирное время. Не хвала ли Сенявину, сумевшему вывести нас с такою славою из бедственного нашего положения?"

В Портсмут прибыли 27 сентября, в тот самый день, когда исполнился год после отплытия из Средиземного моря. Кто думал тогда, что так затянется плавание? Корфу покидали с надеждой встретить осень на родной земле. А что вышло? Десять месяцев простояли в Лиссабоне, и еще неизвестно, сколько придется простоять здесь, в этом неприветливом, холодном английском порту!.. Крепко не повезло эскадре.

Осложнения в чужеземном порту начались довольно скоро. Однажды, когда Сенявин в своей каюте пил чай, к нему явился дежурный офицер с докладом о прибытии на флагман помощника начальника порта адмирала Монтегю.

— Чего от нас хочет этот человек? — спросил Сенявин.

— Именем начальника порта он требует, чтобы мы спустили российские флаги.

— А другого ничего не хочет?

— Начальник порта требует также, чтобы ваше превосходительство вместе со всеми офицерами сошли на берег.

Сенявин резко отодвинул от себя чайную чашку.

— Где этот адмирал, тащи его сюда!

Помощник начальника порта имел раздраженный вид. Предлагать ему чай было просто нелепо.

— Вы прибыли по поручению начальника порта? — уточнил Сенявин.

— Я представляю как начальника порта, так и британское адмиралтейство, — надменно ответил тот и повторил требования, которые до этого уже высказал дежурному офицеру.

Сенявин спросил:

— Известны ли вам условия Лиссабонской конвенции, подписанные адмиралом Коттоном?

— Я выполняю приказы адмирала Монтегю, а не Коттона.

— Ежели так, — спокойно сказал Сенявин, — тогда передайте адмиралу, которому служите, что мы не примем ни одного его требования. Русский флаг будет спущен, как обычно, после захода солнца с должными почестями. И сходить на берег мы тоже не будем, потому что на кораблях своих чувствуем себя уютнее.

Выражение властности на лице английского адмирала исчезло.

— Я прошу, — сказал он, — чтобы вы сообщили обо всем этом моему адмиралу сами в письменном виде.

— Я сделаю это с большим удовольствием.

Сенявин тут же при нем написал начальнику порта письмо. Он категорически отверг все его требования и угрозы. Он писал: "Если же, ваше превосходительство, имеете право мне угрожать, то, нарушая сим святость договора, вынуждаете меня сказать вам, что я здесь не пленник, никому не сдавался, не сдамся и теперь, флаг мой не спущу днем и не отдам оный, как только с жизнью моею".

Помощник начальника порта отбыл на берег уже без прежней спесивости, с какой поднялся на русский корабль. Он понял, что русский адмирал не из робкого десятка и голыми руками его не возьмешь.

Решительное поведение Сенявина отбило у англичан охоту действовать с открытым забралом. Ему более не угрожали и не предъявляли чрезмерных требований. В то же время Сенявин не мог не чувствовать, что англичане еще не отказались от мысли как-нибудь незаметно перевести русских на положение военнопленных.

Выполнение условий конвенции английской стороной осуществлялось под руководством лорда Мэкензи. Этот человек говорил о себе, что воспитан в джентльменских традициях, но толковал эти традиции по-своему. Во всяком случае, он палец о палец не ударил, чтобы дать ход выполнению условий соглашения.

Между тем наступила зима. Припасы на русских судах кончились, пришел голод, а с голодом участились болезни, на корабли стала наведываться смерть. Теперь уже ни одного дня не проходило без того, чтобы не хоронили покойника. В иные дни умирало сразу по нескольку человек.

Надеяться на скорое заключение мира между Англией и Россией пока не приходилось. Россия оставалась в союзе с наполеоновской Францией. В этих условиях самым разумным было добиваться выполнения англичанами пункта конвенции, которым предусматривалась отправка команд эскадры в Россию на английских транспортах.

Мэкензи вначале обещал принять необходимые меры, но потом ответил отказом, сославшись на то, что-де корабли Швеции, находящейся в состоянии войны с Россией, "будут останавливать в море суда и требовать выдачи русских".

Вопрос об отправке русских на родину был решен только 14 марта 1809 года. Арапов узнал об этом будучи в портовом госпитале, куда его положили с тяжелым заболеванием, узнал от самого Сенявина, зашедшего к нему попрощаться.

— Транспорт получен? — спросил он адмирала.

— Мы уже закончили погрузку. На судах эскадры не осталось ни одного человека.

После этого сообщения наступила тягостная пауза. Арапов ждал, что скажет командующий о его дальнейшей судьбе. Но командующий молчал, хмурился только… Арапов не выдержал и спросил о себе сам: возьмут его из госпиталя на транспорт или не возьмут? Продолжая хмуриться, Сенявин объявил:

— Тебе, брат, придется пока остаться. Доктор считает, что не выдержишь качки. Поправишься и прибудешь один. Одному проще, отдельного транспорта просить не придется. Начальник порта тебя отправит.

Арапов промолчал. Он не мог говорить. Глаза его наполнились слезами. Сенявин теперь уже рассердился совсем:

— Ну это ты брось!.. Говорю тебе: поправишься — сам доберешься. Меня найдешь в Петербурге или Ревеле. Прощай, брат!

— Прощай!.. — с трудом выдавил из себя Арапов.

Команды эскадры, переведенные на транспортные суда, отчалили от Портсмута 5 августа, а 9 сентября они были уже в Риге. Так закончилось их долгое трудное плавание.

11

Осень 1809 года выдалась в Темниковском округе сухой, тихой. Ни дождей, ни ветров. В октябре случались дни, когда солнце припекало так, что впору снимай рубаху и беги на Мокшу купаться. Но увы, лето было уже позади. Багряность и чернота лесов, жухлость лугов и жнивья, прозрачность воздуха и его настоянность терпкими запахами являли собой признаки приближающихся холодов. Да и сама Мокша была уже не такой, чтобы в ней купаться. Водоросли в затонах опустились на дно, вода выстоялась до полной прозрачности, сделалась даже какой-то сонливой — только и осталось ледком ее прикрыть.

Так продолжалось почти до самого Михайлова дня. А потом вдруг появились мохнатые тучи, пошел мокрый снег. Прощай, теплые денечки! Прячь, мужик, под навес телеги, готовь под упряжь сани.

В тот день, когда погода резко повернула на зиму, в Темникове, в Спасо-Преображенском соборе, служили благодарственный молебен по случаю заключения выгодного России мирного договора со Швецией. Война продолжалась полтора года, и шла она с переменным успехом — верх брали то русские, то шведы. Но после того как русские войска были удвоены числом, положение противника стало безнадежным. А тут как раз в Стокгольме произошел государственный переворот, король Густав IV был свергнут, власть перешла к герцогу Зюдерманландскому, которому ничего другого не оставалось, как просить у России мира. По заключенному договору к России отходили Финляндия и Аландские острова. Швеция обязалась также присоединиться к континентальной блокаде, имевшей целью лишить Англию возможности вести торговлю с другими странами и таким образом сокрушить ее сопротивление союзным державам.

На торжественную службу собрались многие помещики, в том числе и дворянский предводитель Никифоров. Ушаков тоже приехал.

О мире со Швецией Ушаков узнал еще до того, как в Темников дошли с сим известием газеты. Ему написал о том племянник, продолжавший служить в Петербурге в чине капитан-лейтенанта. Но Ушаков почти ничего не знал о ходе войны с Турцией, которая возобновилась минувшей весной. Племянник ничего не написал также о судьбе Сенявинской эскадры. Где она, дошла ли до своих берегов?.. Обо всем этом он надеялся узнать здесь, в Темникове.

Появление в соборе отставного адмирала вызвало среди прихожан заметное оживление. Еще до начала службы к нему подошел Никифоров, и между ними завязалась дружеская беседа. Никифоров сообщил: по случаю славной победы над Швецией дворянское собрание устраивает торжественный обед, и выразил надежду, что Ушаков тоже примет в нем участие.

— На обеде будет отставной генерал от инфантерии Николай Петрович Архаров, — сказал Никифоров таким тоном, словно это было самым важным событием. — Смею заметить, весьма богатый человек. Несколько тысяч душ за ним. У нас проездом из Петербурга. Массу новостей везет. Пойдемте, я ему вас представлю. Он там, у входа.

Об Архарове Ушаков много слышал еще до этого. С Темниковом отставного генерал-аншефа связывали давние события, имевшие прямое отношение к подавлению восстания пугачевцев в здешней округе. Архаров в то время возглавлял карательный отряд правительственных войск, который должен был подавить сопротивление плохо вооруженных крестьян, коими предводительствовал дворовый крепостной Петр Евстафьев. Ему удалось это не сразу, в некоторых стычках отряд его терпел даже поражения, но в конце концов покорил восставших. Над повстанцами учинили жестокую расправу. О том, как Архаров на базарной площади казнил провинившихся крестьян, Ушакову писал еще покойный родитель…

Представить друг другу отставных военачальников Никифоров не успел: началась служба. Надо было ждать, когда она кончится.

Службу справлял соборный иерей, степенно, с сознанием великой значимости сей церемонии. Певчие на хорах не жалели голосов, славили "установителя мира", Божьего помазанника императора Александра.

— Императору всероссийскому, государю Александру многие лета-а! — неслось под сводами собора.

Когда служба наконец кончилась, Никифоров взял Ушакова за локоть и повел к выходу. Архарова на предполагаемом месте не оказалось, и они вместе пошли к ресторации, где должны были собраться все приглашенные на обед.

Архаров был уже там. Высокий, узкоплечий, увешанный орденами и лентами, он стоял в центре толпы с видом столичного светилы, сознающего свое полное превосходство над провинциалами. Ушакову стало очень неловко, когда Никифоров, раздвигая толпу, потащил его к этому человеку, поставил лицом к лицу, сказав:

— Позвольте представить: знаменитый боярин Российского флота, отставной адмирал Федор Федорович Ушаков.

Архаров скользнул взглядом по наградам Ушакова, улыбнулся и протянул ему руку:

— Очень рад. Я слышал о вас. Впрочем, обо мне, наверное, тоже слышали. Мне довелось служить под рукою самого светлейшего князя Потемкина.

Ушаков отвечал, что он, конечно, слышал его имя, но должен с сожалением признать, что почти не посвящен в его военные заслуги, которых не может не иметь такой славный генерал, каким является его превосходительство. Архаров, не уловив его иронии, рассмеялся:

— Это потому, милостивый государь, что не имели должного интереса к инфантерии.

Сказав это, Архаров вернулся к прерванному рассказу, которым до прихода Ушакова и Никифорова были увлечены окружавшие его помещики:

— Так вот, господа, этот самый Сперанский, пользуясь тем, что у любимого нами государя доброе сердце и государь во имя счастья подданных готов лишиться личного благополучия, осмелился представить сенату и его императорскому величеству проект государственного преобразования. И как вы думаете, что изобразил в сем проекте сей господин? — Архаров интригующе посмотрел вокруг себя, как бы отыскивая охотника ответить на поставленный им вопрос. — Ни за что не догадаетесь, господа. Сперанский предложил государю республику!

Вокруг сразу задвигались, раздались возгласы удивления.

— Да, да, господа, республику, — повторил Архаров, довольный произведенным им впечатлением, — именно республику, хотя господин Сперанский и не употребляет сие вредное слово.

— А как же он эту самую… республику учинять желает? — спросил кто-то.

— Весьма хитро, — оживился Архаров. — Господин Сперанский имеет предложение разделить власти на законодательную, исполнительную и судебную, учредить Государственную думу и Государственный совет, приравнять к дворянам людей среднего состояния, иными словами, торговцев разных, промышленников. И что самое возмутительное — сей господин замышляет меры к лишению нас, дворян, права иметь крепостных крестьян, он желает дать крестьянам полную волю.

Теперь уже возмущались все:

— Не может быть! А как же тогда мы?

— Ну и времена!.. Страх!

— Не вижу ничего страшного, — достаточно громко промолвил Ушаков.

Архарову это замечание пришлось не по нраву.

— Вам, милостивый государь, хорошо так говорить, потому что у вас нет своих крестьян, разве что несколько человек дворовых…

При этих словах раздался хохот. Ушаков оглянулся и увидел Титова. Оказывается, аксельский помещик тоже был здесь, тоже пришел на званый обед. Это он хохотал с таким усердием, хохотал не потому, что было смешно, а потому, что имел случай причинить Ушакову боль за его заступничество за крестьян.

— Прошу, господа, в зал, — желая разрядить обстановку, прокричал Никифоров. — Столы накрыты. — Пойдемте, Федор Федорович, — дотронулся он до Ушакова. — Пора начинать.

Ушаков отвел его руку.

— Не могу. Дозвольте откланяться. Я должен ехать домой.

Он все еще чувствовал себя униженным, оскорбленным.

— Не обращайте на него внимания, — сказал Никифоров. — Архарова я знаю давно. Этот человек не терпит соперников, желает, чтобы в компаниях светился только он. Пойдемте, Федор Федорович!

— Покорнейше благодарю. Не могу. Дозвольте откланяться. — И, уже не слушая более уговоров, Ушаков направился к выходу.

Лошадь стояла у коновязи. Кучер камнем вправлял обод колеса. Увидев своего хозяина, бросил камень, выпрямился:

— Домой прикажешь, батюшка?

— Едем.

Ушаков взобрался на тележку, застланную мокрым сеном, и накинул на себя епанчу. Было холодно, ветер носил в воздухе мокрые снежинки.

— Подождали бы малость, батюшка, — сказал кучер, — я бы сено перевернул, а то мокро.

— Ничего, и так доедем.

Еще не успели отъехать от города, как епанча промокла насквозь, за ворот покатились холодные капли. Ушаков хотел было приказать кучеру остановиться, чтобы поправить на себе епанчу и что-нибудь накинуть на голову, но раздумал: ехать-то недалеко…

Не давала покоя мысль об Архарове, Титове. Сколько ненависти всколыхнулось в них, когда он попытался заступиться за Сперанского! Крепостники! Они не представляют для себя иного бытия, кроме как упиваться властью над рабами.

Слуга Федор, увидев, в каком состоянии приехал барин, набросился на кучера:

— Что ж ты батюшку от дождя не уберег? Разве не видишь, мокрый весь.

— Я говорил…

— Вот вырву из рук кнут да твоим же кнутом, чтоб знал!..

— Не ругайся, Федор, — попросил Ушаков, — я не озяб. Помоги лучше сойти с тележки.

Беспокойство Федора оказалось не напрасным. Хотя Ушаков, придя в свою комнату, сразу же сменил мокрое белье на сухое и напился после этого горячего чая с сухой малиной, простуда взяла свое. К вечеру появился жар, а к утру он ослаб до того, что уже не мог подняться. Федор, боясь как бы не стало еще хуже, вынужден был послать того же кучера в Темников за доктором.

12

Болезнь у Ушакова оказалась вроде бы и не мучительной, сильных болей не было, но слишком затянулась. На десять с лишним недель. Перед самым Рождеством наступило облегчение, он даже самостоятельно выходил во двор, но потом снова слег.

Все эти долгие дни Ушаков не имел иного развлечения, кроме как книги и газеты. От чтения голова быстро уставала, в висках начинало стучать, и все же он не мог без чтения.

В газетах печаталось всякое. Интересного было мало, но одно сообщение его обрадовало настолько, что он пожелал поделиться своей радостью с Федором.

— Помнишь ли, старина, адмирала Пустошкина?

— Как не помнить? — отозвался Федор. — В Севастополе хлеб-соль его ели.

— В газете о нем написано: эскадрой своей турок потрепал крепко.

— Ну и хорошо, — без видимого восторга заключил Федор, — авось теперь бусурман на мир с нами пойдет.

Федор ушел заниматься своими делами, а Ушаков отдался размышлениям. Пути к заключению мира с турками представлялись Ушакову не такими простыми, как Федору. Нет, одной победой Пустошкинской эскадры мира не сделаешь. Флот в сей войне не играет решающей роли. По слабости своей он не может даже создать большую угрозу Константинополю — столице Оттоманской империи. В этой войне, как и в прежних, последнее слово остается за инфантерией. А у сухопутных войск дела пока идут не очень гладко. Топчутся на месте. Правда, русской армии удалось овладеть несколькими неприятельскими крепостями, но решающего успеха она достигнуть не смогла. И винить, кроме Петербурга, тут было некого. Желая поправить положение, Александр I и его окружение не находили ничего другого, как менять командующих армией. Что ни год, то новый командующий. Добро бы хоть способных генералов назначали, а то так себе: совершенно одряхлевший и оглохший князь Прозоровский, потерявший способность отличить на карте речку от озера; генерал Михельсон, военное дарование которого в том только и проявилось, что заключил в клетку пойманного Пугачева; французский эмигрант Ланжерон, друг маркиза де Траверсе, так же, как и маркиз, восполнявший недостаток военного таланта интриганством и жестокостью к низшим чинам… Вот на каких деятелей делал ставку «всевидящий» русский император. "Кутузова бы командующим!" — мечтал Ушаков. Но Кутузов оставался в Вильно: император не желал посылать его в армию, удерживая в должности литовского военного губернатора.

Ушакову не с кем было поделиться своими мыслями, кроме как с Федором. Темниковская знать не наведывалась. Один раз приезжал только игумен монастыря. Он привез с десяток лимонов и несколько просвирок.

— Это от всей нашей братии, — говорил отец Филарет, выкладывая из сумки гостинец. — Все мы молимся за скорейшее ваше выздоровление.

Игумен приехал в тот момент, когда Ушакову было особенно худо: несколько дней кряду не спадал жар, и он совсем пал духом, угнетаемый мыслью, что ему теперь, видимо, уже не подняться.

— У меня к вам просьба, — сказал Ушаков. — Когда наступит конец, схороните в вашей обители рядом с могилой дяди.

— Эк о чем разговор завели!.. — запротестовал игумен. — Мы с вами, Бог даст, еще походим. О том и думы заводить грех.

Больше к этому разговору они не возвращались. Поговорили о том о сем и расстались.

Перед самым Крещением из Петербурга неожиданно пожаловал племянник Федор Иванович. Вот уж радости-то было! Ушаков даже поднялся на ноги, потребовал себе мундир и только после настойчивых уговоров слуги согласился вернуться в постель с тем, однако, условием, чтобы стол для потчевания гостя накрыли рядом с его кроватью и чтобы племянник все время оставался при нем.

Федор Иванович чем-то напомнил Ушакову родителя, Федора Игнатьевича, выражением глаз, что ли… У батюшки, Федора Игнатьевича, был такой же загадочно-задумчивый взгляд. Его считали человеком со странностями. Он никогда не бывал в море, видел море только с берега, когда служил в Петербурге в гвардейском полку, но мог рассказывать о нем бесконечно. Он любил море. Мало того, сумел связать с морем судьбы своих сыновей. И когда те стали мореходами, тихо, без видимой болезни, скончался: вечером ужинал вместе со всеми, а утром его уже не стало…

Четверо сыновей было у Федора Игнатьевича — Иван, Степан, Гаврила и Федор, а остался в живых только он один, бездетный Федор Федорович… Впрочем, у него, Федора Федоровича, племянник Федор Иванович, у племянника же здравствовал сын, а это значило, что род Ушаковых не пресечется.

— А я, признаться, уже якорь собирался бросать, — сказал Ушаков племяннику, виновато улыбаясь.

— Бог милостив, не допустит этого, — сказал в ответ Федор Иванович.

Ушаков не стал больше отвлекать его разговорами, подождал, когда кончит есть, затем приказал убрать стол с остатками еды.

— А теперь, — потребовал он от племянника, — рассказывай, что знаешь нового. Первый вопрос: что слышно о Сенявине?

— А я разве о нем не писал? — живо включился в разговор Федор Иванович. — Вернулся Сенявин, еще осенью вернулся и людей своих вывез. На английских транспортах. Эскадренные корабли его в Портсмуте до окончания войны задержаны.

— Это хорошо, что людей вывез, — заключил Ушаков. — Главное все-таки люди.

— Другие иначе думают. Из-за того, что случилось с его эскадрой, Сенявин в опалу попал, лишился настоящего дела.

— Дурачье!.. — с гневом процедил сквозь зубы Ушаков. Он долго поправлял под головой подушку, желая успокоиться. — Что еще нового?

— Новый министр у нас.

— Кто?

— Маркиз де Траверсе.

Боже, что делается! Неужели это правда? Ушаков вспомнил, как в Севастополе маркиз бил по лицу матроса, вспомнил рассказы о его нечестных сделках с купцами, которым перевозил на военных кораблях грузы, вспомнил все и опять ужаснулся. Все эти годы в Севастополе маркиз тем только и занимался, что разорял тамошние эскадры, а теперь получал возможность разорять весь Российский флот. И слеп же в людях император Александр!

— А Мордвинов? — после паузы спросил Ушаков.

— Остался председателем Вольного экономического общества.

— Его ли, адмирала, это дело? А впрочем, — усмехнулся Ушаков, — на другое он и не способен…

При этих словах он сильно закашлялся. Федор Иванович, встревожившись, кинулся помочь поднять под головой подушку.

— Здорово же вас прихватило, дядюшка!

Ушаков нахмурился. Вспомнилась церковная служба в Темникове по случаю заключения мира со Швецией, вспомнилась стычка с Архаровым и Титовым в дворянском собрании. Очень не повезло ему в тот день.

Не ответив племяннику, спросил:

— Что за человек Сперанский?

— А что?

— Шибко напугал планами своими дворян наших.

— Да ваших ли только? В Петербурге не меньше напуганы.

Федор Иванович рассказал, что в Петербурге многие считают Сперанского другом царя и что преобразовательные планы свои он сочиняет по высочайшему повелению. По предложению Сперанского его величеством уже издан манифест об образовании Государственного совета, и дворяне опасаются, как бы государь не принял и другие его предложения.

— А что сам Сперанский?

— Он почти не показывается на людях, целыми днями сидит в своем кабинете, на который даже придворные смотрят как на Пандорин ящик.[3]

— Сдается мне, для Сперанского это кончится плохо, — в раздумье сказал Ушаков. — Рано или поздно государь оттолкнет его. В первые годы своего царствования Екатерина II, которой подражает нынешний император, тоже поощряла свободолюбивые мысли, выдавала себя чуть ли не республиканкой. Царствование же свое она закончила виселицами да ссылками.

Ушаков закрыл глаза и долго лежал не двигаясь.

— Наверное, устал с дороги, — проговорил он после молчания, — поди отдохни. Да и я притомился. Потом поговорим.

— Слушаюсь, дядюшка.

Федор Иванович поправил на нем одеяло и на цыпочках вышел из комнаты.

* * *

Пока Федор Иванович жил в Алексеевке, он почти не оставлял дядю одного, развлекая рассказами. Порою их беседы затягивались до глубокой ночи.

Однажды Федор Иванович пришел к дяде со свертком бумаг и с таким видом, словно имел сообщить ему что-то важное. Ушакову в этот день было намного лучше, он мог даже позволить себе сесть на кровать, подложив под спину подушки.

— Присядь, — пригласил он племянника. — Что это у тебя?

— Да так… старая газета.

— Интересное что-нибудь?

— Лично вас может заинтересовать. Желаете послушать, что здесь написано?

— Почему бы не послушать, если интересно?

Федор Иванович стал читать:

— "Продолжение известий о действиях флота и первой ее императорского величества армии против Оттоманской Порты. В Санкт-Петербурге ноября 28 дня 1771 года". Это приложение к "Петербургским ведомостям", — пояснил Федор Иванович.

— Читай дальше, я слушаю.

Чтение возобновилось:

— "С пребыванием на сих днях ко двору курьерами получены обстоятельные известия о действиях флота ее императорского величества в Архипелаге. Главнокомандующий тем флотом генерал-аншеф граф Алексей Орлов доносит с корабля "Трех Иерархов", под островом Тассо, от 19 сентября…" Тут много всяких известий, — прервал чтение Федор Иванович. — Дозвольте, дядюшка, на одном только известии остановиться.

— Я слушаю.

Федор Иванович пошелестел газетой, нашел отмеченное место и продолжал:

— "…12 сентября последовало между островом Лемносом и Афонскою горою происшествие, которое не инако служит как приращению славы победоносного ее императорского величества оружия.

Небольшое греческое судно, называемое «Трекатара», на котором молодой человек мичман Ушаков был главным командиром, с одною ротою солдат Шлиссельбургского полка под командою капитана их Костина и с небольшим числом албанцев, переходя от острова Скопело к Тассо, в виду крепости Лемноса, при совершенном безветрии остановилось на месте неподвижно. Неприятель, усмотря оное в таком состоянии и зная при том вооружение греческих судов, считали уже оное своею добычей; чего ради вышел из порта на одной галерее и четырех полугалерах в великом числе вооруженных дульциниотов, главных в тамошних морях разбойников, спешил на гребле к овладению судном, уповая взять оное без всякого сражения. Командиры капитан Костин и мичман Ушаков, узнав по флагам неприятеля, несмотря на худое вооружение «Трекатары», изготовились к обороне, распорядя таким образом, чтоб судно при тихой погоде яликом и баркасом во все стороны поворачиваемо было; потом, вынув пустые водяные бочки, употребили оные к тому, дабы солдатам и албанцам служили вместо туров, а навешанное платье и постели укрывали их по бортам и на шканцах, на которых приказано было лежать, не показываясь неприятелю до приближения его к судну; на корме, прорубив вскорости борт, поставили небольшую пушку и, распределя по всем нужным местам людей, коих не более 229 человек было, считая всех обер- и унтер-офицеров, солдат, албанцев и матросов, ожидали бодро неприятельского нападения.

В четыре часа пополудни началась пушечная пальба с галеры, потом и прочие суда, подойдя ближе, стреляли из пушек и ружей; а как и из «Трекатары» при поднятии российского флага. Ответствовано было, что неприятель, надеясь на свою превосходную силу, стремился пристать к судну и с оружием взять оное, но весьма храбро отбит был и прогнан".

Закончив чтение, Федор Иванович бережно свернул газету и спросил дядю, про него ли сие написано?

— Откуда это у тебя? — обратил на него взгляд Ушаков.

— Нашел в бумагах покойного батюшки.

Ушаков откинулся на подушки, помолчал, раздумывая. Потом заговорил:

— В тысяча семьсот семьдесят первом году я был уже лейтенантом, а не мичманом. Да и в кампании той, коей предводительствовал граф Алексей Орлов, не участвовал. В то время я в Азовской флотилии служил.

— А как же это? — показал на газету Федор Иванович.

— Сие про батюшку твоего Ивана Федоровича…

Ушаков свесил с кровати ноги и попросил халат. Он не мог больше лежать: воспоминания сильно взволновали его.

— Славный был мореходец твой батюшка, царство ему небесное!

— Батюшка никогда не рассказывал мне о своих походах.

— А было ли у него время рассказывать? — Ушаков взял в руки газету, посмотрел, нет ли там еще чего, и тотчас вернул. — Береги. И пусть сия газета будет тебе вроде родительского завещания. Мы с батюшкой твоим свое прошли, теперь твой черед идти. Дальше идти. Россия на вас, молодых, взгляд свой должна держать. А что до Траверсов да Мордвиновых, то они вроде морской пены — хоть и наверху, да не на них флот держится.

Ушаков закашлялся и стал тащить на себя одеяло. Федор Иванович бросился ему помогать.

— Ничего, ничего, я один, сам управлюсь, — остановил его Ушаков. — Полежать надо. А ты иди гуляй, — легонько оттолкнул он от себя племянника. — Не велико удовольствие у больного торчать. Иди.

Федор Иванович прожил у дяди до середины Великого поста. Он уехал в мартовскую оттепель, когда Ушаков был уже совсем здоров.

13

В народе неспроста говорят: время за нами, время перед нами, а при нас его нет. Мы его не замечаем. Не замечаем, как оно летит. И только когда мысленно оглядываемся, с удивлением обнаруживаем: то, что было впереди нас, маня наше воображение, оказалось уже позади… И так всю жизнь. Не замечаем, как остается позади молодость, в хлопотах проходят зрелые годы. Все проходит, и вот ты уже старик… Ты обнаруживаешь это и вначале не веришь себе: неужели это правда? Не веришь, удивляешься и со смутным страхом смотришь вперед: много ли там еще осталось? И вот что странно, чем меньше времени остается там, впереди, тем быстрее переливается оно из дали будущего в даль минувшего, тем быстрее течение дней. Да, время не понимает шуток. Время делает свое дело бесповоротно, неумолимо.

В 1812 году исполнилось пять лет, как Ушаков ушел в отставку. Когда Федор напомнил ему об этом, испекши по сему случаю праздничный пирог, он даже расстроился. Пять лет! Времени-то сколько!.. А в нем даже не успело улечься то, что обижало, мучило его в последние годы службы. Сердце ныло таким же смутным беспокойством, как и прежде. Боже, когда же наконец придет настоящий покой?..

А вроде бы и причин особых для расстройства не было. После проводов племянника он не болел более. Правда, недуги кое-когда сказывались, особенно перед непогодой — то ноги начнет мозжить, то вдруг в голове шум объявится, но ведь в старые годы все подобное испытывают.

На настроение давило совсем не это, давило что-то другое… И это «что-то» исходило от самой обстановки, в которой жил, в которой варился, варились другие люди, варилась вся великая Русь. Позабыть бы обо всем на свете, уйти бы от всех печалей… Но разве забудешь, разве уйдешь, когда все это у тебя в крови и когда ты привык начинать свой день с книг или газет: что там нового?

В газетах ничего такого расстраивающего в последнее время не появлялось. В войне с Турцией произошел наконец коренной перелом. Весной 1811 года император догадался-таки назначить в армию командующим Кутузова, и тот уже осенью того же года сумел окружить и поставить в безвыходное положение турецкую армию, заманив ее на левый берег Дуная против Рущука. Турки вынуждены были согласиться на мирные переговоры.

Однажды после обеда Ушаков собрался отдохнуть немного в постели, как вдруг заявился Федор.

— Там, батюшка, мужики к тебе.

— Какие мужики, наши, что ли?

— Да нет, аксельские.

Опять аксельские! Неужели не могут понять, что он не в силах им помочь? Уж если жаловаться, то шли бы в Темников к уездному начальству,

— Скажи им, что принять их не могу. Мое новое заступничество только умножит их беды.

— Да они не за этим, батюшка, не с жалобой. Спросить о чем-то хотят.

Ушаков согласился выйти к ним:

— Ладно, пойдем.

У подъезда его ждали те же самые мужики, которые приходили к нему раньше и надежды которых он так и не смог оправдать.

— О чем желаете спросить?

Крестьяне, отдав поклоны, загалдели:

— Общество знать желает, есть ли царев указ о вольности крестьянам аль нет?

— Сказывают, указ сей дан, да дворяне от народа его упрятали.

— О какой вольности говорите? — спросил Ушаков.

— О той, что государю министр его расписал, который Саранским прозывается. Чтобы крестьяне сами по себе жили, а помещики сами по себе. По справедливости.

— Не знаю я, чтобы о такой вольности указ был. Я слышал о планах государственного преобразования, что государю Сперанским поданы, но чтобы государь апробацию дал сим планам — этого нет. Во всяком случае, я ничего такого не слышал.

— Может, и не слыхал, — согласились с Ушаковым мужики. — Откуда тебе слыхать? В Петербург ты, батюшка, не ездишь, округ нас живешь. А ты, кормилец наш, разузнай, должен быть такой указ. Окромя тебя разузнать некому.

Трудно разрушить то, что в голову вобьют себе мужики. Нелегко расстаются со своими надеждами, если даже эти надежды и взлелеяны на одних только слухах.

— Я, разумеется, наведу нужные справки, — сказал Ушаков, — все, что узнаю, постараюсь сообщить вам, хотя я, повторяю, и не верю в существование такого указа. — Он подождал, не будут ли еще какие вопросы и добавил: — На этом кончим, дети мои. Сейчас пройдите в столовую, угоститесь, чем Бог послал, да домой. Федор, — обратился он к слуге, накорми гостей.

Ушаков оделся и пешком направился в монастырь к игумену. В последнее время его почему-то стало тянуть к этому человеку. Филарет многие вещи понимал не так, как темниковские дворяне. После разговора с ним обычно становилось легче. Умел вносить в душу успокоение старый иеромонах.

Отец Филарет был в добром настроении. Его братия, ездившая на подводах по деревням собирать пожертвования на монастырь, привезла бочонок синей масляной краски, а краска такая была очень нужна: он намеревался расписать ею стены новой кладбищенской церкви.

— А у тебя, видно, опять неприятности, — сказал он Ушакову, пытливо посмотрев ему в лицо. — Усмири душу свою, положись во всем на волю Всевышнего, и тогда наступит для тебя истинный покой.

Таких советов игумен уже давал много раз, Ушаков привык к ним и не обращал на них внимания.

— Ко мне снова приходили из Аксела крестьяне, — сообщил он.

— С жалобой?

— Нет, на этот раз было другое.

Он подробно рассказал о содержании своей беседы с крестьянами. Игумен, выслушав его, покачал головой:

— Указа, на который они надеются, конечно, не будет.

— И вы считаете сие справедливым?

— Мы служим Богу, а Бог творит на земле справедливость.

— А если точнее?

Игумен отошел к окну, стал смотреть во двор, потом, не оборачиваясь, изрек:

— Ценою крови куплены есте, не будьте рабы человекам… Так говорил апостол Павел. Но, — чуть громче добавил игумен, — может быть, еще не наступило то время, когда между людьми должно воцариться истинное равенство.

Ушаков вернулся из монастыря с таким чувством, словно не сказал игумену самого главного, ради чего ходил к нему. Заметив его озабоченность, Федор принялся за внушение, что с некоторых пор стал позволять себе слишком часто:

— Печали крушат, заботы сушат… Плюнь ты, батюшка, на все. Я сказал мужикам, чтобы больше тебя не донимали. Ну их! У них свое, у тебя свое. Сходил бы на охоту, что ли… Люди к Пасхе готовятся, а ты будто похорон ждешь.

Ушаков ничего не сказал ему, пошел к себе, почитал немного, поужинал, а после ужина сразу лег спать… Ну вот, прошел еще один день, потом пройдет еще такой же день, потом… Неужели все так вот и будет тянуться без конца?

Утром он поднялся невыспавшимся. Вспомнив совет Федора, подумал: "А что, может быть, и в самом деле податься куда-нибудь? Охота, конечно, отпадает. Какая может быть охота, когда вешняя вода скоро? В такую пору бить дичь великий грех. Но пройти на гору, к дальним перелескам — это можно, воздух там благодать".

За завтраком он сказал Федору, чтобы тот приготовил ему сапоги погуляет до обеда по лесочкам, а потом к Мокше спустится, посмотрит, пошла ли по ней вода.

— Один пойдешь?

— А с кем же еще? Собаку возьму.

— Одного не пущу. Либо меня бери, либо Митрофана.

Спорить с Федором в таких случаях было бесполезно, и Ушаков согласился: ладно, с Митрофаном так с Митрофаном, пусть только Митрофан ничего не берет с собой из еды, потому что долго на прогулке они не будут, к обеду вернутся.

Федор пошел предупредить Митрофана. Тот на конюшне убирал навоз.

— Пойдешь барина в лес сопроводить, — приказал ему Федор. — Только смотри, чтобы барин простуду не схватил, не то я!..

В этот момент со стороны Темникова донесся колокольный звон. Оборвав свою речь, Федор стал прислушиваться.

— Никак, соборный, — передалась его обеспокоенность Митрофану. Вроде бы службы не должно быть, а звонит. Уж не случилось ли что?

Федор, подумав, решил:

— Вот что, запрягай лошадку, а я пойду барину доложу. Может статься, в Темников поедешь, узнаешь, что там?

Колокольный звон удивил Ушакова не меньше, чем дворовых, однако на предложение послать в Темников одного Митрофана ответил отказом. Он решил ехать туда сам.

В Темникове со звонницами было несколько церквей. Самая большая звонница — соборная. Кроме обрядных служб и праздников, в колокола звонили только в связи с какими-нибудь очень важными событиями. В последний раз колокольный звон устраивался по случаю заключения мира со Швецией. А что могло обрадовать темниковцев сегодня? Мир с Турцией?.. Впрочем, колокола могут звонить не только по радостным событиям.

Митрофан, подергивая за вожжи, время от времени оглядывался с передка на Ушакова, блестя белками глаз. Причина звона в колокола его не занимала. Он радовался хорошей, по-настоящему весенней погоде, яркому солнцу.

— Денек-то, батюшка! А? — говорил он, захлебываясь от радостного возбуждения. — Недельку так простоит, и Мокша непременно тронется. А с ледоходом забьют и щуки. Вот уж ушицы-то поедим!

Митрофан был не только конюхом, но и главным в поместье рыболовом. В его обязанность входило снабжение барского дома свежей речной рыбой.

Половина настила моста оказалась очищенной от снега: мост готовили к разбору на время весеннего паводка. С трудом проехав по нему, Митрофан погнал лошадь рысью и, въехав в город, по приказу Ушакова остановился у деревянной церквушки, звонница которой была так низка, что звонарь звонил в колокол прямо с земли, дергая длинной веревкой.

— По ком звон? — крикнул Ушаков звонарю.

Тот перестал дергать веревку, ответил:

— Не ведаю, батюшка, сказали звонить, я и звоню. — И, поплевав на руки, он снова принялся за свое дело.

Уже в самом городе Ушакову неожиданно повстречался городничий — тоже куда-то ехал на санках.

— Ах, Федор Федорович, батюшка наш!.. — обрадовался встрече городничий. — Радость-то какая! Слышали небось?

Ушаков сказал, что ничего не слышал.

— Неужто не слышали? — удивился городничий. — Антихристу по шапке дали.

— Какому антихристу?

— Да Сперанскому! Тому, что Россию хотел загубить. Проекты его государь в мусорный ящик кинул, а самого из Петербурга вон. Вразумил Господь государя нашего!

Так вот, оказывается, где причина звона! Нашли чему радоваться. Смешно даже…

Оставив Ушакова, городничий поехал дальше, останавливая знакомых дворян и делясь с ними радостью.

Ушаков приказал кучеру поворачивать домой.

Обратной дорогой ехали молча. Митрофан уже более не улыбался.

— Ну что там, мир с турками? — спросил Федор, встретив их у подъезда.

— Да нет, совсем другое, — мрачно ответил Ушаков и пошел к себе.

Известие о заключении мира с Турцией пришло два месяца спустя. На это событие Темников тоже отозвался колокольным звоном, но не таким громким, как при изгнании из Петербурга незадачливого реформатора Сперанского.

14

Оставленный в Портсмуте, Арапов смог вернуться в Россию только весной 1812 года. После выхода из госпиталя, а лежать там пришлось без малого четыре месяца, он надеялся выехать сразу же, но оказалось, что это не так просто. Россия и Англия продолжали находиться в состоянии войны, открытые сообщения между ними были прерваны. Правда, той и иной сторонами поддерживались и даже поощрялись нелегальные торговые связи. Несмотря на блокаду, английские и русские купцы втихомолку обменивались товарами. Но попробуй в положении Арапова, лишенного денег, найти таких смельчаков мало найти, еще уговорить их взять с собой на корабль!

Начальник порта, с которым имел договоренность Сенявин, узнав, что в кармане русского офицера нет ни гроша, отказался помочь. Спасибо адмиралу Коттону. Когда Арапов, оказавшись на мели, добился встречи с ним, он не только устроил его на английское судно, отправлявшееся в Архангельск за русским лесом, но и дал денег на дорогу. Он оказался очень добрым, этот адмирал. "Мне еще не могут простить Лиссабонской конвенции, — сказал он Арапову на прощание, — но я остаюсь в прежнем своем мнении: наши страны связывает давняя дружба, мы должны стать прежними друзьями и союзниками. Во всяком случае, с Наполеоном вам не по пути".

Плавание до Архангельска тянулось три недели. Отсюда до Петербурга Арапов добирался уже на лошадях. Длительная болезнь и трудная дорога истощили его настолько, что, когда он явился в морские министерство доложить о себе, от него шарахались как от чумного. К счастью, в приемной дежурил знакомый офицер, который узнал его.

— Вы ищете адмирала Сенявина? Но мы сами о нем ничего не знаем.

— А адмирал Чичагов, его можно видеть?

— Чичагов выехал с государем в Вильно.

— Тогда, может быть, к Мордвинову пройти?

— И Мордвинова нет. Министром теперь маркиз де Траверсе.

— Что ж, доложите маркизу.

— Маркиз тоже в отъезде.

Арапов был озадачен.

— Как же мне теперь быть?

— Вы ездили к Сенявину с государевым письмом? — в свою очередь спросил офицер.

— Да.

— Тогда, может быть, вам лучше обратиться в императорскую канцелярию?

В императорской канцелярии Арапову повезло больше, чем в министерстве. Ему устроили прием к самому адмиралу Шишкову, исполнявшему должность государственного секретаря, которая еще недавно принадлежала Сперанскому, так бесславно кончившему свою карьеру. Шишков сразу узнал Арапова, вспомнил, как однажды вместе обедали у его дяди.

— У дяди бываете? — поинтересовался адмирал.

— Мне было не до частных визитов.

Арапов подробно рассказал о своей одиссее.

— Вы прибыли в такое время, что и рапортовать некому, — с сочувствием сказал ему государственный секретарь. — Вам надо бы к Чичагову, но его нет. Государь со всем двором выехал в Вильно. В Петербурге главным начальником остался фельдмаршал граф Салтыков. Впрочем, вы можете более не беспокоиться, можете считать, что рапорт ваш принят мною.

— Да, но мне необходимо куда-то определиться, — сказал Арапов. — Я надеялся на Сенявина, а его нет.

— Насколько мне известно, Сенявину дан отпуск. — Шишков постучал пальцами по столу, раздумывая. — У меня есть предложение, — оживился он, я завтра выезжаю в Вильно. Желаете со мною поехать?

Арапов в нерешительности замедлил с ответом.

— Соглашайтесь. В Вильно вы найдете всех нужных вам людей, в том числе и Чичагова.

Арапов согласился.

— До завтра я могу быть свободным?

— Разумеется, — сказал Шишков. — Но если вы не спешите, я желал бы продолжить разговор. Меня интересуют подробности Сенявинской экспедиции.

— Беседовать с вашим высокопревосходительством для меня большая честь.

— Я думаю, мы имеем право на более дружеские отношения. Зовите меня просто Александром Семеновичем.

Арапов благодарно поклонился и сел на предложенный ему стул. Шишков начал расспрашивать его о действиях эскадры в Средиземном море, о "лиссабонском сидении", об отношении англичан к русским матросам и офицерам после их прибытия в Портсмут. Вначале Арапов отвечал на вопросы скупо, но потом мало-помалу разошелся, а когда речь зашла о роли Сенявина во всех этих событиях, от волнения даже раскраснелся. За время трудного похода он нашел в Сенявине человека выдающихся дарований, горячего патриота, о чем и сказал открыто государственному секретарю.

— Странно, — промолвил Шишков. — А при дворе им недовольны, сам государь им недоволен.

— Отчего же?

— Своеволием, не исполнял в точности инструкции.

Арапов не стал вдаваться в спор. Подумал только с горьким чувством: "Ничего-то вы о Сенявине не знаете. После Ушакова нет выше флотоводца. Если бы не Сенявин, не быть победам российским в Средиземном море, а матросам эскадры не вернуться бы на отчую землю!.."

Шишков поднялся, протянул ему руку.

— Я рад встрече с вами и надеюсь на продолжение доброй дружбы. Буду ждать вас завтра утром.

Арапов ушел от него довольным. Судьба вновь стала поворачиваться к нему лицом.

15

Портрет Ушакова игумен Филарет писал больше года. Много отдал времени, зато портрет получился хорошим. Когда он привез его к Ушакову домой и выставил в гостиной на общее обозрение, Федор, при сем присутствовавший, так и ахнул от восхищения: Боже, такой красоты еще ни разу в жизни не видывал!.. Адмирал был изображен в белом парике, с приятным румянцем на щеках, без старческих морщин — моложавый, красивый. А за ликом адмирала, исполненном благочестия, виднелась тихая Мокша, отражавшая живописные берега, а за Мокшей — церковные купола Санаксарского монастыря.

— До чего же хорошо-то! — не переставал восхищаться Федор. — Ликом ангел чистый!

Сам Ушаков был не очень доволен, но, не желая обижать живописца, сказал:

— Спасибо за великий труд, отец Филарет. Но не перестарались ли вы, желая сделать мне приятное? Слишком я тут молоденький да гладенький. Ни одной морщинки не видно, а морщинки у меня есть.

— Когда смотришь на солнце, его пятен не замечаешь, а пятна, говорят, там тоже есть, — парировал игумен. — Не в морщинах важность, — добавил он убежденно, — важность в душе, а душа ваша тут ясно и правдиво светится.

— Икона, чистая икона! — любуясь портретом, повторил Федор.

Ушаков недовольно посмотрел на него и сказал, чтобы он, чем попусту говорить всякое, лучше бы стол накрыл для угощения дорогого гостя. Игумен стал отмахиваться.

— Нет, нет, никаких застолий. Нужно ехать к рыбным ловлям. И вас, Федор Федорович, я тоже приглашаю. Поедете со мной, вольным воздухом подышите. К вечеру вернемся.

— Далеко ехать?

— В Борки, к мордвам.

— Далеко, чуть ли не двадцать верст будет, — вмешался Федор. — Дорога тряская, растрясет барина.

— Меня не растрясет, а его растрясет… — насмешливо посмотрел игумен на Федора. — Ежели барина в четырех стенах держать, совсем зачахнет. Соглашайтесь, — обратился он к Ушакову и с шутливой угрозой добавил: — Не согласитесь — увезу портрет обратно.

— Ну, коли так, — улыбнулся Ушаков, — придется согласиться.

Ехали по правой стороне от Мокши. Дорога была с песочком, неровная, шибко не разгонишься. Да и лошадь оказалась не из резвых. Тяжелая, мохноногая, она тащилась кое-как, заставить ее бежать удавалось только на уклонах, и то ценой долгих и шумных усилий кучера, забывшего прихватить из дома кнут и вынужденного пользоваться вместо кнута жалким прутиком. Впрочем, ленивость лошадки раздражала одного только кучера. Сам игумен не обращал на это внимания. Он находился в отличном настроении, видимо, рад был, что угодил Ушакову живописной работой своей.

Когда проехали верст семь, дорога круто взяла вправо, после чего вступила в смешанный лес. За этим лесом проехали еще один перелесок, потом дорога снова повернула к Мокше и вышла на неоглядный луговой простор, усыпанный редкими стайками темно-зеленых кустов. Пойменное раздолье прикрывалось с правой стороны сосновым бором, в полверсте от которого в сторону Мокши виднелось десятка два крестьянских изб с надворными постройками и многочисленными изгородями.

— Это и есть Борки, — показал на деревушку игумен.

— А где же озера?

— По низу едем, потому их и не видно. Вы на кусты смотрите. Где кусты хороводом стоят или друг против друга двумя линиями вытянулись, значит, там озера. Еще по уткам определить можно. Смотрите, сколько над дальними кустами их летает. Там наше карасевое озеро.

Ушаков посмотрел туда, куда показывал игумен. Там и в самом деле что-то летало, но что именно, из-за дальности определить было невозможно. Он ясно видел только дымок, подымавшийся над кустами. Кучер тоже заметил этот дымок и высказал предположение, что это, должно быть, рыбаки уху варят.

— Туда править?

— Нет, правь в деревню, — сказал игумен. — Надобно Степана прихватить, без Степана нельзя.

— Ваш монастырский? — спросил о Степане Ушаков.

— Нет, из местных. Старшой над мужиками, что рыбу для братии нашей промышляют.

Поехали в деревню. Издали она казалась чистенькой, аккуратной. Но подъехали ближе, и приметы запустения, досель скрываемые расстоянием, тотчас бросились в глаза. Полуразрушенные изгороди, полураскрытые избы и скотные сараи — все говорило за то, что здешним жителям бедность была родной сестрой.

Изба старшого артели среди полуразвалюх была самой лучшей. Окна с настоящими стеклами, как в городе. Сам же старшой оказался с виду неказистым — низенький, рябой, с длинными узловатыми ручищами. Его застали за побелкой большой русской печи, еще недавно сложенной, не успевшей как следует обсохнуть. Увидев гостей, заулыбался белозубым ртом, поклонился:

— Пожалуйте, гости дорогие, хлеб-соль вам!

Он что-то сказал помогавшему ему в работе пареньку и, когда тот ушел, принялся мыть руки.

— Это я за хозяйкой послал, чтобы браги принесла, — сказал он про паренька.

Игумен, осматривая печь, похвалил:

— Добрая получилась. Сам сложил?

— Раньше алексеевских печников приглашали, а теперь сами научились. Русские нас, мордву, многому научили, — добавил Степан голосом, в котором слышалась наивная гордость.

Внутреннее убранство избы было таким же, как и в жилищах русских крестьян: самодельная деревянная кровать, стол, лавки по стенам, лохань возле печки, а над лоханью светец с пуком лучин. Пол дощатый, крепкий, хотя и не мытый, наверное, с самой Пасхи.

Едва Степан успел привести себя в порядок, как пришла сама хозяйка, молодая, статная, красивая. В руках она держала глиняный горшок с брагой, которую покрывала густая желтоватая пена. Она в отличие от своего хозяина не знала русского языка, сказала по-мордовски «шумбрат» и с тем словом поставила горшок на стол, потом вернулась к порогу и осталась там в ожидании, будто и не хозяйка вовсе.

Женщин-мордовок Ушаков встречал и до этого и каждый раз с интересом рассматривал их наряды, украшения. На хозяйке была цветастая шаль, повязанная не так, как у русских, а накрученная на голову на манер азиатской чалмы. Открытую шею украшало ожерелье из серебряных монет. Из таких же монеток были и серьги, а также украшения на красном переднике, надетом поверх белой холщовой рубахи до пят, с красными вышивками и блестками на подоле и рукавах. В талии рубаху подхватывал широкий тряпичный пояс, концы которого с бахромой ниспадали до самого края подола.

Степан сказал что-то жене по-мордовски, и она ушла, низко поклонившись на прощание. Кроме слова «шумбрат», гости от нее так ничего и не услышали.

— Садитесь к столу, — после ухода жены заметно оживился Степан. — Бражечки выпейте. Брага у нас особая, — стал объяснять он Ушакову, которого видел у себя первый раз, — поза называется. У русских такая не получается.

Наполнив пенистым бурым напитком оловянную кружку, он подал ее игумену, но тот первым пить не стал, передал кружку Ушакову. Брага оказалась холодной, ядреной и приятной на вкус. После выпитой кружки Ушаков почувствовал, как в жилах усилился ток крови.

— Что ты, Степан, жену говорить по-русски не научишь, — выпив свое, стал внушать хозяину игумен. — Сам вон как лопочешь, от коренного русского не отличишь, а она — ни слова.

— А куда ей? — отвечал Степан. — На людях все равно не бывает. Окромя деревни ей некуда, разве что в церковь… Так в церковь она вместе с народом ходит, а народ наш в русской церкви не обижают, понимаем там друг друга. Она там все понимает, "Отче наш" по-русски знает. Много русских слов знает, только говорить стесняется. А в церкви не стесняется.

— У всех у вас такие печи в избах? — спросил Ушаков, чтобы переменить разговор.

— Многие еще по-черному топят, по старинке. И в избах у них не так, как у меня. Могу к соседу сводить, если желаете, у него все по-старому…

Отец Филарет стал торопить на пойму: время идет, а им надо еще ловли посмотреть… Ушаков перечить ему не стал. Посмотреть, как живут крестьяне — мордва, конечно же интересно, но это можно сделать и в другой раз.

От села до самого монастырского озера тащились шагом. Тяжело приходилось лошади. Была бы дорога, а то сплошная трава — не разбежишься. Иногда на пути попадались пропитанные водой низинки, и тогда лошадь совсем выбивалась из сил. Желая дать ей облегчение, кучер и Степан каждый раз спрыгивали с тележки и шли пешком.

Озеро показалось как-то неожиданно: объехали кустарник — и тут блеснуло оно перед глазами своей тихой красой. Сравнительно неширокое, оно тянулось дугой так далеко, что другой его конец был не виден, терялся где-то за кустами.

Остановились у засохшей ветлы, у подножья которой горел костер. Худой парень, без рубахи, в одних только посконных штанах, варил что-то в ведре.

— Уха? — спросил Степан.

— Уха.

— А где рыбаки?

— Там оне, счас придут, — показал на изгиб озера парень.

В нагретом воздухе звенело от комаров. Когда ехали через пойму, их почти не было видно, а тут атаковали целыми полчищами. Ушакову пришлось наломать веток, чтобы отмахиваться, но избежать укусов было невозможно. "Удивительно, как только терпят рыболовы!" — думал он.

За изгибом озера четверо мужиков вытягивали на веревках большой бредень, пятый, в сухой одежде, стоял на берегу и подавал им советы.

— Бог в помощь, дети мои! — приветствовал их игумен.

— Бог помочь!.. — вразнобой ответили рыболовы.

В мотне бредня оказалось несколько щук и до полпуда линей и карасей.

— Мал нынче рыба, — завздыхал тот, что был в сухом. — Раньше много бывал. Тянешь бредень, он так и ходи!.. Душа замирал. Нынче мал рыба. Мор нашла, что ли…

— Кто эти люди? — тихо спросил Ушаков игумена.

— Из здешней деревни, мордва. Степанова артель.

Рыболовы сложили рыбу в плетенную из прутьев корзину, вынесли из-под крутизны наверх, на ровное место и только тогда приблизились к игумену и его спутникам. Были они в одних мокрых штанах, на шее у всех болтались медные кресты.

— Много наловили? — спросил Степан.

— Не идет рыба, — стали жаловаться артельцы. — Пробовали леща в Мокше взять — не идет. Пуда два в погреба на засол отвезли, да вот корзина эта… А больше нету.

Мужики принялись расстилать под солнцем бредень, чтобы быстрее просох. По всему, они не намеревались продолжать ловлю. Там, у костра, их поджидала уха, а после ухи кому захочется снова лезть в воду?

Уху ели из ведра, черпая большими деревянными ложками. Игумену и Ушакову налили в отдельное блюдо. В ухе было много дикого лука, которого хватало на этих лугах, и, наверное, поэтому она показалась Ушакову необыкновенно вкусной. Такой ухи у Федора почему-то не получалось, хотя ему и доставляли для варева вдоволь всякой рыбы, пойманной в Мокше.

После ухи игумен, Степан и еще один крестьянин пошли на другое озеро, где из-за множества коряг рыбу ловили только неретами, сплетенными из прутьев. Ушаков остался с другими мужиками. Разговорились. Были они из государственных крестьян, имели земельные наделы, а на монастырь работали потому, что получали за это деньги, которые шли на уплату податей. Без денег этих им, крестьянам, просто беда. Наделом одним не прокормишься. Земли здесь бедные, с песочком, как и в Алексеевке. Даже при хорошем урожае хлеба своего едва до масленицы хватает.

— Алексеевские крестьяне унавоживать землю стали, и вам бы надо, — сказал Ушаков.

Его совет показался собеседникам несбыточным. Конечно, если ежегодно навозить землю, она бы больше стала родить. Но кто станет унавоживать, когда землю чуть ли не каждый год переделяют: то в одном месте полоску тебе нарежут, то в другом. Кому охота на такую землю навоз везти, когда знаешь, что в следующем году она не твоя будет?.. Вот так-то и выпахивается земля, и без того уже выпаханная. У местной мордвы вся надежда на лес, на Мокшу да пойменные озера. Добычи да промыслы мордву выручают. Чтобы не умереть с голоду, здешним мужикам все приходится делать — лес валят, луб дерут, мочало мочат, смолу гонят… Мужики, что покрепче, пеньки с пчелами держат, мед добывают. Рыба — это уже само собой, без рыбы мордва не живет. Только в последние годы трудно стало с ловлями: лучшие озера монастырскими да откупными стали — не сунешься, под кнут пойдешь… Худо с рыбой стало.

Из деревни подъехала подвода за пойманной рыбой и бреднем. В эту же минуту вернулись игумен со старшим артели.

— Домой? — спросил Филарет.

— Пожалуй, пора.

Мужики поднялись, стали тушить костер и укладываться.

В Алексеевку Ушаков вернулся уже в сумерках. Поднявшись к себе, он позвал Федора, с его помощью снял сапоги и с наслаждением погрузился в мягкое кресло. Федор, не спрашивая о поездке, ждал новых приказаний.

— Вот что, друг мой, — сказал ему Ушаков, подумав. — Завтра поедешь в Темников и закажешь у купца чайную посуду персон на десять, фарфоровую, дорогую.

— Для себя?

— Должен я игумена за портрет отблагодарить.

— Понял, батюшка мой, понял.

16

В Вильно размещалась главная квартира Западной армии, коей командовал сам военный министр Барклай-де-Толли. Император Александр I выехал туда с многочисленной свитой еще 9 апреля. Кроме Барклая-де-Толли, с ним были министр иностранных дел граф Румянцев, принцы Ольденбургский и Виртенбергский, генералы Беннигсен, Фуль, Вольцоген и многие другие. Русский государь слыл непоседой, любил дальние поездки, но нынешнее его путешествие не походило на прежние. Оно было вызвано угрозой нападения на Россию наполеоновской армии.

В отношениях между двумя монархами Александром и Наполеоном, некогда называвшими друг друга «сердечными» друзьями, никогда не было искренности. Они вечно хитрили, стараясь выгадать из этой «дружбы» что-то для себя. Пойдя на Тильзитский договор, Александр надеялся с благоволения Наполеона укрепить могущество своей империи, приобрести новые земли. При переговорах Наполеон намекал что готов склонить к его ногам Турцию, и Александр тешил себя надеждой уже в недалеком будущем присоединить к России Молдавию, Валахию и, может быть, даже Константинополь. Обещания, однако, остались обещаниями, мечты мечтами. Склонять Турцию к ногам России Наполеон не стал. Правда, он позволил Александру отнять у Швеции Финляндию, но это позволение исходило главным образом из его желания покарать шведов за их союзничество с англичанами. Если не считать этой «подачки», Александр от Наполеона ничего не получил. Хуже того, желая заставить Россию жить в вечном страхе за свою судьбу, Наполеон замыслил против нее подобие дамоклова меча — возрождение «великой» Польши, полностью зависимой от Франции, такой Польши, которая присоединила бы к себе Литву и Белоруссию, после чего обратила бы внимание на земли, простиравшиеся до самого Черного моря.

Разлад между двумя монархами в европейских столицах заметили еще в начале 1810 года, когда Наполеону вздумалось подобрать себе подругу жизни. Устрашителю Европы очень хотелось сосватать сестру российского императора Анну Павловну, но с этим сватовством ничего не получилось, и ему пришлось остановить свой выбор на австрийской принцессе. Злые языки еще тогда сказали: "Наполеон Александру этого не простит, быть войне".

Сплетни сплетнями, но дело стало идти именно к тому, о чем говорили эти языки. Наполеон сделался агрессивнее, стал присоединять к своей империи новые земли, все ближе продвигаясь к границам России. Вскоре он захватил Голландию, перебросил к Балтийскому морю крупные вооруженные силы, а в герцогство Варшавское отгрузил 50 тысяч ружей, которые могли быть использованы против русских. Наполеон уже не называл Александра «сердечным» другом. Россия как союзница ему стала не нужна. У него появилась более надежная опора в лице Венского двора.

В Европе в это время пылали костры из английских товаров, бросаемых в огонь по призыву Наполеона. Французский повелитель предложил устроить такие же костры и в России, но ему в этом отказали. В Петербурге понимали, что такие костры не в интересах России. К тому же чувства российской императорской фамилии к этому моменту были сильно оскорблены. В декабре 1810 года в числе прочих территорий Наполеон захватил герцогство Ольденбургское — владение герцога, сын которого был женат на любимой дочери русского императора Екатерине. Александр выразил резкий протест, но ноты протеста Наполеоном даже не были приняты для ознакомления. Вскоре со стороны русского правительства последовало издание нового тарифа, в котором были значительно повышены пошлины на вина и предметы роскоши, которые ввозились главным образом из Франции. И без того накаленная обстановка накалилась еще больше.

15 августа 1811 года по случаю своих именин Наполеон устроил большой прием с участием всех дипломатических представителей. Император сидел на троне задумчивым. Но вот он увидел в толпе русского посланника князя Куракина, подошел к нему и, завязав с ним разговор, стал открыто обвинять русского императора в воинственных намерениях против Франции.

— Мой государь не имеет таких намерений, — возразил князь Куракин. — Он может только питать некоторую обиду…

— Я не верю, чтобы Александр мог обидеться на меня за присоединение Ольденбурга, — не дал ему договорить Наполеон. — Дело в другом — в Польше. Так знайте же, я не собираюсь восстанавливать Польшу, но если вы принудите меня к войне, я воспользуюсь Польшей как средством против вас.

Со стороны Наполеона это было открытой враждебной демонстрацией против России. После сего случая о возможности войны между Францией и Россией стали поговаривать уже в открытую.

…О политической обстановке в Европе Арапову рассказал по дороге в Вильно, разумеется в рамках дозволенного, государственный секретарь. Да Арапов и до этого уже кое-что слышал. Еще в Англии ему говорили, что войны с Францией русским не миновать, что Наполеон уже начал собирать для похода на Москву огромнейшую армию.

Вильно походил на осажденный город. В его предместьях стояли войска. Военные палаточные лагеря виднелись также у рощиц, примыкавших к предместьям. По дорогам тащились тяжелые обозы, скакали конные разъезды, а ближе к городу стояли полосатые будки сторожевых постов, непонятно для чего здесь поставленные.

Карету государственного секретаря у будок не задерживали. Она благополучно миновала все посты, въехала в город и остановилась у подъезда большого кирпичного дома под черепицей, окруженного с трех сторон зелеными насаждениями и такими же полосатыми будками, что стояли при дорогах. Здесь была резиденция самого императора.

— Вещи пока не трогать, — приказал лакеям Шишков, Арапову же сказал: — Я доложу о своем прибытии государю и вернусь. Подождите меня здесь.

У подъезда, кроме кареты государственного секретаря, стоял еще один экипаж — открытый тарантас, впряженный в пару лошадей. Возле экипажа беседовали между собой два генерала — один среднего роста, толстенький; другой — высокий, сухощавый, с крупным тонким носом на продолговатом лице и длинными усами, соединявшимися с темно-русыми пышными бакенбардами. Во всем его облике, особенно во взгляде быстрых веселых глаз, сквозило неуемное удальство, столь знакомое многим русским. Увидев Арапова в его непривычной для здешнего города флотской одежде, генералы прекратили беседу и выжидательно уставились на него.

— Не адъютант ли вы адмирала Чичагова? — обратился к нему тот, что с бакенбардами.

Арапов понял, что ему следует подойти к ним и объясниться. Нет, он не адъютант товарища министра, он морской офицер с эскадры Сенявина, выполнявший поручение Чичагова и приехавший сюда, чтобы доложить адмиралу о выполнении его поручения. Генералы переглянулись.

— Вы только что из Петербурга? Тогда вы еще ничего не знаете. Чичагов здесь жил две недели, после чего государь послал его в Бухарест командовать Дунайской армией.

— Чичагов — морской начальник, не может быть, чтобы ему дали сухопутную армию, — усомнился Арапов.

— В нашей матушке-России все может быть.

— Но там же Кутузов!

— Кутузов отозван и сейчас, говорят, тоже без дела, как и ваш Сенявин.

— Непонятно… — начал было выражать свое недоумение Арапов и замолчал, услышав рядом немецкую речь. Разговаривали проходившие мимо сутуловатый генерал средних лет и его адъютант.

— Не бойтесь, — засмеялся обладатель бакенбардов, — это барон Фуль, он ни слова не знает по-русски.

— А кто он такой?

— Один из главных военных советников государя. Говорят, — обратился генерал к своему товарищу, — сей господин составил план ведения войны с Наполеоном. Интересно, как отнесся к его плану государь?

— Об этом знают немногие, — отвечал его собеседник, — мне лично известно только, что государь приказал делать оборону в Дрисском лагере, а идея сия принадлежит барону Фулю.

— Где этот лагерь?

— На Западной Двине.

Арапов в недоумении покачал головой:

— Не понимаю… Это же отсюда на восток. Тогда зачем мы здесь, зачем тащатся сюда военные обозы? Если противник нападет на Вильно и мы станем отступать, он ворвется в самую Дриссу на наших же плечах!

— Ого! — со смехом воскликнул генерал с бакенбардами. — Оказывается, морские чины разбираются в делах инфантерии не хуже нас. Отныне я буду спокоен за Дунайскую армию: морской адмирал, взявшийся ею командовать, непременно приведет ее к победе.

На крыльце появился Шишков, и Арапов, оставив генералов, поспешил ему навстречу.

— Государь дозволил мне занять в доме две комнаты, — сообщил Шишков с довольным видом. — Пока вы не устроены, можете временно занять одну из них. Несите вещи на первый этаж, — крикнул он лакею, дежурившему у кареты. — Две комнаты слева от двери. Ящики с бумагами поставите в углу. — Отдав необходимые распоряжения лакею, он снова обратился к Арапову: — Кто эти господа, с которыми так мило беседовали?

— Скорее всего, штабные генералы, — отвечал Арапов. — Кстати, они мне сказали, что адмирала Чичагова здесь уже нет.

— Это правда, — вздохнул Шишков, — государь назначил его командующим Дунайской армией. Я узнал об этом только сейчас от графа Румянцева.

— Как же мне теперь быть?

— Я думаю, все устроится. Наберитесь терпения.

Комнаты, отведенные государственному секретарю, оказались не очень большими, но довольно уютными, с мебелью из мореного дуба. Шишков облюбовал себе побольше размерами, где, кроме кровати, стояли письменный стол и шкаф с книгами. Арапов разместился в смежной.

Шишков предупредил Арапова, что идет к графу Румянцеву на обед, вечером же он будет на балу, устраиваемом в честь государя.

— Располагайте своим временем как желаете, — сказал он на прощание. — И не стесняйтесь, пожалуйста, будьте как дома.

Арапов проводил его с грустной улыбкой. Государственному секретарю, конечно, хорошо. Пообедает отменно, да и бал у него впереди. А он, Арапов, сегодня довольствовался одним только легким дорожным завтраком. Было бы не худо и ему тоже пообедать. Он со вздохом пощупал в кармане кошелек: там оставалось всего около двух рублей. Богатство, что у нищего… Впрочем, на обед хватит и еще останется. Арапов посмотрел на себя в зеркало, оправил мундир и пошел в город искать харчевню.

Экипажа, возле которого беседовали генералы, и самих генералов у подъезда уже не было, должно быть, уехали. Не было и кареты, в которой Арапов прибыл вместе с государственным секретарем. Пусто было у подъезда. Только караульные солдаты оставались рядом со своими полосатыми будочками.

Выйдя за ворота, Арапов медленно зашагал по улице, посматривая по сторонам. Улица была тихая, застроенная в основном деревянными домами, напоминавшими постройки в русских провинциальных городах. Многие дома утопали в зелени.

Возле одного такого домика Арапов увидел группу солдат, которые по очереди, держа гусиный шаг, с ружьем на плече проходили по тропке — туда и обратно. Необычное зрелище настолько заинтересовало его, что он подошел к изгороди, где стояло несколько зевак из военных, и стал смотреть. Оказалось, солдаты вышагивали по тропке не просто ради забавы. Они показывали свое умение маршировать длинноволосому молодому человеку, стоявшему у окон домика.

— Кто это? — поинтересовался Арапов у унтер-офицера, оказавшегося с ним рядом.

— Великий князь Константин Павлович, — последовал ответ.

Между тем экзамен на марширование кончился. Великий князь велел солдатам выстроиться в одну шеренгу, после чего начал речь:

— Маршировать вы умеете, но вам и в другом надобно умение иметь. Неприятель, который на нас идет, дерзостен. Его ничем иным не возьмешь, кроме как умением и храбростью. Будьте храбрыми, стойте твердо, в баталии не разрывайте рядов. А ружья заряжаете проворно или нет? — вдруг спросил он, вспомнив, очевидно, что этого еще не проверял. — Ну-ка ты, крайний, покажи свое умение.

Солдат, стоявший на правом фланге, исполнил прием, который от него требовали.

— Хорошо, — остался доволен великий князь. — А теперь ложись и покажи, как целиться умеешь. — Солдат сделал и этот прием. — Не худо, но можно лучше. Смотри, как надо. — Великий князь взял у солдата ружье, лег на траву и стал показывать, в каком положении следует держать голову, грудь, где быть при прицеливании правой руке и пальцу.

Арапов пошел прочь. "И это брат императора, надежда трона! — с досадой думал он. — Неужели он притащился за столько верст для того только, чтобы заниматься таким пустым делом?"

Обед в харчевне не поднял его настроения. Чтобы унять досаду, он много ходил по городу и вернулся к себе только поздно вечером. Шишкова в своей комнате еще не было. Он попросил лакея принести чаю, выпил чашку и лег спать.

Сон не шел. Арапов лежал с открытыми глазами и думал о странном, ребяческом поведении великого князя, о странном прусском генерале Фуле, не нюхавшем пороха и тем не менее сделавшимся у императора главным военным авторитетом, о странном назначении адмирала Чичагова на пост командующего сухопутной армией, думал и о других странностях, увиденных в Вильно. Думал обо всем этом и чувствовал, как в душу вползает черная тоска. "Интересно, что сказал бы Ушаков, если бы оказался здесь?"

Из коридора в комнату Шишкова щелкнула дверь. Наконец-то секретарь вернулся. Значит, бал уже кончился и все разошлись спать. "И мне тоже пора спать", — приказал себе Арапов. Он закрыл глаза и больше их не открывал.

Его разбудил стук в дверь в комнату к Шишкову. Сразу же после стука он услышал голос из коридора:

— Ваше высокопревосходительство, государь требует. Срочно!

Раздался щелчок открываемого дверного замка, потом шумно задвигали стулом, потом послышалось, как захлопнулась дверь, как чьи-то легкие шаги стали удаляться по коридору, затем стало тихо. Арапов понял, что случилась что-то очень важное. Он встал и зажег свечу. Было два часа ночи. Ложиться уже не было смысла. До сна ли, когда сам государь не спит и секретаря своего на ноги поднял?

Шишков вернулся довольно быстро, но зашел сразу не к себе, а в комнату к Арапову — то ли ошибся дверями, то ли на свет заглянул. Лицо его было озабочено.

— Ужасные вести, — сказал он. — Французы вступили в наши пределы. Мне велено написать приказ армиям.

Он прошел через дверь, соединявшую комнаты, и сразу сел писать. Через полчаса появился снова, держа в руках исписанный лист бумаги.

— Я ужасно волнуюсь. Прочтите, не допустил ли ошибок?

Арапов взял из его рук бумагу и прочитал следующее:

"ПРИКАЗ НАШИМ АРМИЯМ.

Из давнего времени примечали мы неприязненные против России поступки французского императора, но всегда кроткими и миролюбивыми способами надеялись отклонить оные. Наконец, видя беспрестанное возобновление явных оскорблений, при всем нашем желании сохранить тишину, принуждены мы были ополчиться и собрать войски наши; но и тогда, ласкаясь еще примирением, оставались в пределах нашей империи, не нарушая мира, а быв токмо готовыми к обороне. Все сии меры кротости и миролюбия не могли удержать желаемого нами спокойствия. Французский император нападением на войски наши при Ковне открыл первым войну. Итак, видя его никакими средствами непреклонного к миру, не останется нам ничего иного, как призвав на помощь свидетеля и защитника правды, всемогущего творца небес, поставить силы наши противу сил неприятельских. Не нужно мне напоминать вождям, полководцам и воинам нашим о их долге и храбрости. В них издревле течет громкая победами кровь славян. Воины! Вы защищаете веру, отечество, свободу. Я с вами. На зачинающего Бог.

А л е к с а н д р.

В Вильне июня 13-го 1812".

— Мне трудно судить о стиле подобных документов, — сказал Арапов, прочитав проект приказа, — но мне кажется, здесь есть все, что необходимо.

Государственный секретарь взял бумагу, перекрестился и пошел с нею к императору.

Дом уже не спал. Слышались хлопанье дверьми, возбужденные голоса, со двора доносилось ржание лошадей. Тревога подняла всех. Да и рассвело уже совсем.

Арапов вышел во двор и стал умываться у кадушки с водой. "Неужели французы так близко? — недоумевал он. — А вчера об этом еще никто не знал…"

Когда он вернулся к себе, Шишков был уже в своей комнате. Заглянув к нему, секретарь сказал:

— Приказ государь подписал. Нам надобно собираться. Неприятель идет скорыми шагами.

— Разве Вильно оставляем?

— Здесь опасно. Государь решил отходить.

Шишков снова пошел наверх, на этот раз понес императору на подпись письмо наместнику в Петербурге графу Салтыкову, в котором тот извещался о нашествии наполеоновских войск. Арапов вышел на улицу, где уже толпились солдаты, слышались команды офицеров. На душе его было худо, худо от того, что до сих пор еще не определился к делу. Шишков, правда, обещал все устроить, но ему сейчас не до него…

— Капитан, — вдруг услышал он знакомый насмешливый голос, — еще не нашли своего адмирала?

Это был лихой генерал с бакенбардами, вчерашний знакомый. Он гарцевал на вороном коне, помолодевший, веселый, словно поднятая тревога была для него самым радостным событием.

— Адъютантом ко мне хотите?

Арапов пристально смотрел на него, пытаясь понять, шутит он или не шутит.

— Ну как, соглашаетесь?

— А справлюсь? Я же морской офицер…

Генерал захохотал:

— Если адмирал ваш командует сухопутной армией, почему бы и вам не испытать себя в нашем деле? Решайтесь, капитан, пока не тронулись. Моя бригада стоит через улицу. Запомните: бригада Кульнева.

Генерал поскакал дальше, а Арапов, проводив его взглядом, пошел в дом сказать Шишкову о своем намерении расстаться с ним. Он решил идти в адъютанты к усатому, чем-то понравившемуся ему генералу.

Часть четвертая. В дни нашествия

1

Весть о вступлении наполеоновских войск на русскую землю долетела до Темникова непостижимо быстро. Без участия курьеров, неизвестно даже как. Будто ветром занесло ее. Прилетела и тотчас взбудоражила народ.

Война… В устах россиян это слово, пожалуй, звучало чаще, чем у других народов. С кем только не приходилось воевать! С татарами воевали, со шведами воевали, с турками воевали, с немцами воевали — всех неприятелей даже не упомнишь. Разные случались войны. Иные чужеземцы, вторгаясь на русскую землю, грабили города и села, предавали огню, а самих жителей угоняли в рабство. Были и такие, что доходили до самой Москвы. Страшные опустошения несли с собой войны. После тех войн жизнь на земле на какое-то время как бы останавливалась, некому было в поле выйти. Над выжженными пространствами летали одни только черные вороны, выискивая себе добычу…

К счастью, на памяти последних поколений таких опустошительных войн уже не было. Войны возникали, но не такие, чтобы мечами кромсали самое нутро России. Войны проходили где-то на окраинах государства, чаще на "чужой земле". Только недавно отгремели войны с Турцией и Швецией. Но спросите, много ли страху нагнали они на темниковцев? А война с Персией, начатая еще в 1804 году и еще не доведенная до конца? Да на нее просто не обращали внимания. Воюют солдатушки, ну и пусть воюют, а им, темниковцам, до этого нет никакого дела.

Весть о войне с Францией была воспринята иначе. Для темниковцев, как и для всех россиян, это было нашествие на русскую землю опаснейшего врага — нашествие, непосредственно угрожавшее и им самим.

Взбудораженным темниковцам не сиделось дома. На улицах города ловили старых солдат, из тех, кто бывал в войнах, и засыпали вопросами: какие они, эти самые французы, шибко ли воюют, храбрые аль не храбрые, смогут дойти до темниковских земель аль не смогут — все хотелось знать людям.

Ушакову тоже не сиделось дома. Узнав о войне, пошел к своим крестьянам, чтобы сказать им это. А те уже толпились у барского дома. Сами пришли, поднятые тревожной вестью, да не одни — были среди них и не алексеевские, из соседних деревень, а двое оказались из самого Темникова. До этого мужикам довелось говорить с солдатом-инвалидом, которому в войне руку оторвало. Тот солдат французов в лицо видел, со штыком на них ходил. Но разве мог солдат знать о неприятеле столько, сколько знаменитый адмирал, известный всему миру? Адмирал этим самым французам сам чинил баталии, принуждал их к ретираде. Он-то, адмирал Ушаков, батюшка Федор Федорович, все знает, далеко видит и может доподлинно сказать, каким образом пойдет сия война и чем она может кончиться.

— Дети мои, — заговорил Ушаков, окруженный толпой, — неприятель пошел на русскую землю неслыханно дерзкий, неслыханно сильный. Но нам ли страшиться его? Приходили к нам и раньше сильные да жестокие враги, но не сломился от того российский народ. Выстояли россияне. Выстоим и теперь, не позволим Бонапарту торжествовать над нами, прогоним с земли русской.

Зашумели мужики, ободренные словом. Понравилась им речь адмирала. Правильно адмирал сказал: русскую землю ворогам не покорить!

— Нужно будет, все пойдем в солдаты, а антихристу не отдадимся!

— Бонапарт боек, да кишкой тонок!

— Придет на русскую землю, да отступится!

Некоторое время спустя Ушаков получил с нарочным записку от уездного предводителя дворянства Никифорова. Он приглашался на собрание дворян по случаю получения манифеста о войне, подписанного его императорским величеством Александром I. Ушакову в этот день нездоровилось, болела голова, но он решил все же ехать. Нельзя было не ехать. Собрание-то созывалось не по пустому делу.

В Темников Ушаков приехал за четверть часа до начала собрания. Площадь перед зданием уездной управы оказалась забитой экипажами. Ушаков разрешил кучеру ехать на гостиный двор и ждать его там.

В зале, где собирался народ, были заняты почти все места. Однако главного уездного и городского начальства еще не было. Встретившийся у входа городской секретарь сообщил Ушакову, что все начальство с час тому назад направилось с приехавшим из Тамбова губернским представителем к городничему попить чайку и еще не вернулось.

Ушаков увидел в зале аксельского помещика Титова, сидевшего у окна и сторожившего для кого-то рядом с собой свободное кресло. Титов тоже увидел его и развязно махнул рукой:

— Поклон адмиралу! Ежели не брезгуете, можете сесть, — показал он на место рядом с собой.

Не ответив на приветствие, Ушаков прошел дальше, к передним рядам. Этот человек был ему противен.

Ушакову дали место в первом ряду. Он уселся тихо, стараясь не вызывать к себе внимания. Между тем сидевшие рядом то и дело оборачивались назад, где слышались негромкие голоса. Шел разговор о войне.

— Трудно наше положение, — рассказывал кто-то угрюмо, — тамбовский офицер, что к нам приехал на собрание, рассказывал давеча: армия наша ретираду держит и что-де государь войска покинул и через Москву в Петербург направился.

— Не может того быть, — возразил другой голос, самоуверенный, бойкий, — не может быть, чтобы государь армию свою оставил. Государь там. А армия отходит для того только, чтобы Бонапарта паршивого с войсками его поглубже в леса русские заманить да здесь и прикончить. Окружить и травить, как волков. Истинный Бог, несдобровать этому Бонапарту.

— Сие может и так, а все же… Давно не было, чтобы по своей же земле от неприятельской армии так бежали. Может статься, до самой Москвы Бонапарта вот так вот заманивать будем, — добавил угрюмый рассказчик уже насмешливо.

— До Москвы далеко, до Москвы Бонапарта не пустят, ему еще до Смоленска шею сломают.

Наконец появилось и само начальство — предводитель уездного дворянства, капитан-исправник, городничий, а с ними тамбовский гость в мундире пехотного майора. Заметив в зале Ушакова, Никифоров слегка ему поклонился, городничий сделал то же самое. Имей на себе адмиральскую форму, он удостоился бы и внимания тамбовского гостя, но Ушаков приехал в партикулярном, и тот даже не задержал на нем своего взгляда.

Никифоров представил собравшимся губернского представителя, после чего начал такую речь:

— Господа, вы уже имели возможность слышать о зловещем вступлении армии Наполеона в пределы Российской империи и о манифесте, данном по сему случаю его императорским величеством. Дозвольте зачитать сей манифест.

На некоторое время в зале поднялся легкий шумок — кто-то прокашливался, кто-то высмаркивался, кто-то скрипел стулом, ища более удобную позу, — но вот шумок стих, и Никифоров начал чтение императорского манифеста.

Извещая о французском нашествии, император призывал в своем манифесте встать на защиту веры, отечества и свободы, призывал россиян к созданию народного ополчения.

— "…Сия внутренняя сила, — нараспев читал Никифоров, — не есть милиция или рекрутский набор, но временное верных сынов России ополчение, устрояемое из предосторожности, в подкрепление войскам и для надлежащего охранения отечества…"

Ушаков слушал и вспоминал недавний разговор с мужиками о войне. Он правильно сделал, что не утаил от них опасности, нависшей над Россией. Опасный, зело опасный момент наступил для судеб страны. Русский народ и без того порабощен, а в случае победы неприятеля на него ляжет еще и порабощение иностранное. А допустить сие никак нельзя. Все силы надо собрать, ничего не пожалеть, а ворога победить!..

Когда чтение манифеста подошло к концу, Никифоров налил воды, выпил и, оглядывая притихший зал, заговорил:

— Я думаю, господа, нет особой необходимости выражать нам свои верноподданические чувства. Российское дворянство всегда было и остается надежным оплотом государя и его империи. Все мы готовы отдать за государя свои жизни. Но в настоящий момент государь жертвы такой от нас, дворян, не требует. Государь ждет от нас помощи русской армии, ждет от нас новых регулярных полков, ждет ополчения. — Никифоров с минуту пошептался с сидевшим с ним рядом тамбовским майором и продолжал: — Я уже имел честь представить вам господина Ильина. — Легкий поклон в сторону майора. — Господин майор представляет здесь Первый тамбовский пехотный полк, ныне формируемый. Мы, сидящие за этим столом, вместе с гостем из Тамбова обращаемся к вам с просьбой внести пожертвования названному полку. Прошу, господа, подойти по очереди к столу и записать в ведомости сумму, какую желаете внести. Прошу! — повторил он и сделал секретарю, сидевшему за отдельным столиком, знак, чтобы приготовился записывать.

В зале задвигались, зашушукались, но подходить к столу никто не решился. Раздался чей-то голос:

— Много ли надо?

— Для снаряжения и вооружения полка требуются немалые средства, — пояснил Никифоров, уже не вставая с места. — Я думаю, неясностей тут быть не может. Чем больше внесем в сие государственное дело, тем будет лучше.

После этого разъяснения других вопросов не последовало. Но и подходить не решались. Все чего-то выжидали.

— Что ж, господа, — поднялся предводитель дворянства с такой улыбкой, словно просил на него не обижаться, — если нет смелых, тогда будем приглашать по списку. — Он придвинул к себе лежавшую на столе бумагу, посмотрел в нее и выкрикнул: — Господин Титов, прошу!

Титов, не поднимаясь с места, запротестовал:

— Почему именно я?

— Вашей фамилией открывается список.

— Сие ничего не значит. Есть дворяне побогаче меня. Пусть они первыми будут.

— Так вы тоже не из бедных. За вами более ста душ мужского пола.

— А много ли от них толку? Каждую копейку со слезами выбиваю. Слава одна, что крестьяне.

Говоря это, Титов все же поднялся с места и не спеша приблизился к столику секретаря.

— Так уж и быть, первый так первый… Запишите от меня пять рублей. И, достав из кармана бумажник, он невозмутимо начал рыться в нем, ища нужную ассигнацию.

Начальство смотрело на него с недоумением. Никифоров даже вскочил, не зная, как отнестись к словам помещика — как к шутке или как к серьезному решению.

— Но, милостивый государь, — уставился он на него, — этого слишком мало. Вы можете гораздо больше.

— У меня с собой больше нет.

— Так мы же не просим, чтобы непременно в сию минуту. Вы подпишитесь на приличествующую вам сумму, а деньги можете прислать завтра или послезавтра, как вам будет угодно.

— Я уже сказал, больше пяти не могу. — Титов уже вытащил найденную в бумажнике ассигнацию, но, услышав слова предводителя дворянства, засунул ее обратно. — Не желаете пяти, могу вообще ничего не дать. Не станете же меня приневоливать.

— Боже милосердный, — застонал Никифоров. — Хоть бы прибавили малость.

— Извольте, малость прибавить могу, — оставался невозмутимым Титов. Запишите: семь рублей, и ни копейки больше.

Ушаков смотрел на этот торг с чувством неловкости за темниковское дворянство. Конечно, от Титова можно ожидать все, этот человек имеет отдаленное понятие о патриотизме. Удивляло другое: в зале не раздалось ни одного голоса в осуждение поведения помещика, не желавшего внести приличный вклад в оборонное дело отечества. Дворяне молчали, и их молчание можно было принять за одобрение поведения Титова.

Ушаков встал, и еще не успел Титов расписаться в ведомости и выложить на "спасение отечества" свои несчастные семь рублей, как с решительным видом подошел к столу.

— Извините, господа, — сказал он, — я плохо себя чувствую и прошу дозволить подписаться вне очереди.

— Пожалуйте, ваше высокопревосходительство, пожалуйте!.. — поклонился ему Никифоров. — Сколько подписать изволите?

— Две тысячи рублей.

— Покорнейше благодарим, ваше высокопревосходительство, покорнейше благодарим! — обрадовался Никифоров и обратился в зал: — Слышали, господа? Отставной адмирал, кавалер многих орденов Федор Федорович Ушаков жалует Тамбовскому полку две тысячи рублей!

Предводитель дворянства хотел еще что-то сказать в хвалу адмирала, но тот так посмотрел на него, что смолк на полуслове. Ушаков поставил в ведомости свою подпись и, сказав, что деньги будут доставлены позже, направился к выходу.

* * *

Оставив уездное дворянство, Ушаков пошел к гостиному двору, чтобы оттуда ехать домой. Он чувствовал себя плохо. Утром болела только голова, а теперь и в ногах замозжило. Впрочем, это могло быть к перемене погоды. В последнее время с ним часто так бывало: чуть что — замозжит, заноет в теле, спасения нет. И ничего с этими недугами, наверное, уже не сделаешь… То были недуги старости. Покоя бы сейчас настоящего, да где его взять? Нет и не может быть нынче покоя. Не до покоя теперь…

Домов за десять до гостиного двора Ушаков невольно остановился, привлеченный необычной подводой, сопровождаемой тремя монахинями. Заваленная наполовину каким-то тряпьем, повозка передвигалась от дома к дому, и, когда останавливалась, монахини устраивали короткие молебствия, отдаленно напоминавшие служения во время церковных выходов. Они пели молитвы, после чего призывали народ пожертвовать на войну с опасным «ворогом» кто сколько может. Люди выносили из домов вяленую рыбу, сухари, различное тряпье, клали все это на телегу, получая взамен маленькие просвирки и свечи. Кое-кто подавал деньги; их опускали в ларец, украшенный серебряным крестом, что носила одна из черниц.

Вот старик с лохматыми волосами, словно присыпанными мукой, вынес узел с овечьей шерстью. Прежде чем положить шерсть на телегу, он стал показывать ее старшей монахине: пусть сама посмотрит, какая хорошая у него шерсть, ни одного комочка не нащупаешь, для себя ее собирал, но раз такое дело, ежели надобно помочь армии, чтобы зачинщиков войны с земли русской прогнать, ему не жалко добра своего — пусть идет в общий котел, пусть делу кровному послужит. А из шерсти этой, объяснял старик, непременно хорошее сукно получится, которое не то что на шинели солдатам, даже на одежду господам офицерам сгодиться может… Очень много хотелось сказать старику, который, быть может, отдавал на алтарь отечества единственное свое богатство. Черница терпеливо выслушала его, поблагодарила, осеняя крестом, и, как и всем, дала просвирку и свечку.

"Как не похожи эти люди на тех, которые сидят сейчас в дворянском собрании!" — думал Ушаков, глядя на старика, на других горожан, собравшихся у подводы монахинь. Когда он подошел поближе, монахиня, что принимала от старика шерсть, посмотрела на него, и на какое-то мгновение на красивом чернобровом лице ее выразились и удивление, и радость, как будто увидела в нем своего человека. Но вот выражение это исчезло, она поклонилась ему в пояс, сказала:

— Не дадите ли и вы что-нибудь, адмирал? Мы собираем пожертвования на нужды войны.

Ушаков не ответил, пораженный неожиданностью ее обращения, ее голосом, ее взглядом. Она сказала ему: адмирал… Откуда она могла знать, что он адмирал… Ведь на нем не было адмиральских отличий, он был в обычной одежде. Видела раньше? Но когда, где?.. Вспомнился Арапов, история его невесты, обманутой соблазнителем. Мелькнула догадка: не она ли?..

Не дождавшись ответа, черница поклонилась Ушакову во второй раз:

— Рука дающего да не оскудеет!

Ушаков имел с собой двадцать рублей ассигнациями и несколько серебряных монет. Он торопливо извлек все это из карманов и подал монахине. Та передала деньги чернице, носившей ларец.

— Вы из Темниковской обители? — спросил он.

— Темниковской.

— А до обители жили в Херсоне?

Монахиня не ответила.

— Я вас знаю, мне о вас рассказывали. Ваше имя Мария, не так ли?

Монахиня теперь уже совсем смутилась, но сумела взять себя в руки и резко сказала, досадуя на минутную растерянность:

— Меня зовут мать Аграфена. Прощайте, сударь! Да вознаградит вас Бог за щедрое подаяние делу святому. Трогай! — крикнула она чернице, державшей лошадь под уздцы. Заскрипев колесами, подвода поехала дальше. Мать Аграфена пошла с лошадью рядом, держась одной рукой за оглоблю. Ушаков неотрывно смотрел ей вслед. Она, должно быть, почувствовала его взгляд, оглянулась на миг, потом сняла с оглобли руку и поспешила вперед, обогнав лошадь. Можно было подумать, что она хотела побыстрее скрыться с его глаз.

Ушаков пошел своей дорогой. Кучер поджидал его у ворот гостиного двора.

— Домой, батюшка?

— Домой, домой…

Через четверть часа они уже выезжали из Темникова на алексеевскую дорогу. Ушаков всю дорогу находился под впечатлением встречи с монахиней, назвавшей себя матерью Аграфеной. Теперь он уже нисколько не сомневался, что это была та самая Мария, на которой Арапов собирался жениться, но ее у него отняли. Ах, Арапов, Арапов!.. Вот бы ему написать! Но куда напишешь? Кто знает, где судьба его носит…

Судьба Арапова волновала его. Может быть, потому, что она была чем-то схожа с его судьбой. В пору молодости он тоже не миновал любовных чувствований. Но чувства его оказались обманутыми. Та, что зажгла в нем страсть, отвергла его руку, предпочла ему другого — тоже офицера, но более общительного, не такого скучного, как он. Это настолько убило его, что он несколько дней не показывался в обществе. А потом… потом сердце его навсегда закрылось для женщин. Он более не пытался заводить с ними знакомства, решив прожить жизнь без семьи, в одиночестве, как прожил свою жизнь любимый дядя. В одиночестве прошли молодые и зрелые годы, в одиночестве состарился… Впрочем, он был не совсем одинок. С ним был Федор, любимый слуга и камердинер.

Приехав домой, Ушаков позвал к себе Федора, сообщил ему о сумме, которую подписал в пользу формируемого Первого тамбовского полка, и приказал ему немедля отвезти ту сумму предводителю дворянства, взяв от него расписку.

2

Русские полки спешили из Вильно, оставляя город на милость Наполеона. Горожане смотрели на уходивших кто со злорадством, кто жалеючи.

— Братцы, а они побаиваются Наполеона, — говорили солдаты. — Вишь, ставни закрывают.

— Как же им не бояться? Вдруг французы возьмут да подгребут в сусеках все под метелочку. Войск-то у Наполеона видимо-невидимо, прокормить надо.

— А может, напрасно канитель подняли? Может, Наполеон-то еще у себя прохлаждается?

— Сказано попер, значит, попер.

— А почему тогда пушек не слышно?

— Потерпи маленько, еще услышишь!..

Вильно оставили 26 июня, а 10 июля вся Первая армия под командованием Барклая-де-Толли была уже в Дриссе.

Арапов прибыл сюда вместе со своим новым начальником — генералом Яковом Петровичем Кульневым, сделавшим его своим адъютантом. Правда, документами его служба еще не была «узаконена», но генерал обещал написать о нем рапорт своему прямому начальнику графу Витгенштейну и уладить все "скорым образом".

Кульнев оказался человеком очень хорошим, доступным для подчиненных. Генералу не было еще и пятидесяти. Военное образование получил в кадетском корпусе. Хотя после корпуса ему приходилось все время «гусарить», он отлично знал артиллерийскую науку и полевую фортификацию. Способный был человек. Хорошо разбирался в истории, бегло говорил на немецком и французском языках и, вдобавок ко всему этому, слыл еще мастером на все руки: хоть сшить что, хоть добрый обед сготовить, хоть водочки нагнать — все делал самым наилучшим образом. В то же время, как все умные люди, был необычайно прост и терпеть не мог тех, кто любил порисоваться.

В первое время генерал относился к своему новому адъютанту с подтруниванием, называл его то "морским волком", то "пехотным мореходцем", словно желал позлить немного. Но потом все вошло в норму. Узнав, что Арапов, будучи в Средиземном море, участвовал в морском сражении с турками и получил там ранение, восхитился:

— Здорово! А я думал, ты еще не нюхал пороха. — И тут же поинтересовался: — С французами иметь дело не приходилось?

— Когда по пути домой стояли в Лиссабоне, Наполеон хотел заставить нас сражаться на стороне его войск против англичан, но наш адмирал на это не пошел.

— Сенявин?

— Да, Дмитрий Николаевич.

— Сенявина я не знаю. Слышал, что есть такой, а толком не знаю. Из вашего брата я знаю только Ушакова.

— Федора Федоровича? — обрадовался Арапов. — Вы с ним знакомы?

— Видел однажды. Его очень почитал Суворов, а у Суворова я служил еще лет восемнадцать тому назад.

— Когда-то Суворов и Ушаков вместе воевали против французов, — напомнил Арапов. — Суворов изгонял их из Северной Италии, а Ушаков после освобождения Ионических островов содействовал их разгрому в Южной.

Кульнев сказал мечтательно:

— Сейчас бы нам таких командующих!

Он подошел к повозке, в которой денщик возил его личное имущество, достал оттуда большой сверток, подкинул на руках играючи и передал Арапову.

— Тут гусарская одежда. Великовата будет для тебя немножко, но ничего, все равно не так в глаза будешь бросаться. Переоденься.

При генерале состоял на поручениях еще один офицер — поручик Свиридов, не расстававшийся с ним со шведской войны. Молодой, с таким же веселым нравом, как и у генерала, он быстро сблизился с новым адъютантом. Свиридов охотно посвящал его в особенности кавалерийской и пехотной службы. А главное, он все знал о своем генерале, мог рассказывать о нем часами.

Однажды на бивуаке Арапов поинтересовался у него, есть ли у генерала семья?

— Никакой семьи, — ответил Свиридов.

— А родители?

— Была мать-старушка, да умерла недавно… — Свиридов вдруг оживился, стал рассказывать: — Если бы знали, как он ее любил!.. Ничего для нее не жалел. Деньги, какие водились, при себе не оставлял, отсылал ей. Как-то матушка его, Яков Петрович был тогда еще в полковничьем звании, попала в крайнюю нужду: понадобились ей пять тысяч рублей, Яков Петрович заметался: надо бы послать ей эти пять тысяч, но где взять?.. А в это время главнокомандующим фельдмаршалом Каменским был уже заготовлен рапорт государю, коим Яков Петрович за отличные действия в сражениях и отменные заслуги представлялся к генерал-майорскому чину.

Прослышал о том рапорте Яков Петрович и прямиком к фельдмаршалу: так и так, говорит, ежели можно, замените представление к генеральскому чину пятью тысячами рублей. Фельдмаршал узнал, для чего ему нужны деньги, и согласился. Получил Яков Петрович эти пять тысяч и сразу матушке послал. Выручил он старушку, сам же в полковниках остался.

В Дриссе, куда со всей армией вступил отряд Кульнева, творилось настоящее столпотворение. Все смешалось, перепуталось. Полки не знали своих позиций, а если и знали, то почему-то их не занимали. Среди солдат ходили нехорошие слухи. Говорили, что немецкий генерал Фуль нарочно заманил их сюда, чтобы отдать на погибель Наполеону.

Фуля поносили без стеснения, называли прусским тупицей, сумасшедшим, полоумным и даже изменником. Его высмеивали на все лады. Больше всех потешался над ним Кульнев. Вечерами в обществе офицеров, выпив для настроения чарки две водки, он натягивал на голову вышитый шелковый кисет, придавал лицу шутовское выражение и, подражая надтреснутому голосу военного наставника русского императора, начинал:

— Кто сказал, что я полоумный? Полоумные планов не пишут, а я пишу. Я это умею лучше русских. Я имел честь быть докладчиком по делам главного штаба при короле Фридрихе-Вильгельме и в сем чине уже писал план разбития Наполеона. И не моя вина, что, вопреки плану сему, не мы тогда Наполеона разбили, а он нас. Вина в том солдат и офицеров, которым храбрости не хватило план сей выполнить. Но русским храбрости должно хватить. Умирать русские умеют.

В течение нескольких дней император Александр I в сопровождении многочисленной свиты сам объезжал укрепления лагеря, дабы лично убедиться в их достоинствах и недостатках. Видевшие его люди утверждали, что был он молчалив, внутренне сосредоточен, внимательно всматривался в лица русских генералов, высказывавших свои замечания об укреплениях лагеря. А генералы эти говорили, что лагерь сей есть не что иное, как ловушка для русской армии, что он не сможет продержаться и нескольких дней. Император слушал их речи и помалкивал.

Как-то в лагере появился поляк, бежавший из Вильно уже после вступления туда Наполеона. Все бросились к этому поляку спросить о неприятеле. Побежал и поручик Свиридов. Он пропадал больше часа, а когда вернулся, Кульнев спросил его:

— Было что послушать?

— Если этот поляк не лжет, его рассказ достоин пера сочинителей, — отвечал поручик, довольный своей "вылазкой".

Как рассказывал поляк, Наполеон вошел в Вильно с авангардом своей армии буквально через час после ухода русских, когда еще горел возле города мост, подожженный отступавшими войсками. Подъехав к мосту, Наполеон слез с коня, сел на складной стул и стал ждать, когда в городе подготовят для него помещение. Вскоре к нему явились местные польские дворяне. Они шумно приветствовали французского императора, называя его спасителем и отцом польского отечества. Наполеон стал спрашивать, почему, по их мнению, русские не дали ему сражения и где они предполагают остановиться. Дворяне ничего толком не знали, сказали только, что в русской армии около 300 тысяч человек. Наполеон на это усмехнулся и заметил, что у него есть более точные сведения о численности русских войск.

После этого разговора Наполеон поехал отдыхать. Он разместился в том же доме, где до него жил русский император.

— Хотелось бы посмотреть, какой из себя этот завоеватель, — промолвил Кульнев, выслушав сообщение адъютанта. — Впрочем, Бог даст, встретимся!..

15 июля Кульнева неожиданно вызвали к начальству. Его ждали до самого вечера. Он появился взбодренным, словно бы помолодевшим. Сказал с ходу:

— Сматывай, братцы, манатки, уходим!

— Куда?

— Подальше от этой мышеловки. — И уже в палатке доверительно сообщил: — Нашему корпусу под начальством графа Витгенштейна приказано прикрывать дорогу на Петербург. Мне поручено командовать сего корпуса авангардом.

На другой день русские войска со всем обозом выступили из Дриссы и возобновили отступление. Барклай-де-Толли с главной армией направился через Полоцк к Витебску, а 25-тысячный корпус графа Витгенштейна повернул на северо-восток, чтобы заслонить противнику дорогу к столице Российской империи.

* * *

Русская армия отступала в глубь России. Основная масса солдат и офицеров с начала войны еще не видела, как выглядит противник, и потому на первых порах поспешное отступление некоторым представлялось хитроумным маневром, имеющим целью заманить противника в такое место, где можно было бы покончить с ним одним сокрушительным ударом. Но «маневр» подозрительно затягивался, и среди солдат начался ропот. Пошли слухи об изменах. Солдаты на чем свет стоит костерили немецких генералов, которым государь вверил их судьбу, судьбу России. Но теперь главной мишенью злословья был уже не Фуль. Теперь больше всех доставалось Барклаю-де-Толли, оставшемуся после отъезда императора в Москву самым главным над армией. С чьей-то легкой руки к нему прилепили прозвище "Болтай да и только", и теперь даже сами господа офицеры за глаза называли командующего не иначе как только этим прозвищем.

Да что офицеры! Даже многие генералы неистовствовали против командующего. Багратион, командующий Второй армией, писал начальнику штаба Первой армии генералу Ермолову: "Стыдно носить мундир, ей-богу, я болен… Что за дурак!.. Министр Барклай сам бежит, а мне приказывает всю Россию защищать. Пригнали нас на границу, растыкали, как шашки, стояли, рот разиня, загадили всю границу и побежали… Признаюсь, мне все омерзело так, что с ума схожу… Прощай, Христос с вами, а я зипун надену…" Багратион грозился бросить «опозоренный» Барклаем русский мундир и уйти в отставку.

Гнев на командующего был, однако, напрасен. Барклай отступал, потому что не мог не отступать. Он боялся потерять армию, он хотел сохранить ее до того часа, когда можно было бы вступить в сражение без риска быть полностью уничтоженным. Пока же двойное превосходство в силах. В распоряжении Наполеона была полумиллионная, хорошо вооруженная армия. Он не оставлял русским никаких надежд на победу в генеральном сражении.

В то время как главная армия во главе с Барклаем отступала к Витебску, генерал Витгенштейн, имея под своим началом 25 тысяч человек, суетился у берегов Западной Двины, выискивая удобные позиции для обороны. Наполеон направил против него маршала Удино, у которого было 28 тысяч человек. По замыслу Наполеона, Удино должен был соединиться с 32-тысячным корпусом Макдональда, осаждавшим Ригу, обойти Витгенштейна с севера, отбросить его к югу и таким образом открыть себе дорогу на Петербург.

Витгенштейн, как полководец весьма посредственный, о намерениях неприятеля, конечно, не знал, но он знал, что нельзя пропустить неприятеля к столице и надобно драться не на жизнь, а на смерть. Потому-то он и искал с таким усердием позицию для будущего сражения. Наконец он остановился между Клястицами и Якубовом, выдвинув вперед, на случай внезапного нападения противника, авангард под начальством генерала Кульнева.

Кульнев не спал уже несколько суток. К тому же при отступлении из Дриссы затерялась повозка с его личными припасами, и он вынужден был питаться из солдатского котла. А в солдатском котле было не очень густо. По чьей-то вине в снабжении войск продовольствием образовались большие перебои. Не хватало не только круп, даже хлеб привозили через день, а то и два. А о мясе и говорить нечего.

Однажды Кульнев вспомнил:

— Братцы, а ведь у меня недалеко отсюда брат живет! И как я только мог про него забыть? Свиридов, собирайся в дорогу.

Он тотчас написал брату записку, в которой, извещая о своем положении, просил его прислать "водочки и кусок хлеба подкрепить желудок". Было девять утра, когда Свиридов поскакал с этой запиской в дорогу, а вечером он был уже снова в лагере, доставив от брата генералу порядочное количество хлеба, ветчины, вяленой рыбы и водки. Кульнев повеселел и тотчас принялся готовить ужин.

— Зовите офицеров, — приказал он адъютантам, — только пусть каждый идет со своим прибором, у меня только один.

Ужин получился на славу. Не ужин, а настоящий пир. Хозяин сумел приготовить все самым наилучшим образом. Все были в восхищении. Пили, ели, шутили, распевали песни… К концу ужина на скатерти, расстеленной прямо на траве, не осталось ни кусочка ветчины или рыбы, ни капельки водки — все было съедено и выпито. Впору еще раз посылай к брату.

Впрочем, посылать было уже некогда. На другой день лазутчики донесли о приближении неприятеля. Французы были уже близко, и Кульнев, подняв лагерь, приказал отходить к Клястицам на соединение с главными силами корпуса.

Во время отхода Кульнев держал адъютантов подле себя. Обратив внимание на то, что Арапов все еще оставался в своем флотском мундире, спросил сердито:

— Форму гусарскую, которую тебе дал, не потерял?

— Нет, Яков Петрович.

— Почему же тогда не надеваешь?

— Я морской офицер и хочу остаться верным своему мундиру. Если доведется умереть, то лучше уж в нем.

Кульнев посмотрел на него продолжительно, но ничего не сказал. С этого момента о гусарской форме более не упоминал.

3

Спустя некоторое время после собрания дворян в Темникове к Ушакову приехал уездный предводитель Никифоров. Приехал, как сам объявил, чтобы еще раз лично отблагодарить адмирала за пожертвование крупной суммы в пользу Первого тамбовского полка, а также пригласить его на губернское дворянское собрание, на котором предполагалось избрать предводителя внутреннего ополчения губернии.

Ушаков принимал гостя в гостиной, куда Федор принес самовар, два чайных прибора и все прочее, необходимое для угощения. В просторной комнате они сидели вдвоем, и их разговору никто не мешал.

Поначалу беседа не очень клеилась. Никифоров говорил о пожертвованиях да ополчениях, но чувствовалось, что приехал он не только за этим. Ушаков догадывался, что у дворянского предводителя возникли какие-то сомнения относительно хода военных действий против Наполеона и он желал поделиться ими с человеком, более глубоко разбирающимся в военном деле.

Из темниковских дворян Никифоровы, пожалуй, были самыми видными. И не только потому, что владели более богатыми поместьями. Они выделялись своей образованностью, тяготением к европейской культуре, имели связи с литературными и музыкальными кругами Тамбова, Пензы, Нижнего Новгорода, Москвы и Петербурга. Ушакову рассказывали, что двоюродная сестра Никифорова Надежда перевела с французского на русский язык книгу о воспитании девиц, которая была отпечатана в Тамбовской вольной типографии.

— Дошло ли до вас известие, — вглядываясь в Ушакова, заговорил наконец Никифоров о главном, — что наша армия оставила свой главный укрепленный лагерь и начала отходить к Витебску? Может быть, к сегодняшнему дню она и Витебск уже оставила и находится где-нибудь под Смоленском, — добавил он с печальной улыбкой.

— Я так понимаю, — с твердостью сказал Ушаков, — что ежели армия отступает, значит, нельзя иначе.

— Но многие такое отступление ставят в вину генералу Барклаю-де-Толли. В Тамбове о нем говорят такое, что язык не повернется повторить. Его обвиняют чуть ли не в измене.

Ушаков несогласно покачал головой. Нет, он не может присоединиться к таким обвинениям. В настоящий момент Наполеон имеет несомненное превосходство в силах и наверняка стремится к тому, чтобы отрезать пути отхода русской армии, навязать ей генеральное сражение, уничтожить в том сражении, а потом без особых помех маршировать к столице России. При нынешнем соотношении сил Барклай, несомненно, прав, что поспешно уводит русские войска из-под удара, на плечах своих тащит Наполеона в глубь России. Для русской армии сейчас нет надежнее союзника, чем огромные русские пространства. Вступая в эти пространства, Наполеон вынужден будет оставлять позади себя часть войск для защиты коммуникаций и таким образом шаг за шагом ослаблять ударные силы своей армии. Что касается русских войск, то такое ослабление им не угрожает. Для русских сейчас важнее всего, изматывая противника, сохранить армию, выиграть время для ее пополнения, дождаться момента, когда чаша весов начнет склоняться на их сторону. Время работает сейчас на русских, а не на французов.

Когда Ушаков высказал все это Никифорову, тот повеселел, начал рассказывать о подъеме патриотических настроений в народе.

— Посмотрели бы, Федор Федорович, что делается у нас в Темникове, — говорил он возбужденно, — от желающих записаться в ополчение прямо-таки нет отбоя. Крестьяне, ремесленники, мещане — все хотят идти против Бонапарта, постоять за землю русскую. В Тамбове полагают, что ополченцев наберется до двадцати тысяч. Это же целая армия!

Ушаков был более сдержан.

— Положим, — сказал он, — ополчение соберется скоро. А чем его вооружить?

— Вооружить? — озабоченно переспросил предводитель дворянства. Признаться, этого я не знаю. Я знаю только, что ружей у нас нет, ружей не могут найти себе даже московские ополченцы.

— Но если не будет ружей, для чего тогда вся эта шумиха? Не с вилами же посылать людей против неприятеля, вооруженного до зубов?

Оптимизм Никифорова мгновенно погас. Он оказался не в состоянии ответить на возникшие вопросы.

— Я думаю, — сказал он, — обо всем этом будет сказано на губернском дворянском собрании. Надеюсь, вы примете участие?

— Когда собрание?

— Двадцать пятого июля.

— Постараюсь поехать, хотя и чувствую себя не очень надежно.

— Я буду молить Бога, чтобы послал вам крепкого здоровья, — сказал Никифоров и с загадочностью добавил: — Непременно приезжайте, в вас будет там особая необходимость.

Предводитель уездного дворянства пробыл в гостях более трех часов и уехал очень довольным. Провожали его всем домом.

* * *

Перед тем как выехать в Тамбов, Ушаков решил навестить настоятеля монастыря Филарета. Без определенной цели, так просто, поговорить по душам… После поездки в Борки они еще не виделись. А с того дня случилось столько событий! В тихую провинциальную жизнь война ворвалась. Интересно было знать, что о сем думает игумен, каково его настроение?

Отец Филарет находился на строительстве новой часовни, когда увидел адмирала, выходившего из леса на монастырскую поляну. Обрадовался, послал навстречу сказать, чтобы не прошел мимо, заглянул бы на работу строителей полюбоваться. А когда Ушаков приблизился, взял его под руку и повел вокруг стройки, не столько показывая, сколько объясняя, какая красивая получится часовня, каким чудесным украшением войдет эта часовня в общий монастырский ансамбль. Ушаков плохо разбирался в том, что ему объясняли, и слушал невнимательно, лишь бы не обидеть игумена. Филарет видел отсутствие в нем внимания, но останавливаться не пожелал, довел осмотр до конца, после чего потащил к одиноко стоявшему огромному дубу поваляться в тени на травке.

Дуб рос у самого обрыва, откуда начиналась речная пойма, заливаемая в весенние половодья водами Мокши. Отсюда хорошо были видны река, а за рекой Темников, тихий, подернутый прозрачной дымкой.

— А я уже собирался сам в Алексеевку ехать, чтобы узнать, не заболели ли, — говорил игумен, выбирая в тени место, где, как ему казалось, лучше обдувало ветерком. — Ждал, что после собрания заедете, но не дождался.

— Вы говорите о собрании в Темникове?

— Разумеется.

— Почему-то настроения не было ехать…

Ушакову хотелось немного полежать молча, отдохнуть. Пока в жару добирался пешком до монастыря, совсем выбился из сил, и прохлада под дубом была ему настоящим исцелением.

Игумен заговорил о войне, спросил Ушакова, что о ней думает. Делая над собой усилие, Ушаков отвечал, что война будет трудной, но верх останется за Россией.

— Проклятый Наполеон! — в сердцах сказал игумен. — Сколько бед принес он народу и сколько еще принесет!

— Помнится, — сказал Ушаков, — в свое время Наполеона называли антихристом, а сейчас почему-то так про него не говорят.

— Не говорят потому, что он никакой не антихрист, а простой обманщик, воюющий не силой, а хитростью. В прошлые времена бывали такие, о коих тоже думали, что они антихристы, но думали напрасно.

— Но, насколько мне помнится, было постановление Синода.

— Мало ли что было…

Постановление Синода, о котором говорил Ушаков, имело огласку еще в начале 1807 года, во время второй войны с Наполеоном. Именно тогда Синод предложил произносить с церковного амвона проповедь о том, что Наполеон есть предтеча антихриста. Но слово «предтеча», непонятное простому люду, не удержалось рядом со словом «антихрист», и Наполеона стали называть просто антихристом. Так продолжалось до Тильзитского мира. После того как Наполеон стал союзником русского императора, называть его антихристом стало неразумно, и на проповедь наложили запрет… Теперь положение изменилось, Наполеон вновь стал опаснейшим врагом России. Казалось бы, самое время возобновить прежнюю проповедь о "предтече антихриста", но не тут-то было! Дело в том, что среди православных нашлись такие, которые нашли в священных книгах предсказание полной победы антихриста, а затем его тысячелетнее благополучное царствование. Перед верующими мог невольно возникнуть вопрос: ежели Наполеон — антихрист, а Священным Писанием предсказано антихристу тысячелетнее благополучное царствование, то какой смысл оказывать ему сопротивление?.. Потому-то Синод и решил спустить прежнее свое постановление "на вожжах" поглубже в яму, народу же православному внушить, что Наполеон сей вовсе не антихрист, а самый что ни есть смертный мошенник.

Игумен, конечно, хорошо знал всю эту историю, но утаил ее от Ушакова. Хотя он и называл себя его другом, интересы церкви были ему ближе.

— Рассказывают, будто бы вы пожертвовали на армию две тысячи рублей, — переменил разговор игумен.

Ушаков подтвердил: да, он подписался на такую сумму в пользу Первого тамбовского полка и уже внес все деньги.

— Слышал, слышал… — повторял игумен с плохо скрываемым осуждением. — Однако, — продолжал он, — должен с прискорбием сообщить вам, дорогой друг, дворяне остались вами недовольны.

— Мало пожертвовал?

Игумен сделал вид, что не заметил его иронии.

— Своей необычной щедростью вы поставили дворян в неловкое положение перед губернским представителем.

— Вы хотите сказать, что я должен был торговаться, как торговался этот человеконенавистник Титов?

— Ну зачем так резко? — поморщился игумен. — Наши помещики, в том числе и Титов, прижимисты, не любят деньгами сорить. А вы своим поступком как бы им это в укор поставили. Они могут вам этого не простить.

— Не простить того, что я внес больше, чем они? — усмехнулся Ушаков. — Ну, дорогой отче, вы меня просто удивляете.

— Напрасно смеетесь, — обиделся Филарет. — Я говорю вам как друг. Тому, кто обгоняет других, приходится бежать в одиночестве, а одиноким всегда труднее.

— Лучше бежать в одиночестве, чем в компании с этими Титовыми!

Последние слова были сказаны Ушаковым так резко, что между собеседниками на некоторое время возникло напряженное молчание. Разговор возобновил игумен:

— На днях в Тамбове созывается дворянское собрание.

— Знаю об этом.

— А знаете ли о том, что на том собрании вас собираются избрать начальником над народным ополчением?

Ушаков отрицательно покачал головой. Он только недавно имел разговор с предводителем темниковского дворянства, тот об этом ничего не говорил. Впрочем, Никифоров на что-то ему намекал…

— Честь вам оказывается большая, — продолжал игумен. — Однако Титов может напакостить. Он уже сейчас ищет против вас опору, разносит всякие небылицы. Когда собираетесь ехать? — вдруг спросил он без всякого перехода.

— Куда?

— В Тамбов.

Ушаков помолчал, раздумывая, затем ответил:

— Собирался двадцать третьего июля, но теперь вряд ли поеду. Без меня обойдутся.

В это время из леса выехали две подводы, по всему, монастырские. Когда стали проезжать мимо, игумен приподнялся и сделал им знак остановиться. Тотчас подошел монах, ехавший с первой подводой.

— Где были? — спросил игумен.

— В Бабееве.

— А почему подводы пустые?

— Плохо стали жертвовать на церковь святую, — стал жаловаться монах. — Надеялись обе подводы загрузить, а вышло, что и на одну класть нечего. Яиц набрали да деньгами немного…

Игумен встал, стряхнул с себя соринки, приказал:

— Завтра с утра в мордовские села езжайте. Не может того быть, чтобы не подали. Народ войной встревожен, а когда народ в тревоге, деньги далеко не прячет. Всем говорите: новую часовню строим, ради них же, прихожан, стараемся. Бог окупит их подаяния.

Ушаков с неодобрением смотрел на него. То, о чем говорил Филарет, походило на желание поживиться на народном несчастии. Время ли сейчас думать о строительстве новой часовни, когда идет столь разорительная война? Петр Великий во время войны со шведами приказывал колокола с церквей снимать да пушки из них лить. А нынешняя война, пожалуй, еще более опасная, чем шведская. Вместо того чтобы крохи на часовню собирать, армии помогли бы лучше…

Ушаков решительно поднялся, выражая намерение отправиться домой.

— Уже уходите? — забеспокоился игумен.

— Надо, — сказал Ушаков и стал прощаться.

Мысли об игумене не оставляли его всю дорогу. "Странно, — думал он. Давно ищу в нем товарища себе, а не нахожу… Вроде бы умный, справедливый, но есть в нем какая-то раздвоенность…"

Дома Федор был занят укладыванием дорожного сундука. Увидев адмирала, он на минуту оставил свое дело и подал ему запечатанный сургучом пакет. В пакете оказалось письмо губернского предводителя дворянства Чубарова. "Ваше превосходительство, милостивый государь Федор Федорович, — прочитал Ушаков. — Из высочайшего манифеста сего года от 6 июля известно каждому россиянину, что сколь необходимы ныне всевозможные усилия и самые решительные меры к защите его отечества. Я по долгу обязанности моей, от дворянского сословия на меня возложенной, спешу известить о том, особенно ваше высокопревосходительство, и покорнейше прошу вас, милостивый государь, прибыть в Тамбовское дворянское собрание к 23 числу сего июля, на которое все дворянство здешней губернии вызывается…"

Ушаков сунул письмо в карман и посмотрел на Федора, продолжавшего укладывать вещи.

— В дорогу, что ли, собираешься?

— А куда же еще? — вздохнул Федор. — Завтра ехать, а у нас еще ничего не уложено.

— Можешь не укладываться, никуда мы не поедем.

Федор перекрестился:

— Слава тебе, Господи, образумил раба своего! А то тащиться в такую жару за столько верст!.. Голову на плечах иметь надо.

И, продолжая ворчать, он пошел звать дворовых, чтобы помогли вынести сундук в кладовую, где тот стоял до этого.

4

На губернское дворянское собрание съехалось более тысячи человек. Многие дворяне приехали при полной своей парадности — с орденами и лентами, некогда пожалованными им за какие-то заслуги. Экипажи богаче один другого. Кучера в ливреях. Ленты и колокольчики под дугами лошадей. А на площади против здания дворянского собрания, куда держали направление приезжавшие, — военный оркестр. Глядя на все это, можно было подумать, что дворяне съезжались не по случаю иноземного нашествия, обрекшего Россию на страшные бедствия, а на праздник, подобный тому, какие устраивались в губернских городах в дни коронования монархов.

Вступив в Дом дворянства, приезжие регистрировались у секретарей, после чего расходились по коридорам и комнатам в ожидании собрания. Приехавшим из Темниковского уезда при регистрации говорили:

— Пожалуйте в седьмую комнату, вас ожидает ваш предводитель.

Темниковский предводитель Никифоров встречал своих вместе с секретарем, который вел свой учет прибывших. С двумя орденами и алой лентой через плечо, он был изысканно любезен, каждому протягивал руку:

— Милости просим, господа, милости просим!

Темниковцы оказались дружны, к десяти часам утра собрались все. Не явился только Ушаков.

— Адмирал сказался больным, господа, — объявил Никифоров. — Он не приедет.

— Знаем, какой больной! — ухмыльнулся Титов.

— Вы полагаете, что у него есть другие причины?

— Ничего я не полагаю. Только сдается мне, не желает сей адмирал общую линию с нами иметь.

Вечно хмурый Веденяпин проворчал:

— Проучить бы его не мешало, чтобы знал, как крестьян бессовестными поступками мутить.

— Напрасно вы так, господа, — с улыбкой, призывающей к миру, сказал Никифоров. — Адмирал Ушаков — гордость нашего уезда. Во всей губернии не найдешь более заслуженного, прославленного мужа, чем он.

Веденяпин в ответ злобно плюнул и направился к кучке помещиков, имевших свой разговор в дальнем углу. Те, увидев его, не стали продолжать беседу и разошлись, оставив его одного. Веденяпин пользовался в уезде худой славой. Это он запорол до смерти нескольких своих дворовых, после чего по решению суда пять лет "замаливал грехи" в стенах Санаксарской обители. После монастырского сидения он немного обмяк, но от телесных наказаний крепостных не отказался. Правда, бил их теперь не сам, одряхлел, силы были не те, а имел на сей случай верного человека.

— Итак, господа, — возвысил голос Никифоров, привлекая к себе внимание дворян, — мы все в сборе и можем провести свое уездное собрание. Нам предложено выставить на должность начальника губернского внутреннего ополчения своего кандидата. Какие будут мнения, господа?

— Это что же, все уезды выдвигают?

— Все не все, а нам рекомендовано.

Дворяне прекратили ходьбу и стали усаживаться. Стараясь занять такое место, чтобы быть на виду. Однако, усаживаясь, они не спешили вносить предложения. Не так-то легко это, вдруг назвать кандидата… Удивительно, но в эти минуты воцарившегося молчания каждый или почти каждый подумал о себе. Уж таков человек. Правда, не все, но есть такие, которым представляется, что они в чем-то способнее, умнее, заслуженнее, чем прочие, и если таковые превосходные качества еще не признаны за ними, то потому только, что для этого еще не появились обстоятельства. Для большинства темниковских дворян избрание начальника ополчения представлялось как раз тем самым случаем, когда судьба могла легко поднять их над прочими. Почти каждому из сидевших казалось, что он вполне способен быть начальником ополчения, и потому с тайной надеждой (авось случится!) ждал, что назовут его имя. Столь глубокомысленное молчание затягивалось до неприличия.

— У меня есть такое предложение, господа, — покашляв в носовой платок, вновь заговорил Никифоров, — предлагаю выдвинуть в список для голосования от нашего уезда отставного адмирала Федора Федоровича Ушакова, о достоинствах которого я уже имел честь говорить раньше.

Титов и Веденяпин, словно сговорившись, поднялись с мест:

— Ушаков нам не нужен. Сей адмирал слишком заносится умом своим. Сами изволите видеть, даже на собрание приехать отказался. Якобинства в нем много.

— Ну хорошо, — желая погасить их пыл, сделал вид отступления Никифоров. — Если не Ушакова, тогда кого же?

Титов с Веденяпиным переглянулись, потом их взгляды обратились к другим помещикам. И в самом деле, кого предложить? Титов не находил, на ком остановить выбор. Те помещики, которых он знал, не могли отличить шпагу от сабли, не то что командовать. Из всех собравшихся в этой комнате, пожалуй, только он, Титов, знал военное дело, когда-то даже ротой командовал. Но не станешь же предлагать себя! Вот если бы этот дурак Веденяпин догадался сказать… Но сей турок совсем в другую сторону глаза пялит.

— А кого в начальники выставляют сами тамбовцы? — обратился Титов к Никифорову.

— Отставного генерал-аншефа Ахтарова.

— Ахтарова? — обрадовался Титов. — Превосходно! Не понимаю, зачем нам в таком случае кандидата своего выдвигать? Лучшего начальника ополчения, чем генерал Ахтаров, не найти. Отдадим за него голоса, и дело с концом.

— Верно, — поддержал его Веденяпин. — Ахтарова мы помним — к нам в Темников не раз приезжал. Истинный дворянин. А Ушаков нам не надобен, пусть сам по себе живет.

В пользу Ахтарова стали высказываться и другие помещики. Никифоров оказался в трудном положении. Дело в том, что кандидатура Ушакова была им согласована с начальством и его имя уже стояло в избирательных списках, посланных в типографию для набора. Словом, отступать было нельзя, и Никифоров пошел на крайность:

— Господа, нам обязательно нужен свой кандидат, и непременно адмирал Ушаков. Выдвинуть Ушакова просил нас сам губернский предводитель.

Это наконец подействовало. Правда, пошумели еще немного, но потом позакрывали рты. Протестовать против предложения губернского предводителя не осмелился даже Титов.

Никифоров облегченно вздохнул:

— Что ж, господа, ваше молчание я так понимаю: все мы согласны выдвинуть кандидатом в начальники ополчения отставного адмирала Федора Федоровича Ушакова. Ежели это так, то нам остается только написать постановление, как того требует порядок. — И к секретарю: — Пишите, милейший.

Секретарь обмакнул в чернила перо, придвинул бумагу, и Никифоров стал диктовать:

— "Темниковской округи дворяне, выслушав высочайший манифест, в 6 день июля сего года состоявшийся, о выборе из среды себя для распоряжения внутренним ополчением, по общему всех желанию и доверию представляем для избрания в губернские начальники внутреннего ополчения живущего в Темниковской округе господина адмирала и разных орденов кавалера Федора Федоровича Ушакова, известного всем по отличным деяниям, храбрости и долговременной службе". Написал?

— Написал, — ответил секретарь.

— А теперь давайте поставим свои подписи, и я отнесу эту бумагу губернскому предводителю.

Едва успели поставить подписи, как послышались удары колокола. Все пошли в зал.

Зал размещался на втором этаже. Поднимаясь по лестнице, темниковцы в общем потоке потеряли друг друга, смешались с представителями других уездов, а в зале уселись кто где мог. Титов оказался рядом с дородным, благообразным с виду господином. Узнав, что этот господин служит в Тамбове и имеет важный чин, обрадовался, стал расспрашивать его об Ахтарове, явился ли он на собрание.

— В первом ряду сидит, — не очень любезно ответил сосед, которому, видимо, не очень нравилось, когда его донимали расспросами.

Титов поднялся и стал искать глазами генерала. Он увидел его сразу. Ахтаров, увешанный орденами и лентами, резко выделялся из прочих дворян. В ту минуту, как Титов смотрел на него, он, видимо почувствовав к себе всеобщее внимание, встал с места, повернулся лицом к залу и трижды поклонился в разные стороны. В ответ раздались негромкие рукоплескания.

— Вот это генерал! — воскликнул Титов. — Вот это будет начальник! Орел! Чистый орел!

— Болван! — с презрительной гримасой промолвил благообразный сосед. Титов сразу притих. Он не совсем понял, кому тот адресовал свое бранное слово — то ли генералу Ахтарову, то ли ему самому. Уточнять не решился.

Собрание началось с выступления губернского предводителя. То была обычная патриотическая речь. И было в этой речи все, чему надлежало быть, — и выражение восхищения великим государственным умом любимого императора Александра I, и призыв быть готовым в любой час отдать за славного монарха свою жизнь, и проклятия в адрес ненавистного Наполеона, посягнувшего на священную русскую землю. Кончил же оратор тем, что призвал тамбовское дворянство помочь щедрыми пожертвованиями создать крепкое внутреннее ополчение, как повелевается высочайшим указом, и избрать начальника сего ополчения из среды губернского дворянства.

После губернского предводителя один за другим стали выступать предводители уездные. Они сообщали о своих кандидатах в начальники, не жалея красок для расхваливания их достоинств. Меньше всех говорил Никифоров. Сказал, что темниковцами выдвигается всему миру известный адмирал, кавалер многих российских и иностранных орденов Федор Федорович Ушаков, и больше ни слова. А что еще говорить? Кандидатура сия не нуждалась в хвалебных отзывах. Ушакова и без того все знали. Словом, поведение Никифорова всем понравилось, и когда он стал сходить с трибуны, раздались аплодисменты. Захлопал в свои пухлые огромные ладони и сосед Титова. От его хлопка Титова всего покоробило.

— Смею заметить, сударь, — громко зашептал он соседу, — выдвижение Ушакова заслуживает возмущения, а не одобрения. Мы живем с ним почти рядом, и я знаю, какой он худой дворянин.

— Возможно, — ответил сосед. — Однако адмирал он отменный, сомневаться в том не приходится.

После выступлений уездных предводителей объявили перерыв. Собрание, разбиваясь на маленькие кучки, стало растекаться по коридорам, многочисленным залам, где появились столы с яствами и даже шампанским. Дом загудел как улей. Там, в зале, о кандидатах говорили только предводители, а тут, возле столов, каждый был волен говорить о них все, что хотел. Обсуждая достоинства кандидатов, иные горячились, вступали в спор. А были и такие, которые переходили от компании к компании и спрашивали, за кого лучше голосовать. Таких Титов старался склонить на свою сторону.

— Голосуйте за Ахтарова. Не ошибетесь. Это настоящий генерал. Я лично буду голосовать за него.

— А не за Ушакова?

— Что вы, как можно? Ушакова я знаю лучше, чем кто-либо, потому что он мой сосед. Как перед Богом говорю, худой дворянин. Настоящий якобинец он, так и норовит дворянству русскому худое учинить. Зело худой дворянин.

Голосование проходило поздно вечером, а когда закончили подсчет голосов, уже наметился рассвет. Люди выглядели уставшими. Многие, утомленные не столько длительной процедурой выборов, сколько неумеренностью в потреблении шампанского, спали, сидя на стульях. У губернского предводителя под глазами обозначились темные полукружья, и ему стоило немалых усилий руководить собранием до конца.

Итоги голосования оказались такими: за Ахтарова, стоявшего в списке первым, было подано избирательных бюллетеней 76, неизбирательных — 236, за Ушакова соответственно — 291 и 21. Больше Ушакова не смог собрать голосов ни один кандидат.

После оглашения результатов голосования губернский предводитель объявил, что начальником внутреннего губернского ополчения считается избранным отставной адмирал Федор Федорович Ушаков, а кандидатом на сию должность после Ушакова — бригадир Алексей Александрович Пашков, вышедший по числу голосов на второе место.

Титов не стал дожидаться закрытия собрания. Услышав результаты голосования, он незаметно вышел из зала и направился будить своего кучера. Он уехал из Тамбова еще до восхода солнца.

* * *

Предводитель темниковского уездного дворянства Никифоров вернулся из Тамбова 29 июля и в тот же день вместе с надворным советником Сумароковым, князем Кулунчаковым и секретарем из Темникова Поповым явился в имение к Ушакову. Ушаков в это время сидел на крыльце и грел на солнце ноги. Увидев гостей, он быстро обулся и пошел им навстречу.

— Добро пожаловать, господа, прошу в дом!

Никифоров представил ему своих спутников.

— Поздравляем вас, Федор Федорович, от души поздравляем!

— С чем, дозвольте вас спросить?

— С победой, разумеется. Вы избраны начальником над внутренним ополчением губернии.

Ушаков пригласил гостей в дом. Едва он закрыл за ними дверь, как надворный советник Сумароков, на правах старшего депутации, вручил ему постановление дворянского собрания, сопроводительное письмо губернского предводителя Чубарова, копию с баллотировочного листа, после чего низко поклонился и замер в почтительном ожидании, словно находился не в гостиной отставного адмирала, а в приемной самого императора.

Ушаков предложил гостям стулья, расставленные у стен, сам подсел к столу, чтобы в их присутствии ознакомиться с принятыми документами. Лицо адмирала не выражало ни радости, ни огорчения. Казалось, бумаги, как и устное сообщение, совершенно не тронули его. Он читал их с безучастным выражением, читал медленно, как бы с неохотой, то и дело поправляя сползавшие с носа очки.

В ожидании, когда Ушаков кончит читать, Никифоров с секретарем тихо переговаривались между собой, в то время как старый князь и надворный советник, намного уступавший ему летами, с любопытством оглядывали комнату, в которой сидели. Их поражала скромность, даже бедность обстановки. Стол да стулья, да еще посудный шкаф, да еще цветочные горшки на подоконниках… В Тамбове у многих обывателей дома куда богаче обставлены.

Наконец Ушаков кончил читать, снял с носа очки и положил их на бумаги, отодвинутые на середину стола.

— Весьма польщен, господа, честью, мне оказанной. Однако я не смогу, к сожалению, воспользоваться столь высоким доверием.

— Изволите шутить, Федор Федорович, — поднялся надворный советник, а за ним поднялись и остальные. — Дворянство губернии не видит мужа более заслуженного, более достойного, чем ваше высокопревосходительство.

— В таком деле важнее не заслуги, а способности.

— У вас огромный военный опыт.

— Опыт есть, да здоровья нет. Одряхлел я, болезни меня замучили.

Возражая Ушакову, представители губернского собрания теперь уже заговорили наперебой. Они уверяли, что старческие недуги — это не так уж страшно, есть генералы и адмиралы, которым за семьдесят, а они все служат… Ему же, Ушакову, подвергать свое здоровье опасности на службе не придется, поскольку у него будет много всяких помощников, и ему придется только выносить разумные решения… Говорили они много и неумно. Ушаков не выдержал и нетерпеливо прервал:

— Прошу не настаивать, мое решение бесповоротно.

После столь решительного предупреждения продолжать уговоры уже не имело смысла. Возникла пауза. Потом, смирившись, надворный советник заныл:

— Что я теперь скажу губернскому начальству? Как оно на меня посмотрит? Да у меня и язык не повернется сказать…

— Вам не придется объясняться за меня, я напишу губернскому предводителю сам, — сказал Ушаков. — Посидите пока здесь, попейте чайку, я быстро.

Он позвал Федора, приказал ему угостить гостей, чем Бог послал, и поднялся в кабинет писать письмо.

Писал он быстро, без отдыха, и вот что у него получилось:

"В Тамбовское дворянское собрание.

От адмирала и кавалера Ушакова.

Почтеннейшему дворянскому собранию донесть честь имею:

За избрание меня губернским начальником над новым внутренним ополчением по Тамбовской губернии, за благосклонное, доброе обо мне мнение и за честь сделанную приношу всепокорнейшую мою благодарность.

С отличным усердием и ревностью желал бы я принять на себя сию должность и служить отечеству, но с крайним сожалением за болезнью и великой слабостью здоровья принять ее на себя и исполнить никак не в состоянии и не могу. Посему и прошу почтеннейшее дворянское собрание меня от оной уволить и избрать, кого за благо рассуждено будет, другого.

Прошу также верить, что я действительно, будучи ныне при совершенной старости лет, находясь в болезни и всегдашней, по летам моим, великой слабости здоровья, должности понесть и в Тамбовское сословие дворянства явиться не могу.

Адмирал и кавалер Федор Ушаков.

Июля 29 дня 1812 года".

Когда Ушаков с запечатанным письмом вернулся в гостиную, Федор потчевал гостей чаем со свежими кренделями и липовым медом. Чай — любимое Федором угощение, другого не признавал. А ведь в шкафу у него были припрятаны и водка, и заморские вина, мог бы сделать угощение побогаче.

При появлении хозяина гости вышли из-за стола. Надворный советник Сумароков принял от него письмо и учтиво поклонился.

— Очень жаль, что так все получилось, — сказал он.

Вскоре гости уехали. Проводив их, Ушаков вернулся на крыльцо, где до гостей на солнышке грел ноги. Обычно он сидел здесь, сняв сапоги, но сейчас разуваться не хотелось. Не было настроения. Душу томило смутное беспокойство. Где-то в глубине сознания тлело сомнение: правильно ли поступил, отказавшись от начальствования над внутренним ополчением? Он не кривил душой, когда говорил о своем слабом здоровье. Да, старость давала о себе знать. Однако при всей своей дряхлости он мог бы еще, конечно, послужить, мог дать согласие на начальствование… Только к чему это? Слишком сомнительная эта затея, внутреннее ополчение. Кому нужны ополчения, которые нечем вооружить? Сейчас не времена Минина и Пожарского, необученной толпой с вилами да пиками на противника не пойдешь… Поторопился государь с шумихой об ополчениях, страху поддался. А надо бы ему не этим, а усилением регулярной армии заняться, с Наполеоном иначе не расправишься… "Правильно сделал, — подумал об отказе от предложенной должности Ушаков. — Пусть другие забавляются шумихой, коль им нравится, а мне это ни к чему".

Подумал так — и сразу как-то легче стало.

5

Маршал Удино, преследуя отходивший авангард Кульнева, принял его за основные силы русских, прикрывавших дорогу на Петербург, и решил дать сражение, не дожидаясь подхода из-под Риги корпуса Макдональда. Ждать этот корпус уже не было времени, да и надеяться на существенную помощь с его стороны уже не приходилось. Макдональд до сего времени не сумел сделать ничего существенного по согласованному плану разгрома русских, раздробил свои силы и безнадежно застрял между осажденной Ригой и городом Динабургом. Удино принял решение атаковать русских даже несмотря на то, что часть его сил осталась для охраны мостов через Дриссу, а десятитысячный отряд из его корпуса под начальством генерала Вердье находился в районе города Себеж.

Столкновение между русскими и французами произошло между Клястицами и Якубовом. Из донесений лазутчиков Кульнев знал, что неприятельский корпус сильно ослаблен, и решил не ждать нападения, а пойти в атаку самому. Граф Витгенштейн не возражал против такого образа действий.

— Что ж, батюшка мой, попытай счастья, коль их не так много, — сказал он ему. — Атакуй. Отдаю тебе двенадцать тысяч человек, сам же я с остальным корпусом буду тебя прикрывать.

Стояла редкая для этих мест жара. Духота истощала силы, выжимала из людей остатки пота. Но Кульневу, казалось, жара была в радость. Без шляпы, с растрепавшимися темно-русыми волосами, с Георгиевским крестом на шее, он гарцевал на коне перед строем солдат, словно сказочный богатырь. Густой, громкий голос его звучал так, что, казалось, мог поднять даже мертвых.

— Благодетели мои! Мы долго ждали этого момента и наконец дождались. Неприятель перед нами. Покажем же ему, как встречают у нас непрошеных гостей!

— Веди нас, отец родной! — кричали в ответ солдаты. — Умрем, а чести русской не посрамим!

Началось с артиллерийской пальбы. Русские выдвинули пушки в боевые порядки и открыли такой шрапнельный огонь, что французы, не ожидавшие этого, пришли в замешательство. Кульнев этого только и ждал. Он приказал пехоте идти в штыки, а сам повел гусар во фланг противника.

— Вперед, благодетели мои! За мной!

Гусары неслись плотной лавиной. Но вот французы навстречу им выставили свою конницу. Ударились отряды один о другой. Смешались лошади, смешались люди, поднялась страшная пыль. Не разберешь, где свои, где чужие. Только слышны крики противников, фырканье испуганных лошадей да покрывавший все эти звуки русский голос:

— Благодетели мои, руби окаянных!

Надломились французы, стали отступать, а когда ударила в штыки пехота, окончательно пали духом. Они бежали, оставив на поле боя сотни убитыми и ранеными, бросив почти весь свой обоз. Девятьсот человек сдались в плен. Победа была полной.

Разгоряченный сражением, Кульнев кричал своему адъютанту:

— Свиридов, где ты? Есть ли у нас выпить?

— Капельку сохранил, — отвечал Свиридов.

— Давай сюда.

Выпив водки, Кульнев поскакал к графу Витгенштейну докладывать. Обрадовав командующего решительной победой, он предложил ему всем корпусом преследовать бежавшего противника, довести дело до полного его уничтожения.

— Уже вечер, стоит ли пускаться в погоню на ночь глядя? — возразил граф. — Пусть солдатушки отдохнут, а утром, коли желаете попытать новой удачи, дозволяю вам с авангардом пойти на неприятеля снова. Авось с Божьей помощью и доконаете этого самого Удино.

Утром наступление русских возобновилось. Кульнев гнался по пятам французов изо всех сил. Но погоня оказалась роковой. Не знал он того, что маршал Удино успел за ночь собрать разбитые полки, перетрясти их и занять новые оборонительные позиции. Не знал также и о том, что на помощь войскам маршала Удино успел подойти со своим десятитысячным отрядом генерал Вердье. Против русского авангарда у французов оказался двойной перевес сил, и они встретили его ураганным артиллерийским и ружейным огнем. В неравном бою русские, воодушевляемые своим неустрашимым генералом, дрались как львы, но в конце концов вынуждены были начать отход.

Противоборствующие стороны как бы поменялись ролями. До этого момента русские преследовали французов, а теперь в роли преследователей были уже французы. Они сопровождали отступающих пушечными ядрами и картечью.

В бою Кульнев потерял коня. Он шел в последнем ряду арьергарда, обескураженный, молчаливый. Рядом сыпались снаряды, но он не обращал на них никакого внимания.

— Я пойду поищу вам коня, — сказал ему Арапов, не отходивший от него в течение всего боя.

Кульнев посмотрел на него и ничего не сказал. Арапов понял его взгляд как согласие и побежал вперед к гусарам. Но не успел он пробежать и двадцати шагов, как услышал отчаянный вопль:

— Генерала убило!

Он побежал назад. Кульнев лежал на спине. Пушечное ядро оторвало ему обе ноги. Но он был еще жив. Окружившие его офицеры пытались подсунуть под него плащ. Кульнев ругался:

— Не надо, оставьте.

Вдруг он приподнял голову, посмотрел на то, что осталось от ног, с выражением протеста на лице сорвал с шеи Георгиевский крест и бросил его окружавшим.

— Возьмите. Пусть неприятель примет труп мой за труп простого солдата и не тщеславится убитием русского генерала.

Он умер через минуту или две. Солдаты и офицеры положили его, уже мертвого, на два связанных плаща и понесли следом за отступавшими батальонами. Арапов шел позади, еще не веря случившемуся. Свиридов, несший тело генерала вместе с другими, что-то кричал ему, но он не понимал слов да и отвечать не мог: слезы душили его.

* * *

После гибели Кульнева положение Арапова в корпусе прикрытия сделалось неопределенным. Дело в том, что Кульнев так и не успел «узаконить» его в должности адъютанта и денежное довольствие ему не шло. Поручик Свиридов советовал ему обратиться к самому графу Витгенштейну. Арапов долго колебался — идти или не идти? — и в конце концов решился.

Граф принял его холодно, даже с некоторой подозрительностью. Он сухо сообщил, что никакого рапорта от покойного Кульнева о назначении морского офицера на должность адъютанта не получал. "Не успел, наверное, написать сие", — добавил он при этом с оттенком иронии. Однако, узнав историю Арапова о том, что в Вильно этому морскому офицеру довелось почти сутки прожить в смежной комнате с государственным секретарем Шишковым, провести ночь под одной крышей с самим российским императором, он переменился к нему и предложил остаться служить в штабе.

Командующий не понравился Арапову с самого начала. Кульнев как-то, еще задолго до рокового сражения, сказал о нем так: "Умен на копейку, а рисуется на рубль". Многие его высмеивали за желание прослыть среди низших чинов добрым начальником. Однажды перед строем гусар он сказал: "Я вам добрый дядюшка, меня должны почитайт, как я почитайт доброго государя". С тех пор и пошло: добрый дядюшка да добрый дядюшка — "Наш добрый дядюшка сказал то-то", "Наш добрый дядюшка поехал туда-то"…

Объявляя Арапову о решении оставить его при своей особе, граф сказал ему нечто, похожее на то, что уже однажды говорил гусарам:

— Будете почитайт, буду вам добрый дядюшка.

Арапову стало смешно. Еще куда ни шло, если бы говорил о себе такое выживший из ума старик. Граф был в самом расцвете, ему едва исполнилось сорок четыре. Нет, далеко этому графу до настоящих генералов! Не хотелось Арапову идти под его начало. Но что поделаешь? Не подчиненные выбирают себе начальников, а начальники подчиненных.

Выйдя от командующего, Арапов хотел было сразу идти в свой отряд, чтобы взять личные вещи, но тут внимание его привлекли стоявшие у коновязи офицеры, один из которых, во флотском мундире, показался ему знакомым. Он подошел ближе и вскрикнул от радости: тот, что был во флотском, оказался лейтенантом Макаровым, бывшим флаг-офицером Сенявина.

— Боже мой, вы ли это? Кажется, уже вечность не виделись!..

Они обнялись, расцеловались. Потом начались обоюдные расспросы.

— Где Дмитрий Николаевич? — спрашивал Арапов. — Я слышал, будто бы в отпуск уехал.

— Был, вернулся. Теперь в Петербурге.

— Командует флотом?

— Каким там флотом? Без дела сидит.

Макаров рассказал, что Сенявин, желая получить назначение на службу, обращался с письмом к министру Траверсе, но тот ему даже не ответил.

— Если бы вы знали, какой бездушный человек этот наш новый министр! — с горечью сказал Макаров. — Просто непонятно, как государь мог остановить на нем свой выбор?

— А другие министры разве лучше? — подал голос молодой подпоручик, отвязавший лошадь от коновязи. — Когда заурядный повелитель желает выглядеть незаурядным, он не допускает к своему кругу людей умнее себя.

Слова подпоручика прозвучали со столь неожиданной дерзостью, что Макаров и Арапов не нашлись что-либо сказать. Подпоручик, отвязав лошадь, хотел было уже садиться в седло, но раздумал, увидев появившиеся подводы с ранеными солдатами. Обоз замыкали две крестьянские телеги, на которых сидели бабы с ребятишками. Кто-то из маленьких плакал, но сидевшие в телеге на плач не обращали внимания. Проезжая мимо, бабы смотрели на офицеров с опаской, словно боялись, что те могут повернуть их обратно.

— Куда вы? — спросил Арапов.

— Кто примет, погорелые мы… — ответили с последней телеги.

— А мужики ваши где?

— Погорелые мы… — повторил тот же голос.

— Боже, сколько горя принесла эта война и сколько еще принесет, — промолвил Макаров с состраданием.

— Вы правы, — согласился с ним подпоручик, все еще остававшийся у коновязи. — Слез много и будет еще больше.

Он легко влез в седло и поскакал прочь.

— Кто это? — спросил Арапов.

— Он называл себя, но я забыл, — отвечал Макаров. — Странная, нерусская фамилия.

— Смелый юноша, — заметил Арапов. — Но Бог с ним, — махнул он рукой, — не будем говорить о нем. Расскажите лучше о себе. Как вы здесь оказались?

— Еду к Чичагову на службу.

— В Дунайскую армию? А почему не во флот?

— Флот? Какой? Разоряется наш флот… А у меня к Чичагову рекомендательное письмо. Говорят, морским офицерам он оказывает покровительство.

— Но как же к нему поедете? Если поедете этой дорогой, то попадете не к Чичагову, а в руки французов.

— Я знаю, мне уже сказали… Говорят, французы уже под Смоленском. Придется возвращаться и ехать через Москву. — Макаров махнул рукой, давая понять, что им уже все решено и об этом не стоит более говорить. — Ну, а вы как? Каким образом здесь оказались? Уже не гусаром ли стать собираетесь?

— Я почти и так гусар, только мундир на мне флотский остался, — с грустной усмешкой промолвил Арапов.

Он рассказал о том, как попал в корпус Витгенштейна, упомянув о сражении, в котором был убит его начальник генерал Кульнев.

— Как я понял, вы человек теперь почти свободный, — сказал Макаров. Может быть, к Чичагову вместе поедем? Ежели не доберемся до Чичагова, добавил он с воодушевлением, — в главной армии останемся. Все-таки решающие сражения ожидаются там, а не здесь.

— Это невозможно, — сказал Арапов. — Я уже дал согласие командующему служить у него и занесен в списки штабных офицеров.

Макаров выразил сожаление, но уговаривать бывшего сослуживца изменить свое решение не стал. Поговорив еще немного, они стали прощаться. Лошадь Макарова стояла тут же, у коновязи. Он отвязал ее и, не выпуская поводка, снова обратился к Арапову:

— Забыл сообщить важную новость. Когда уезжал из Петербурга, там прошел слух о назначении главнокомандующим русской армии Кутузова.

— Победителя турок? — обрадовался Арапов.

— В верности слуха не убежден, но слух сей идет от серьезных людей, близких к властям.

Макаров поехал той же дорогой, что и молодой подпоручик, так поразивший Арапова смелостью своих суждений. "Если слух верен, если и в самом деле главным будет Кутузов, положение может быстро измениться".

Прошло несколько дней, и слух о назначении Кутузова главнокомандующим русской армии подтвердился. В лагере оживились. О Кутузове как полководце не знали разве что рекруты. Многие солдаты и офицеры помнили его по прежним войнам. Они не скрывали своей радости, крестились: "Слава тебе, Господи, не будет теперь отступления!.."

Вечером, отдыхая в своей палатке, Арапов слышал, как солдаты салютовали из ружей и кричали на весь лагерь: "Едет Кутузов бить французов! Едет Кутузов бить французов!"

Назначение нового главнокомандующего вселило в людей добрые надежды.

6

Ушаков опять прихворнул. Схватил насморк с чиханием да головной ломотой. Не диво бы в ненастье застудился, а то все время жара стояла. В тот день, когда обнаружилась болезнь, Федор сильно рассердился на барина. Не он ли говорил ему беречься, не сидеть на крыльце разутым, потому как сквозняки там постоянные? Не послушался… Теперь вот чихай, раз не послушался. Хорошо еще насморк, могло быть хуже, могло при таком безрассудстве и другое привязаться, пострашнее насморка…

— Чем ворчать, съездил бы лучше в Темников, — сказал ему Ушаков. Может, почта есть? Заодно узнал бы, что нового о войне говорят.

Федор послушался, поехал, наказав, однако, чтобы никуда не выходил из комнаты. Ушаков обещал сидеть дома. Да ему сейчас и не до того было, чтобы разгуливаться. Недомогание клонило ко сну. Его удерживала от постели только мысль, что потом ночью спать не придется. А бессонница ночью — это хуже всего, время тянется бесконечно долго — ждешь, ждешь рассвета и никак не дождешься…

Оставшись один, Ушаков от нечего делать занялся своими записями о Средиземноморском походе. После возвращения из Севастополя, решив довести их до конца, он много раз брался за перо, но работа не продвигалась: чего-то не хватало ему для правдивого изображения событий, а уклоняться от правды было не в его характере. Не пошло дело и сейчас. Просматривая уже написанное, он долго настраивался на то, что писать дальше, но от этого только сильнее разболелась голова, и в конце концов он вынужден был оставить бумаги и лечь на кровать.

Федор приехал из города часа через три. Без почты. Ни писем, ни газет. Ушаков был огорчен.

— А в городе что слышно? — спросил он, выслушав Федора.

— Да что слышно?.. То же самое говорят, что и раньше говорили. Война.

— И без тебя знаю, война. Про войну-то что говорят?

— Что раньше говорили, то и теперь говорят. Слух такой, будто в армии начальство сменили, главным над всеми Кутузова поставили.

— Ну вот, — смягчился Ушаков, — а говорил, новостей нету. Новость очень важная.

Вопреки многим дворянам, Ушаков лично ничего не имел против Барклая, но замена его Кутузовым в должности главнокомандующего все же обрадовала. Кутузова он знал хорошо, считал выдающимся полководцем. Но в данный момент дело было не только в его военном даровании. В русском дворянстве, как и в самой армии, росло недовольство против засилия военных начальников иностранного происхождения. Поэтому назначение в предводители армии природного русского было в интересах государства.

— А еще что нового слышно?

— Да больше ничего как будто… — отвечал Федор, стараясь припомнить, что еще слышал достойного внимания адмирала. — Пожертвования с народа собирают. Раньше на обмундирование да на сдачу рекрутов по последнему набору собирали, а теперь еще на покупку волов для армии. Еще на передвижной военный магазин пожертвований требуют, даже на дороги, мосты и перевозы деньги собирают…

— Ну и как?

— Что как? Кряхтит народ, а дает. Недовольных много. Сами-то дворяне не очень раскошеливаются, все норовят на крестьянах выехать. Сказывают, на уездных заводах для мастеровых и крестьян, там работающих, вроде новой подати установили: хочешь не хочешь, а пятьдесят копеек с носа в пожертвование отдай. Сказывают, в Еремшинском и Мердушинском заводах рабочий люд уже обобрали. И на Вознесенском заводе то же самое — по пятьдесят копеек с человека вычли.

Ушакову показалось, что Федор сильно преувеличивает. Он помнил, как в Темникове на телегах собирали пожертвования, как со всех сторон несли добро всякое, а иные даже деньги давали.

— Не силой же, наверное, по пятьдесят копеек с людей взяли, — хмурясь, возразил он Федору, — добровольно, должно быть?..

— Оно, конечно, принуждения открытого не было, а все же…

Помолчав, Федор продолжал уже с явным осуждением:

— Дворяне только кричат: "Отечество! Отечество!", а как помочь Отечеству, так все тяготы на простых мужиков сваливают.

— Ну это ты брось, — строго сказал Ушаков. — Заводами теми, о коих говорил, купцы владеют, а не дворяне.

— Пусть так. Но Титов дворянин! А что сделал? Семь рублей, что на полк Тамбовский пожертвовал, на крестьян своих разложил — по двухгривенному на тягло. Даже в барыше от такого пожертвования остался.

— Титов один такой.

— Все такие.

— Не смей так говорить о дворянах, — повысил голос Ушаков, — большинство дворян истинные сыны Отечеству своему!

Федор с обидой отступил на шаг:

— Зачем так кричишь на меня?

— Потому что говоришь о дворянах неправду, и я не желаю тебя слушать. Пошел вон!

Федор ушел красный от обиды. Ушаков слез с кровати и в волнении заходил по комнате. Гневная вспышка вывела его из себя, и он никак не мог успокоиться. Он сожалел, что мало отчитал слугу, что надо бы с ним покруче… Но мало-помалу гнев стал отходить, и он подумал, что поступил, пожалуй, нехорошо, прикрикнув на Федора, что Федор в чем-то, может быть, и прав…

Федор был прав во многом. Ушаков и сам понимал это, только не признавался себе… Не было в дворянах того патриотизма, какой ему желалось видеть. Рассказывали, что близкий ко двору князь Волконский на вопрос государя, что он думает о вкладе дворян в дело защиты Отечества, ответил так: "Государь, я стыжусь, что принадлежу к этому сословию. Было много слов, а на деле ничего". Нет, не очень-то бескорыстны были дворяне, когда дело касалось защиты Отечества. Да что дворяне! Цесаревич Константин Павлович, присоединившись к шумихе о помощи армии, поставил Екатеринославскому полку из своих конюшен 126 лошадей, запросив за каждую… по 225 рублей. Экономический совет ополчения хотел было ему отказать, не без основания считая, что оные лошади таких денег не стоят. Но государь приказал лошадей взять, оплатить, и Константин Павлович получил от казны 28 350 рублей. Кстати, из проданных им лошадей оказались пригодными для использования в полку только 26 голов, остальные из-за непригодности пришлось либо пристрелить, либо «сплавить» на сторону.

Ушаков всего этого не знал. Он многого не знал, живя в своей Алексеевке.

Вечером, когда беспричинный гнев прошел окончательно, Ушаков спустился вниз, нашел там Федора и сказал ему с виноватым видом:

— Давеча я зря на тебя нашумел.

— Да ничего, — ответил Федор, еще не оттаяв как следует от обиды, — я понимаю… Нешто не понимаю? Ты, батюшка, добрый дворянин, а все ж дворянин.

* * *

Как только Ушакову стало лучше, он сам поехал в Темников. Хотелось встретиться с Никифоровым, узнать, как идут дела с набором ополчения. Хотя он и отказался от начальствования и не имел к сим делам прямого отношения, быть от них совершенно в стороне считал для себя невозможным. Добрым советом или еще чем, но мог еще пригодиться…

Никифорова в управе не оказалось. Секретарь Попов сообщил, что его вызвали зачем-то в Тамбов.

— Не по делам ополчения?

— Возможно.

— Кстати, как с этим обстоят дела? — поинтересовался Ушаков.

Попов разочарованно махнул рукой:

— Пока шумиха одна. Желающих в ополченцы больше, чем надо, а вооружать нечем. Говорят, — добавил Попов, — в Вологодской губернии с этой шумихой уже кончили. Вместо ополчения там теперь звероловов-охотников собирают, кои охотничьи ружья имеют. Пятьсот охотников обещали в армию послать.

С ополчением в России явно не ладилось. Речей сказано много, а толку пока никакого. Все упиралось в отстуствие вооружения. Странно, русское правительство не подумало об этом раньше. Самому императору истинное положение вещей открылось только в конце июля, когда он проездом в Петербург останавливался в Москве и имел там разговор об ополчении. 26 июля он писал отсюда Барклаю-де-Толли: "Распоряжения Москвы прекрасны, эта губерния мне предложила 80 тысяч человек. Затруднение в том, как их вооружить, потому что, к крайнему моему удивлению, у нас нет более ружей, между тем как в Вильно вы, казалось, думали, что мы богаты этим оружием…"

— Вся надежда на англичан, — говорил Попов, — только они нас могут выручить.

Забегая вперед, скажем, что Англия действительно помогла России, продав ей 50 тысяч ружей, но эти ружья пришли только тогда, когда Наполеон уже побежал из России и острая надобность в них отпала.

— А какие вести приходят из армии?

— Ничего утешительного. Наши отходят к Москве. Думали, Кутузов поведет дело иначе, а он тоже отступает, как и Барклай отступал.

— Отступление — еще не поражение, — промолвил Ушаков в раздумье.

Из управы Ушаков поехал к купцу Меднову, которому Федор, по его поручению, заказывал набор фарфоровой чайной посуды. Меднов так и заюлил, увидев его:

— Не угодно ли в ресторацию? Обещаю отменное угощение. Посидим, поговорим… Ежели, конечно, не побрезгуете за одним столом со мною быть.

Ушаков отказался от ресторации и спросил о заказанной посуде. Меднов сообщил, что заказ готов, и повел его на склад.

Набор стоял распакованным на широкой полке против зарешеченного окна. Все изделия, отделанные золотом, оказались удивительно тонкой работы.

— Обратите внимание, какой звон! — постучал по чашке Меднов. Немецкий фарфор. Наши так не умеют делать.

Набор был хорошим, но и цена оказалась необыкновенной: Меднов запросил за него четыреста рублей.

— Рад бы дешевле, да не могу, — сказал он, увидев на лице Ушакова выражение крайнего удивления. — Нынче все дорого, потому как война… С нашего сословия, — продолжал он с доверчивой откровенностью, — тоже на войну взносов требуют, а где их взять, если на товары не накинуть? Вот и набавляем помаленьку. Но скажу вам, батюшка, по совести набавляем, потому как крест на себе имеем. Московские купцы, что на войну десять миллионов жертвовать обещали, не так ценами крутят. Совсем совесть потеряли. До этого сабля шесть рублей стоила, а теперь сорок отдай, за ружье восемьдесят просят, тогда как цена настоящая от десяти до пятнадцати за штуку. Пистолеты тоже в шесть раз подорожали. Про сукно, обувь и говорить нечего. Все подорожало, ни к чему не подступишься.

После таких откровений торговаться показалось неудобным, и Ушаков согласился оплатить запрошенную цену. Он сказал, что пришлет за посудой завтра своего слугу, и попросил к тому времени все как следует упаковать.

— Все, батюшка, сделаем, ничего не упустим, — обрадованно заверил Меднов, — пусть только приезжает да деньги пусть не забудет.

Оставив купца, Ушаков вышел на улицу, где его поджидал кучер. Теперь оставалось сделать еще одно дело, последнее — купить подарок Федору. Хотя после ссоры и состоялось между ними примирение, в том примирении еще не было полноты, в Федоре оставалась обида. Виноват был он, Ушаков, перед ним, крепко виноват, и надо было вину как-то искупить…

Ушаков попросил кучера остановиться возле угловой лавки. Народу здесь было немного. Войдя в помещение, он позвал приказчика и попросил его подать кафтан из тех, что получше.

— Извольте, сударь, сами выбрать, какой глазам вашим приглядится. Хоть этот, хоть другой — все товары добротные. — Он принялся выкладывать кафтаны на прилавок, но тут вспомнил, что у него запрятан еще один ("Из сукна аглицкого"), сходил за ним и стал показывать со всех сторон. — Вот, извольте полюбоваться. Даже самим графам да князьям не совестно носить такое. Всего тридцать целковых. По нынешним временам почти даром.

Ушаков заплатил деньги и с покупкой, завернутой в бумагу, вернулся к тележке.

— А теперь куда? — спросил кучер.

— Теперь домой, — весело ответил Ушаков.

Настроение поднялось. Ему казалось, что он купил как раз то, что нужно, и уже представлял, как обрадуется обнове Федор и окончательно очистится от обиды сердце его.

Худо, когда в доме нет настоящего мира.

7

Сопровождаемый многочисленной свитой и императорской гвардией, Наполеон следовал на восток, туда, куда все дальше и дальше уходила его многотысячная непобедимая армия. Русские отступали. Но это было отступление, которое не могло радовать французов.

Наполеон был мрачен. В последнее время он вообще улыбался редко, сделался раздражительным. Его раздражали помощники, раздражал сам ход войны. Сколько времени прошло, как начался поход, а генерального сражения все нет. Была возможность окружить и уничтожить Вторую русскую армию, которой командует Багратион, но сделать это не удалось. Багратион оказался хитрее посланных против него французских военачальников, он избежал рокового для него сражения и сумел в Смоленске благополучно соединиться с армией Барклая.

Под Смоленском, где соединились обе русские армии и где на первых порах они оказали французам яростное сопротивление, у Наполеона появилась надежда кончить все разом. Он послал в обход русской армии крупный корпус с целью отрезать ей пути к отступлению и навязать генеральное сражение. Но до генеральной баталии дело не дошло и в этот раз. Русские ограничились арьергардными сражениями и ушли из Смоленска раньше, чем французы смогли преградить им путь.

На пути Наполеона простирались вытоптанные, выжженные поля, то тут, то там выступали дымящиеся развалины. Наполеон смотрел на все это, и ему приходила мысль о скифах. Когда-то в далекие времена скифы, обитавшие в краях, населяемых теперь русскими, вот так же бесконечными отступлениями заманивали противника в безводные, пустынные степи, изматывали его, а потом одним ударом уничтожали. Не унаследовали ли русские вместе с бескрайними степными просторами и тактику скифов? Не на погибель ли заманивают они французов своим отступлением?

Сердце Наполеона холодело от мысли о собственной армии, которая таяла с каждым переходом. Вначале наступали полмиллиона, теперь же было меньше. Часть войск пришлось оставить на захваченной территории для охраны путей снабжения. Большие потери понесены были в стычках с партизанами. А сколько потерь от болезней!.. Удручал большой падеж лошадей. Главный интендант армии граф Дарю докладывал Наполеону: при выходе из Вильно в наступающей армии было 22 тысячи лошадей, а когда дошли до Витебска, их стало 14 тысяч. За короткий срок пало 8 тысяч голов. И это летом. А что будет с наступлением осенних или, не приведи Господь, зимних холодов?

Армия не только таяла количественно, она теряла прежний дух, постепенно разлагаясь, рискуя превратиться в толпу грабителей и мародеров. Хотя Наполеон и подписал приказ предавать военно-полевому суду всех солдат, уличенных в грабеже и мародерстве, положение от этого не улучшилось. Бесчинства продолжались. Солдаты отнимали у русских крестьян все, что можно было отнять. В грабежах не участвовала разве что императорская гвардия, которой и без того всего хватало, поскольку она обеспечивалась лучше, чем остальная армия.

Нет, уже не ту армию вел Наполеон в Россию. Не было прежних волонтеров. Кроме французов, в ней нашли место и немцы, и поляки, и хорваты, и даже испанцы. Многие из этих «примешанных» только и думали, как бы удрать. Чтобы ловить дезертиров, пришлось создать специальные кавалерийские отряды во главе с офицерами главного штаба. Однажды такому отряду удалось задержать чуть ли не батальон бежавших испанцев. Чтобы не казнить всех, полковник, руководивший их захватом, предложил им разыграть лотерею: кто белый билет вытащит — жив останется, кто черный — под расстрел пойдет. Черные билеты достались 62 «несчастливцам». Их расстреляли немедля, на глазах солдат…

Наполеон думал обо всем этом и молчал. Молчали ехавшие с ним его маршалы. "Они хотели бы, чтобы я остановил наступление, — догадывался об их молчании Наполеон, — но это уже невозможно".

Многие маршалы уже не раз высказывали свои опасения относительно похода в глубь России. Да Наполеон и сам был вначале против опрометчивого наступления. После захвата Витебска он даже объявил одному из своих маршалов: "Первая русская кампания окончена. В 1813 году мы будем в Москве, в 1814 году — в Петербурге. Русская война — это трехлетняя война". То было сказано 28 июля, а через несколько дней он принял другое решение… Трудно сказать, что на него больше подействовало. Скорее всего доставленное из Парижа известие об усилении борьбы испанского народа против его завоевательной политики на Пиринейском полуострове. Подчинить себе безоговорочно народы того полуострова ему не удалось, и теперь, когда французская армия находилась далеко от своих границ, непокорные испанцы могли наделать много бед. Да они ли только? Вслед за испанцами могли подняться другие народы… Нет, в такой обстановке растягивать войну с Россией на три года было никак нельзя. Наполеон отказался от прежнего решения и отдал приказ идти вперед.

Близкие к императору маршалы встретили приказ с неодобрением. Надобно остановиться, говорили они, после Витебска начинается "коренная Россия", и там великая армия неминуемо столкнется с еще большей враждебностью. Надобен мир.

— Я тоже хочу мира, — сказал им Наполеон, — но чтобы мириться, нужно быть вдвоем, а не одному. Александр молчит.

Русский император действительно молчал, тянул время. Он на что-то надеялся. Уж не на победу ли?..

В сражении за Смоленск французские солдаты захватили в плен раненного штыком русского генерала Тучкова. Узнав об этом, Наполеон пожелал поговорить с ним. Генерала привели под конвоем. Рана его оказалась не очень опасной, и он держался твердо.

— Какого корпуса? — спросил его Наполеон.

— Второго, ваше величество.

— А как вам приходится другой Тучков, что командует третьим корпусом?

— Мы с ним родные братья.

Наполеон помолчал немного и спросил, может ли он, Тучков, написать письмо императору Александру?

— Не могу, ваше величество.

— Но брату своему вы можете!

— Брату могу.

Наполеон сделал новую паузу, на этот раз более продолжительную, потом заговорил:

— Известите брата о нашей встрече. Напишите ему, что он доставит мне большое удовольствие, если доведет до сведения императора Александра сам, или через великого князя, или через главнокомандующего, что я ничего так не хочу, как заключить мир. Мы и так уже слишком много сожгли пороха и пролили крови. Надо же когда-нибудь кончить.

Тучков обещал написать такое письмо. Наполеон приказал вернуть ему шпагу и отправить во Францию. С его стороны это был первый шаг к заключению мира, но он пока ничего не дал…

Впереди дорогу пересекала широкая лощина, заполненная белесым облаком. Издали Наполеон и его спутники приняли облако за туман, но когда въехали в лощину, в нос ударил едкий дым. Наполеон закашлялся.

— Проклятая страна! — вскричал император. — Она сведет меня с ума!

— Государь, — вкрадчиво промолвил маршал Мюрат, — еще не поздно вернуться.

— Нет, — ответил Наполеон. — Мы дойдем до Москвы. Мы найдем там и отдых, и честь, и славу!

— Москва нас погубит, — сказал Мюрат.

Наполеон сделал вид, что не расслышал его последних слов и продолжал путь, время от времени чихая и кашляя от стелившегося по земле дыма.

8

В самую жатву время стояло сухое, теплое — благодать! Дал Бог убраться мужикам. Когда же свезли хлеба в овины, вдруг подули холодные ветры, начались дожди. Наступила настоящая осень.

В непогоду в деревнях и самом Темникове все живое попряталось под крышу. Только по дороге, что вела на Москву, не затихало движение. Шли партии рекрутов, ополченцев. Шли обозы с фуражом, хлебом, солониной… Со стороны Москвы тоже бывали обозы, только без груза. Появлялись подводы с ранеными, больными. Этим внимание было особое. Раненых и больных разбирали по домам, под крышу. И, конечно, угощали, чем богаты были. Угощая, расспрашивали: как там на войне, убили этого басурмана Наполеона или он все так же нахально на Москву прет?

Прибывшие с последним обозом рассказывали о великом сражении, случившемся возле Бородина. Нашлись даже очевидцы того сражения. Дополняя друг друга, они подробно рассказывали, какая страшная та была брань. Наполеон выставил против русской армии несметные полчища. А пушек поставил видимо-невидимо. Русские, конечно, тоже были не с голыми руками. Достойно встретили они французов. От пушечной пальбы земля под ногами дрожала, от порохового дыма дышать было нечем — вот как палили противники друг в друга. А про штыки и говорить нечего. В крови были штыки-то. Много раз до рукопашной доходило. То французы напрут, то русские… И так до самого вечера. В иных местах столько убитыми полегло, что некуда было ногой ступить. Что солдат, что господ офицеров, что генералов — никого не щадили пули да ядра пушечные, да еще бомбы и шрапнель окаянная… Да штыки холодные. Генерала Багратиона уж как оберегали, и то смертельно ранило. Скончался славный генерал, царство ему небесное! Много героев русских полегло. Сказывали, на поле до сорока тысяч человек осталось… Однако французам не удалось побить русскую армию. Сражение как бы вничью кончилось. Поколотили противники друг друга и отошли на прежние позиции.

— Ишь ты!.. — восхищались мужеству русской армии темниковцы. — Не на того напоролся Бонапарт паршивый. Подожди, еще не то ему будет. Крышка глухая ему будет.

— А Бородино это где? — допытывались любопытные. — Далеко от Москвы?

— Не, близко.

— Как же так? Ежели близко, Бонапарт-то этот паршивый может и в Москву зайти.

— Не зайдет, Кутузов не пустит, — уверяли участники Бородинского сражения. — Кутузов ему от ворот поворот покажет.

— Дай, Господь, Кутузову этому силы да счастье ратное! — крестились темниковцы и, успокоенные заверением, что Москву французам не отдадут, расходились.

Очевидцы Бородинского сражения верили в силу русской армии, не сомневались, что она отстоит первопрестольную столицу. Но откуда им было знать, как развернутся события после кровопролитного сражения и какое примет решение после сего сражения Кутузов. Вышло не так, как они говорили. Уже через несколько дней пришло сообщение о вступлении французов в Москву. И сразу приуныл народ. Другие пошли разговоры. Ведь от Москвы до Темникова было всего-то четыреста верст с небольшим. Война совсем близко придвинулась. Завздыхали кругом: "Что-то теперь будет?.."

О сдаче французам Москвы Ушаков узнал от своих дворовых, а те от кого-то из городских слышали. Хотя моросил холодный дождь, он не удержался и поехал в Темников сам. Он желал удостовериться в правдивости сообщения, узнать, как на самом деле все произошло и каково в настоящее время положение в армии.

В Темникове Ушакову повезло. На улице он случайно встретил городничего, а тот оказался в курсе событий.

— Ах, Федор Федорович! — убивался городничий. — Какое несчастье! И кто бы мог подумать, что Москву оставим? Какое несчастье! Вы-то давно об этом узнали?

Ушаков сказал, что о сдаче Москвы узнал только сегодня и хотел бы узнать некоторые подробности.

— Что с нашей армией?

— Армия, слава Богу, цела, — отвечал городничий. — После Бородина сражения другого не было. Фельдмаршал Кутузов, по сведениям, остановился с армией у Калужской дороги.

— Ежели так, — помедлив, сказал Ушаков, — тревожиться особенно не следует. Потеря Москвы еще не потеря России. Главное, цела армия, и пока Наполеону не удастся ее разбить, он не может торжествовать победу.

— Слава те, Господи!.. — перекрестился городничий. — Вы мне, Федор Федорович, можно сказать, жизнь вернули. Я-то уж всякое думал, думал, конец нам, быть нам под сапогом у Бонапарта…

Разговаривая, они вошли в городническое управление. В коридоре было холодно и сумрачно. К стенам жались какие-то люди, очевидно просители. У самых дверей на узкой скамейке, привалившись друг к другу, дремали два обритых молодых крестьянина. Почти вплотную к ним стоял забрызганный грязью прапорщик и с унылым видом грыз себе ногти. Увидев городничего, прапорщик обрадовался и подошел к нему.

— Ну, чего тебе? — сердито повернулся к нему городничий, оставив на время Ушакова. — Сказано было: здесь тебе не лазарет. Для чего сюда привел? А вдруг в них зараза какая?

— Куда же мне их? Не под дождем же оставлять. А идти дальше они не могут. Под крышу их надо, в тепло.

— А где мне крышу для них взять? В обывательских домах и так уже на постоях полно, не берут больше. Вот, — стал жаловаться он Ушакову, — ополченцев пропасть — идут и идут, для больных крыш требуют. А где мне столько взять? Обыватель дарма больного не пустит. Зачем ему больной?

— Госпиталь открыть надо, — сказал Ушаков убежденно.

— Госпиталь? Оно бы, конечно, не худо… А где помещение? Где деньги, чтобы кормить да лечить? У меня на это денег нет, а казна не даст.

"Да, казна не даст, — мысленно согласился с ним Ушаков. — А госпиталь все же нужен. Нельзя же так, чтобы люди страдали…"

Он подошел к сидевшим на скамейке. Это были те самые больные, о которых шла речь. Спросил:

— Откуда родом?

— Из Пензенской губернии они, — ответил за крестьян-ополченцев городничий. — Смею доложить вам, отъявленные разбойники, смутьяны. Им каторга нужна, а не госпиталь.

Ушаков подождал, когда городничий кончит, и снова обратился к больным. Спросил одного:

— Как тебя зовут?

— Егором, батюшка, — ответил тот и тотчас закашлялся.

— А тебя? — спросил Ушаков другого.

— Иваном, кормилец наш.

— Ну вот что, дети мои, — решил Ушаков, — ко мне поедете. Не возражаете? — круто повернулся он к прапорщику.

— Как можно-с, очень даже рад, — вытянулся перед ним тот, по каким-то признакам угадав, что имеет дело с непростым человеком. — Только расписочку надобно…

— Что до расписки, то обращайтесь к городничему. Выздоровят, я людей ваших ему привезу, а он уж пусть сам решит, в какую партию их пристроить.

— Расписку я дам, — согласился городничий.

Ушаков попросил прапорщика проводить больных до тележки, что стоит у подъезда, да позаботиться укрыть их чем-нибудь от дождя. Офицеру эта просьба не понравилась.

— Проводить можно. А чем укрыть прикажете? У них, кроме холщовых котомок, ничего больше нет.

— Скажите кучеру, чтобы плащом моим укрыл, — сердито прервал его Ушаков.

Когда прапорщик и его люди вышли из помещения, городничий сказал ему осуждающе:

— Напрасно вы так, Федор Федорович! Зачем вам все это? Уж коли так хотите, устрою я этих несчастных у обывателей темниковских. А вам-то они зачем?

Ушаков посмотрел на него пристально и, не ответив, направился к выходу.

На улице заметно посветлело. Моросивший с утра дождь перестал. Ушакова это обрадовало: дождя нет, значит, не так будет боязно за больных… Те сидели уже на тележке рядом с кучером. От барского плаща они отказались. Вместо плаща кучер дал им лошадиную попону, чем они и прикрылись от ветра.

— Удобно вам так-то?

— Благодарствуем, батюшка наш, гоже сидим.

Пока ехали городом, они не произносили больше ни слова, но за околицей осмелели:

— А что, батюшка наш, правду ли бают, будто Москву бусурманам отдали.

— Правду, дети мои.

— Может, мы теперь и на войну не понадобимся? Бают, государь наш мира у француза запросил.

— Не знаю, дети мои, — сказал Ушаков, а про себя подумал: "Зачем государю мира просить? Просить надо не ему, а Наполеону: хотя и занял Москву, положение его плохо".

О военной обстановке, сложившейся после вступления французов в Москву, Ушаков думал всю дорогу, до самой Алексеевки. По-всякому прикидывал, и каждый раз выходило, что верх должен быть за русскими. Кутузов правильно сделал, что после Бородина не полез у ворот Москвы в новую драку. Исход войны был уже предрешен. После Бородина главным вершителем военной брани — кто кого? — стало время, а время уже давно приняло сторону русских.

В противоборстве противников в силу одного какого-нибудь просчета порою складывается такое положение, изменить которое стороне, допустившей просчет, уже невозможно. Именно такое положение сложилось в этой войне. Будь Наполеон в десять раз умнее и талантливее, он все равно уже не смог бы изменить исход борьбы. Чтобы победить Россию, ему нужно было генеральное сражение на ее границе. Тогда, имея огромное превосходство, он просто бы смял русскую армию и стал бы полным хозяином положения. Но, не сделав этого, он пустился в сомнительную погоню и растерял свое превосходство. Бородинское сражение все ему сказало. Хотя он и вышел из этого сражения с каким-то перевесом, этот перевес был настолько ничтожен, что не оставлял ему никаких надежд на победу в новом сражении с армией, которая была у себя дома и поэтому могла быстро пополнять свои силы.

"Прав был фельдмаршал Румянцев, когда говорил, что для победоносного завершения войны важны не захват территорий, не овладение крепостями, а уничтожение живой силы противника, — думал Ушаков. — Кутузов поступает дальновидно, что следует этой же стратегии".

Приехав домой, Ушаков приказал Федору освободить для больных на первом этаже комнату, поставить койки, да и вообще сделать все, чтобы им было удобно.

— Да накормить не забудь, — напомнил он.

— Накормить — накормим, хлеб найдется, — промолвил без воодушевления Федор, которому не очень нравилась затея барина с поселением посторонних людей, неведомо чем больных.

— И еще: пошли кучера за уездным лекарем. Приедет — скажешь. Я буду у себя, полежу немного.

— Хоть бы чаю выпил с дороги, — хмуро посоветовал Федор.

Ушаков распорядился, чтобы чай принесли ему в опочивальню. Он чувствовал себя усталым и не хотел оставаться в столовой, где происходил их разговор с Федором.

В опочивальне было тепло и уютно. После горячего чая с липовым цветом по телу разлилась приятная истома. Ушаков лег в постель. Его удивляла быстрая усталость. Казалось бы, и поездка недолгая, а вот надо же… Притомился. А впрочем, стоит ли удивляться? Скоро за седьмой десяток перевалит. Возраст! "Хоть бы успеть записки свои закончить!" Ушаков покосился на железный сундучок, где хранилась его рукопись, и вздохнул горестно: нелегко доставалась ему писательская работа.

Вошел Федор.

— Разместил я, батюшка, мужиков твоих. Еще что прикажешь?

— Денег у нас много осталось?

— Почти шесть сотен.

— Маловато.

— Аль еще чего задумал?

— Надо бы в Темникове госпиталь устроить, а денег этих не хватит. На госпиталь, пожалуй, тысячи будет мало.

— Еще одна новость, госпиталь! Твое ли это дело, батюшка? Для устройства госпиталей власти имеются.

— Властям денег не дают.

— А у тебя что, мильон? На пенсии живешь и нас, дворовых, кормишь. Откуда деньги-то?

— Ладно, не шуми, — нахмурился Ушаков. — Я еще подумаю. Лекарь приедет, пусть сначала больных осмотрит, потом оба ко мне зайдете. Все. И Ушаков повернулся лицом к стене, давая понять, что желает остаться один.

* * *

Уездный лекарь, осмотрев больных, нашел их недуги неопасными, возникшими от простуды.

— Полежат с неделю в тепле, попьют настоя липового с медом, и можно обратно в команду отправлять, — сказал он Ушакову.

Ушаков уговорил остаться его ужинать. Они сидели в столовой до позднего часа, разговаривали о Наполеоне, о том, какой поворот может принять война после захвата им Москвы. Лекарь, в средних годах, толстый и медлительный, все допытывался, может ли Наполеон пойти в южные губернии, дойти до Тамбова и Темникова? Или, быть может, сразу на Петербург пойдет, чтобы полонить Российский двор?

— Никуда он не пойдет, — с неохотой отвечал Ушаков. — Ему теперь о своем спасении думать надо.

Федор тоже сидел за столом, но в разговоре не участвовал. Подливал из самовара чай и слушал.

После разговора о Наполеоне беседа на некоторое время прервалась, все занялись чаем. Ее возобновил сам хозяин, но заговорил он уже не о войне. Обращаясь к лекарю, он вдруг спросил, можно ли в Темникове подыскать приличный дом под госпиталь.

— Госпиталь? Какой госпиталь? — не сразу понял лекарь, мысли которого все еще были заняты Наполеоном.

— Госпиталь для больных и раненых.

— А, госпиталь!.. — дошло наконец до лекаря. — Госпиталь — это хорошо, госпиталь нужен. Только где его взять?

— Я спрашиваю, найдется ли в Темникове такой дом, в котором можно было бы госпиталь открыть? Найдется такой дом?

— Почему не найдется? Дом найдется. Только какой дурак задарма его уступит?

— Почему задарма, за деньги.

— Тогда другое дело, за деньги все можно. — Лекарь отодвинул от себя допитую чашку, лицо его сделалось сосредоточенным. — Кажется, купец Меднов заведение одно продает. Дом большой, каменный и в самом центре. Только ведь Меднов может за него тысячу рублей запросить. При нынешней дороговизне на меньшее он не пойдет.

— Пусть будет тысяча.

— А откуда взять деньги?

— Я заплачу.

Федор сразу же закряхтел, задвигал стулом.

— Тысяча рублей! Откуда, батюшка, возьмешь столько? Деньги не огурцы, в огороде не растут.

— Не твоя забота. Найду.

Федор говорить больше не стал. Молчал и лекарь, в глубине души разделявший сторону камердинера. Он знал: из темниковских дворян на войну Ушаков больше всех выложил. А ведь большинство дворян во много раз его богаче! Несправедливо получится, если он и госпиталь на одни только свои плечи возьмет, если не будет в том от других подмоги.

— Ну как, договорились? — снова заговорил Ушаков, обращаясь к лекарю. — Завтра к вам придет Федор, вдвоем и поторгуетесь с тем купцом.

— Много денег понадобится… — не расставался с сомнениями лекарь. Не только дом, нужны будут койки, белье, лекарство и еще много другого понадобится.

— Об этом потом. Сначала дом выторгуйте.

— Что ж, поторговаться можно, — согласился лекарь и, посмотрев на часы, стал благодарить за чай. Пора было ехать домой.

После отбытия лекаря разговор о деньгах на госпиталь между Ушаковым и его камердинером возобновился. В отсутствие свидетелей Федор вел себя откровеннее, говорил, что они уже и так разорены, спустили все, что выручили от продажи недвижимости в Севастополе, что затея с госпиталем пустит их по миру.

— Да у нас и денег таких нет, — шумел Федор. — Откуда столько взять? Говорил ведь я, что около шестисот осталось. Можешь сам пересчитать.

— Деньги будут. Должны пенсию получить.

— Жди пенсию! Когда еще будет!.. Купец-то деньги сейчас потребует.

— У Филарета займу.

Федор понял, что решение барина твердо, и прекратил бесполезный спор. Когда барин останавливался на каком-либо решении, разубедить его было невозможно.

* * *

В Санаксарский монастырь к Филарету Ушаков поехал на другой день, как только отправил Федора в Темников выторговать помещение под госпиталь. В том, что игумен поможет деньгами, Ушаков не сомневался. После того как он преподнес ему в благодарность за портрет набор фарфоровой чайной посуды, отношения между ними стали еще более близкими, хотя в чем-то и расходились по-прежнему. По-разному смотрели они на некоторые вещи.

Игумен оказался на месте и, как всегда, встретил его радушно, улыбчиво. Впрочем, улыбка держалась на лице его недолго, ее сменило выражение скуки, едва Ушаков заговорил о деньгах, необходимых для приобретения дома под госпиталь.

— Неугомонный вы, Федор Федорович, — сказал он Ушакову, — покоя себя лишаете. Ну зачем вам госпиталь? Был бы госпиталь нужен, власти сами бы его открыли.

— Прикажете слова ваши понять как отказ? — сразу же круто взял Ушаков, всем своим поведением давая понять, что не намерен заниматься уговариванием, отказ же в его просьбе положит конец их отношениям.

— Сколько вам нужно?

Ушаков назвал сумму. Игумен всплеснул руками:

— Тысяча рублей! Боже праведный! Да столько, если даже всю братию призвать, не наберется.

— Я верну вам долг, как только получу пенсию.

Игумен придвинулся к нему вплотную, блаженно заглядывая в глаза:

— Откажитесь, Федор Федорович, от затеи своей. Ничего ведь доброго не получится. А для вас одни душевные терзания. Пусть солдатушки чаще Господа Бога поминают в молитвах своих. А госпиталь… госпиталь только для обмана души, человеку здоровья он не даст.

Ушаков поднялся, взял шляпу.

— Прощайте, отче.

— Постойте, куда же вы? — поднялся вслед за ним игумен. — Обидчивы же вы, Федор Федорович, зело обидчивы. Посидите. Найду уж вам тысячу. Подождите.

Он ушел, с трудом волоча ноги, неожиданно отяжелевший. В ожидании его возвращения Ушаков уселся на прежнее место. Он был уже не рад, что приехал в монастырь. Надо было поискать деньги в другом месте… Не нравилось ему поведение игумена. Не таким он был, каким бы хотелось его видеть. Не было в нем боли за народ российский, за многострадальную Отчизну. Только и знает, что о благе монастыря печется… Черницы женской обители пожертвования на войну собирают, а он братию по селам за другим посылает новую часовню строить задумал…

Игумен вернулся, все так же тяжело волоча ноги, и положил на стол перед Ушаковым пачку ассигнаций.

— Тут ровно тысяча.

— Расписку написать?

— Зачем обижать недоверием? Даже не вернете, греха не будет.

— Я вам постараюсь вернуть очень скоро, — пообещал Ушаков.

Говорить больше было не о чем, и они расстались.

Когда Ушаков вернулся домой, Федор находился еще в Темникове. Приехал он только вечером с хорошей вестью. Вопрос о помещении под госпиталь решился неожиданно просто. Кланяться купцу Меднову не пришлось. Выручил протоиерей Асинкрит. Когда ему сказали, что отставной адмирал желает на свои средства открыть госпиталь и ищет для этого помещение, он предложил свой дом, конечно, на то время, пока идет война. Дом у него почти пустой, по всем видам лучше того, что мог предложить Меднов. Всего выделяет восемь комнат. Правда, кое-что придется переделать, да еще купить койки, белье и другое, что потребуется, но расходы будут уж не так велики…

— Словом, денег теперь хватит, и занимать у игумена не придется, закончил свое сообщение Федор.

— Но деньги я уже занял, — сказал Ушаков.

— Сколько?

— Тысячу.

— Завтра отвезу ему обратно.

Ушаков возразил:

— Подождем, могут еще понадобиться.

На другой день приехал лекарь. Он доложил Ушакову о состоянии дел, связанных с открытием госпиталя, представил ведомость на неотложные расходы. Договорились сразу развернуть 60 коек. Лекарь подсчитал, что для этого понадобится на первых порах 300 рублей. Ушаков выдал ему деньги, и тот поехал доводить дело до конца.

9

Кутузов знал, на что шел, оставляя Москву. На Военном совете в Филях он так сказал своим генералам: "Вы боитесь отступления через Москву, а я смотрю на это как на провидение, ибо это спасает армию. Наполеон — как бурный поток, который мы еще не можем остановить. Москва будет губкой, которая его всосет". Он оказался прав.

Нет, Наполеон не нашел в Москве ни отдыха, ни чести, ни славы, о чем говорил при наступлении. Вместо всего этого он увидел разгул мародерства своей армии, увидел пожары… Целую неделю горела Москва, пылала так, что, по свидетельству очевидцев, нельзя было различить ночи от дня. Отблески бушующего огненного моря зловеще отражались в окнах Кремлевского дворца, где остановился французский император. Наполеон переходил от окна к окну, не находя себе места. "Это превосходит всякое вероятие, — громко ужасался он перед своими генералами. — Это война на истребление, это ужасная тактика, которая не имеет прецедентов в истории цивилизации… Сжигать собственные города!.. Этим людям внушает демон! Какая свирепая решимость! Какой народ! Какой народ!.."

От маршалов приходили ужасные донесения. Великая армия таяла, разлагалась. Солдаты роптали, солдаты мародерствовали, солдаты дезертировали… С наступлением осенних холодов участились болезни. На старых кладбищах уже не хватало места, приходилось зачинать новые. Ужасал падеж лошадей. Многие кавалерийские полки сделались пешими. Тем лошадям, что оставались на ногах, почти невозможно было достать сена и овса. Посылаемых в деревни фуражиров крестьяне ловили и жестоко избивали, многих даже убивали. В тылу разгорелась партизанская война. От действий партизан французы потеряли уже не одну тысячу человек. Русские в тылу нападали на мелкие французские отряды и уничтожали их. В этих нападениях участвовали даже мужики и бабы… Наполеон через своих людей дважды предлагал Кутузову прекратить тыловую войну, возбуждаемую и поддерживаемую партизанами. Кутузов ответил ему такими словами: "Весьма трудно обуздать народ, оскорбленный всем тем, что перед ним происходит, народ, не видавший двести уже лет войны в недрах своего Отечества, готовый за него погибнуть и не умеющий различать принятые обычаи от тех, кои отвергаемы в обыкновенных войнах".

Соотношение сил в пользу русских менялось катастрофически быстро. У Наполеона еще теплилась надежда, что император Александр согласится на посланное ему предложение о восстановлении мира. Согласие Александра положило бы конец всем ужасам, надвигавшимся на французскую армию. Но Александр ответил отказом.

Когда Наполеон понял, что мира не будет, его охватила ярость. Он призвал своих маршалов и сказал:

— Нужно сжечь остатки Москвы и идти через Тверь на Петербург.

Маршалы промолчали.

— Европа увенчает нас славой великой, когда узнает, что мы в три месяца завоевали две большие северные столицы!

Маршалы ответили на это новым молчанием. Не будешь же говорить императору, что он спятил с ума! Идти на север, навстречу зиме с сильно поредевшей армией, без хлеба и фуража, имея в тылу русскую армию, которая теперь уже не уступала по численности французской, значило самому накинуть петлю на собственную шею. Да Наполеон и сам, видимо, понимал, что нес абсолютную чепуху, нес для того только, чтобы взбодрить себя. Он не стал настаивать на безумной затее и отпустил маршалов. У него возникло другое решение. Он вызвал к себе генерала маркиза Лористона и приказал ему ехать к Кутузову просить пропуск для проезда в Петербург к императору Александру.

— Мне нужен мир, — сказал Наполеон генералу, — он мне нужен абсолютно, во что бы то ни стало, спасите только честь.

Лористон подчинился, поехал к Кутузову, но вернулся ни с чем. Пропуска в Петербург ему не дали. И тогда Наполеон понял, что надеяться ему больше не на что, дни его армии сочтены и что, пока не поздно, пока цела гвардия, пока еще не все потеряно, надо уходить. И он отдал приказ, который так давно ждали его маршалы… Но прежде чем отдать этот приказ, он отдал другой — взорвать Кремль. Это была агония злобы, агония мести за неудавшуюся авантюру. Наполеон мстил не только Александру I, не пожелавшему пойти на мир, не только Кутузову, не давшему победить себя, он мстил русскому народу, чьими руками был создан Кремль. Из великого полководца выплеснулось великое ничтожество.

Наполеон оставил Москву утром 19 октября. Он ехал, а за спиной раздавались взрывы. То приводили в исполнение его чудовищный приказ.

По дороге от Москвы до Смоленска у Наполеона не было больших складов. Все было съедено и сожжено. То была пустыня, а не дорога. Чтобы не подвергаться опасности голода, Наполеон решил идти на Смоленск не старой дорогой, а через Калугу, где можно было поживиться за счет крестьян, еще не тронутых войной. Но Кутузов и тут его обошел: он успел подтянуть сюда свои главные силы. Под Малоярославцем произошла жестокая стычка. После стычки Кутузов приказал своим войскам оставить Малоярославец, охваченный пожарами, и занять позиции в двух верстах от города. Многим казалось, что разразится новое Бородино. Но до этого не дошло. Было время, когда Наполеон жаждал повторного генерального сражения, но теперь перспектива такого сражения его не обрадовала. После Бородина многое изменилось, и изменилось не в пользу французов. Наполеон не стал испытывать судьбу и первый раз за всю войну показал русской армии спину. Время его наступательных действий прошло.

Предвидение Ушакова оправдалось. Захват Москвы обернулся для Наполеона унизительным поражением.

10

Служба Арапова в корпусе Витгенштейна протекала сравнительно спокойно. Противостоявшие корпусу французские войска хотя и имели некоторое превосходство, после сражения под Клястицами не предпринимали решительных действий. Война на этом участке ограничивалась небольшими стычками. И хотя эти стычки не давали ни той, ни другой стороне большого повода бить в литавры, граф Витгенштейн аккуратно записывал их в свой актив как блистательные победы. Он зафиксировал десять таких стычек. Десять стычек — десять побед. Говорил кому только можно: "Провидение даровало мне десять побед!" Сражение под Клястицами, кончившееся в пользу русских, он, разумеется, тоже зачислил в число своих личных побед, хотя роли в том сражении никакой не играл, все было сделано благодаря генералу Кульневу.

Похваляясь своими десятью победами весьма сомнительного свойства, граф в то же время злорадствовал по поводу неудач других войск, не входивших в его корпус. Особенно он потешался над командующим Дунайской армией адмиралом Чичаговым, которого ненавидел за то, что тот пользовался у императора большим кредитом, чем он, граф Витгенштейн.

— Ваш адмирал меня смешайт, — говорил он Арапову, произнося отдельные русские слова на немецкий лад. — К одной глупости прибавил вторую глупость. Адмирал приказал убить несколько тысяч волов, чтобы сварить бульон.

— Для чего ему столько бульона? — усомнился Арапов.

— Не ему, а войскам, которыми желайт учинить диверсию армии Наполеона, посылайт их Италия.

— И сколько же войск он послал?

— Зачем посылайт? Оставить посылайт. Бульон даром пропал.

И генерал захихикал, довольный тем, что ему удалось так остроумно высмеять незадачливого полководца, взявшегося не за свое дело.

Таким был командующий корпусом прикрытия, у которого довелось служить Арапову.

Но вернемся к главным событиям. После того как французы, оставив Москву, подались на запад, близкие к императору Александру генералы воспылали желанием внести свой вклад в дело победоносного завершения войны и с одобрения его величества составили план, который, по их замыслу, должен был привести к окружению и пленению Наполеона. Генералы рассудили: ежели Наполеон, отступая, пойдет из Смоленска через Витебск, Бочейково и село Глубокое, следует сделать ему ловушку на реке Уле. А ежели дорогой отступления будет Смоленск — Орша — Борисов — Минск, то ловушку следует устраивать уже у реки Березины в районе Борисова или другом месте, где Наполеон соберется с переправой.

Итак, Ула и Березина. Именно здесь, по предначертаниям петербургских стратегов, должны были решить судьбу Наполеона воинские соединения русских. Корпус Витгенштейна на северном фланге, а армия Чичагова, подошедшая с берегов Дуная, — на южном должны были не дать французам перейти речные преграды. Что же касается главной армии Кутузова, то на ее долю оставалось только «придавить» неприятеля с востока к этим самым водным преградам. План не оставлял Наполеону никаких надежд на спасение. Однако планировать легче, гораздо труднее претворять эти планы в жизнь…

"Неувязки" стали сказываться довольно скоро. Получив приказ идти к реке Березине, граф Витгенштейн повел свой корпус на Борисов с такой медлительностью, что полки его растянулись на десятки верст. С некоторыми из них была даже потеряна связь. К месту назначения корпус прибыл только через неделю, к тому же не весь, а только его авангард вместе с главной квартирой.

Некоторое время спустя в Борисов к графу Витгенштейну прибыл с небольшим отрядом охраны начальник штаба главной армии генерал Ермолов. Граф принял его в присутствии своей многочисленной свиты. Ермолова называли "любимцем славы", он был безмерно храбр, и дружба с ним делала честь каждому.

— Я весьма наслышайт вашими победами, генерал, — говорил граф с самодовольным видом. — Вы хорошо били противника. Мой корпус тоже не сидел без дела. Провидение даровайт мне десять побед, десять замечательных побед, генерал. Французы мною были биты. Я не пустил неприятеля в Петербург.

Один из штабных офицеров захлопал в ладоши, словно находился на представлении в театре. Хлопки прозвучали столь неуместно, что ввели в смущение самого расхваставшегося графа.

Речь графа и угодливое рукоплескание не произвели на Ермолова желаемого впечатления. Высоколобый, с пронизывающим взглядом волевого человека, он отнесся к разыгравшейся перед ним сцене с едва уловимой иронической улыбкой. После того как граф кончил говорить и затихли хлопки, он спросил обыденно, весь ли корпус собран в Борисове? Вместо ответа граф вопросительно посмотрел на дежурного генерала Бегичева. Тот неожиданно для всех заворчал:

— Мы ведем себя как дети, которых надо сечь. Мы со штабом здесь, а корпус наш двигается Бог знает где, какими-то линиями.

После таких слов аплодисментов, конечно, не последовало, вместо аплодисментов поднялся и тут же затих легкий шумок, в котором нетрудно было уловить признаки восхищения смелостью и откровенностью дежурного генерала. Другой на его месте сказать бы такое не посмел, а Бегичев посмел. Что ему граф Витгенштейн, когда он служил и был на «ты» с самим Суворовым! Несколько отвлекаясь от повествования, напомним читателю, что это был тот самый благородный и почтенный Бегичев, который осмеливался с насмешкой называть худой славы Аракчеева графом Огорчеевым. И это в ту пору, когда Аракчеев состоял шефом жандармов, был императору близким человеком.

В ответ на реплику дежурного генерала граф Витгенштейн ничего не сказал, пожевал лишь губами.

— Я полагаю, граф, — растягивая слова, сказал Ермолов, — вам самому удобнее рапортовать светлейшему о состоянии своей армии и о своих видах на дальнейшие действия. Свою обязанность я нахожу лишь в том, чтобы напомнить вашему сиятельству о необходимости установить более тесное взаимодействие между армиями. Надобно попытаться задержать неприятеля на Березине, не дать ему перейти на ту сторону.

— Поверьте моему слову, генерал, мы с ним кончайт на восточный берег! — воскликнул граф.

— Но чтобы это сбылось, постарайтесь хотя бы поскорее подтянуть отставшие полки, — промолвил Ермолов, не разделявший его оптимизма.

Время встречи истекло. Ермолов сказал, что ему надо ехать к Чичагову, учтиво поклонился и отбыл.

— Донесение светлейшему я напишу, — сказал граф, оставшись один со своим штабом, — а кто его доставит? Надобно сделайт быстро, а кругом французы.

— Поручите, ваше сиятельство, это мне, — поднялся Арапов.

Граф посмотрел на него, подумал и сказал:

— Я желайт посылать вас Чичагов, но пусть то будет потом. Собирайтесь, батюшка, поедете к светлейшему.

11

"Ну вот и вырвался наконец!" — подумал Араров, направляясь с пакетом графа Витгенштейна в сторону Смоленска, где он рассчитывал найти главную квартиру фельдмаршала Кутузова. Он понимал, что именно там, где находился сейчас фельдмаршал, велся счет последним дням Наполеона. Ему хотелось хоть короткое время подышать тем воздухом, которым дышал главнокомандующий, посмотреть на события войны с высоты его штаба, с высоты солдат, офицеров и генералов главной армии, принудившей противника оставить Москву и теперь гнавшей его на запад, туда, откуда он вторгся на русскую землю в тщеславной надежде на быструю победу.

В воздухе носились снежинки, дорога угадывалась с трудом, и Арапову время от времени приходилось придерживать лошадь: не дай Бог, собьешься с пути! В здешних местах не разберешь, кто больше властвует — то ли французы, то ли русские. Тут приходится пистолеты всегда держать наготове.

Дорога проходила по запорошенным полям и перелескам. Безлюдье и тишина кругом. Глухая тишина… Как будто и войны нет никакой. По пути попадались мелкие деревеньки, но Арапов в них не останавливался. Он спешил. И только вечером, когда совсем стемнело, решил постучаться на огонек. Это было в селении, стоявшем на краю глубокого оврага, одним краем упиравшегося в редкий, наполовину вырубленный перелесок. Хозяин избы, куда постучался Арапов, вышел из сеней, недоверчиво оглядел его с головы до ног, затем бросил беглый взгляд на коня и сипловатым голосом спросил:

— Партизан?

— Русский офицер, — представился Арапов и тут же добавил: — Мне бы только до рассвета. Я заплачу.

— Да уж ладно, проходи, — дал ему дорогу в сени хозяин. — Проходи, а я пока лошадку покрою. Ишь, дрожит. Гнал, видно, сильно.

Изба дохнула на Арапова неприятной затхлостью и гарью. Посередине избы над лоханью горела лучина. При ее дрожавшем свете Арапов увидел стол с остатками недавнего ужина, образа в углу над столом и, наконец, сухонькую женщину с накинутым на плечи платком, возившуюся у печи с посудой. Увидев чужого человека, она испуганно перекрестилась и сказала:

— Не прогневайся, батюшка, ничего более у нас нету, все забрали.

— Да я, бабушка, ничего не прошу, мне ничего не надо, — постарался успокоить ее Арапов, — мне бы переночевать только.

Вошел сам хозяин, бросил шубенку на коник и неодобрительно посмотрел на гостя, все еще стоявшего у порога.

— Раздевайтесь, ваше благородие, да садись. Правда, худо у нас, но не поедешь же новый ночлег искать.

Арапов разделся и, не расставаясь с дорожной сумкой, прошел к лавке, стоявшей у передней стены так, что один конец ее заходил за стол.

— Что же это вы вдвоем живете, — заговорил он, желая завязать беседу, — или Бог детей не дал?

— Почему не дал? Дал. Дочь замуж в Косогорье ушла, а сына прошлым летом в рекруты взяли… А ты, ваше благородие, может, ужинать хочешь? — вдруг спросил хозяин. — Уж не обессудь, нету еды у нас барской. Картошки сварить можем, а другого ничего нет.

— Да вы не беспокойтесь, еда у меня есть, — похлопал по дорожной сумке Арапов.

Хозяин сам смахнул со стола остатки крестьянского ужина, для верности провел по нему рукавом, после чего объявил, что теперь можно садиться. Арапов стал расстегивать сумку. В дорогу ему дали кусок ветчины, сухарей и небольшую склянку водки. Выкладывая все это на стол, он тайком поглядывал на хозяйку, которую запах ветчины взволновал до того, что она полезла на печку, чтобы быть от соблазна подальше.

— Много ли ваших от войны пострадало? — спросил Арапов хозяина, продолжая опоражнивать сумку.

— Да ведь как не пострадать от войны такой? — отвечал хозяин. — Все пострадали, вся деревня. Нас она, почитай, нищими сделала. Да не нас одних, всю деревню…

Арапов предложил ему выпить и закусить вместе с ним. Старик не отказался.

— В чем же разорение от войны сказалось? — вернулся Арапов к прерванному разговору.

— Во всем, ваше благородие, — отвечал старик, выпив водку. — Сидим мы, значит, эдак перед обедом, — начал он рассказывать, — вдруг видим, обоз громыхает — фуры порожние, а рядом с фурами солдаты, бусурманы эти, чтоб на том свете черти на угольях их жарили! На конях. Лопочут по-своему. Моя изба крайняя. Подъезжают эдак и на хлеб показывают, дескать, давай. Я им нету, говорю, а они не понимают по-нашему. Сами шастать стали. Что найдут — на фуры. Коровенка была, три овечки — взяли, ничего не оставили. У других мужиков тоже. Всю деревню обчистили.

Арапов налил ему еще немного, старик выпил и продолжал:

— Если бы не партизаны, все бы мы померли смертью голодной. Выручили, кормильцы наши. Отбили у бусурманов обоз — то ли с нашим хлебом, то ли с другой деревни, только отбили и с нами тем хлебом по-братски поделились. Теперь, слава Богу, до Рождества протянем.

— А потом как?

— Опосля видно будет. Не оставит Исус Христос, выживем как-нибудь. Да, по правде сказать, не так мы уж и ограблены. Рассказывают, в других деревнях без домов люди остались.

Хозяин только пил, но закусывать не стал. Зачем обижать доброго гостя? Самому ветчинка пригодится. Поблагодарив за угощение, он спросил гостя, где ему лучше стелить — на печке или на лавке?

— Лавка широкая, на ней и устроюсь, — сказал Арапов. — Только стелить ничего не надо, я привык спать по-походному.

Хозяин согласился — на лавке так на лавке, — поправил начавшую было гаснуть лучину и полез на печку. Арапов снял сапоги, но раздеваться не стал, лег в мундире, подложив под голову дорожную сумку. Лучина погорела немного и погасла.

"Спать надо, спать!" — приказал себе Арапов. Но заснуть не удавалось. Не унималась мысль о судьбе приютивших его людей: что будет с ними после Рождества, когда кончится хлеб? Кто им поможет? Кто поможет другим, таким же разоренным? Ведь таких тысячи! А сколько пострадавших в Москве! Дорого обойдется России эта ужасная война.

Где-то под утро, когда было еще темно, Арапов встал, ощупью обулся, выложил из сумки все, что было у него съестного, за исключением двух сухарей, и, одевшись, тихо, стараясь не разбудить хозяев, вышел за дверь. В сенях, однако, он не смог найти выхода. Долго бы, наверное, пришлось ему тыкаться в темноте, если бы не вышел сам хозяин.

— Уезжаешь, ваше благородие?

— Надо.

— Тогда с Богом.

Он вывел его из темных сеней, подвел лошадь, помог оседлать ее, привязать к седлу мешок, в котором еще оставалось фунта четыре овса.

— До Смоленска отсюда далеко? — спросил Арапов.

— Далеко, ваше благородие.

Выспросив, по какой дороге лучше ехать, Арапов попрощался с хозяином и выехал за околицу. Рассвет занялся, когда деревушка осталась уже далеко позади.

Арапов торопился. От усилившегося за ночь мороза закоченели руки, ноги, но он не слезал с седла — гнал и гнал. И только когда лошадь окончательно выдохлась и не могла больше идти рысью, он выбрал место у небольшого горелого лесочка, отвязал неслушавшимися пальцами мешок с овсом и положил перед мордой лошади. Та сразу же принялась за корм. Арапову тоже хотелось есть, но прежде надо было как-то согреться. Подумалось о костре. Костер — это, конечно, хорошо, но для костра нужно время, а у него его не было. Он побегал, попрыгал вокруг лошади, потом достал из сумки сухарь и стал его грызть, продолжая делать резкие движения, чтобы лучше согреться.

Стояла тишина. Но тишина показалась ему иной, не такой, что раньше. В ней чувствовалась какая-то настороженность, словно за почерневшими от стужи деревьями стояли солдаты, ждавшие команды открыть пальбу.

Вдруг Арапову почудились голоса. Он посмотрел в ту сторону, где кончался лес, и замер от неожиданности: из-за деревьев шагом выступал конный разъезд французов. Неприятель находился так близко, что Арапов ясно различал на киверах солдат медные одноглавые орлы.

Оцепенение длилось какие-то секунды. Придя в себя, Арапов вскочил на коня и что есть духу погнал в противоположную от неприятельского разъезда сторону. Французы, увидев его, поспешили за ним, стреляя из пистолетов и ружей. Он слышал свист пуль, но не смел оборачиваться, думая лишь о том, чтобы скорее проскочить за бугор, выступавший впереди застывшей штормовой волной. Там, за бугром, было его спасение…

Казалось, ему помогал сам Бог. Французы стали отставать. Вот он уже на гребне бугра. Еще секунда, и он будет вне опасности. Но в этот момент лошадь споткнулась, он вылетел из седла, почувствовав сильный удар в спину, словно его ткнули тупым концом пики. Упав, Арапов на некоторое время потерял сознание, а когда очнулся, услышал рядом топот копыт. Но лошади скакали почему-то не со стороны французов, а со стороны обратной, оттуда, куда Арапов стремился в надежде найти спасение. Он приподнялся и увидел казаков, преследовавших французов. "Слава тебе, Господи!" — воскликнул он про себя, готовый заплакать от радости.

Казак, отставший от товарищей, заметил его и повернул к нему коня.

— Ранен?

— Не знаю. Болит все… Должно быть, ушибся сильно.

— Ушибся — не расшибся, пройдет.

Арапов, все еще не поднимаясь, спросил:

— До штаба далеко?

— Какой тебе штаб нужен? — насторожился казак.

— Нужна главная квартира армии.

Казак посмотрел на него и, ничего не сказав, принялся ловить его лошадь, кружившую рядом. Поймав, он привел ее к нему под уздцы и только тогда сказал:

— Тут недалеча деревня, верст шесть будет. Приедешь, там тебе скажут.

Казак поскакал догонять своих, а Арапов, превозмогая боль, кое-как влез на коня и шагом поехал по направлению, где, по словам казака, должна была находиться деревушка. Хотя и ехал медленно, хотя и не встряхивало совсем, движение причиняло ему боль во всем теле, которая усиливалась с каждым шагом. Вскоре он почувствовал, как нательная рубаха стала липнуть к спине. Вначале подумал, что это от пота, но потом понял: нет, это не пот… Откуда быть поту, когда от холода лицо сводило? Он понял, что ранен, что удар в спину, который почувствовал на бугре, был вовсе не ударом копья, то угодила в него пуля.

К счастью, вскоре показалась деревушка, о которой говорил казак, и это его взбодрило. "Доеду, должен доехать", — внушал он себе.

Боль утихла, но ненадолго. Через некоторое время она возобновилась с такой жгучестью, что находиться в седле стало невмоготу, он спустился на землю и дальше пошел пешком, держась за уздечку. Стала кружиться голова. Шагая, он чувствовал, что вот-вот упадет, и еще крепче сжимал немеющими пальцами уздечку. Нет, он не должен упасть, он должен дойти. Во что бы то ни стало! Ведь осталось уже совсем немного…

Его остановили два офицера.

— Адъютант фельдмаршала, — представился старший по званию. — С кем имею честь?

Арапов достал из внутреннего кармана пакет и протянул его офицеру:

— Фельдмаршалу… донесение…

Теряя сознание, он повалился на землю.

12

Больные ополченцы прожили у Ушакова не одну неделю, как предполагалось, а две. Посвежели мужики на добрых хлебах. В дорогу им наложили всякой всячины, чтобы было чем подкрепиться в первое время, мало того, каждому дали по новой шубе. Шубам мужики были особенно рады. В Алексеевку их привезли на колесах, а уезжать пришлось уже на санях, по снегу. Зима подкатила. А зимой без теплой одежды куда сунешься?

В Темников ополченцев отвозил сам Ушаков. Ему захотелось посмотреть, как идут дела с устройством госпиталя, вот и захватил их попутно. Мужики беседовали с ним всю дорогу. Благодарили за хлеб-соль, за отеческое к ним отношение, говорили, что сами будут и детям своим закажут молиться за его здоровье. А перед самым Темниковом, осмелев, они задали адмиралу вопрос, который, должно быть, давно уже не давал им покоя:

— А что, батюшка, выйдет ли после войны крестьянам полная воля?

— Не знаю, дети мои, — ответил Ушаков.

— А разве в манифесте, что с амвонов читали, о том не сказано?

— Нет, не сказано.

— А в народе толкуют, будто сказано. Толкуют, будто царь сам сие слово в манифест вписал.

Ушаков помнил содержание манифеста. Слово «свобода» там действительно упоминалось, но совершенно в ином значении. Вкладывая в это слово свой смысл, крестьяне, несомненно, впадали в глубокое заблуждение.

— Нет, дети мои, — сказал Ушаков, — о воле крепостным в манифесте ничего не сказано. Но, — добавил он, чтобы не очень расстраивать мужиков, — может, и сбудется то, о чем говорите.

Городничий, приняв выздоровевших ополченцев для отправки с какой-либо партией, долго не отпускал от себя Ушакова. Он был несказанно рад бегству Наполеона из Москвы и желал рассказать адмиралу все, что стало известно ему об этом бегстве.

— А вы, Федор Федорович, как в воду глядели, когда говорили, что не удержаться в Москве Наполеону, — с удовольствием потирал руки городничий. — По-вашему все и вышло. Про войну все наперед знали. А теперь, Федор Федорович, — продолжал он, — хочу ваше мнение знать, что с Наполеоном дальше будет? Сумеют его заполонить наши или нет?

— Этого я не знаю, — неохотно отвечал Ушаков, думая, как бы поскорее отвязаться от этого человека, разговор с которым не доставлял ему большого удовольствия.

От городничего Ушаков поехал к протоиерею Асинкриту. Главный соборный служитель был с ним в одних летах, но сохранился лучше, недуги его еще не трогали. Только борода была уже вся седая. Хотя они и хорошо знали друг друга, Ушаков не был с ним так близок, как с настоятелем монастыря Филаретом.

— Доброе дело задумали вы, Федор Федорович, — сказал протоиерей Ушакову, пригласив его к себе. — Нет более доброго деяния, чем помощь ближнему.

— Вам, батюшка, спасибо, — отвечал Ушаков, — спасибо за помещение, что под госпиталь уступаете.

— Господь Бог возблагодарит нас за все.

Протоиерей послал за уездным лекарем, и когда тот пришел, они втроем стали осматривать отведенные под палаты комнаты, обсуждать, куда что поставить. Койки были уже на месте, оставалось только расстелить на них матрацы, одеяла, принести подушки.

— А как с лекарствами? — поинтересовался Ушаков.

— Уже послал человека в Тамбов, должен кое-что привезти, — отвечал лекарь. — А на первых порах на месте необходимое найдем.

Лекаря беспокоило другое: как быть с наймом санитаров, кои должны смотреть за больными и содержать в тепле и чистоте помещение? По его расчетам, для обслуги требовалось, самое малое, шесть человек. Всем им надо было положить какое-то жалованье.

— Об этом заботы вашей быть не может, — сказал ему протоиерей. — Среди прихожан наших найдутся такие, которые без корысти согласятся ухаживать за больными. Нужно будет, из женской обители придут — белье постирать или еще что. Насчет людей беспокойства быть не должно, — убежденно добавил духовный служитель, — выйдет время — сам за больными смотреть буду. Дело это божеское.

Долго еще обсуждали они, как все лучше устроить, чтобы не получилось потом скандала, чтобы все довольными остались. Ушаков уехал домой только после обеда, который отец Асинкрит устроил в его честь. На обеде присутствовали также уездные лекарь, дьячок и два соборных иерея. Трапеза прошла без громких слов, чинно и тихо.

Денег, выданных лекарю на неотложные расходы, хватило ненадолго. Перед самым Рождеством лекарь приехал снова и заявил, что у него уже ничего не осталось, а надо позарез еще рублей сто пятьдесят. Ушаков выдал ему требуемую сумму, даже не спросив, на что тот собирается ее истратить. Впрочем, лекарь обещал в ближайшие дни представить ведомость расходов и отчитаться перед ним до последней копейки.

— К вашему сведению, Федор Федорович, — сказал он, получив деньги и спрятав их в карман, — мы приняли первых больных. Четыре человека. Желаете посмотреть, как они разместились?

День стоял хотя и морозный, но безветренный, ясный. Ушаков согласился поехать. Федор, правда, поворчал, как всегда, но в конце концов отступил, упросив, однако, чтобы он в пути не высовывался из тулупа, чтобы не «нахлебаться» холодного воздуха.

— А ты, — предупредил Федор кучера, не удовлетворившись наставлениями барину, — с облучка-то почаще оглядывайся, следи за адмиралом, не то я!.. Не приведи Господь, если застудится!

Больными, о которых говорил лекарь, оказались ополченцы из Инсара. Не убереглись дорогой, обморозились крепко. В госпитале всех четверых поместили в самой крайней комнате, что двумя окнами выходила во двор.

— А почему не в средней? — спросил Ушаков, усомнившись в правильности распоряжения лекаря. — В средней им было бы теплее.

— Ту комнату для господ офицеров бережем.

Инсарские ополченцы, попавшие в госпиталь, вызывали к себе особый интерес. Дело в том, что до Темникова дошел слух о большом бунте, вспыхнувшем в Инсаре с участием всего тамошнего ополчения. Теперь представлялась возможность узнать правду о том бунте из уст самих инсарцев. Ушакову тоже захотелось кое о чем узнать. Он сказал лекарю, чтобы тот занимался своими делами, а сам пошел в комнату к больным.

Инсарцы вначале приняли Ушакова за доктора и стали жаловаться ему на болезни — на боли в животе, на ломоту в суставах… Ушаков объяснил, кто он такой, сказал, что не очень-то понимает в болезнях, но непременно попросит лекаря, чтобы тот постарался им помочь.

— Удобно вам тут? — спросил он.

— Еще бы! — отвечали больные. — В тепле. Спасибо добрым людям, что благодать нам такую устроили. Думали, на улице оставят.

— Почему?

— Да ведь на нас как на бунтовщиков смотрят. Городничий страх как кричал на нас.

Ушаков сказал, что он слышал о бунте, но в Темникове рассказывают об этом событии по-разному,

— С чего у вас началось?

— А мы и сами не знаем. Начальство злое попалось. Просили присягу от нас скорее взять, а оно почему-то не хотело брать.

— Зачем вам присяга-то?

— А как же! Знающие люди толкуют: ежели кто присягу даст и пойдет с той присягой на войну, то после войны крепостным уже не будет, а будет вольным. А ежели кто без присяги, тех обратно к помещикам вернут.

Бунт, как рассказывали инсарцы, начался 10 декабря. Утром к ополченцам, как всегда, пришли офицеры, чтобы вести на площадь и учить ходить строем. В ответ на команды командиров ополченцы стали кричать, что никуда не пойдут, что прежде чем вести их куда-то, начальство должно взять с них присягу на верность государю императору. Офицеры доложили обо всем самому полковнику, начальнику ополчения. Тот вывел ополчение на площадь и приказал наказать шпицрутенами «крикунов». Вот тут-то все и началось. Защищая «крикунов», ратники набросились на полковника и стоявших с ним офицеров, стали избивать. Слышались возгласы:

— Братцы, не жалейте их! Они скрыли от нас царский указ о присяге. Они все делают по-своему, не так, как царь велел. Они берут в ополчение только крестьян, а царь велел брать и дворян. Не жалейте их, братцы!

Полковника избили до крови. Крепко досталось и его офицерам. Их связали и связанных повели к тюрьме, куда и засадили.

— Посидите малость, а потом всех до единого вздернем на виселице, — пригрозили бунтовщики.

Многие побежали громить офицерские дома. Ничего не жалели: рубили, ломали, выбрасывали на улицу…

Затем принялись за дома городского начальства и прочих дворян. Сами дворяне разбежались кто куда, ни одного в городе не осталось. Взбунтовавшиеся ополченцы сделались в городе полными хозяевами,

Но недолго продолжалось их хозяйничанье. Вскоре из Пензы прибыли войска с артиллерией. Выстоять против пушек было немыслимо, и бунтовщики сдались.

За бунт пострадало несколько сот человек. Наказывали по-разному. Одних заковали в кандалы да в Сибирь отправили, других прогоняли сквозь строй, били шпицрутенами и кнутами. До смерти засекли 34 человека, да еще потом от кнутов умерло четверо…

— Как же решились на бунт, — сказал Ушаков, — разве не знали, чем это кончится?

— А мы думали так: перебьем офицеров, а сами целым ополчением пойдем к армии, явимся прямо на поле сражения, нападем на французов, разобьем их, а потом уже с повинной головой предстанем перед царем, чтобы в награду за службу верную выпросить себе прощение.

В коридоре послышалась возня, затем из-за двери показалась рыжая голова лекаря.

— Что-нибудь случилось? — спросил его Ушаков.

— Разговор есть. Не угодно ли пройти в мою комнату? — И уже у себя в лекарской сообщил: — Раненых привезли.

— Сколько?

— Пока семнадцать человек. Городничий сказал, что будут еще. До конца дня может ни одного свободного места не остаться.

— Что ж, надо принимать.

— Принять примем. А чем кормить?

— Это уж, Сергей Иванович, ваша забота. Думаю, без меня сумеете организовать,

— А деньги?

— Какие деньги? Ах да!.. — Ушаков понял, что нужны новые расходы, и спросил: — Сколько?

— Прикинуть надо, — с важностью сказал лекарь. — Расчет поведем на шестьдесят человек. Значит, так: ежели на каждого тратить по тридцать копеек в день, то на всех понадобится восемнадцать рублей, а на полный месяц пятьсот сорок рублей. Большая сумма набегает.

— Какой бы сумма ни оказалась, а придется ее вносить, — вздохнул Ушаков, предчувствуя, каким трудным будет новый разговор с Федором о деньгах. — Я скажу своему камердинеру, если не сегодня, так завтра он представит вам всю сумму.

Лекарю стало его жалко. Он давно уже убедился, что лишних денег у адмирала не было, он отдавал последние.

— Не спешите, Федор Федорович. Попробую с начальством поговорить: должно же оно помочь! Представлю расчеты свои городничему, а тот пусть как хочет — сам денег не найдет, пусть к уездному предводителю идет. У них власть, да и у самих мошна не пустая… Ежели откажутся, на вас, как устроителя госпиталя сошлются, скажу, чтобы сами денег у вас просили… Может, совесть-то в них заговорит!

Хотя лекарь и сделал так, как обещал, по его расчетам не получилось. Городничий, посмотрев его «исчисления», отнес их уездному предводителю, а тот, повздыхав малость из-за невозможности изыскать на сие дело казенные деньги, направил бумажку Ушакову: мол, сам дело с госпиталем затеял, сам и доводи его до конца… Ошибся лекарь: совесть начальства умела молчать.

Федор, узнав, что надо вносить еще 540 рублей, взбунтовался:

— Не дам я денег! И не проси, батюшка. Скорее в петлю полезу, чем денег таких от меня добьешься.

Вспыхнула настоящая ссора. Кончилась она тем, что Ушакову стало плохо и он слег в постель. Когда спустя некоторое время Федор, остыв от ссоры, пришел его проведать, на лице адмирала не было ни кровинки.

— Тебе, наверное, хочется убить меня, Федор? — встретил Ушаков слугу насмешливо-укоризненным взглядом.

Федор неожиданно заплакал:

— Да я же, батюшка, за тебя боюсь. Раздашь остатки, а самому на что жить? От имения прибытка никакого. На одной пенсии кормимся.

— Напрасно беспокоишься, у нас есть деньги, много денег.

— Где они, эти деньги?

— Разве забыл? В Петербурге под проценты двадцать тысяч вложены.

Нет, Федор этого не забыл. Деньги, о которых говорил адмирал, были внесены им в Опекунский совет императорского воспитательного дома за условленные проценты — по пяти рублей со ста. Федор даже счет вел росту суммы по тем процентам. По его расчетам, уже набежало до десяти тысяч рублей. Вместе с процентами за Опекунским советом теперь значилось тридцать тысяч рублей. Только ведь деньги те находились в Петербурге, а не в Темникове! Чтобы получить их, надо было еще хлопотать, а на всякие хлопоты время нужно.

— Деньги наши не пропадут, — заверил Ушаков. — Окажемся в нужде, так сразу и затребуем.

Федор не стал больше противиться, убедил его хозяин. На другой день он сам поехал в Темников с этими 540 рублями. Ушаков приказал отвезти их уездному предводителю: пусть предводитель сам решит, как лучше поступить с ними — лекарю ли отдать для закупки больным довольствия или другому лицу.

13

Когда после потери сознания Арапов пришел в себя, он с удивлением обнаружил, что лежит на нарах — без мундира, в одной только рубахе, прикрытый шинелью. Рядом с ним на этих же нарах лежали еще двое, лица которых он не мог видеть, поскольку они лежали к нему спиной. Трое сидели у топившейся печки и вполголоса разговаривали между собой. Голова одного из них была обмотана белой тряпкой со следами запекшейся крови, на плечах его висел мундир с отличиями пехотного майора. Он сидел к печи ближе, чем его товарищи, и отблески огня освещали все его скуластое хмурое лицо.

Арапов попробовал шевельнуться и не смог: все его тело пронзила острая боль. Он вспомнил о своем ранении и понял, что находится в лазарете. Лазарет представлял собой обыкновенную крестьянскую избу, чуть больше той, в которой ему пришлось ночевать, перед тем как угодить под неприятельную пулю. "А пакет?.. — ожгла его мысль. — Отдали ли его главнокомандующему?" Он вспомнил, что успел вручить пакет в руки адъютанта Кутузова, и успокоился. Уж кто-кто, а адъютант о пакете не забудет…

В голове гудело словно после продолжительной артиллерийской канонады. Руки и ноги отяжелели так, что не хватало силы ими шевельнуть. Во рту, казалось, язык распух от сухости. Хоть бы капельку водички!

Арапов стал по сторонам водить глазами, надеясь увидеть санитара. Санитара не было. В избе вообще никого не было, кроме раненых.

Сидевшие у печки, должно быть, не заметили его пробуждения и продолжали свою беседу. Человек с перевязанной головой рассказывал товарищам о стычке с французами по ту сторону Березины.

"Французы уже за Березиной! — удивился Арапов, прислушиваясь к ровному, чуть насмешливому голосу рассказчика. — Когда же они успели?"

— А Чичагов, где же был Чичагов, когда французы бежали? — возмущенно заговорил один из собеседников, державший на коленях забинтованную руку. Кажись, Чичагов западный берег занимал, а западный выше восточного господствующее положение было у Чичагова. Чичагов все мог.

— Чичагова французы вокруг пальца обвели, — сказал майор. — Адмирал надеялся их у Шабашевичей встретить, пошел на Игумен, а они близ Студенка переправу устроили. Никто им не помешал.

— Надо бы Чичагову на Березине центральный пункт занять, выслать для открытия неприятеля вверх и вниз по реке отряды, тогда бы все иначе получилось, не ушел бы от нас Наполеон. А теперь ищи ветра в поле.

— Не один Чичагов виноват, — сказал майор. — Граф Витгенштейн тоже виноват, тоже зазевался, проторчал в стороне, вместо того чтобы по неприятелю с фланга ударить.

— Довольно, господа, — подал голос третий участник беседы, молчавший до этого. — Какой толк теперь говорить об этом? Неприятель прогнан, и на том слава Богу. Наполеону все равно далеко не уйти: не здесь, так в другом месте наступит ему конец.

— Правильно, конечно, конец ему будет, а все же жаль, что из пределов своих упустили. Лучше бы тут его прикончить, на земле русской.

— На земле нашей и без того хватает костей вражеских.

— Вражеских, да не таких. С татарского нашествия более опасного противника на нашей земле, пожалуй, еще не бывало.

Арапову тоже захотелось подать голос, но вместо слов из уст его вырвался стон. Сидевшие у печки тотчас прекратили разговор, обратив лица в его сторону. Подождав немного и услышав повторный стон, майор подошел к нарам и склонился над ним, спрашивая, не помочь ли ему чем. Арапов глазами показал на кувшин с водой, стоявший на подоконнике. Майор налил из кувшина полстакана, позвал товарищей, чтобы помогли приподнять с подушкой голову раненому, и поднес стакан к губам Арапова. Арапов сделал глоток, отдохнул немного, потом потянулся губами к стакану еще и так выпил всю воду.

— Спасибо, — сказал он, приняв прежнее положение. После того как пришел в сознание, это было первое слово, которое ему удалось вымолвить.

Несколько глотков воды оживили его. Ему показалось даже, что он уже может не только говорить, но и подняться, сесть.

Ходячие больные, давшие ему попить, все еще стояли у изголовья, словно ожидали от него еще какой-то просьбы. Его пробуждение, видимо, их очень поразило, и они не могли решить, как с ним быть.

Вошел лекарь — седенький, пухленький, какой-то домашне приятный. Посмотрев на Арапова, на его открытые глаза, обрадовался:

— Проснулись, боженька мой? Славно, славно! А мы уж совсем было приуныли. Шутка ли, шесть дней без памяти! Много крови потеряли, оттого и без памяти находились, боженька вы мой.

Он положил ему на лоб свою мягкую прохладную ладонь, подержал немного, потом пощупал пульс и остался доволен:

— Теперь на лад пойдет, боженька мой, на лад!

Через час он принес куриного бульона, сам стал кормить его из ложечки.

— Это, боженька мой, я ради знакомства стараюсь, — говорил он шутливо. — Завтра с ложкой я уже не приду, завтра сами кушать будете, без моей помощи.

Арапов слушал его приятный голосок, ел и радовался: очень повезло ему, что попал к такому милому доктору! Да и соседи по лазарету попались тоже очень славные. Хорошо!

На другой день Арапову и в самом деле стало лучше, и он даже сумел без посторонней помощи повернуться на бок, а потом и на живот. Лекарю, однако, это не понравилось.

— Лежите спокойно, — предупредил он, — у вас все-таки две раны. Будете напрягаться — не скоро зарастут.

— Две раны? — не поверил Арапов. — Я думал, одна.

— Свежая одна, но у вас и старая открылась. А это, боженька мой, весьма серьезно. — Лекарь, утешая, погладил ему руку. — Просто не знаю, как с вами быть… Надобно бы вам в Россию, в госпиталь настоящий, да рискованно в таком состоянии отправлять. Боюсь, не выдержите, боженька мой.

Дни проходили за днями. Арапов много спал, не отказывался от еды, но силы восстанавливались медленно, раны не закрывались. Между тем майор, раненный в голову, и два его товарища, имевшие легкие ранения, выздоровели и уехали в свои полки. Их места в лазарете заняли другие. Один из новых больных, с неприятельской пулей, угодившей ему в бедро, к счастью, в мягкое место, сделался лекарю добровольным помощником в уходе за тяжелоранеными. Это был капитан Березовский, служивший до ранения у генерала Ермолова, красавец и балагур. Он много знал забавных историй и мог рассказывать ночи напролет. Арапова его истории не трогали, пролетали как-то мимо ушей, но один рассказ запомнился. Рассказ этот касался адмирала Чичагова, которого капитан считал главным виновником благополучной переправы Наполеона через Березину.

— Значит, так, — рассказывал капитан, выдвинувшись со стулом на середину помещения, чтобы его могли лучше видеть, — повел наш адмирал армию свою в Игумен, видит: нет там Наполеона. Почесал затылок и повернул обратно. Только тронулись в путь, как вдруг появились французы. Что делать? Растерялся наш адмирал. Растерялся и говорит своему начальнику штаба: "Иван Васильевич, не умею я в сражениях распоряжаться войсками, не научился еще, прими команду и сам атакуй неприятеля". А Иван Васильевич разумел в таком деле не больше своего начальника. Однако виду не подал, принял команду и атаковал. Но так атаковал, что будто лицом в грязь шлепнулся. Опрокинули его французы, пришлось нашим улепетывать. В том деле адмирал наш серебряный сервиз потерял и теперь, говорят, оловянным блюдом пользуется. Дорого обошлось ему боевое крещение.

Капитан захохотал, но, кроме него, никто больше не засмеялся. Слушатели промолчали.

— Не смешно? А я думал, животы от смеха надорвете. — На лицо капитана неожиданно легла тень разочарованности. — Собственно, вы правы. Тут не до смеха. Тут плакать надо. — И, посидев молча, повеселел снова: — А все же, господа, я верю в справедливость, верю, что придет время, когда не будет хода в верхи всяким бездарностям, а будет в России торжество истинных талантов.

Кто-то из больных шумно, многозначительно вздохнул: мол, когда-то еще будет!.. Кроме этого вздоха, в ответ ничего более не последовало.

Капитан Березовский оказался родом из той же губернии, что и Арапов, — Пензенской. Это обстоятельство их быстро сблизило. Капитан стал ему вроде няньки, жалел его. Однажды кто-то принес ему два лимона, он не стал их есть, а отдал Арапову.

— Тебе, землячок, — говорил он, — чтобы выздороветь, не лекарства нужны, тебе наших щей пензенских, горячих, да мяса, да молока вволю, да меду!.. На здешней похлебке кровицы себе не прибавишь. Выбираться отсюда надо.

Лекарь был такого же мнения.

— Думать тебе о возвращении в армию не можно, — сказал он однажды. — Готовься, боженька мой, будем отправлять тебя в Россию.

Под Россией лекарь разумел центральные губернии. В какую из них попадет Арапов, это его не тревожило. Главное для себя он видел в том, чтобы отправить тяжелобольных подальше, в глубь России, а что там с ними будет, пусть о том другие думают.

Арапова повезли перед самым новым годом, укутав в тулуп и обложив со всех сторон сеном. Дорога была долгой, но не очень мучительной. Он почти все время спал. Ночью, когда останавливались ночевать в какой-нибудь деревне, бодрствовал, слушал шорохи, коих всегда много в крестьянских избах, а утром, как только его укладывали в сани, мгновенно засыпал.

Так ехали до самой Коломны. В Коломне мест в госпитале не оказалось, но, осматривая больных, доставленных с обозом, местный лекарь нашел Арапова очень слабым, не способным продолжать путь, и приказал санитарам внести его в помещение, и без того переполненное больными. Арапову с трудом нашли место на полу у двери, откуда несло страшным холодим.

В новом госпитале Арапову стало хуже, временами он терял сознание. Впрочем, лекарь уверял, что это не страшно, что это у него от длительной дороги и что через неделю, а может быть и раньше, ему можно будет ехать дальше. Куда дальше? Этого он и сам не знал. Не все ли равно куда — туда, где в госпиталях места имеются.

Несколько дней спустя Арапова и в самом деле отправили в это самое «дальше». Только на сей раз уложили его не в сани, а на обыкновенную телегу. Таких телег вытянулось по дороге до сотни. Еще до снега тамбовские и пензенские крестьяне доставили на телегах фураж для армии, а теперь, уже по зимней дороге, пустыми возвращались обратно. Этим-то и воспользовалось начальство, чтобы разгрузить госпиталь.

Хозяином подводы у Арапова оказался крестьянин из Краснослободского уезда Пензенской губернии, человек угрюмый, неразговорчивый. За все время Арапов услышал от него только два или три слова. Зато санитар, ехавший на другой подводе и отвечавший за всех больных, теребил Арапова на всех остановках — спрашивал о самочувствии, щупал, не охладело ли тело, совал в рот водку. И когда останавливались на ночлег, санитар заботился о нем больше, чем о других, следил, чтобы укладывали его в теплое место.

Арапов сделался ко всему равнодушным. Он не чувствовал болей, не хотел ни есть, ни пить, испытывал одно только желание — спать.

Однажды он впал в забытье еще перед дорогой, когда его укладывали на телегу. Сколько времени ехали в тот день, он не знал. Когда очнулся, то увидел перед собой ночное небо, усыпанное звездами. Его несли куда-то на носилках.

— Где я? — спросил Арапов, удивляясь ослабевшему своему голосу.

— Оставляем, ваше благородие… В госпитале оставляем, — услышал он голос санитара.

— Село какое?

— Не село, а город. Темниковом называется.

"Темников… Темников… Что-то знакомое, — напрягал мысль Арапов. Надо вспомнить, надо вспомнить…"

Но он так и не вспомнил, снова впал в забытье.

14

Что и говорить, нелегко достался Ушакову госпиталь. Много пришлось похлопотать, поволноваться. Зато с каким удовлетворением он прохаживался сейчас по чистым, натопленным палатам! Правда, на всех больных один лекарь, зато нет скученности, нет такой грязи и вони, как во многих других лазаретах. И питанием люди довольны. Все есть — и мясо, и свежая рыба, самым тяжелым даже молоко приносят.

Лекарь водил Ушакова от комнаты к комнате, показывал, объяснял, что к чему. Там, где больные были не так тяжелы, они задерживались дольше обычного, расспрашивали, откуда родом, каких полков или ополчений, есть ли у них жалобы, просьбы. Вопросы задавал обычно Ушаков. Хотя и был он в партикулярном, по одежде он отличался от лекаря, больные угадывали в нем далеко не рядовую личность, называли не «благородием», как лекаря, а «превосходительством» или "сиятельством",

Осмотром солдатских палат Ушаков остался доволен. В них были заняты все койки. Но в госпитале оставалась еще комната, которую берегли для офицеров.

— А в той комнате есть кто-нибудь? — поинтересовался Ушаков.

— Пока один больной, — отвечал лекарь. — Второй день, как положили. Сказывает, будто с вашим превосходительством лично знаком, — добавил он с сомнением.

— Как фамилия?

— Кажется, Арапов.

— Арапов? А вы не ошиблись?

Опередив лекаря, Ушаков первым вошел в офицерскую палату. Койка больного стояла у голландки, больной лежал на ней, укрытый одеялом до самого подбородка. Неподвижное лицо его было мертвенно-бледно. На звук шагов большие серые глаза его открылись, и по лицу будто свет пробежал. Это был действительно он, Арапов.

Лекарь подставил к койке стул, и Ушаков сел к больному так близко, что мог достать рукой его лицо.

— Александр Петрович, узнаете меня?

Арапов смотрел на него, не отвечая, и, пока смотрел, глаза его наполнялись слезами.

— Здравствуйте, Федор Федорович, — наконец, проговорил он, и губы его тронуло подобие улыбки. — Как вы тут?..

— Я-то ничего, — желая приободрить его, весело отвечал Ушаков. — А вот ты, брат, кажется, малость оплошал. Где так тебя?

— Недалеко от Смоленска.

— Тяжело?

— Сейчас лучше стало.

— Как же ты, брат, на войну попал, да еще в пехоту? Ты же к Сенявину поехал.

— Долго рассказывать…

Ему было трудно говорить, Ушаков это понял и прервал его:

— Ладно, ты устал. Оставим до завтра. Завтра я непременно приеду, и мы наговоримся вдоволь. Сейчас скажи только про Сенявина: куда его определили после возвращения в Россию?

— В Ревель вернули портом управлять. Слышал, будто в отставку собирается.

Ушаков с сомнением покачал головой:

— Рано ему в отставку-то.

— Рад бы на службе остаться, да не дают ему настоящего дела.

Ушаков пожал ему руку, с болью почувствовав, какой она стала худой и беспомощной.

— Прощай, Александр Петрович! До завтра!

Выйдя из палаты, Ушаков спросил лекаря, как опасно состояние Арапова.

— Я уже говорил, тяжел… — отвечал тот. — Пулевое ранение. Кости, правда, целы, но внутри что-то задето. И пуля там осталась. Боюсь, внутри у него что-то кровоточит. Да еще старая рана открылась. Плох, очень плох, — сказал в заключение лекарь, — может не выжить.

— Надо, чтобы выжил, — строго предупредил Ушаков.

Лекарь вздохнул и ничего не сказал в ответ.

На другой день Ушаков приехал с гостинцами — привез моченых яблок, смородинового сиропа, меду, буженины, домашних пирогов с калиной, вяленых лещей, грибов маринованных. Увидев все это, Арапов благодарно улыбнулся:

— Столько здоровому человеку за неделю не съесть, а я… Куда мне столько?

— Ничего, управишься, — отвечал Ушаков. — Лекарь говорит, тебе нужно много есть, иначе не поправишься. А поправиться ты должен. Если не поправишься, с кем тогда весной на Мокше щук буду ловить?

По сравнению со вчерашним днем Арапов выглядел лучше.

— Сколько пришлось быть у Сенявина? — поинтересовался Ушаков.

— Три года.

— Первое ранение было при нем?

— Память об Афонском сражении.

— Я читал в газетах, да и Чичагов что-то рассказывал…

— Жаркое было сражение. Сенявин действовал по вашей тактике.

Ушаков, довольный, одобрительно покивал головой:

— Было время, когда Сенявин чинил мне неприятности, пребывал в стане недоброжелателей моих. А все ж я его всегда ценил. Зело талантливый флотоводец.

— Это верно, Федор Федорович, — сказал Арапов. — Всем выдался адмирал — и умом, и душой. Отчизне предан безмерно. Люблю я его. А государь почему-то не жалует, — добавил он с горечью.

— Всем царям не угодишь. Главное, чистую совесть перед Отечеством иметь. Цари меняются, Отечество остается. Впрочем, довольно об этом, — сказал Ушаков, нахмурившись. — Расскажи лучше о себе: ведь есть о чем рассказывать.

— Рассказывать, конечно, есть о чем…

Арапов вдруг замолчал. На его лице выразились страдание, появился пот. Было видно, что он терпел страшные боли, имевшие начало где-то внутри иссохшего тела. Ушаков в растерянности стал поправлять под ним матрац, подушку. Арапов глазами попросил не трогать его. Он мучился молча, мучился минуты две или три, а когда боли наконец стихли, болезненная напряженность на лице сменилась выражением виноватости.

— Странно… — заговорил он усталым голосом. — Когда к человеку приходит телесная беспомощность, ему не остается ничего другого, как заниматься воспоминаниями да размышлениями. И знаете, о чем я размышляю? — Ушаков промолчал. — Я размышляю, — продолжал Арапов, — о вывертах своей судьбы… Когда думаю о прожитом, мною овладевает чувство, будто однажды дорогу мне перешел злой дух, я в испуге шарахнулся со своей дороги на другую и с тех пор иду этой чужой дорогой, занимаюсь не своим — чужим делом… Я делал всегда не то, что следовало бы делать. Это чувство не оставляло меня даже в эскадре Сенявина. И в этой войне с Наполеоном я тоже не имел своего настоящего места. Вроде бы находился вместе со всеми и в то же время чувствовал себя чужаком, которому место на обочине.

— Подобные мысли приходят не только к тебе, — грустно промолвил Ушаков.

Глядя на Арапова, Ушаков вспомнил о встрече с монахиней из Темниковской обители, которая вместе с другими черницами собирала пожертвования на войну, — о той самой, в которой он каким-то чутьем угадал бывшую невесту Арапова. Подумал: сказать сейчас о ней Арапову или не сказать? Решил пока не говорить. Напоминание о пережитых страданиях могло бы только усугубить его состояние, к физическим болям прибавить боли душевные. К тому же может вдруг выясниться, что это и не она вовсе, что он, Ушаков, просто ошибся, приняв монахиню за невесту Арапова… Нет, обо всем этом лучше пока помолчать. Лучше сначала поговорить с ней, монахиней. Если подтвердится, что это действительно та, за которую ее принял он, Ушаков, тогда другое дело, тогда стоит рассказать ей все самой, и пусть она сама решит, как быть. Вернется к нему — хорошо, не вернется — все останется, как было…

Вошел лекарь, неся в руках два котелка с каким-то варевом. Поставив котелки на столик, сказал Ушакову:

— Прошу прощения, Федор Федорович, время обеда, больному подкрепиться надо.

Ушаков кивнул Арапову:

— Я утомил тебя, не обессудь. Приеду завтра. Теперь я буду ездить сюда часто.

— Спасибо, Федор Федорович!

Арапов смотрел на него тем продолжительным преданным взглядом, каким могут смотреть только истинные друзья, не привыкшие выражать верность дружбе словами. И от этого его взгляда Ушаков почувствовал смущение, он заторопился и вышел за дверь, не сказав больше ни слова.

Ушаков пошел к протоиерею Асинкриту. Решение пришло в последнюю минуту: пойти и все рассказать духовному сановнику. Отцу Асинкриту не составит труда пройти в женскую обитель и встретиться с той, кто, быть может, Арапову сейчас более всего нужен. Божьим служителям легче договориться между собой.

Протоиерея Ушаков застал за Библией. Увидев гостя, Асинкрит оставил чтение и пригласил к столу. Беседа между ними, как всегда, полилась непринужденно, с обоюдной откровенностью, без недомолвок.

Сначала поговорили о госпитале, о больных вообще, потом Ушаков рассказал об Арапове и его невесте, соблазненной и обманутой одним ничтожным человеком, о том, что эта женщина, возможно, находится в Темникове, в женской обители. Асинкрит был взволнован его рассказом.

— Вы говорите, что встретили ее на улице?

— Да, но я не совсем уверен, что это она. Она приняла имя Аграфены.

— Да будет воля Божья, — подумав, сказал Асинкрит. — Я найду ее и поговорю с ней. Постараемся помочь вашему знакомому.

На этом разговор закончился, и Ушаков уехал домой.

Наступил новый день. Ушаков, как и обещал Арапову, снова приехал в госпиталь. В то же самое время, что и вчера. Однако в этот раз у дверей в палату его остановил лекарь:

— Я ждал вас здесь, чтобы предупредить. Больной не один. У него монашка.

— Монашка?

— Черница из местной обители. Уже более часа, как вошла и все не выходит.

— А вы уверены, что монахиня?

— На глаза пока не жалуюсь, — обиделся лекарь. — Можно сказать, еще молодая, красивая. Прикажете доложить ему о вас?

— Не стоит, — возразил Ушаков, — пусть одни побудут, а я приеду в другой раз, может быть, даже завтра.

Ушаков поспешил к выходу. Он был несказанно рад. Он не сомневался, что за монахиня сидела сейчас у Арапова. То была его бывшая невеста — та, которую он, Арапов, долго искал и не мог найти. Все устраивалось как нельзя лучше.

Да восторжествует справедливость!

* * *

На другой день Ушакову пришла пенсия, и вместо того чтобы ехать в госпиталь, как он собирался, пришлось тащиться в монастырь, чтобы вернуть долг Филарету. Впрочем, на настроение это не повлияло. Настроение было хорошее. Игумен заметил это сразу. Приняв деньги и небрежно сунув их в ящик, он посмотрел на него и восхищенно покачал головой:

— Вы сегодня весь в лучах радости. Не война ли кончилась?

Ушаков отвечал, что Наполеон еще не покорен, война в Европе продолжается, так что бить в колокола рановато… Он стал рассказывать о своей неожиданной встрече с Араповым — человеком, участвовавшим с ним в сражении при Калиакрии и с некоторых пор сделавшимся ему близким, — о том, как этот Арапов, попав в местный госпиталь, нашел здесь свою бывшую невесту, которую у него отняли самым подлым образом нехорошие люди лет двадцать тому назад… Филарет слушал, снисходительно улыбаясь. Ушаков рассказывал обо всем этом с таким волнением, с такой заинтересованностью, словно не друг его, а он сам повстречался со своей бывшей невестой. Таким игумен его никогда еще не видел.

— А мы часовню достраиваем, — сообщил Филарет, едва Ушаков закончил свой рассказ. Этим как бы давая понять, что, хотя история Арапова и его невесты и представляет интерес, сообщение о строительстве часовни все же является более важным.

Филарет пригласил Ушакова посмотреть, что делается на этой самой часовне, но Ушаков отказался. Игумену даже показалось, что он обиделся на его предложение, потому что не стал больше задерживаться и уехал.

Встреча с игуменом и в самом деле чуть попортила Ушакову настроение. Но вскоре к нему вернулось спокойствие, и он направился в госпиталь наведать бывшего сослуживца.

Он застал Арапова сидящим на койке: ему сделалось лучше, но лицо его тускнело от озабоченности.

— Вы очень добры ко мне, — сказал Арапов Ушакову в ответ на его приветствие, — вашу доброту я никогда не забуду.

Ушаков ждал, что он будет рассказывать о встрече со своей бывшей невестой, но Арапов не сказал о ней ни слова. Вместо этого принялся расспрашивать его о жизни в деревне, об отношении темниковских крестьян к войне.

— Ты слишком много думаешь о войне, — заметил Ушаков.

— Я не могу об этом не думать, — ответил Арапов.

Он устал сидеть и осторожно лег на спину, прикрыв ноги одеялом.

— Много пришлось повидать на этой войне?

— Не больше, чем другим. — Арапов подумал и тихо, не срываясь, продолжал: — Я видел смерть генерала Кульнева. Мужественный был человек, настоящий герой. Еще я видел обугленные развалины, видел, как увозили из опустошенного края плачущих детей… Запомнился молодой подпоручик, фамилия которого осталась мне неизвестной. Запомнились слова его: "Сия война обернется для России не только бедствиями, она пробудит в народе новые мысли, новые понятия о власти".

Ушаков слушал и с удивлением открывал для себя: это был совсем не тот Арапов, которого он знал раньше. Война сделала его другим.

"Все о войне да о войне, а говорить о ней не хочет, — думал Ушаков. Странно… Делает вид, как будто и не виделись с ней вовсе. Что это могло бы значить?"

Их новая встреча состоялась через день. Арапов показался Ушакову еще более удрученным. Он лежал на спине, уставив взгляд в потолок.

— Тебе сегодня хуже?

— Да нет, все так же.

Арапов посмотрел на Ушакова, потом снова уставился в потолок и, оставаясь в таком положении, сообщил, что принял решение ехать домой.

— Домой? Куда домой?

— В деревню свою.

— Но это невозможно.

— Возможно, Федор Федорович. — Арапов оторвал голову от подушки и осторожно сел, опустив ноги на пол. — Только сейчас и ехать, пока санный путь стоит. До Инсара дорога накатанная, — продолжал он, все более оживляясь, — на добрых лошадях за день или два доберусь, а оттуда до деревни моей всего-то верст тридцать с небольшим.

— Положим, доберешься быстро. Но там не будет лекаря.

— Зачем мне лекарь? Мне щи горячие нужны да солнце. Уверяю вас, весна поставит меня на ноги надежнее любого лекаря.

Ушаков смотрел на него долго, пытливо. Спросил в упор:

— А она?

— Тоже поедет. Она сама этого хочет, — добавил он, словно был виноват в том, что едет.

— Ну, ежели так, — немного подумал Ушаков, — тогда другое дело, тогда езжайте. Скатертью вам дорога.

…Арапова проводили на третий день масленицы. Когда его укладывали в сани, он старался казаться веселым, шутил. Невеста его, собравшаяся ехать с ним, наоборот, была молчаливой, смотрела на провожавших с затаенной обеспокоенностью. Она осталась в своем монашеском одеянии, и это обстоятельство ставило всех в тупик: в каком значении она ехала с ним как будущая жена или как сестра-монашка, взявшая на себя божеское дело помочь больному?..

— Пишите, как пойдет лечение, — попросил Арапова лекарь.

— Непременно напишу, — с охотой пообещал Арапов. — И вам, Федор Федорович, тоже напишу, — добавил он, обращаясь к Ушакову.

Уезжавшие и провожавшие наконец простились, и кучер, перекрестившись, взялся за вожжи. Лошади тронулись, и сани мягко зашуршали по подернутой ледком дороге.

Часть пятая. Несбывшиеся ожидания

1

В пределах России неприятеля более не было. Устлав костьми своих солдат русскую землю, Наполеон бежал во Францию. Но война не кончилась, война еще продолжалась. Вместо развалившейся армии Наполеон сумел собрать новую и на подступах к империи остановить русские и присоединившиеся к ним прусские войска.

Чтобы добить Наполеона, нужны были новые усилия, новые жертвы. Сгорая от нетерпения, жаждая поскорее свести счеты с человеком, сделавшимся личным врагом, Александр I оставил Петербург и помчался на запад, к штабу Кутузова. Вслед за ним из глубинных губерний России потянулись полки, составленные из рекрутов и недавних ополченцев, дабы пополнить собой уставшую и поредевшую армию. Плохо обученные, плохо одетые, отощавшие от худой пищи, они шли мимо затоптанных полей, вырубленных лесов, мимо разрушенных деревень, пепелищ, мимо бесчисленных могильных холмиков с крестами и без крестов, — шли по повелению государя императора освобождать от "злобствующего врага" Европу. Плюнуть бы им на эту самую Европу да остановиться на родной земле, восстановить то, что разрушено, пробудить к жизни истоптанные поля. Израненная земля нуждалась в добрых мужицких руках. Но нет, нельзя было останавливаться полкам. Государь император торопился на помощь Европе, ему грезился Париж, грезился тот день, когда он вступит в столицу Французской империи в лаврах победителя.

Дальнейшему походу русской армии в глубь Европы противился сам Кутузов. Мысленно он махнул рукой на французов сразу же, как только последний их отряд перешел через Неман на прусский берег. Ему было жалко своей армии, жалко своих солдат. Хватит с них и того, что они спасли Россию. Стоило ли проливать новые реки русской крови ради того только, чтобы угодить иностранцам? Не лучше ли примириться с Наполеоном, а европейским державам предоставить самим бороться за свое освобождение от завоевателя, потерявшего прежнее могущество? Однако убедить Александра I было невозможно.

Кутузов и до этого был болен, а тут силы его истощились окончательно. Он слег в постель, и 28 апреля его не стало.

Новым главнокомандующим русской армии стал граф Витгенштейн. Государь-император так и не научился разбираться в людях. Он принял генерала-пустомелю за новое светило в полководческом искусстве и, конечно же, ошибся. Граф не оправдал его надежд. Он не только не добил Наполеона, но позволил даже перейти неприятелю к решительным действиям. Наполеон вступил в кровопролитное сражение и отбросил союзные войска за Эльбу.

Рассказывали, что после поражения русских войск в сражении при Бауцене к графу Витгенштейну явился генерал Милорадович и сказал ему открыто:

— Благо Отечества требует, чтобы вы были сменены!

— Меня назначайт государь-батюшка, — ответил на это незадачливый полководец.

Граф и сам сознавал, что ему далеко до лавров Кутузова, что слабоват для должности главнокомандующего. Однако подавать в отставку не стал. Он был человеком честолюбивым, а должность главнокомандующего русской армией могла принести ему славу «пленителя» главного виновника войны.

Зря не послушались Кутузова. Измученная, обессиленная русская армия не могла воевать за всю Европу. После сражений на Эльбе дела у нее не пошли, и с Наполеоном пришлось заключить временное перемирие.

Впрочем, перемирие, да еще временное, не означало конец войне. Из глубины России продолжали маршировать к Эльбе свежие полки. Впереди были новые кровопролития. Война продолжалась.

2

Когда Наполеона прогнали за пределы России, темниковцы крестились: слава Богу, война до них не дошла… И все же усидеть в сторонке им было не суждено. Война до них не дошла, зато дошли беды, вызванные ею. И дым пожарищ, и стенания оставшихся без крова, и плач голодных детей, и стоны умиравших от ран — все до них дошло. И не только по рассказам очевидцев.

Весной, еще не успели просохнуть дороги, а в Темниковской округе уже появились тысячи нищих. И все с той стороны… Оттуда, где еще недавно полыхали пожары войны. Оборванные, изнуренные, с сухими глазами, в которых давно уже не было слез, они растекались по селениям, не делая между ними выбора: селение, и ладно, а какое оно — русское или мордовское — не все ли равно?.. Простые люди, если даже и разговаривают на разных языках, беду понимают одинаково.

Пострадавшим от войны подавали холсты, овчины, старую одежонку, хлеб, вяленую рыбу, сушеные грибы, орехи — все, чем могли поделиться крестьяне. Сами недоедали, нужду терпели, а подавали…

Однажды в один из пасмурных, еще прохладных весенних дней партия пострадавших появилась и в Алексеевке. Узнав об этом, Ушаков накинул на плечи плащ и вышел на улицу, желая посмотреть на этих несчастных, поговорить о ними. Пришельцы стояли в это время против барского дома и о чем-то разговаривали с Федором. Их было восемь человек. Одеты кто во что: на одном мордовский чепан, другой натянул поверх своих лохмотьев татарский халат… Разные это были люди, но в их внешности бросалось и такое, что делало их похожими друг на друга, — усталость, истощенность, нездоровый блеск в глубоко запавших глазах. Партия эта, по-видимому, была не из бедных: она имела на всех одну подводу, наполовину загруженную узлами, плетенками и еще какими-то вещами.

— Из каких мест будете? — спросил Ушаков.

— Егорьевские, батюшка, — словно по команде поклонились ему мужики, — от Можайска недалече.

— И вас француз тронул?

— Полдеревни пожег антихрист. Когда еще на Москву шел.

Пострадавшие стали рассказывать, как горела их деревня, как они, побоявшись быть убитыми, разбежались кто куда и долго потом мыкались, ища себе крова. Зимой, после того как Наполеон ушел, в Москве жили, по приказу начальства мертвецов в домах искали да за город вывозили. Может быть, так бы в Москве и остались, да барин разыскал, приказал в деревню вернуться. В деревню-то вернулись, а там кругом пепелища…

— Неужели барин ваш ничем не мог помочь?

— У барина о своей усадьбе забота. Разве всех ему одеть? И за то спасибо, что дозволил до покосов за милостынями отлучиться. На милостыни вся надежда.

— Подают милостыню-то?

— Где как. Простой народ горе наше понимает, не гонит. Только в одной деревне собаками затравили.

— Это в Акселе, — сказал Федор, видимо имевший точные сведения. — Тамошний помещик шибко не любит нищих.

— Титов?

— А кто же еще? Один он там… Совсем озверел человек, — возмущенно добавил Федор. — На месте Божьих служителей я бы его давно анафеме предал.

Ушаков приказал выдать погорельцам по пяти рублей каждому да, кроме того, что из вещей для них найдется.

Встреча с попавшими в беду крестьянами расстроила его. Вернувшись к себе, он долго ходил по комнате, не в состоянии успокоиться. Вспомнилось, как Арапов в госпитале рассказывал о случаях уничтожения деревень, попадавших в полосу войны. Не только противник — случалось, что и русские солдаты не щадили жилищ своих соотечественников, сами поджигали их, желая выбить неприятеля из селения. А сколько крестьянских изб разобрано по бревнышку для устройства укреплений! Разрушая дома, солдаты совсем не думали о том, что будет с хозяевами этих домов, когда они вернутся в свои деревни. Так поступали свои. А про неприятельских солдат и говорить нечего: те жгли и творили разрушения без оглядки…

"Много, очень много людей пострадало, — думал Ушаков. — Невинных людей!.. Нельзя оставлять их на произвол судьбы. Нельзя, чтобы спасение свое искали в нищенствовании, в попрошайничестве. Надо помочь им всем миром. Но только не жалкими подаяниями… Иначе надо".

Взгляд его остановился на железной шкатулке, стоявшей на полке рядом с макетом его бывшего флагманского корабля. Он в раздумье подошел к ней, открыл и, порывшись, извлек из нее плотную гербовую бумагу. То был билет сохранной казны Петербургского опекунского совета на двадцать тысяч рублей, тот самый, о котором говорил Федору, когда добивался его согласия дать деньги на содержание госпиталя. Это все, что оставалось от накоплений за долгие годы службы. Других денег у него не было.

Ушаков положил билет на стол, разгладил его руками, потом, не торопясь, взялся за колокольчик и позвонил.

Вошел Федор:

— Нужен, батюшка?

— Погорельцев проводил?

— Все дал, как велено было.

— Садись, посоветоваться хочу. — Ушаков показал ему сохранный билет. — Узнаешь?

— А как же! Наш последний капитал.

— Что скажешь, если я эти деньги пострадавшим от войны пожертвую?

Федор удивленно воззрился на него:

— А мы? Это же последние деньги.

— Проживем как-нибудь. Много ли нам нужно?

— Оно, конечно, — с сарказмом подхватил Федор, — на хлеб достанет. А хлеб да вода — лучшая еда.

Ушаков нахмурился, сказал сердито:

— На помощь пострадавшим вся Россия идет.

— Идет ли? Кто идет, а кто пострадавших этих собаками травит. А не травит, так в сторонке прохлаждается… Ты уже вон сколько добра людям учинил, сколько денег раздал! А спасибо сказал кто?

— За добро Бог плательщик.

Федор не стал больше говорить, только слышнее сопеть стал да раскраснелся заметно. Нелегко ему было соглашаться.

— Почему молчишь?

— А что без толку говорить, все равно сделаешь по-своему. Отдавай — твоя воля.

Ушаков дружески похлопал его по плечу, чтобы не сердился:

— Все будет хорошо, нищими не останемся. А теперь иди, мне нужно письмо написать.

Федор ушел. Ушаков достал из шкафа несколько листов чистой бумаги, положил на стол, затем очинил перо и, сев за стол, на открытии листа вывел аккуратно: "Обер-прокурору Синода князю А. Н. Голицыну". Дальше письмо не пошло. Он вышел из-за стола и снова заходил по комнате, обдумывая, что писать. Не меньше получаса ходил, потом вернулся на место и с этой минуты писал уже не поднимая головы, писал быстро, размашисто.

Исписав первую страницу, он передохнул немного, прочитал, что получилось, и снова взялся за перо. За уже написанным последовало следующее:

"…На основании учреждения сохранной казны при объявлении моем августа 27-го дня 1803-го года внесено мною императорского воспитательного дома в С.-Петербургский опекунский совет денег государственными ассигнациями двадцать тысяч рублей на год и более за условленные проценты по пяти рублей со ста, из которых с того времени ни капитальной суммы, ни процентов на оную следующих нисколько не получал, а по сходству моего объявления проценты ежегодно должны быть приписываемы к капитальной сумме. Я давно имел желание все сии деньги без изъятия раздать бедным, нищей братии, не имущим пропитания, и ныне, находя самый удобнейший и вернейший случай исполнить мое желание, пользуясь оным по содержанию вышеозначенного объяснения в пожертвование от меня на вспомоществование бедным, не имущим пропитания. Полученный мною от С.-Петербургского опекунского совета на вышеозначенную сумму денег билет при сем препровождаю к вашему сиятельству. Прошу покорнейше все следующие мне по оному из Опекунского совета сохранной казны деньги, капитальную сумму и с процентами за все прошедшее время истребовав, принять в ваше ведение и распоряжение по узаконению и в нынешнее же настоящее время сумму употребить в пользу разоренных, страждущих от неимущества бедных людей.

В приеме оных денег из Опекунского совета сохранной казною на место меня расписаться и прочее учинить, что как следует, во всем оном я вам верю, спорить и прекословить не буду. На объявлении моем в Опекунский совет при положении денег в сохранную казну какова печать моя положена, таковую ж и на сем верющем письме прилагаю…"

Письмо получилось длинным. Да ведь речь-то не о червонце шла. С учетом процентов тридцать тысяч рублей!.. Кровные деньги. Не с неба упали и не с крепостных крестьян взысканы. Службой многолетней заработаны. Хотелось, чтобы князь это хорошо почувствовал и распорядился бы его деньгами по-умному.

Кончив письмо, Ушаков позвал Федора!

— Собирайся в Темников. Дам тебе доверенность, заверишь ее у уездного судьи, потом пойдешь к почтмейстеру и отправишь доверенность вместе с этим письмом, что сейчас написал, по означенному адресу.

Федор слушал его, не понимая.

— Боюсь, батюшка, не справлюсь. Дело это не холопское.

— Чего же тут сложного?

— К судье надо идти, а к судье нашему брату и на козе не подъедешь. Не справлюсь, батюшка, — решительно повторил Федор.

Ушаков подумал и не стал настаивать:

— Ладно, сам поеду.

3

Ушаков правильно решил, что сам поехал в Темников. У Федора с оформлением доверенности могло бы не получиться. Да у него самого чуть ли не сорвалось дело. Чиновник обошелся с ним холодно, сказав, чтобы с этим делом обратился дня через два или три.

— А разве судья сейчас не на службе? — спросил Ушаков.

— Судья занят, — начал сердиться чиновник, — и завтра тоже будет занят, послезавтра тоже…

Ушаков не стал спорить и направился к выходу, решив приехать в другой раз. Наверное, так бы и вернулся в Алексеевку ни с чем, если бы в коридоре суда не встретил случайно купца Меднова. Узнав, зачем он приходил в суд и чем кончилось его посещение, Меднов рассмеялся.

— Знаю этого молодца. Придете через два дня, а он назначит новый срок, а потом еще, так и заставит ходить, пока не догадаетесь взятку сунуть или в адмиральском мундире явиться. С адмирала содрать, пожалуй, не осмелится, а впрочем, как сказать… Пяти рублей не найдется? — вдруг, прервав себя, спросил он.

— Найдется, конечно.

— Давайте сюда. И доверенность тоже. А теперь стойте здесь и ждите, я быстро, — сказал он, приняв затребованное и направившись в приемную судьи.

Ушаков чувствовал себя униженным. Это был первый случай, когда ему пришлось дать взятку должностному лицу. Не надо было давать… Но все получилось так неожиданно, Меднов не дал даже опомниться. А впрочем, стоит ли из-за этого расстраиваться? О том, что чиновный люд берет взятки, знала вся Россия. Взятками занимались всюду — и в Петербурге, и в Москве, и в провинциальных городках. Даже на время войны не угомонились. Война войной, а взятки взятками…

Меднов вернулся довольно быстро и с заверенной бумагой.

— Видите, как просто, — сказал он, возвращая доверенность. — В России, батюшка мой, без взятки ни одно дело не делается, и греха в этом никто не видит. Рассказывают, будто в Тамбове один сановник дал взятку своему же подчиненному, подвластному ему столоначальнику, чтобы тот без волокиты оформил какую-то бумагу, кстати сказать, совершенно законную. Это в губернии самой, а про наш городок и говорить нечего.

Ушаков поблагодарил учтивого купца за оказанную услугу и направился на почту. Здесь обошлось без волокиты. Почтмейстер находился с ним в добрых отношениях и собственноручно запечатал его пакет, не доверив своим работникам.

Когда главное дело было сделано, пакет сдан для отправки по назначению, Ушаков решил заодно заглянуть в госпиталь, узнать, что сейчас там делается. После отбытия Арапова он бывал в нем только раз, а ведь с тех пор прошло целых два месяца! Арапов уехал по снегу, а сейчас уже зелень в садах пробивается… "Интересно, как у него сложилось в деревне? Сыграл ли свадьбу?.. Обещал письмами завалить, а сам не написал ни строчки".

В госпиталь Ушаков пошел пешком. На улице народу было мало — редко когда мужик или баба на пути встретится, а то мальчишки с шумом мимо проскочат… По другой стороне улицы вровень с ним шла молодая женщина, одетая и повязанная по-монашески. Женщина показалась ему знакомой. Он стал переходить на ее сторону. Приблизившись, еще раз посмотрел на нее и чуть не вскрикнул от удивления. Это была невеста Арапова. Ушаков преградил ей дорогу:

— Боже мой, неужели это вы? Как вы здесь оказались? А где Александр Петрович?

Она посмотрела на него, словно не узнавая, ответила тихо:

— Александр Петрович умер.

— Умер? Когда?

— Давно.

Она избавилась наконец от состояния рассеянности и стала рассказывать, как все произошло. Из Темникова до деревни они ехали благополучно, он всю дорогу чувствовал себя хорошо, а уже дома с ним вдруг стало плохо, появился жар. У него объявились сильные боли. Он ничего не мог есть, просил только пить. Так промучился две недели, а потом скончался.

— Это ужасно, ужасно… — слушая рассказ, повторял Ушаков. — А как же вы теперь?

— Вернулась в свою обитель. — Она не стала больше задерживаться, поклонилась ему. — Прощайте, Федор Федорович, да сохранит вас Бог!

Она пошла дальше своей дорогой. А Ушаков еще долго оставался на месте и смотрел ей вслед, пока она не свернула в переулок.

Госпиталь поразил его безлюдьем. Дежурного санитара, которого обычно держали, чтобы не пропускать посторонних, на месте не оказалось. Пусто было и в коридоре. Ушаков открыл дверь в офицерскую палату, где когда-то лежал Арапов, и увидел только голые койки. Снятые с них матрацы лежали в углу одной кучей.

Осматривая пустое помещение, Ушаков услышал в соседней комнате шум. Он закрыл дверь и пошел туда. Там оказались лекарь и два санитара, разбиравшие пустые койки.

— Кончаются наши дела, — сказал ему лекарь. — Только четверо больных осталось, но и они уйдут скоро. Закрывается госпиталь.

— Разве новых больных не будет?

— Откуда им взяться? Воинские команды через Темников больше не проходят. Обозов с ранеными тоже не бывает. Война-то за тридевять земель удалилась.

— Но больные могут быть среди пострадавших от войны, кои помощи в наших краях ищут.

— Это нищих-то лечить?

— Не нищих, а пострадавших от войны, — чуть не взорвался Ушаков. Лекарь заметил это и сбавил тон:

— Невозможно сие. Положим, протоиерей еще на какое-то время согласится оставить за нами дом свой. А где взять средства? Несбыточное это дело, — махнул он рукой и, чтобы не обсуждать более этого вопроса, переменил разговор, заговорив об Арапове. — Получали от него письма? — спросил он Ушакова.

— Нет.

— И я нет. А ведь обещал писать!

— Арапова уже нет в живых.

— Вы хотите сказать… — начал было лекарь и не договорил, застыв с открытым ртом.

— Он умер вскоре после переезда в деревню.

Ушаков холодно простился и направился на гостиный двор, где его должен был ждать кучер. Известие о смерти Арапова расстроило его, а теперь после увиденного в госпитале расстройство усилилось еще больше. "Жаль, что госпиталь закрывается, — думал он, — мог бы еще послужить — не военнослужащим, так простому люду. Будь у меня деньги…" Увы, денег у него больше не было.

4

Война продолжалась еще год. Только 11 апреля 1814 года русская армия, пройдя с боями через всю Центральную Европу, вместе с союзными войсками вступила в Париж. Наполеон отрекся от престола и был отправлен на остров Эльбу.

К тому времени жизнь в темниковской округе вступила в прежнее русло. Убавилось движение на дорогах. Толпы обездоленных, пострадавших в войне, появлялись уже не так часто, как раньше, хотя нищих бродило еще много. На полях копошились люди, на пойменных лугах паслись стада коров, овец, коз, подростки гоняли в ночное лошадей, на Мокше и в пойменных озерах ловили рыбу, в лесах драли лыко на лапти и рогожи, гнали деготь, занимались другими промыслами, церкви звоном колоколов зазывали паству на службу вроде бы все было так, как в довоенное время. И в то же время в жизни темниковцев ощущалось новое веяние. Чувствовалось смутное ожидание чего-то важного, необычного, долженствующего повернуть жизнь к лучшему. Это ожидание чувствовалось даже по поведению Федора, который по своей воле чаще стал ездить в Темников "за новостями". Он даже стал проявлять интерес к газетам, привозимым из Темникова, чего не было с ним раньше.

Однажды Федор с видом угрюмым, разочарованным спросил Ушакова:

— Что же это, батюшка, так и не будет народу воли?

— Какой воли? — не сразу понял его Ушаков.

— Обыкновенной. Чтобы люди сами себе хозяевами были. Ту, что крестьяне давно ждут.

— Разве и ты ждешь такой воли?

— Мне она зачем? Слава Богу, притеснений от господина своего не вижу, мне и в теперешнем положении хорошо. Другие ждут, крестьяне то есть. Слух шел: как война кончится, так государь сразу о воле и объявит.

Ушаков насупился. Мысль о воле была и оставалась главной в народе. Душой он был на его стороне. Ему, человеку, лично вводившему на освобожденных Ионических островах республиканскую систему правления, видевшему плоды такого правления, крепостничество представлялось величайшим злом. Распоряжаться крепостными как своей собственностью, продавать, закладывать, наследовать, словно они и не люди вовсе, а обыкновенный скот, делать с ними по собственному произволу все, что заблагорассудится, — что есть постыднее сего, что есть противнее естественным законам человеческого общества? Гнусное право одних обладать другими, как неприкосновенной собственностью, несомненно, должно быть уничтожено. Но пойдет ли на это царь?

— Возможно, ожидания крестьян скоро сбудутся, — после долгого молчания сказал Ушаков. — Однако мне лично дело сие представляется сложным. Дворянство будет противиться.

— Ежели царь решит, как же дворянству против царя идти?

Ушаков промолчал. Он сам относился к сословию дворян, и ему было не очень-то удобно изобличать свое же сословие перед крепостным слугой, хотя и слуга этот был ему ближе всех дворян.

— Не будем гадать, что будет, — промолвил Ушаков. — Выйдет царский манифест, тогда все и разъяснится.

В эти дни Ушаков выезжал редко. Он продолжал писать военные записки воспоминания о Средиземноморском походе. Работа продвигалась медленно. Семьдесят лет — не пятьдесят. Это уже настоящая старость. Память стала не та. Чуть поволнуешься или пересидишь за письменным столом — в голове сразу шум. Да и сердце ослабло. На второй этаж без отдыха уже не подняться. Но дело было не только в старости. Просто не писалось почему-то. Вначале все шло гладко, а как дошел до создания на Ионических островах республиканского самоуправления, до разработки и принятия сей республикой конституции, так дело и застопорилось. На бумагу просились мысли, которые противоречили устоям монаршей власти. Работая над проектом основ конституции Республики Семи Островов, он, Ушаков, исходил из убеждения, что власть над народом не должна зависеть от произвола одного человека. Худо дозволять кому-то ставить себя выше законов, иметь на своей стороне все права, а на прочих возлагать одни только обязанности. Такое управление государством может быть основано только на страхе и не может иметь истинного согласия с началами здравого рассудка… Словом, республиканская власть, подобная той, какая была учреждна на Ионических островах, представлялась ему наиболее справедливой. Но как лучше, доказательнее написать об этом? И не случится ли так, что написанная в таком духе рукопись вообще не увидит света и будет сожжена рукою палача?

Сомнения, колебания… Нелегко дается истина.

Однажды во время работы над рукописью к нему приехал Филарет. Федор привел игумена к нему прямо в кабинет: тот сам так пожелал. Отношения между ними оставались все такими же сложными, до конца не улаженными. Оба они чувствовали между собой какую-то недоговоренность, которая разъединяла их, не позволяла сделаться настоящими друзьями.

— Круты ваши ступени, Федор Федорович, ох круты!.. — войдя в кабинет, стал жаловаться игумен. — Еле поднялся.

— Пойду холодненького кваску принесу, — сказал Федор, — квас-то вас сразу освежит.

Ушаков усадил гостя в кресло, сам остался на ногах.

— Жара стоит, оттого и тяжело.

Филарет возразил:

— Не жара, годы подводят. Старость пришла, а старость с добрым здоровьем не приходит, старость с недугами, с немощью приходит.

— То правда, — согласился с ним Ушаков, который знал о старческих недугах не хуже, чем он.

— А ведь я к вам по пути, — как бы оправдывая свой неожиданный визит, сообщил игумен. — По деревням ездил, в Аксел заезжал.

Ушаков поставил себе стул против гостя и сел тоже.

— У Титова были?

— Заходил. Обедом потчевал.

Ушаков брезгливо поморщился:

— Не люблю я его. Рассказывают, будто прошлой весной собак на людей натравил, кои за милостыней к нему постучались.

— На Титова это похоже.

Ушакова неприятно удивило, что игумен сказал это уж слишком как-то равнодушно, без всякого осуждения, словно речь шла о пустяковом поступке, не заслуживающем внимания.

— Зачем к нему ездили, дело было?

— Напомнить, чтобы монастырь не забывал: почему-то редко стал у нас появляться. Да и крестьяне его тоже. Раньше к нам ходили, а теперь все в Темников да в Темников.

— Про крестьян не говорю, что до самого Титова, то таких не только на службы приманивать, таких от церквей отлучать надо.

Седые кустистые брови игумена от удивления дернулись ко лбу.

— Зачем так круто? Он же не против Христа восстал.

— А разве жестокость этого крепостника-самодура увязывается с учением Христа?

Игумен тяжко вздохнул:

— Все пороки в нас от дьявола. Христос призывает нас к терпению.

Вошел Федор с квасом. Полный горшок принес — холодного, едучего, прямо из погреба. Филарету хотелось одним пригублением осушить всю кружку, поданную Федором, но он побоялся застудить горло и стал пить маленькими глоточками.

— А вы чем занимаетесь? — не выпуская из рук кружки, вдруг посмотрел он на письменный стол хозяина. — Смотрю, бумаг полно.

Ушаков не стал скрывать и рассказал о своей работе над рукописью о походе в Средиземное море, когда ему довелось командовать соединенной русско-турецкой эскадрой.

— И давно работаете?

— Еще в Петербурге начал, да не получается что-то, не могу кончить.

Игумен допил свой квас, поставил кружку на край стола и обратился к Ушакову:

— Вы мне почти ничего не рассказывали о своих ратных делах. Не дадите ли почитать вашу рукопись?

— Но она вряд ли вас заинтересует.

— Вы думаете, что мы любим читать одни только священные писания?

Ушаков принялся собирать со стола исписанные листы и аккуратно складывать их в папку. Что ж, коли игумен интересуется военным флотоводческим делом, дать рукопись ему не жалко. Пусть почитает. Может, даже замечания какие сделает, посоветует… Со стороны, говорят, виднее.

— Когда вернете? — спросил он, подавая ему папку с вложенными в нее листами.

— Думаю, за неделю прочитать успею.

Они посидели за разговором с час, после чего игумен уехал.

Рукопись Филарет вернул даже раньше чем через неделю. Привез сам. Вид у него был довольный.

— Поверите ли, — говорил он, — некоторые места так захватывали, что не мог оторваться. Даже вечерами читал, при свечах.

Ушаков молчал, ожидая, что последует за похвалой. А то, что за похвалой что-то должно последовать, он угадывал по вкрадчивости голоса игумена.

— Вы позволите говорить с вами откровенно?

— Разумеется.

— Все очень хорошо, но мне показалось, что в конце рукописи вы как бы заблудились.

— Возможно.

— Мне показалось, вы отошли от тропы, по которой шли, и забрались в дебри. Стоило ли так подробно описывать историю создания на завоеванных вами островах республики, приводить рассуждения в пользу равного представительства сословий в сенате и прочее?

— Но на мне, как главнокомандующем, лежала задача создания на островах республиканского самоуправления, я не мог обойти эти вопросы молчанием.

— Зачем обходить? Сказали бы пару слов, и достаточно. А вы ударились в пространные рассуждения о республиканских порядках. Выбросьте все это, оставьте подобные рассуждения политикам. Вы человек военный, известный во всей России флотоводец, читатель будет искать в вашей будущей книге описаний военных действий, а не всякого рода рассуждений.

Игумен долго еще говорил в таком духе. Ушаков слушал молча, но чем больше слушал, тем заметнее тускнело лицо его. Наконец он поднялся, взял со стола рукопись и небрежно сунул ее в шкаф.

— Может быть, вы и правы, — сказал он. — Мне необходимо все это как следует обдумать.

Когда беседа подходила уже к концу, со стороны Темникова донесся звон колокола. Ушаков вопросительно посмотрел на игумена. Тот промолвил:

— Получен высочайший манифест. Должно, по этому поводу. Велено с амвонов читать.

— А вы почему тогда не звоните?

— Решили в воскресенье во время обедни читать, когда народу много соберется. Приходите, — пригласил игумен, поднимаясь, чтобы идти, — и крестьян с собой приводите.

— Что в манифесте? — поинтересовался Ушаков.

— Манифест дан по случаю окончания войны, а что в нем, узнаете на обедне, — хитровато улыбаясь, сказал игумен.

Он так ничего и не сказал, распрощался и уехал.

* * *

В воскресенье в монастырь направилась вся Алексеевка. Да что Алексеевка — из многих деревень, что на правой стороне Мокши, туда двинулись. Когда Ушаков с Федором вышли на дорогу, на ней были уже целые толпы. Аксельские ехали на телегах с семьями. Кто-то из монахов пустил слух, что на службе будет сам архиерей, вот и спешил народ.

По случаю праздника все вырядились во все самое лучшее. Мордовки, а их в общем потоке было даже больше, чем русских женщин, казалось, нацепили на себя все свои украшения. Когда одна партия обгоняла Ушакова, он даже слышал серебряный звон украшений. Некоторые девушки имели на себе по нескольку ниток монист, сделанных из блестящих монеток. Наборы монеток висели также на ушах, поясах, украшали подолы длинных рубах. Яркие одежды, сочетавшие белый, красный и черный цвета, придавали всему шествию особую нарядность.

День выдался теплый и солнечный, хотя лето уже осталось позади, наступил сентябрь. По такой погоде зипуны не понадобились. Лес стоял зеленый, лишь местами тронутый робкой желтизной.

Идти было весело. Радовал призывный звон колоколов. Не смолкал оживленный говор. Богомольцы уже знали, что их ждало в монастыре. Монахи постарались заранее оповестить окрестные деревни: с амвона будет оглашен царский манифест, а какой — они пока сами не знают, знают только, что с окончанием войны связанный… Предполагали, однако, что в том манифесте великие милости государя императора содержатся, милости народу своему.

По дороге мужики, к которым присоединились Ушаков с Федором, толковали о войне, которая благодаря Богу кончилась полным покорением этого дьявольского создания — Наполеона. Приходилось удивляться, откуда они обо всем только знали! Даже знали, как Париж "на шпагу" брали, все знали.

— Из наших краев в том сражении тоже участники были, — рассказывал безбородый крестьянин с рыжими волосами, такими взбитыми и курчавыми, что картуз на голове не держался и мужик вынужден был всю дорогу нести его в руке. — Один инвалид, что оттуда вернулся, сам видел и доподлинно обо всем поведал. Пушки палили так, что земля дрожала, деревья валились. Крепко держались французы, никак не хотели уступать города своего. Наш главный генерал Барклай видит такое дело и говорит солдатам…

— А я слышал, — подал кто-то голос, — после Кутузова главным другой стал, граф какой-то.

— Граф раньше был, до Парижа. А тут Барклай командовал.

— Ладно спорить. Дальше-то что было? — вмешался Федор, который, по всему, тоже заинтересовался рассказом.

— Дальше-то? — вернулся к рассказу мужик с рыжей шевелюрой. — Так, значит, было… Пришел, значит, Барклай к солдатам и говорит: видите, братцы, горку, что правее от вас высится? Пойдите на нее штурмом, и французу сразу придет конец. И верно: взяли гору, Наполеон тут и сдался.

— Наверное, сразу в кандалы его?

— Зачем в кандалы? С царями так нельзя. Остров в теплом море ему дали, чтобы достаток имел и жил мирно, не стращал более государства войной.

Рассказ о покорении Наполеона произвел на слушателей впечатление. Некоторое время крестьяне продолжали путь молча, осмысливая услышанное. Потом кто-то не совсем уверенно заговорил:

— Бают, в немчуре той, Франции то есть, кабалы, как у нас, нету, крестьяне там полную волю имеют и достатка всякого больше, чем у нас.

— Ну и пусть, — отвечал на это рыжий с необъяснимой гордостью. — Подожди, и у нас достаток будет. Еще не то будет, ежели царь волю нам дарует да землей наградит. Места-то наши не беднее ихних.

За разговором не заметили, как кончилась лесная дорога. Вышли на примокшанскую поляну, посмотрели на монастырь и ахнули от удивления. Боже праведный, народу-то сколько! Вся площадь заполнена, а у самого собора что пчел вокруг матки. Не подойти.

Ушаков хорошо сделал, что оделся в адмиральское. Был бы в партикулярном, не удалось бы в собор пройти, а тут дали дорогу. Впрочем, ближе к амвону проходить не стал, остановился у входа. Зачем людей теснить.

— Неужели сам архиерей будет? — доносились до него голоса.

— Чего архиерею здесь делать? Ему и в другом месте службы довольно, особливо сейчас, когда манифест дан.

— А сказывают, уже приехал.

— То не архиерей, то иерей Михаил Темниковский.

На хорах запели певчие, служба началась.

Духовные служители явились в своих блестящих одеждах. Иерей Темниковский выделялся от прочих своим богатырским телосложением. Игумен неспроста пригласил его на службу. Иерей славился своим необычайно громким голосом. Во всей темниковской округе никто не мог так громко и внятно читать проповеди, как он.

Иерей взошел на амвон с видом торжественным, величественным. Певчие на хорах умолкли. Наступили напряженно-торжественные минуты, и вот наконец началось то, ради чего собралось столько народа. Началось чтение манифеста.

Голос иерея звучал словно из трубы. Казалось, он доходил до самого Темникова. Всем был слышен, даже тем, кто не попал в собор и остался стоять на площади.

"Россияне! Целые полсвета исторжены вами из челюстей чудовища, миллионами поглощавшего род человеческий, целые полсвета прославляют ваше геройское великодушие!.."

Ушаков посмотрел вокруг себя. На глазах многих прихожан стояли слезы. Вот он, этот час, который так долго все ждали! Царь обращался к народу своему. А народ — это же они, крестьяне. В мундирах ли будучи, в зипунах ли — это они на плечах своих вынесли все тяготы войны. Это им слава.

Иерей читал долго. Государь император всемилостивейше благодарил дворян, купцов, объявлял им всякие льготы.

— А что же про нас-то, крестьян, нет? — начал волноваться кто-то из нетерпеливых. — Уж не забыл ли про нас царь-то?

Нет, царь ничего не забыл. Дошел иерей и до места, где говорилось о крестьянах. Однако как мало говорилось!..

"Крестьяне, верный наш народ, да получат мзду свою от Бога!"

Все. Больше ни единого слова…

Прихожане стали переглядываться, как бы желая услышать разъяснения. "Как же так? — выражали их лица. — Не может того быть, чтобы в манифесте значились только эти слова. Тут что-то не так!.."

Ушаков стал выбираться из стен собора. Было обидно за крестьян. Столько надежд! А на деле ничего…

Он ушел домой, не дождавшись конца службы. Федор вернулся из монастыря двумя часами позже. Он был хмур и весь этот день ни с кем не разговаривал.

5

В середине сентября, когда ночами стали прихватывать слабые заморозки, в Алексеевке неожиданно появился Федор Иванович. Он имел назначение на новую службу в Севастополь и вот по пути заехал повидаться с любимым дядей. Кто знает, как дальше сложится жизнь, может, и не удастся встретиться больше…

В честь желанного гостя на скорую руку устроили богатый обед — с настойками да наливками, которые Федор хранил в погребе "для всякого случая". Правда, сам он, как и хозяин, к тем настойкам и наливкам не притрагивался — отошло их время, зато гостю отказа не было. Впрочем, Федор Иванович выпил самую малость, больше наседал на еду: очень понравились ему опята жареные да огурцы малосольные.

После обеда Ушаков сразу же повел племянника к себе в кабинет и не отпускал его до самого вечера. Им было о чем спросить друг друга, было о чем рассказать.

Первый вопрос Ушакова был о Сенявине. Очень за него переживал. С именем этого человека он связывал надежды на возрождение славных традиций Российского флота. Хороший, способнейший адмирал, не чета другим.

— Сенявин в отставке, — ответил на вопрос Федор Иванович.

— Ушел? — Ушаков покачал головой. — Покойный Арапов рассказывал: собирался уходить, но я не думал, что это произойдет так скоро. Почему-то думал, что его удержат.

— Царь уволил его с половинной пенсией.

Федор Иванович рассказал, что после возвращения из похода в Средиземное море Сенявин долго оставался не у дел. Новый морской министр маркиз де Траверсе на рапорты его не отвечал. Видя с его стороны такое отношение, Сенявин решился обратиться с письмом к самому императору. Он соглашался пойти, на худой конец, даже в ополчение. Александр I, вместо того чтобы принять по его просьбе определенное решение, наложил резолюцию, где были выставлены вопросы, унижавшие его достоинство. После этого адмиралу стало невмоготу, и он ушел со службы совсем.

Ушаков слушал рассказ о Сенявине со смешанным чувством боли и досады — боли за нелегкую судьбу известного флотоводца и досады на бездушье государя к истинным талантам. Изгнание Сенявина походило на месть. Но за что ему мстить? Уж не за то ли, что он талантливее, умнее власть имущих?..

Много прискорбного узнал Ушаков от племянника. Царь был настолько недоволен Сенявиным, что за блестяще совершенный им Средиземноморский поход не наградил ни его самого, ни его офицеров и матросов. Мало того, царь отказался утвердить полагавшиеся ему и его подчиненным призовые суммы за захваченные неприятельские суда, поставив ему в укор то, что-де он, Сенявин, подписал Лиссабонскую конвенцию и оставил свою эскадру в Портсмуте. И это в то время, когда между Англией и Россией был уже заключен мир, согласно которому англичане не только вернули эскадру со всем вооружением, но и с лихвой оплатили стоимость тех кораблей эскадры, которые по ветхости нельзя было вести в русские порты.

— Сенявин ушел… А на кого же теперь держат равнение?

— А ни на кого, — отвечал Федор Иванович. — Как сделался министром этот Траверсе, никакого порядка не стало. Разоряется флот. Офицеры недовольны бездействием, матросы жалуются на тяжелую работу, ропщут на злоупотребления.

— Злоупотребления?

— Представьте себе, дядюшка, злоупотребления.

— И какие же злоупотребления?

— Всякие. Могу сказать о таком… Петербургскому адмиралтейству для перевозки бревен и других тяжестей выделено девяносто лошадей, но ни одна из них на перевозках тяжестей не работает. На лошадях разъезжают по своим надобностям адмиралтейские чины. Бревна же возят на матросах. Впрягутся несчастные в телеги и везут. Кстати, такое же положение и в Кронштадтском адмиралтействе.

Ушаков не мог больше сидеть, вскочил и быстро заходил по комнате, сверкая белками разгоревшихся глаз.

— И после всего этого мы еще называем государя своего всемилостивейшим и мудрейшим правителем! Вот уж поистине: нет предела несуразностям!..

Федор Иванович пожалел, что так разоткровенничался. Только расстроил дядю. Дядя хотя и жил в деревне, а душа его оставалась с флотом. Язвы флота были и его язвами.

— Я думаю, причина тут не в государе. Государь судит о делах по докладам своих министров, а министр Траверсе известно какой…

Федор Иванович думал словами такими смягчить вспышку дяди, но неожиданно Ушаков разгорячился еще сильнее:

— А кто виноват в том, что у государя дурные министры? Я, что ли, министров для него подбираю? Ну да ладно, не будем больше об этом. Все равно от наших возмущений ничего не изменится.

— Совершенно верно, дядюшка, — обрадовался перемене разговора Федор Иванович, — лучше о здешних делах поговорим. Вы еще ничего не сказали о том, как живете.

— А что рассказывать? — устало отозвался Ушаков, как-то сразу сникнув после нервной вспышки. — Живем…

— Закончили работу?

— Какую работу, записки свои?

— Да.

— Еще нет…

Рукопись лежала в шкафу. С тех пор как Ушаков бросил ее туда после игумена, до нее он более не дотрагивался. Высказывания игумена подорвали в нем желание продолжать работу. Она ему опостылела.

Помедлив, Ушаков достал из шкафа папку и протянул ее племяннику:

— Держи. Все записки можешь не осилить — времени не хватит, если есть желание, прочти только конец, где рассказывается об учреждении на островах республики. Я уже показывал одному человеку, теперь хочу знать твое мнение.

— Обязательно прочитаю, — обрадованно пообещал Федор Иванович. — Если дозволите, сейчас же и начну.

— Ну и хорошо, — сказал Ушаков, — пойди к себе и читай, а я отдохну немного.

После ухода племянника Ушаков некоторое время посидел в одиночестве, потом, одевшись, спустился вниз, постоял немного во дворе и направился в сторону Мокши. Подышать свежим воздухом.

Вечерело. Солнце уже находилось за горизонтом, но его лучи еще достигали облака, сказочной кривой саблей вытянувшегося над дальним темно-синим лесом. Нижний край облака, в который упирались лучи, светился тонкой полоской, как отточенное лезвие. Чуть в стороне от этого облака горела яркая звезда. Такие ясные зори обычно предвещают ночные заморозки. Время шло к холодам.

Ушаков шел и слышал, как под ногами шуршала высохшая трава. Из села доносилась тихая девичья песня. Еще не стемнело как следует, а молодежь, наверное, на бревнах у старосты собралась. В Алексеевке спокон веков так ведется: кто строится, у того на бревнах и гулянье собирается. Песни, пляски, игры — чего только не затевают!.. К молодым не приходят тягостные мысли, как к старикам. На уме у них другое. У них все впереди, а то, что впереди, обычно манит добрыми надеждами… "Дай Бог, чтобы им жилось лучше, чем их отцам и дедам", — думал Ушаков, прислушиваясь к доносившейся песне.

Когда Ушаков вернулся домой, в столовой горели свечи, на столе стоял самовар.

— Где пропадал, батюшка? — поднялся навстречу Федор, встревоженный его долгим отсутствием. — Я уже собирался людей посылать, тебя искать.

— Где Федор Иванович?

— У себя сидит. Ужинать не стал, чаю ему туда отнесли. А ты как, батюшка, ужинать будешь?

— Не хочется, пойду лучше спать, — сказал Ушаков и направился к себе.

Утром в столовой завтракали без гостя. Федор поднимался будить его, но не добудился. Федор Иванович встал перед самым обедом. Умылся, выпил квасу и пошел в кабинет к дядюшке, не забыв прихватить с собой папку с рукописью.

— Спать, что ли, к нам пожаловал? — с притворной строгостью пожурил его Ушаков. — У нас так не принято. У нас с петухами встают.

— Всю ночь, дядюшка, над вашей рукописью сидел, оттого и завтрак проспал, — отвечал Федор Иванович, кладя папку на стол.

На лице Ушакова шутливость сменилась выражением обеспокоенности:

— Что скажешь?

— Без лести, дядюшка, скажу: добрые записки получились. С интересом читал.

— Я про конец спрашиваю: к месту там всякие рассуждения или выбросить?

— Не знаю, дядюшка. На вашем месте я бы оставил. Рассуждения ваши островов касаются, а не России. Хотя, — добавил Федор Иванович, теряя уверенность, — недруги ваши могут по-всякому повернуть…

— То-то и оно, что могут. — Ушаков тяжело вздохнул. — Придется, видно, послушаться Филарета, переделать конец.

Внизу ударил колокол: Федор звал на обед.

Спускаясь по лестнице, Ушаков спросил племянника:

— Чем сегодня займемся?

— Хотелось бы в монастырь сходить, праху деда Федора поклониться.

— Что ж, в монастырь так в монастырь, — согласился Ушаков. Пообедаем да и двинемся пешочком.

6

В монастырь шли знакомой лесной дорогой, шли, не спеша, разговаривая между собой. Ушаков вспоминал, как две недели тому назад он следовал по этой же дороге с толпою крестьян. В тот день все стремились в монастырь с надеждой услышать решение царя о даровании крестьянам полной воли. Шли в монастырь веселыми, а возвращались понурыми. Объявленный манифест обманул их надежды.

— Трудно приходится крестьянам? — интересовался Федор Иванович.

— Среди дворян слишком много самодуров, — отвечал Ушаков. — Наказывают крестьян своих нещадно, помыкают ими словно скотиной. Я знаю одного, который до смерти двоих запорол.

— И что же ему за это?

— А ничего, по решению суда пять лет отсидел в Санаксарском монастыре, отмолил грехи и снова в деревню свою вернулся, чтобы новыми грехами себя покрывать. Другой помещик, которого я тоже хорошо знаю, — продолжал Ушаков, — мужиков до смерти не доводит, понимает, что смерть крестьянина в убыток оборачивается, но дыхнуть им свободно не дает. По десять шкур готов содрать с крестьян своих этот помещик.

— Но его же можно остановить!

— Я пытался. Только он тех крестьян, что ко мне обращались за заступничеством, еще злее наказывать стал.

Выйдя на монастырскую поляну, путники, как обычно делали все прихожане, перекрестились на стоявшую у дороги часовню и направились к главным воротам. Навстречу им маленькими группками и в одиночку шли богомольцы, приходившие на службу. У ворот стоял большой тарантас, впряженный в пару лоснившихся от сытости лошадей. В то время как кучер в синем кафтане держал под уздцы лошадей, чтобы стояли спокойно, несколько монахов суетливо поправляли на тарантасе сиденье, счищали с подножки и колес засохшую грязь.

— Уж не архиерея ли сей экипаж? — предположил Федор Иванович.

Едва успел он это сказать, как в воротах показалась густая толпа, во главе которой шли бок о бок игумен Филарет и осанистый господин, в котором Ушаков сразу узнал аксельского помещика Титова. Да, это был тот самый Титов, о котором только что рассказывал племяннику. Но позвольте, как же так? Игумен держался с Титовым так, словно тот был выше его саном. Лицо его источало выражение угодливости… И эта толпа монашеской братии, чинно вышедшая на проводы… Полно, да не сон ли это?

Изумление Ушакова было столь велико, что, увидев сцену проводов помещика-самодура, он невольно остановился. Ноги отказывались идти. Он стоял и смотрел, как игумен заискивающе улыбался Титову в ответ на какие-то его слова, на то, как монахи, бережно поддерживая Титова за руки, усадили его на тарантас и как тот, довольный, ухмыляющийся, сделал кучеру знак, чтобы садился на козлы и ехал. Непонятно… Что сделалось с игуменом? Чем этот помещик-крепостник покорил настоятеля "обители справедливости"?..

Когда тарантас с Титовым отъехал, игумен сказал что-то на ухо монаху, стоявшему рядом. Тот побежал навстречу Ушакову и его племяннику, но, прежде чем успел добежать, Ушаков круто повернулся и быстро зашагал в обратную сторону, сказав племяннику, чтобы оставался в монастыре один.

Ушаков спешил, словно малейшая задержка могла повлиять на принятое им решение. Он шел не оглядываясь. Не шел, а бежал, обуреваемый обидой, досадой, ненавистью к игумену Филарету. Боже мой!.. И он до сего дня верил этому человеку! Искал в нем друга, считал честнейшим человеком! Какое заблуждение!..

Буря улеглась в нем, когда он уже был в лесу, на полпути к дому. Чтобы дать сердцу успокоиться, сел на бугорок и долго сидел так, уставший, опустошенный, сидел уже без мыслей в голове, — не хотелось думать, хотелось только ткнуться лицом в пожухлую траву и зареветь по-бабьи.

Он просидел с час, потом поднялся с трудом и пошел дальше.

Когда Федор Иванович вернулся из монастыря, Ушаков был уже у себя в комнате. У него разболелась голова, и ему пришлось лечь.

— Был на могиле? — спросил он племянника.

— Вместе с отцом Филаретом. Кстати, игумен очень опечалился, когда узнал о вашем неожиданном возвращении.

Ушаков нахмурился, потянул на себя одеяло, всем своим видом показывая, что ему неприятно упоминание имени игумена.

— Знаешь ли, кто был тот человек, которого провожали монахи с игуменом во главе?

— Мне говорили, какой-то помещик, пожертвовавший монастырю пятьдесят рублей.

— Это был тот самый деспот, о котором рассказывал тебе дорогой.

* * *

Федор Иванович прожил в Алексеевке одну неделю. Все эти дни он пропадал с мужиками на Мокше или с ружьем ходил по лесам с тщетной надеждой убить медведя, а вечером после ужина поднимался к дяде и вел с ним продолжительные беседы.

Однажды он никуда не пошел — ни в лес, ни на Мокшу, с полдня просидел в своей комнате, а потом зашел к дяде и объявил, что надумал оставить службу во флоте и поселиться в деревне.

Ушаков, выслушав его, нахмурился:

— Откуда взялось такое желание?

— Я уже говорил, неинтересно стало служить. Флотским нет прежнего почтения. Да и справедливости никакой…

— А в деревне, думаешь, справедливость на подносе дают?

— В деревне будет покойнее.

Ушаков сердито закряхтел и вдруг ни с того ни с сего принялся очинять ножом гусиное перо.

— Что же мне делать, дядюшка?

— Ехать в Севастополь, во флот.

— Но во флоте сейчас такая обстановка!.. Как подумаю о маркизе Траверсе, тошно становится.

Ушаков сунул перо в стакан, положил нож и, взяв племянника за рукав, потянул к себе:

— Власти меняются… Власти приходят и уходят, а Россия остается. России нужен сильный флот. России нельзя без сильного флота, потому что со многими государствами морями связана и в морях сих кровные интересы имеет. А что до отставки, — продолжал Ушаков, передохнув немного, — то об этом забудь. Вам, молодым, дело наше продолжать надобно.

Федор Иванович в оправдание хотел было сказать что-то, но Ушаков не дал ему говорить, прервал властно:

— Это мой тебе наказ, и не смей перечить.

В дальнюю дорогу гостя провожало чуть ли не все село. Ушаков, прощаясь с ним, прослезился:

— Может, не увидимся более… Не поминай лихом. Севастополю кланяйся. А ежели моих бывших сослуживцев встретишь, скажи им: Ушаков хотя и в глуши среди лесов живет, а сердце его, как и прежде, с морем связано, с Российским флотом. Так и скажи им.

Трижды поцеловав племянника, благословив в дальнюю дорогу, он не стал дожидаться, когда тронется экипаж, повернулся спиной и медленно зашагал в дом.

7

После отбытия Федора Ивановича в барском доме вновь воцарилась тишина. Ни суеты на кухне, ни беготни во дворе, ни скрипов лестничных, которые, бывало, раздавались всякий раз, когда Федор Иванович при своем шестипудовом весе поднимался на второй этаж. Жизнь вернулась в прежнюю колею. Впрочем, что-то пошло не так. Перемена все-таки была.

Перемена обозначилась в поведении самого хозяина, адмирала. Нелюдимым каким-то стал. Будто потерял что-то очень важное и в одиночестве переживал эту потерю. Целыми днями либо сидел у себя в кабинете, либо с утра уходил в лес или на Мокшу и оставался там до самого вечера. С лица его не сходила задумчивость. Федор сколько раз замечал: за обедом хлебнет две-три ложки, потом уставится взглядом куда-то за стену и сидит так неподвижно, забыв про суп свой. Что его угнетало, о чем задумывался?..

Федор терялся в догадках. На барина мог худо подействовать отъезд племянника Федора Ивановича. Или визит отца Филарета…

В Алексеевку игумен приезжал на второй день после отъезда Федора Ивановича в Севастополь. Он не стал просить, как обычно, чтобы о нем доложили адмиралу, а, положив Федору на плечо руку, велел вести себя прямо к нему в кабинет. Ушаков в это время сидел за столом, заваленным бумагами. Увидев гостя, он не бросился обнимать его, как ожидал Федор, а только встал и поклонился сдержанно.

— Может быть, дозволите сесть? — спросил игумен, озадаченный таким холодным приемом.

— Окажите милость, кресло к вашим услугам.

Чувствуя себя лишним, Федор вышел из комнаты, но желание узнать, какая кошка пробежала между ними — адмиралом и игуменом — заставило его задержаться у двери. Их голоса слышались довольно отчетливо. Игумен спрашивал, адмирал отвечал.

— Продолжаете писать военные записки?

— Продолжаю.

— Страницы, где рассказывается о республике, исправили?

— Мне незачем их исправлять, там одна правда, а лукавить с правдой я не желаю.

После этих слов наступило молчание. Но вот игумен заговорил снова с расчетом надолго завладеть вниманием адмирала:

— В прошлый раз вы напрасно покинули монастырь, даже не вступив в его стены и не повидавшись со мной. Понимаю: вам не понравились наши проводы посетившего обитель помещика Титова. Напрасно. В нашем поведении не было ничего противного христианским убеждениям. Вы надеялись, очевидно, что я объявлю войну этому человеку, восстану против его пороков. Но, дорогой Федор Федорович, это невозможно. Не только потому, что такой поступок противоречил бы духу Евангелия. Буду с вами откровенным. Поругавшись с Титовым, я рисковал бы потерять часть своих прихожан. К сожалению, благополучие нашей обители не может не зависеть от помещиков округи и их крестьян.

— Зачем мне это говорите? Я не имею желания спорить и тем более поучать вас. Живите и несите службу свою, как вам дозволяет совесть.

Федор тихонечко, чтобы не скрипела лестница, стал спускаться вниз. "Ишь как получается! — думал он. — Оказывается, сыр-бор между ними из-за аксельского помещика!"

Игумен вышел от адмирала через четверть часа. Лицо его было взволнованно. Он ничего не сказал Федору, сел в поджидавшую его коляску и уехал.

Вот что произошло между игуменом и адмиралом. Федор рассуждал так: ежели причина мрачности хозяина только в том, что он поссорился со своим приятелем игуменом, то это не страшно. Помирятся, и опять пойдет все, как раньше шло. Но ведь причины могли быть другие!..

На всякий случай Федор усилил наблюдение за адмиралом. Когда барин уходил из дома, Федор потихоньку посылал за ним следом конюха Митрофана с наказом, чтобы тот, оставаясь незамеченным, не спускал с него глаз и был всегда начеку. Вечером, после возвращения барина домой, Федор требовал от Митрофана отчета.

— Ну что, где он был сегодня?

— На берег ходил.

— Ну и что?

— А ничего.

— Спрашиваю, что делал он там?

— А ничего… Смотрел.

— Куда смотрел?

— На Мокшу смотрел.

— Экий ты, Митрофан, непутевый! Не мог же он целый день на одну воду смотреть. Лицо у него какое было?

— Откуда мне знать? Я же в кустах сидел: сам говорил, чтобы не смел показываться. Лица его не видел.

В октябре перед покровом неожиданно выпал снег, но скоро растаял. На пойме и в лесу стало сыро, и Ушаков прекратил свои прогулки. Теперь он все время сидел дома, лишь иногда заглядывал в сараи, где бабы рубили капусту, перебирали и спускали в погреб картофель. Придет, посмотрит и уйдет. Один раз заходил на гумно, где мужики провеивали мякину. И опять ни одного слова не промолвил. Посмотрел и сразу ушел.

В последние дни Федор извелся весь. Хотя после отпуска крестьян на вольное хлебопашество барское хозяйство резко убавилось, но ведь и за ним нужен был глаз. Раньше сам в дела вмешивался, распоряжения нужные давал. А теперь все на одного Федора взвалилось. А ведь он, Федор, тоже не молод… Тяжело ему с делами справляться. Ладно бы одним хозяйством управлять, а то ведь и за домом смотреть надо, за барином уход блюсти… Беда!

В Михайлов день в Алексеевку снова пожаловал отец Филарет. Несколько недель не показывался и вот нагрянул неожиданно. На тройке с колокольцами.

— Как адмирал, здоров ли?

— Слава Богу, ничего, — отвечал Федор с поклоном.

— Ступай, доложи обо мне.

Федор побежал наверх. Дверь в барский кабинет оказалась незапертой.

— Прости, батюшка, что без стука. Отец Филарет приехал, тебя дожидается.

Ушаков за письменным столом читал какие-то бумаги. Услышав голос Федора, поднял голову и с выражением недоумения уставился на него.

— Говорю, отец Филарет приехал, — повторил Федор. — Внизу дожидается.

— Что ему нужно? — заговорил наконец Ушаков голосом, в котором чувствовалась неприязнь.

— Не знаю, батюшка. В гости, наверное, — даже опешил от холодности адмирала Федор. Раньше, бывало, при известии о приезде игумена загорался от радости, а тут хоть бы мускул на лице дрогнул, хоть бы искорка в глазах мелькнула.

Ушаков некоторое время в раздумье постучал пальцами по столу, потом сказал:

— Принять не могу.

— Сказать, что болен?

— Я здоров. Зачем лгать? Скажи, что не приму, и все. А почему — он и сам догадается. Ступай.

Федор затоптался на месте, словно не веря ушам своим. Не ожидал он услышать такое от адмирала.

— Ступай! — повторил Ушаков уже более повелительным тоном.

Федор пошел к гостю. Игумен оставался у экипажа, готовый ехать, словно заранее знал, что ему будет отказано. Выслушав сбивчивое сообщение камердинера, он перекрестился и со словами "Ох, грехи наши тяжкие!" полез в коляску.

— Постой, — остановил он кучера, уже взявшегося за кнут, и попросил Федора подойти поближе. — Видишь яблоки? — показал он на корзину, стоявшую у ног. — Это я вам привез, возьми.

Смотреть, как уезжает игумен, выскочили все дворовые. Говорили между собой:

— Барин-то наш не принял игумена.

— Поссорились, видно.

— А чего им ссориться? Аль не поделили чего? Нету причин.

— Знать, есть причина, коль поссорились.

Федор слушал мужицкие толки и соображал. Только теперь утвердился он окончательно в предположении своем, откуда на барина «порча» пошла. Распалась у барина дружба с игуменом, оттого и мрачен, нелюдим, оттого и разные думы его одолевают. А дружба распалась, наверное, из-за аксельского помещика. Обиделся барин… Только, наверное, зря он на игумена обиделся. На помещика обижаться надо. Не игумен виноват, что тот Бога забыл и над крестьянами своими измывается. "Надо с батюшкой поговорить, — думал Федор. — Нельзя же так, нельзя ссориться с людьми, которые Богу служат. А игумен человек хороший, среди священников справедливее его нет, о том вся округа знает".

Постояв в раздумье, Федор приказал одному из работников отнести корзину с яблоками на кухню, сам пошел к барину наверх. Надо же наконец с ним объясниться!

Ушаков все так же сидел за столом, занимаясь бумагами.

— Чего тебе? — хмуро взглянул он на камер динера.

— Доложить пришел: отец Филарет уехал. Яблоки оставил.

— А это еще зачем?

— Гостинец. Ты не будешь — дворовые съедят. — Федор помолчал немного и продолжал: — Разговоры разные ходят… будто ты, батюшка, с игуменом поссорился.

— А если и поссорился, чего тут страшного?

— Да как же так, батюшка? — всплеснул руками Федор. — Разве можно с церковью не ладить? На причастие к исправнику не пойдешь.

Ушаков потупил глаза, по привычке забарабанив пальцами по столу. Федор продолжал:

— Ежели ты, батюшка, обиделся на настоятеля за то, что вместе с тобой за аксельских мужиков не заступился, так это ты зря. Зря, батюшка! Что с ним, с этим окаянным Титовым, сделаешь, когда доброго слова не понимает? Разве игумену с таким человеком сладить? Сам к нему ездил — знаешь, как с ним разговаривать.

— Довольно, — прервал его Ушаков, но Федора это не остановило.

— Тебя, батюшка, почести смутили, которые Титову были оказаны. Так ведь отцу Филарету иначе не можно было. Аксельский помещик, говорят, много денег монастырю пожертвовал. Как же после этого игумену против него идти? Совсем дураком надо быть… Монастырь-то почти тем только и живет, что со стороны принесут. Потому и ладить приходится игумену с помещиками, да и с крестьянами тоже — со всеми ладить.

— Уж не игумен ли напел тебе сие?

— По-твоему, до правды я своим умом дойти не могу? Благодарствую, батюшка. Не чаял я услышать от тебя такое. Благодарствую.

Федор поклонился с обидой и тотчас ушел. Он был так расстроен, что чуть не сбил попавшегося навстречу Митрофана.

— Куда прешь? — закричал он на конюха. — Аль конюшня тебе тут?

— Прости, батюшка, — заробел Митрофан, — не заметил…

— Вот двину по башке, будешь тогда замечать.

Отчитав конюха, Федор накинулся потом на повара, не успевшего убраться на кухне. Расшумелся до того, что лицом красный стал, глаза выкатились. Пошумел, пошумел, потом вдруг заплакал и ушел в свою комнату. Дворовые всполошились: что с ним, уж не глаз ли дурной его попортил?

Федор избавился от «порчи» только к вечеру. Пришел в людскую, как будто с ним ничего не было такого, и попросил квасу. Оказавшийся тут Митрофан мигом сбегал в барский погреб.

— Слава те, Господи, — обрадованно бормотал он, подавая камердинеру ковш с пенистым напитком. — А я уж к ворожее собирался идти. Страсть как напугался. В прошлом году дед Никул эдак вот тоже закраснел, заметался вдруг, а под утро душа-то на небеси и улетела. Всякие случаи бывали.

— Ладно, не каркай, — прервал его Федор, — рано хоронить меня собрался. Здоров, видишь. Не мне, а барину худо. Духом пал барин наш. И все из-за вас, окаянных. Лезете с прошениями своими, а ему переживай…

— Так ведь я ничего… — как и в прошлый раз, заробел Митрофан. Ежели надо… коли не так что сделал, я барину в ноги кинусь, чтобы простил…

— Ладно уж, помалкивай… Бог милостив, авось все обойдется. Но чур!.. — Федор потряс кулаком. — Чтоб с этого дня к барину ни одного просителя не допускать. И чтобы самим тоже никакими просьбами его не донимать. Не то смотри у меня!..

— Да я что? Разве я когда-нибудь хоть слово сказал?

— Смотри у меня, — не слушая его, повторил свою угрозу Федор. — И всем дворовым скажи — слышишь? — чтоб ни-ни!..

8

Вопреки надеждам Федора и других дворовых скорого "душевного просветления" у Ушакова не произошло, он не вернулся к прежнему образу жизни, остался в замкнутости и нелюдимости. Одиночество стало для него потребностью. Он уже никуда не ходил, не ездил и никого не принимал. Правда, на Рождество ездил в Темниковский собор, выстоял там службу и с этого раза — никуда. Два или три раза приглашали на уездное дворянское собрание — отказался. Приезжали по каким-то делам уездный капитан-исправник со стряпчим — не принял.

Федора особенно настораживало его нежелание ходить на прогулки. Раньше то в лес пройдется, то на Мокшу, а сейчас никуда. Днями напролет сидел взаперти в кабинете своем, и когда Федор подходил к двери и прикладывал ухо, то слышал только шелест бумаг да поскрипывание пера. Адмирал писал, писал много, а о чем — то одному Богу известно. Когда Федор входил к нему прибрать комнату или приносил еду, адмирал складывал бумаги в железный сундучок, который тотчас же на глазах запирал ключом, хранившимся у него в кармане. Спросить, что это за письмена такие, которые надо обязательно под замок прятать, Федор не посмел.

Толки среди дворовых о странной болезни адмирала усилились. Многие склонялись к мнению, что барина наверняка сглазили, навели на него порчу колдуны, потому как адмирал много добра людям делал, а колдунов, служащих дьяволу, от добрых дел коробит, им любы только отпетые злодеи… Слух о порче адмирала дошел до соседних деревень, оттуда стали приходить мужики и бабы с расспросами: что и как?.. И, конечно, тоже лезли с советами, как лучше излечить адмирала, избавить его от злых чар, обещали молиться за его исцеление в церкви. Говорили также о знаменитой ворожее бабушке Фекле, что в мордовской деревне Ардашеве живет: вот бы кому барина показать! Бабушка Фекла сразу порчу снимет. Хорошая ворожея. Со всего уезда к ней приезжают, и всех излечивает… Федор слушал и молчал. Он знал, что ни с какими ворожеями адмирал связываться не будет. Даже от докторов отказывается. Как-то намекнул ему про уездного лекаря, так он вспылил:

— Я здоров, и никаких лекарей мне не нужно.

Всю зиму провел адмирал в затворничестве. Весной, когда стало таять, он первый раз за много дней вышел во двор в шубе, накинутой на плечи, и, пробуя ногой, как податлив снег и есть ли под ним вода, сказал, ни к кому не обращаясь:

— Весна нынче будет затяжной.

Услышав его голос, дворовые тотчас приблизились к нему, заговорили наперебой — обрадованно и угодливо: да, конечно же батюшка адмирал прав, весна будет затяжной и холодной, все приметы о том говорят… Потом разговор как-то сам по себе перешел на другое. Мужики заговорили о своих крестьянских заботах, а от забот перешли к делам церковным, стали рассказывать, какая хорошая на масленице удалась служба. Народу было тьма-тьмущая, певчие пели — аж на улице было слышно.

— Завтра вербный день, большая будет служба, — сказал Федор, присоединившийся к беседе в последний момент, сказал так, чтобы адмирал понял, что ему негоже отворачиваться от церкви, в церковь на причастие надобно ехать обязательно.

— Даст Бог здоровья, поеду, — сказал Ушаков.

— А мы за тобой, батюшка, всем селом пешочком пойдем, — обрадованно подхватили мужики. — Монастырь-то рядом, мигом добежим.

Ушаков, насупившись, уточнил:

— Я не в монастырь, я в Темниковский собор поеду.

Отговаривать его не стали: в Темников, так в Темников! Только бы в праздник такой дома не остался, только бы причастие принял. Богу поклоны отдал. Авось и отогреется душа, очистится от колдовской порчи.

— Где Митрофан? — обратился Ушаков к Федору.

— За почтой в Темников послал. Скоро должен быть.

Когда-то почтой Федор занимался сам, никому не доверял, потому что представлял сие дело особо важным. Теперь же при таком состоянии барина он боялся отлучаться из дома надолго и потому вынужден был поручить это дело конюху.

— Приедет Митрофан, скажи ему, чтобы коляску приготовил, утром рано поедем.

Ушаков постоял еще немного и пошел к себе. Провожая его, мужики поснимали шапки и низко склонились в поклоне. Давно уже не кланялись так: адмирал запрещал. Но сейчас был особый случай. Поклоном своим они выражали не только почтение, но и радость свою.

— Слава те, Господи! — стали креститься они, едва Ушаков скрылся в сенях. — Услышал ты, Господи, наши молитвы, вернул здоровье кормильцу нашему!

После этого они еще долго не расходились, обсуждали, какое доброе исцеление пришло их господину, великому российскому адмиралу, говорили, что по сему случаю надобно обязательно всем миром отслужить молебен, просить Бога, чтобы даровал их господину много-много лет жизни и крепкого здоровья. Наверное, они проговорили бы так до самого темна, если бы из Темникова не приехал с почтой Митрофан. Федор приказал всем разойтись, Митрофана же с почтовой сумкой повел в столовую.

— Утром барина в Темников повезешь, в собор, — сказал он ему дорогой.

Митрофан обрадованно перекрестился:

— Полегчало, выходит…

— На чем повезешь — на санях или на тележке?

— Снегу много еще, лучше на санях.

— Езжай на санях. Только за барином следи, не дай Бог простудится… Я тогда с тебя с живого шкуру сдеру.

— Что я, злодей, что ли, господину своему? — с обидой проворчал Митрофан.

В столовой Федор вытряхнул содержание сумки на стол. В сумке были газета "Северная пчела", книга, напечатанная какими-то нерусскими буквами, и несколько писем. Одно письмо было в синем конверте, без сургучных печатей — по всему, местное. "Алексеевка, господину Ушакову", — прочитал Федор. Всего три слова. От кого — неизвестно.

Отпустив Митрофана, Федор понес почту адмиралу. Ушаков, заложив руки за спину, в раздумье прохаживался по комнате. Увидев почту, обрадовался, тотчас сел за стол, придвинув к себе в первую очередь письма.

— Распоряжение Митрофану дал?

— Сказал, как было велено.

— Хорошо, ступай.

Когда Федор снова появился во дворе, Митрофан уже распряг лошадь и помогал дворнику колоть дрова. В обязанности дворника входило не только следить за чистотой вокруг дома, но и топить печи, а когда надо, и баню.

— В барской комнате протопить бы не мешало, — сказал ему Федор. — Дрова готовые есть?

— Да вот… — колуном показал дворник на горку только что наколотых березовых поленьев.

— Хорошо бы из ободранной липы. От липовых дух легкий.

— У нас только березовые да дубовые.

— А ты поищи, может, и найдешь.

Дворник бросил колун и пошел по сараям искать ободранную липу. Федор и Митрофан остались одни.

— В дорогу готовишься? — спросил Федор.

— А чего готовиться? У меня все готово, — отвечал Митрофан. — Утром запрягу, и можно ехать.

— Санки запряжешь?

— А чего же еще? Давеча ведь уже договорились.

Незаметно приблизился вечер, стало смеркаться. В окнах адмиральского кабинета появился свет. Обычно адмирал не зажигал свечей до темноты, а тут зажег пораньше. Знать, не кончил еще заниматься почтой. "Теперь читать будет до самого ужина, — подумал Федор, — а может, еще и после ужина".

Федор направился на кухню. Повар варил на ужин картошку и жарил на постном масле рыбу.

— К картошке огурчиков не забудь принести да капустки, — предупредил его Федор. — Чай со зверобоем завари.

С верхнего этажа донесся звон колокольчика. Это звал к себе барин. Федор оставил повара и пошел к нему.

Адмирал сидел в кресле с видом усталым, задумчивым. На столе лежала груда скомканных бумаг. Было похоже, что он их нарочно скомкал, потому как стали не нужны.

— Явился, батюшка, — доложил о себе Федор и, желая вывести барина из задумчивости, заговорил о завтрашней поездке, о том, что снег на дороге еще держится, так что ехать лучше на санках.

— Ехать? Куда? — не сразу дошло до Ушакова.

— Как же так, батюшка?.. Сам сказать изволил: в церковь, на причастие ехать надумал.

— Ах да… — вспомнил адмирал и уставился взглядом на канделябр, стоявший на краю стола. — Скажи Митрофану, чтобы не беспокоился, в Темников не поедем.

— Куда же тогда, в монастырь?

— И в монастырь не поедем. Никуда не поедем.

— Что так?

Ушаков не ответил.

— Бумаги, что на столе, отнеси на кухню на растопку, они мне не нужны.

Тяжело вздыхая, Федор собрал со стола все лишнее.

— Ужин принести или сам вниз спустишься?

— Принеси чаю с хлебом, вот и ужин мне будет.

Внизу Федора ждал повар.

— Все принес, как велено, — доложил он, — и огурчиков, и капустки. Прикажешь на стол подавать?

— Не надо. Барин хочет только чаю да хлеба.

Высыпая бумаги в ящик для мусора, Федор увидел среди них синий конверт, на который обратил внимание еще раньше, когда принимал почту от Митрофана. Он расправил конверт и, подталкиваемый любопытством, вытащил из него торчавший наполовину помятый листочек. На листочке было всего несколько слов, и он прочитал их сразу: "Темниковцам такие не нужны. Убирайся вон или подохни скорее".

Письмо было без подписи. Какая злая рука могла написать такое? Федору стало так нехорошо, что на лбу даже холодный пот выступил. "Эх вы, люди!.. Чем не угодил вам адмирал? Не люди вы, а волки, хуже волков даже!.."

Федор открыл дверцу плиты и бросил на еще тлевшие угли письмо. Бумага тотчас сморщилась, стала чернеть, а потом вспыхнула разом и сгорела, как порох. На углях остался лишь тонкий хрупкий пепел, да и тот скоро распался. Федор перекрестился и стал готовить для барина чай.

9

Дни проходили за днями, недели за неделями, а в доме Ушакова все оставалось по-прежнему. Не изменил одиночеству адмирал. Так и жил один. Словно заживо в четырех стенах себя схоронил. Федор уже не пытался уговорить его выехать куда-нибудь. Да и ехать некуда было. Разве что в Темников? Но в Темникове на него давно уже махнули рукой. Раньше хоть приглашения на дворянские собрания присылали, а теперь и этого делать не стали. Совсем забыли о человеке. Никому не было дела до его состояния. Один только почтмейстер помнил о нем. Выдавая Митрофану почту на имя адмирала, он каждый раз спрашивал:

— Как ваш отшельник, жив еще?

И, не дослушав ответа, уходил. Судьба знаменитого флотоводца по-настоящему его тоже не интересовала. Он спрашивал о нем просто так, от скуки.

Если из посторонних кто и интересовался судьбой адмирала, так это были офицеры, старые солдаты и ополченцы, возвращавшиеся из заграничных походов. Особенно те, кому довелось лечиться в темниковском госпитале. Эти захаживали даже в Алексеевку в надежде поглядеть на адмирала, поклониться ему. Федор, однако, до адмирала их не допускал. Узнав, что адмирал болен, они покорно отказывались от своих намерений, спрашивали, какие окна смотрят из его кабинета, крестились на те окна, как на иконы, и уходили.

Федор вообще никого не допускал к адмиралу, ухаживал за ним сам. Он был старше своего господина на два года, но еще держался, не болел. Ему нельзя было болеть. Господину нужен был здоровый слуга, способный прибежать к нему в любой момент. Федор это знал твердо, потому-то, наверное, и не брала его хворь. В последнее время только страху стал поддаваться да на слезы ослабел. Очень расстраивался, глядя на угасавшего адмирала. Жалко его было. Раньше случалось, что вступал с ним в пререкания, ругался. А теперь и думать об этом боялся. Как услышит сверху звонок, так и затрепещет весь, бежит к нему сломя голову. Чтобы угодить, чтобы не прогневить… Адмиралу в его состоянии нельзя было гневаться, нельзя было входить в расстройство. Чтобы уберечь его от расстройства, он решился даже вскрывать приходившие на его имя письма — те, что вызывали подозрение: а вдруг опять «травильные», как то, что пришло в синем конверте?

Проверку писем он делал аккуратно, и в первое время все сходило хорошо. Но однажды, принимая от него почту, адмирал взял в руки один пакет, внимательно осмотрел его и сердито сдвинул брови:

— Вскрывал?

— Вскрывал, батюшка, — признался Федор.

— Как посмел?

Федор опустился перед ним на колени, из глаз его полились слезы. Сорок лет служил он господину своему и еще ни разу вот так не стоял перед ним и не плакал.

— Прости, батюшка, прости непутевого!

— Я верил тебе больше, чем кому-либо, а ты…

— Ах, батюшка!.. — не дал ему продолжать Федор, обливаясь слезами. Да я ж не шпионства ради аль любопытства глупого. Думалось мне, дураку, что не всякие письма тебе читать надобно. Писать-то ведь чего угодно могут… Зачем тебе сердце-то травить?..

Ушаков смягчился:

— Довольно, встань. Впредь так не делай.

— Слушаюсь, батюшка.

После этого разговора почту Федор больше не проверял. Да в этом и необходимости не было. «Травильных» писем больше не поступало. Те, кто желал причинить адмиралу душевные страдания, «отучить» от заступничества за крестьян, поняли, видимо, что, уйдя в "домашнее отшельничество", он стал им уже не опасен.

Дома у адмирала было одно занятие: он писал. Писал много, не следя за временем. Попишет, попишет — устанет, ляжет на оттоманку, отдохнет немного и снова за стол, снова за перо. Он спешил, словно для записей ему был дан срок и надо было успеть закончить дело к назначенному времени. Федору все чаще приходила мысль, что адмирал и заточил-то себя в четырех стенах для того только, чтобы поскорее закончить дело, за которое взялся.

В последнее время адмирал уставал очень быстро, и ему приходилось больше лежать, чем сидеть за столом. От его вида, от не сходившего с лица выражения беспомощности Федору становилось не по себе. Глядя на его задряблевшее лицо, на высохшие руки с опавшими венами, Федор думал, что адмирал, наверное, долго уже не протянет, что надобно бы написать письмо в Севастопольское адмиралтейство, вызвать оттуда племянника, Федора Ивановича. Однако он медлил с письмом, все еще на что-то надеялся. Авось еще поправится? Бог милостив…

Как-то рано утром, еще до рассвета, Федор сидел на кухне и смотрел, как горят дрова в печи. Вдруг будто кто в бок толкнул: беда с адмиралом!.. Он побежал наверх, зашел в комнату — адмирала там не оказалось. На столе стоял канделябр с горевшими свечами, бумаг не было. Глянул Федор на вешалку, где обычно висела шинель, — нет шинели. И сапог нет, и адмиральской шляпы нет… Куда мог пойти? Во двор? Но тогда зачем ему надевать шляпу?..

Федор побежал вниз. Во дворе было еще темно: стоял октябрь, а в эту пору светает поздно. Федор заглянул во все места, куда, по его предположению, мог зайти адмирал, но нигде его не обнаружил. И тогда он, перепуганный случившимся, стал кричать, звать людей. Вскоре всполошился весь дом. Собрались все дворовые, кто-то прибежал даже из деревни:

— Что случилось?

— Адмирал пропал, адмирала искать надо.

Федор разослал крестьян по разным направлениям — одного в сторону монастыря, другого по Темниковской дороге, третьего пройтись по лесной опушке. Сам же пошел на пойму. Рассудил так: при темноте в сырой лес барин вряд ли пойдет, там ему делать нечего, если вздумалось ему прогуляться скорее к Мокше потянется…

Дул сильный сырой ветер. На небе, уже подернутом предрассветной серостью, мчались хмурые тучи. Идти было трудно. Под ногами чмокала вода, порою сапоги увязали в намокшую землю так, что приходилось опасаться, как бы их не потерять…

Но вот наконец показалась Мокша, темная, покрытая сердитыми волнами. Посмотрел Федор влево — нет адмирала, посмотрел вправо — тоже никого, одни кустики виднеются. Может быть, где-то за кустами сидит? Федор пошел вдоль берега, ощупывая глазами каждый подозрительный предмет. Хотя уже стояла середина осени, прибрежные кусты оставались еще зелеными. Должно быть, от того, что имели в себе больше сока, чем лесные деревья, к этому времени уже потерявшие листву.

Федор шел и смотрел: тут нет, там нет… Постой, а что это темнеется там, на выброшенном из воды бревне? Боже, да это же он!.. Адмирал сидел с обнаженной головой, уставившись на пенившуюся у ног воду. Шляпа его валялась в сторонке.

— Ах, батюшка мой, Федор Федорович! — вскричал Федор, бросаясь к нему.

Адмирал, казалось, не слышал его голоса, оставаясь в прежнем положении. Федор торопливо надел на него шляпу, затормошил:

— Как же это ты, кормилец ты наш?.. Пойдем, пойдем домой. Застыл весь… Пойдем, кормилец!

Ушаков попробовал подняться сам, но не смог: не хватило сил. Федор стал кричать, чтобы пришли на помощь. Никого не дождавшись, он изловчился подсунуть плечо свое ему под мышку, поставил на ноги и, поддерживая обеими руками, повел к дому, в окнах которого мерцал слабый свет.

Шли медленно, шаг за шагом. Ослабевший на холоде адмирал молчал, Федор же говорил не переставая, стараясь приободрить его, голосом своим придать ему силы.

— Держись, батюшка!.. Еще немного, и будем дома. Видишь, окна светятся? Совсем рядом. Придем, и сразу чаю горячего. И ноги в воду горячую. Сразу сила появится.

Уже у самого дома на помощь прибежали дворовые, и Ушакова понесли на руках. В комнате его раздели и уложили в постель.

— Чаю крепкого! И тазик воды горячей! — командовал Федор, суетясь возле больного.

Когда дворовые ушли выполнять его распоряжения, Ушаков, с трудом выговаривая слова, сказал ему:

— Не хлопочи. Видно, пришла пора помирать. Пошли Митрофана в Темников за протоиереем. Исповедоваться надо.

— Пошлю, батюшка, пошлю. Непременно пошлю. А чаю все-таки надо попить. И ноги попарить надо.

— Федору Ивановичу напиши. Хотя и не успеет, а напиши.

— Напишу, батюшка.

Долго крепился Федор, а тут не выдержал, припал лицом к ногам его и задергался в рыданиях…

Протоиерей приехал близко к полудню. Федор сам проводил его в покои адмирала и ушел, оставив их одних.

А на дворе было уже полно мужиков и баб. Вся Алексеевка собралась. Начался дождь, но люди не расходились, ждали, не будет ли барину облегчения.

Протоиерей вышел от адмирала с видом печальным, скорбным. Посмотрев на толпу, перекрестился и сказал:

— Преставился раб Божий. Царство ему небесное!

Раздался пронзительный женский крик, и запричитала, заплакала толпа по усопшему кормильцу своему, никогда не оставлявшему их в нужде. Плачьте, люди! И пусть видит священник, как любим был вами покойный адмирал! И пусть он расскажет об этом всем — и тем, кто преклонялся перед его талантом флотоводца, его необыкновенной человечностью, и тем, кто в черной зависти травил, грязнил его гнусными измышлениями, — друзьям и недругам всем! И да вознесется правда над кривдой!

К дому стали подъезжать экипажи. Из Темникова приехали соборные иереи, дьяконы, пожаловали светские чины — предводитель уездного дворянства, городничий, исправник. Появился и Филарет, игумен Санаксарского монастыря.

Хозяйничали в доме духовные лица.

— Везите тело в собор для отпевания, — требовал протоиерей.

— Покойный завещал похоронить его в монастыре рядом с могилой старца Федора, его родственника, — говорил в свою очередь Филарет.

Пока между духовными лицами шло обсуждение, куда везти тело для отпевания — в Темниковский собор или в Санаксарский монастырь, — Федор поднялся наверх последний раз побыть рядом со своим господином, теперь уже покойным. Сорок лет служил он ему. За это время всякое между ними случалось: бывало, и сердились друг на друга, и обижались, но никогда не чинили друг другу зла. Отношения между ними были не только отношениями господина и слуги, они оставались добрыми друзьями.

Ушаков лежал со скрещенными на груди руками. Застывшее на лице выражение как бы говорило: "Люди, будьте милосердны, я отдал вам все, что имел…" Федор смотрел на него и вспоминал, как в Петербурге, уйдя в отставку, адмирал рвался в этот край, надеясь найти здесь покой. Он тогда очень страдал. Там, в Петербурге, ему приходилось иметь дело с миром зависти, лести, себялюбия и прочих человеческих пороков, рождаемых несправедливыми отношениями в обществе. Худо было ему там, в Петербурге. А разве здесь было лучше? Нет, не лучше. Он не нашел здесь покоя, которого искал. Разве что сейчас, уже мертвый, отдав Богу душу? Да, теперь он уже может лежать спокойно. Его не будут больше травить письмами, не будут больше сплетничать, завидовать его славе. Мир праху твоему, великий человек!

В комнату неслышно вошел Митрофан. Дотронувшись до плеча Федора, тихо сказал:

— Собираются в собор его везти, в Темников.

— Пусть делают что хотят.

— А отец Филарет велит в монастырь тело везти.

Федор горестно покачал головой:

— До живого Ушакова никому не было дела, а мертвый вдруг всем стал нужен… Пусть сами разбираются, — добавил он, — а мое дело теперь самого себя в могилу готовить, следом за барином идти.

Он трижды до пола поклонился телу покойного господина своего и, опираясь на руку Митрофана, пошел вниз в свою комнату.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В метрической книге темниковского Спасо-Преображенского собора за 1817 год сохранилась следующая запись о смерти Ф. Ф. Ушакова: "Число умертвия: 2, октябрь месяц; кто именно помер — адмирал и разных орденов кавалер Федор Федорович Ушаков; лета — 75; какою болезнею — натуральною; исповедан и приобщен протоиереем Асинкритом; погребен в Санаксарском монастыре".

Похороны проходили без участия правительственных чинов и представителей военно-морского ведомства. Траура по стране не объявлялось.

Капитан-лейтенант Федор Иванович Ушаков узнал о смерти своего дяди, знаменитого российского флотоводца, из коротенького сообщения в петербургской газете "Северная пчела". Вот что там было написано: "Из Тамбова, от 12 октября. Известный адмирал Федор Федорович Ушаков, толико прославившийся военными деяниями своими, сего октября, 2 числа, к общему сожалению, скончался в здешней губернии в Темниковском уезде. Погребение происходило 7-го числа".

Прочитав это сообщение, Федор Иванович взял отпуск и выехал в Алексеевку. Однако он не успел даже на поминки, устроенные на сороковой день после смерти дяди. Барский дом оказался пуст. Старый камердинер адмирала Федор скончался вслед за своим хозяином, и за усадьбой после него присматривал конюх Митрофан. Однако Бог, видно, не дал ему того, чем обладал Федор, «управитель» из него не получился, и усадьба быстро пришла в запустение.

Но Федора Ивановича расстроило не только это. В кабинете адмирала он не обнаружил бумаг дяди, в том числе и рукописи, которую тот давал ему читать. Все исчезло вместе с железным сундучком, с которым адмирал никогда не расставался.

— Где бумаги? — собрав дворовых, стал допытываться Федор Иванович.

— Не знаем, батюшка, — отвечали ему.

— Но барин ваш писал, много писал. И письма получал разные. А сейчас ни писем, ни собственных его записей. Куда все девалось?

— Не знаем, батюшка.

— Не сгорели же они. Кто-то, должно быть, их взял.

— Не знаем, батюшка. Тут все хозяйничали. Из монастыря были, попы темниковские были… А еще исправник с присяжными приезжал, городничий… Много людей было.

Федор Иванович поехал в монастырь, из монастыря в Темников, но концов так и не нашел. "Не знаем, никаких бумаг не видели", — всюду отвечали ему. Федору Ивановичу ничего не оставалось, как смириться со случившимся.

Могила адмирала оказалась рядом с могилой старца Федора, у северной стены монастырского собора. Федор Иванович поставил на ней памятник с надписью: "Здесь покоится прах его высокопревосходительства и высокопочтенного боярина флота, адмирала, разных российских и иностранных орденов кавалера Федора Федоровича Ушакова, скончавшегося 1817 года, сентября, 4 дня, на 74 году от рождения".[4] На задней стороне памятника была выбита другая надпись: "Посвящает сей малый знак своей благодарности племянник, капитан-лейтенант Федор Иванович Ушаков".

Из Алексеевки в Севастополь Федор Иванович уезжал в зимнюю стужу. Прощаясь с крестьянами, просил их сохранить адмиральский дом.

— Я к вам обязательно приеду, — обещал он.

Федор Иванович мечтал найти здесь покой после увольнения со службы. Однако дожить до такого времени ему не довелось: по свидетельству историка Скаловского, 8 октября 1827 года он погиб в Наваринском морском сражении, случившемся во время войны с Турцией.

Вице-адмирал Сенявин пережил своего учителя на 14 лет: он умер в 1831 году после продолжительной и тяжелой болезни.

Но вернемся к самому Ушакову. После смерти его имя долго не появлялось в печати. Однако предать его забвению оказалось невозможным. Те, кто желал по-настоящему овладеть искусством военно-морского дела, не мог не обращаться к тактическим новшествам, применявшимся Ушаковым. Многие офицеры и адмиралы открыто признавали его основоположником передовой русской военно-морской тактики. Его тактические приемы нашли отражение в учебных пособиях, уставах и инструкциях, по которым готовились кадры морских офицеров.

В 1836 году Н. Д. Бантыш-Каменский впервые опубликовал биографию Ушакова в своей книге: "Словарь достопамятных людей русской земли". А спустя двадцать лет историк Р. Скаловский посвятил великому русскому флотоводцу большой труд под названием "Жизнь адмирала Федора Федоровича Ушакова". Затем последовали другие публикации, посвященные деятельности знаменитого флотоводца. Во время Великой Отечественной войны, 3 марта 1944 года, в знак признания его заслуг были учреждены орден и медаль имени Ушакова. Его именем названы многие корабли, морские учебные заведения, городские улицы, площади.

Велик был адмирал Ушаков. А великие остаются в веках.

СЛОВАРЬ ВОЕННО-МОРСКИХ ТЕРМИНОВ, ВСТРЕЧАЮЩИХСЯ В КНИГЕ

А б о р д а ж — сцепка двух судов борт о борт для рукопашного боя.

А в а н г а р д — корабли, выдвинутые от главных сил в сторону противника.

А д м и р а л — лицо высшего начальствующего состава флота. В России адмиральских чинов было три: адмирал, вице-адмирал и контр-адмирал.

А р х и п е л а г — район моря, заключающий в себе множество островов.

А р ь е р г а р д — корабли, прикрывающие эскадру сзади во время походного движения.

Б а к — передняя часть палубы от оконечности судна до фок-мачты.

Б а р к а с — самое большое гребное судно для перевозки людей и грузов.

Б р а н д е р — судно, предназначенное для закупорки неприятельских баз путем затопления его на входных фарватерах.

Б р и з — ветер, дующий с берега в море и с моря на берег.

Б у х т а — небольшой залив.

В а х т а — особый вид дежурства на судне, для несения которого выделяется часть личного состава.

В е л ь б о т — легкая пяти-, шестивесельная распашная шлюпка.

В е р ф ь — место постройки судов на берегу моря, озера или реки.

В е р х н я я п а л у б а — верхний помост, или пол, на корабле. Ее носовая часть называется баком, затем следует шкафут, потом — шканцы. Кормовая часть палубы называется ютом.

В е с т — запад.

Г а в а н ь — часть рейда, огражденная естественно или искусственно от ветра и штормовых волн и представляющая удобную стоянку для судов.

Д е с а н т — высадка морского отряда на берег для военных действий.

Д и с п о з и ц и я — план расположения кораблей для стоянки на рейде.

З а б л о к и р о в а т ь — прекратить морские сообщения противника или изолировать его морские силы в какой-либо базе морского театра.

З ю й д — юг.

К а б е л ь т о в — 1/10 часть морской мили, равняется 185,3 метра [это кабельтов Великобритании, международный кабельтов составляет 185,2 м — Прим. lenok555]; в море небольшие расстояния измеряют кабельтовыми.

К а ю т а — комната на корабле.

К а ю т- к о м п а н и я — большая каюта для общего пользования командного состава.

К л и в е р — косой треугольный парус, ставящийся впереди фок-мачты.

К у р с — направление движения судна относительно стран света или относительно ветра.

Л и н е й н ы й к о р а б л ь — крупный артиллерийский корабль, имеющий основным назначением в бою наносить противнику мощные артиллерийские удары и оказывать наиболее упорное сопротивление его действиям.

М и л я м о р с к а я — мера длины на море, равная 1,85 километра [Международная морская миля равна 1 852 м — Прим. lenok555].

М о с т и к — легкая возвышенная надстройка над верхней палубой, защищенная от волн и ветра.

Н о р д — север.

О с т — восток.

О с т о й ч и в о с т ь — способность корабля плавать в равновесии (в прямом положении) и легко возвращаться в состояние равновесия, когда он выведен из него какой-либо силой.

О ш в а р т о в а т ь с я — прикрепить судно к берегу или пристани с помощью швартовов.

П а с с а т ы — ветры, дующие с довольно постоянной силой трех—четырех баллов.

Р а н г о у т — мачты, стеньги, реи и прочее дерево.

Р а н д е в у — место встречи или соединения судов.

Р е й д — водное пространство у берегов, представляющее собой удобную стоянку для судов, защищенную от ветров и штормовых волн.

Р е й — поперечный брус на мачте.

С т а р ш и й о ф и ц е р — первый помощник командира.

Т р а в е р з — направление под прямым углом к курсу корабля.

Т р а н с п о р т — вспомогательное судно, предназначенное для перевозки войск, съестных и военных припасов.

Т р а п — лестница на корабле.

Ф а р в а т е р — определенный путь для плавания судов.

Ф л а г м а н — командующий соединением военных кораблей. Корабль, на котором имеет пребывание флагман, поднимает на мачте особый отличительный знак.

Ф л а г м а н с к и й к о р а б л ь — судно, на котором флагман держит свой флаг.

Ф л а г- о ф и ц е р — обер-офицер, состоящий при флагмане и выполняющий адъютантские обязанности.

Ф о р ш т е в е н ь — продолжение киля в передней оконечности судна.

Ф р е г а т — трехмачтовое парусное военное судно, имеет одну закрытую батарею.

Ш в а р т о в — канат для прикрепления судна к пристани или к другому судну.

Ш к а н ц ы — часть верхней палубы от грот-мачты до бизань-мачты.

Ш л ю п — небольшое трехмачтовое судно с одной открытой батареей.

Ш л ю п к а — лодка.

Ш п а н г о у т — ребро корпуса корабля.

Ш т и л ь — безветрие.

Э с к а д р а — соединение кораблей различных классов, подчиненное одному начальнику и выделяемое для самостоятельных действий в море.

Ушаков Федор Федорович. Биографическая статья

Военный энциклопедический лексикон.

Т. XIII. Спб., 1857

УШАКОВ ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ — славный адмирал русского флота. Родился в 1743 или 1745 г. Учился в Морском кадетском корпусе и выпущен из него мичманом в 1766 г. После кампании 1768 г. командирован был в Донскую экспедицию, которой при последовавшем тогда разрыве с Турцией следовало открыть Таганрогский порт и учредить флотилию на Дону. В 1769 г. Ушаков произведен был в лейтенанты и плавал уже по Дону, на паромах, до Таганрога. После того, до заключения Кючук-Кайнарджийского мира, командуя разными военными судами на Азовском море, участвовал в защите берегов Крыма (особенно в 1773 г. около Балаклавы) от высадок турок и от возмущения татар. В 1776 г. Ушаков в чине капитан-лейтенанта был в походе до Ливорно, где получил в команду фрегат «Павел», и на нем до 1779 г. продолжал кампании в Адриатическом море и Архипелаге. В 1780 г. он командовал императорской яхтой. В следующем году вторично отправился в Средиземное море, в эскадре контр-адмирала Сухотина, командиром корабля «Виктор». После этой кампании Ушаков назначен был в 1783 г., в Херсон, где находился при постройке кораблей и успел прекратить завезенную туда из Константинополя на купеческих судах заразу, за что в 1785 г., будучи уже капитаном 1-го ранга, награжден орденом Св. Владимира 4-го класса и получил от Адмиралтейств-коллегии благодарность.

В начале войны с турками, в 1787 г., Ушаков был капитаном бригадирского ранга; командуя кораблем «Павел», он находился в первых походах Черноморского флота, под начальством контр-адмирала Войновича, и участвовал в счастливом сражении 8 июля 1788 г. при острове Фидониси. В 1790 г. князь Потемкин вверил контр-адмиралу Ушакову начальство над Черноморским флотом, и отсюда начинается военная слава этого адмирала. В начале кампании того года он обошел восточный берег Черного моря от Синопа до Анапы и истребил более 26 неприятельских судов. 8 июля, имея 10 кораблей, 6 фрегатов, 2 брандера и несколько мелких судов, отразил от Еникольского пролива турецкий флот, а 28 и 29 августа разбил его близ Хаджи-Бея. Эти победы доставили Ушакову ордена Св. Владимира 1-го и Св. Георгия 2-го класса. В 1791 г. он разбил турецкий флот при Калиакрии, а по заключении мира в Яссах, 29 декабря, украшен был орденом Св. Александра Невского. В 1793 г. Ушаков произведен в вице-адмиралы и в мирное время начальствовал практическими эскадрами на Черном море. В августе месяце 1798 г. он получил высочайшее повеление идти в Константинополь и по соединении с турецкой эскадрой отправиться в Архипелаг в Средиземное море. За свои действия во время Русско-турецкой экспедиции в Средиземном море Ушаков был награжден чином адмирала, алмазными знаками ордена Св. Александра Невского и командорственным крестом Св. Иоанна Иерусалимского. Султан Селим III прислал ему два алмазных пера, две бриллиантовые табакерки и богатую соболью шубу. По взятии Корфу адмирал Ушаков отрядил две эскадры к Анконе и к берегам Неаполитанского королевства. 21 августа Ушаков прибыл в Палермо; тут присоединилась к нему пришедшая из Балтийского моря эскадра, под начальством контр-адмирала Карцова, из трех кораблей и одного фрегата. Отпустив оттуда восвояси буйных своих сподвижников — турок, он отплыл в Неаполь и обратно к Корфу, между тем как вице-адмиралы П. В. Пустошкин и П. К. Карцов крейсировали у берегов Сицилии.

В июле 1800 г. дурное состояние кораблей его флота, недостаток продовольствия и разные политические причины заставили Ушакова, с согласия на то собранного им военного совета, возвратиться в Россию. 6 июля оставил он Корфу, причем правительство новой Республики Семи Соединенных Островов за освобождение их от неприятеля и восстановление порядка поднесло Федору Федоровичу от острова Корфу золотую шпагу с алмазами и с надписью: "Корфу, избавителю Ушакову", благодарственные адреса и другие подарки. По прибытии с эскадрой в Константинополь Ф. Ф. Ушаков удостоился еще различных почестей: султан пожаловал ему дорогой алмазный челенг и пять медных десантных пушек. 26 октября Ушаков прибыл в Севастополь и кончил с лишком двухлетнюю кампанию свою в Средиземном море. Следствием ее было освобождение от неприятеля Ионических островов, Неаполитанского королевства и владений папы. Король обеих Сицилий пожаловал Ушакову старший своего королевства орден Св. Януария, который при ношении велено считать выше ордена Св. Александра Невского.

После такой деятельной службы и стольких почестей настало для адмирала Ушакова время отдохновения. С 1801 г. он был как бы на покое, начальствуя Балтийским гребным флотом и всеми морскими командами в Санкт-Петербурге. 21 января 1807 г. он уволен был, по прошению, от службы за болезнью, с мундиром и пенсионом половинного жалованья; он поселился в Темниковском уезде Тамбовской губернии, где и скончался в октябре 1817 г.; похоронен там же, в Санаксарской обители, основанной его дедом.

Ф. Ф. Ушаков был весьма набожен, очень добр, но вспыльчив, настойчив и справедлив; особенно любим был матросами, но с офицерами был очень строг. Турки уважали и боялись его, они называли его п а ш а У ш а к. Знаменитые современники его, герои суши и вод, Суворов и Нельсон отзывались о нем очень оригинально, выставляя его храбрость и самостоятельность в действиях.

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

1743 (1745) год

Родился Федор Федорович Ушаков.

1766 год

Ф. Ф. Ушаков закончил Морской кадетский корпус.

1769 год

Ф. Ф. Ушаков назначается в Донскую (Азовскую) флотилию.

1768–1774 годы

Ф. Ф. Ушаков участвует в русско-турецкой войне.

1775 год

Ф. Ф. Ушаков командует фрегатом.

1780 год

Ф. Ф. Ушаков назначается командиром императорской яхты, но вскоре отказывается от придворной карьеры.

1780–1782 годы

Ф. Ф. Ушаков командует линейным кораблем «Виктор», совершает несколько походов из Балтийского в Средиземное море, охраняет русские торговые суда от пиратских действий английского флота.

1783 год

Ф. Ф. Ушаков переведен на Черноморский флот, наблюдает за постройкой кораблей в Херсоне, участвует в строительстве главной базы флота в Севастополе, борется с эпидемией чумы.

1787 год

Ф. Ф. Ушаков командует линейным кораблем "Святой Павел". Черноморский флот под командованием Ушакова одерживает победу у острова Фидониси над турецким флотом.

1789 год

Ф. Ф. Ушаков получает чин контр-адмирала.

1790 год

Ф. Ф. Ушаков командует Черноморским флотом. Черноморский флот под командованием Ф. Ф. Ушакова одерживает победы в Керченском сражении и у острова Тендра над турецким флотом.

1791 год

Ф. Ф. Ушаков одерживает победу над турецким флотом у мыса Калиакрия.

1793 год

Ф. Ф. Ушаков получает чин вице-адмирала.

1798–1800 годы

Эскадра под командованием Ф. Ф. Ушакова совершает средиземноморский поход с целью освобождения Ионических островов от французской оккупации.

1799 год

Ф. Ф. Ушаков получает чин адмирала. Эскадра под командованием Ф. Ф. Ушакова берет штурмом крепость на острове Корфу.

1807 год

Ф. Ф. Ушаков увольняется в отставку.

1812 год

Ф. Ф. Ушаков избирается начальником народного ополчения Тамбовской губернии, но из-за болезни отказывается от должности.

1817 год

2 октября — Ф. Ф. Ушаков умер и похоронен в Санаксарском монастыре вблизи г. Темникова.

ОБ АВТОРЕ

ПЕТРОВ МИХАИЛ ТРОФИМОВИЧ родился в 1924 году в селе Паевка Инсарского района республики Мордовия. Выходец из крестьянской семьи. Учился на историческом факультете Мордовского университета. Длительное время работал в различных органах периодической печати. Член Союза писателей России. Участник Великой Отечественной войны.

М. Т. Петров опубликовал восемь книг, в их числе исторические романы «Румянцев-Задунайский», "Алена Арзамасская", трилогия "Красный колосс".

Исторический роман о великом русском флотоводце Федоре Федоровиче Ушакове вышел в свет в 1981 году под названием "Боярин Российского флота" и был отмечен Государственной премией Мордовии. Для настоящего издания автор доработал свое произведение.


Примечания

1

Письмо Потемкина адресовано главному кораблестроителю в Николаеве Михаилу Фалееву.

2

В и д — специальный паспорт.

3

По греческой мифологии, Пандора, первая женщина, созданная Зевсом, получила для хранения от своего творца жизни ящик, в котором были заперты все человеческие несчастья. Пандора не смогла сладить с охватившим ее любопытством, открыла ящик и нечаянно выпустила содержавшиеся там несчастья на белый свет.

4

Дата смерти Ф. Ф. Ушакова на памятнике, по-видимому, указана ошибочно. Во всяком случае, она расходится с датами, указанными в других источниках.