sci_history Вольдемар Николаевич Балязин Начало Петровской эпохи ru Fiction Book Designer 08.09.2009 FBD-919C4C-69EC-EC4D-2B84-6B9A-1BCC-DC313F 1.0

Вольдемар Балязин

Начало Петровской эпохи

АЛЕКСЕЙ МИХАЙЛОВИЧ

Царь, Морозов и Милославские

Алексей был третьим ребенком в царской семье и первым из сыновей. Он родился 19 марта 1629 года и рос крепким, здоровым мальчиком. Научившись чтению, письму, счету и началам богословия и церковной истории, Алексей стал знакомиться с географией, историей России и своей династии, а также и с основами ратного строя. К двенадцати годам у царевича уже была маленькая библиотека, в которой имелись «Лексикон», «Грамматика» и «Космография». Мальчика обучали музыке и правилам поведения во дворце и церкви.

Алексей преуспел в катехизисе, церковной истории, началах богословия и особенно полюбил церковный и дворцовый чин – порядок отправления церков-

ных служб и проведения дворцовых церемоний.

С пяти лет его дядькой-воспитателем стал ближний боярин Борис Иванович Морозов – пятидесятилетний царедворец, сосредоточивший в своих руках важнейшие нити государственного управления. Морозов был просвещенным человеком, не чурался общения с европейцами и даже наряжал своего воспитанника в немецкое платье.

После того как умерли отец и мать Алексея, шестнадцатилетний царь доверился своему дядьке, который сразу же возглавил руководство четырьмя важнейшими приказами: Стрелецким, Большой казны, Новой Четверти, ведавшим сбором кабацких денег, и Аптекарским, также весьма важным, ибо в нем готовились лекарства для царской семьи и двора и велись дела иноземных лекарей и фармацевтов, лечивших московскую знать и богачей.

Возле Морозова собрался тесный кружок людей, таких же любомудров и книгочеев, каким был и сам Борис Иванович. Главные роли в кружке играли богатый русский гость (купец) Назарий Чистый, первый дьяк приказа Большой казны, а затем и дьяк Посольского приказа, неоднократно бывавший за границей, купец и заводчик голландец Андрей Виниус, еще один дьяк Посольского приказа Афанасий Ордин-Нащокин, а чуть позже – царский постельничий Федор Ртищев и думный дворянин Артамон Матвеев.

Все они оставили по себе добрую память своими делами в развитии просвещения и дипломатии, промышленности и торговли в европейском духе. Виниус строил железоделательные и литейные заводы. Ртищев открыл первую в Москве больницу и создал кружок «Ревнителей благочестия», остальные по мере сил совершенствовали административную и финансовую системы.

Через два года после восшествия на престол Алексей Михайлович решил жениться и, действуя как и его отец, велел привезти в Москву самых красивых девушек. Их привезли более двухсот, и жених выбрал дочь знатного, но бедного дворянина Евфимию Всеволожскую. Как только имя невесты было оглашено, сильно переволновавшаяся девушка потеряла сознание и упала.

Ее родных тут же обвинили в том, что они скрыли болезнь Евфимии – падучую (так называлась в то время эпилепсия. – В. Б.), и сослали на север вместе с больной невестой.

Наконец через год свадьба Алексея Михайловича все-таки состоялась. Его выбор пал на дочь мелкопоместного дворянина Ильи Даниловича Милославского – двадцатидвухлетнюю красавицу Марию. Отец невесты был настолько беден, что не мог содержать двух дочерей у себя дома. Поэтому Мария жила в услужении у дьяка Посольского приказа Ивана Грамотина. Ее сестры зарабатывали на жизнь тем, что летом и осенью собирали в лесу грибы, а потом продавали их на базаре, покупая на вырученные деньги хлеб и квас.

Алексей Михайлович оказался в доме Грамотина благодаря стараниям Морозова. Мария Милославская попала на глаза царю тоже не случайно: Морозов знал ее и решил сосватать за нее своего воспитанника, поскольку сам влюбился в сестру Марии – Анну.

Морозов был уверен, что Илья Милославский не откажет ему в браке с Анной, и тогда если Алексей Михайлович женится на Марии, то они породнятся, став свояками.

Расчет Морозова оправдался: царь женился на Марии, а через неделю сыграл свадьбу и Борис Иванович. Как только это произошло, стали говорить, что болезнь Евфимии Всеволожской – дело рук Морозова, уже тогда замышлявшего свою и царя женитьбу на сестрах Милославских.

Как бы то ни было, но Мария Ильинична стала царицей и за двадцать лет родила тринадцать детей – восемь девочек и пять мальчиков. Из них впоследствии только трое сыграют свои роли в истории – царевна Софья и царевичи Федор и Иван. Четверо детей умерли в детстве, а остальные следа в истории не оставили.

Примерный отец и муж

Все, кто знал Алексея Михайловича и писал о нем, единодушно утверждали, что он был красив, хотя и не высок, имел благородную осанку, обладал большой силой, а к концу жизни пополнел. Он отличался искренним благочестием и глубокой нравственностью. Сохранилось лишь одно свидетельство о его внебрачной связи: о романе с женой боярина Мусина-Пушкина, у которой от царя якобы был сын – Платон.

Гораздо больше осталось свидетельств о любви царя к своей жене и детям. Уцелело письмо Алексея Михайловича к домочадцам, в котором он, находясь при армии, приглашал их приехать в Вязьму. В нем были такие строки: «Я радуюсь свиданию с вами, как слепой радуется увидеть свет».

Мягкий характером, редко вспыльчивый, любящий отец и муж – таков Алексей Михайлович в семейной жизни. Таков он, по крайней мере, в начале царствования – и в отношении со своими приближенными.

Матвеев и царь

Только что мы познакомились с Морозовым и Милославскими, теперь же автор предлагает познакомиться с Матвеевым и Нарышкиной, обставляя, таким образом, царя Алексея Михайловича знакомыми персонажами и акцентируя внимание не на социально-экономических вопросах и проблемах классовой борьбы, а на придании истории личностного характера, когда в центре внимания оказываются живые люди, а не философские, социальные и экономические категории.

Автор делает это намеренно, ибо, по его представлениям, история общества – прежде всего история людей и их взаимоотношений.

Автор обходит стороной городские восстания середины XVII века, в том числе и два знаменитых бунта – Соляной и Медный, крестьянско-казацкое восстание Степана Разина, потому что данная книга не может воспроизводить весь ход русской истории, а лишь иллюстрирует отдельные его стороны.

Характеризуя Алексея Михайловича далее, следует отметить, что именно при нем в Москве появился первый театр, построен первый военный корабль – «Орел», созданы полки нового строя – прообраз будущей регулярной армии, увеличилось число школ и мануфактур.

Все эти нововведения не обходились без помощи западных купцов, мастеров, инженеров, аптекарей, врачей, офицеров, обосновавшихся в разных московских слободах, а более всего в Немецкой слободе на берегу Яузы.

Иноземный быт с его опрятностью, комфортом, картинами и зеркалами, заморскими яствами, механическими музыкальными шкатулками и часами оказался привлекательным и для русских дьяков и купцов, имевших дело с иноземцами в Москве либо бывавших за границей. И они, первыми из соотечественников, стали вводить в домашний обиход наиболее привлекательные элементы западной жизни и культуры. Алексей Михайлович, любивший умную беседу за столом, пробовавший писать стихи, интересовавшийся архитектурой и живописью, быстро почувствовал вкус к иноземным новациям.

С годами менялось царское окружение: Ртищев отошел от государственных дел, Виниус и Назарий Чистый бывали в Москве наездами. И случилось так, что ближе прочих стал Алексею Михайловичу тихий, скромный и неутомимый труженик Артамон Сергеевич Матвеев.

Он был женат на Евдокии Петровне Гамильтон, происходившей из знатного шотландского рода, переселившегося в Россию при Иване Грозном. (Впоследствии фамилия Гамильтон в России трансформировалась в Хомутовых.)

В какой-то мере благодаря жене, а скорее из-за личных пристрастий и европейской образованности Матвеева часто навещали иностранцы. Этому способствовала и его служба в Посольском приказе. Дом Матвеева казался залетевшим в Китай-город осколком Немецкой слободы: комнаты украшали венецианские зеркала и картины западных мастеров; оригинальности его часов, изысканности посуды и богатству библиотеки дивились даже избалованные иноземцы.

Алексей Михайлович стал чаще, чем прежде, навещать Матвеева, приводя тем в недоумение многих своих сородичей и заставляя их теряться в догадках о причинах столь малопонятной привязанности.

Эти визиты еще более участились после кончины 3 марта 1669 года Марии Ильиничны. Алексей Михайлович тяжело переживал смерть любимой жены, с которой прожил двадцать лет, оставившей ему к тому времени четверых сыновей и шестерых дочерей. Старшей, Евдокии, шел двадцатый год, а младшему, Ивану, только третий. Наследнику престола, Алексею Алексеевичу, в феврале исполнилось пятнадцать лет, но судьба была неблагосклонна к юноше: он умер вскоре после матери, 17 января 1670 года.

Когда Алексей, старший сын Алексея Михайловича, был еще жив, отец искренне и глубоко страдал, вспоминая покойную жену, но жизнь взяла свое, и ему следовало подумать и о дальнейшей своей судьбе.

Царская невеста – Наталья Нарышкина

Несколько месяцев он постился, пребывая в глубоком трауре, подолгу молился за упокой души рабы Божией Марии, но как-то однажды снова заехал к Матвееву и обратил внимание на красивую молодую девушку, жившую на хлебах у своего богатого родственника. Ее звали Натальей Кирилловной, ей было двадцать лет; и так же, как и первый тесть царя Илья Данилович Милославский, отец девушки Кирилл Полиектович Нарышкин был бедным дворянином. Однако благодаря протекции Матвеева он стал полковником стрелецкого полка в бытность Артамона Сергеевича головой московских стрельцов. Наталья Нарышкина к тому же доводилась дальней родственницей жене Матвеева.

Девушка была не только красива, но образованна и хорошо воспитана, а кроме того, умна, любознательна и добра. Все это сокрушило сердце сорокалетнего вдовца, и он вскоре решил взять ее в жены.

Однако, чтобы соблюсти приличия и обычаи старины, царь, объявив о намерении жениться, имени невесты не назвал, а для пущего сокрытия тайны назначил сбор невест для смотрин. На сей раз смотрины продолжались семь месяцев – с конца ноября 1669 по май 1670 года.

Они были прерваны на сорок дней по случаю кончины Алексея Алексеевича, но после этого срока продолжены. Конечно же, царь и на сей раз тоже сильно горевал, хороня своего старшего сына, к тому же уже достаточно взрослого. Горе отца усугублялось тем, что юноша был способным и любознательным. Его учителя, Матвеев и Симеон Полоцкий, искренне восхищались умом и знаниями царевича. Да и умер он внезапно, и это придало еще больший трагизм его кончине.

Царю было бы гораздо тяжелее переносить смерть сына, если бы не влюбленность его в Наталью Кирилловну.

Чтобы не нарушать традиционного хода событий, смотрины решено было продолжить. Теперь они носили еще более формальный характер, чем вначале, ибо практически царь знал, на ком он женится.

22 января 1671 года, через год после смерти старшего сына и почти через два года после смерти жены, состоялось венчание Алексея Михайловича и Натальи Кирилловны.

Пророчество звездочета

Спустя семь месяцев, в ночь на 29 августа 1671 года, московский звездочет и астролог монах Симеон Полоцкий заметил далеко от планеты Марс новую, невиданную им дотоле звезду. Симеон был первым в России придворным стихотворцем и главным воспитателем детей Алексея Михайловича. Кроме того, он считался авторитетнейшим богословом, чьи книги признавались иерархами православной церкви «жезлом из чистого серебра Божия слова».

Симеон имел свободный доступ к царю и на следующее утро явился к Алексею Михайловичу, чтобы сообщить ему о новой звезде, а заодно истолковать увиденный сон.

Беря на себя изрядную смелость, звездочет объявил царю, что его молодая жена зачала в эту ночь сына и, стало быть, родит его 30 мая 1672 года. Симеон не ограничился этим, а высказал и некое пророчество о царевиче: «Он будет знаменит на весь мир и заслужит такую славу, какой не имел никто из русских царей. Он будет великим воином и победит многих врагов. Он будет встречать сопротивление своих подданных и в борьбе с ними укротит много беспорядков и смут. Искореняя злодеев, он будет поощрять и любить трудолюбивых, сохранит веру и совершит много других славных дел, о чем непреложно свидетельствуют и что совершенно точно предзнаменуют и предсказывают небесные светила. Все это я видел как в зеркале и представляю все сие письменно».

С этой минуты осторожный и подозрительный Алексей Михайлович приставил к дому ученого монаха караул и снял его только тогда, когда убедился, что его жена действительно забеременела.

Рождение Петра Великого

28 мая у царицы начались предродовые схватки, и Алексей Михайлович призвал Симеона к себе. Роды были трудными. Однако Симеон уверил царя, что все окончится благополучно, а новорожденного следует наречь Петром. Все так и произошло.

Вот как об этом эпизоде писал историк М. П. Погодин: «При начале родильных скорбей Симеон Полоцкий пришел во дворец и сказал, что царица будет мучиться трое суток. Он остался в покоях с царем Алексеем Михайловичем. Они плакали вместе и молились. Царица изнемогала так, что на третий день сочли нужным приобщить ее Святых тайн, но Симеон Полоцкий приободрил всех, сказав, что она родит благополучно через пять часов. Когда наступил пятый час, он пал на колени и начал молиться о том, чтоб царица помучилась еще час. Царь с гневом рек: „Что вредно просишь?“ – „Если царевич родится в первом получасе, – отвечал Симеон, – то веку его будет 50 лет, а если – во втором, то доживет до 70“.

И в эту минуту принесли царю известие, что царица разрешилась от бремени и Бог дал ему сына…»

Это случилось в Кремлевском дворце 30 мая 1672 года, в день преподобного Исаакия Далматского, в четверг, «в отдачу часов ночных», т. е. перед рассветом.

Ребенок был длиной одиннадцать, а шириной три вершка, т. е. длиной пятьдесят, а шириной четырнадцать сантиметров. Младенца крестили в кремлевском Чудовом монастыре в храме Чуда Михаила Архангела, где до него были крещены цари Алексей Михайлович и Федор Алексеевич Романовы, а после Петра, в 1818 году, здесь же крестили и царя-освободителя Александра II.

Мальчик рос и воспитывался так же, как в свое время его старшие братья (по их матери – Милославские). До семи лет он находился под опекой мамок и нянек, а после этого перешел в мужские руки. Его первыми воспитателями стали боярин Родион Матвеевич Стрешнев и стольник Тимофей Борисович Юшков. Среди воспитателей Петра был и другой Стрешнев – Тихон Никитич, которого молва называла подлинным отцом царевича Петра. Этот слух распускала старшая сестра Петра – Софья Алексеевна, бывшая всего на шесть лет младше своей мачехи и не любившая ее.

Приводя потом доказательства особых отношений между Петром и Тихоном Никитичем Стрешневым, Софья отмечала сильную любовь Петра к последнему, а также тот факт, что он в письмах называл Тихона Никитича отцом. Однако это не совсем так. Петр называл Стрешнева Святым Отцом. Это было шутливое обращение, скорее прозвище, прижившееся в кругу друзей Петра в более поздние годы.

Однако версия об отцовстве Стрешнева была не единственной. Более нелепой, хотя и стойкой, оказалась сплетня об отцовстве патриарха Никона – собинного (особенного) друга Алексея Михайловича. Верившие этой сплетне отмечали сильное сходство Петра с Никоном, в том числе высокий рост, указывали на крайне доверительные и близкие отношения патриарха и Натальи Кирилловны.

Могло быть, наверно, и так, если бы не следующее обстоятельство: Никона за четыре года до рождения Петра сослали на Север – в Ферапонтов монастырь, откуда он никогда более в Москву не возвращался, а умер, когда Петру было девять лет.

Что касается династических событий в детские годы Петра, то следует отметить неожиданную смерть Алексея Михайловича, последовавшую 29 января 1676 года. Она повлекла за собой опалу Нарышкиных, так как на престоле оказался Федор Алексеевич, чьей матерью была покойная Мария Ильинична Милославская.

В. О. Ключевский об Алексее Михайловиче

«Люди прежних поколений боялись брать у Запада даже материальные удобства, чтобы ими не повредить нравственного завета отцов и дедов, с которыми не хотели расставаться, как со святыней, после у нас стали охотно пренебрегать этим заветом, чтобы тем вкуснее были материальные удобства, заимствованные у Запада.

Царь Алексей и его сверстники не менее предков дорожили своей православной стариной, но некоторое время они были уверены, что можно щеголять в немецком кафтане, даже смотреть на иноземную потеху, «комедийное действо», и при этом сохранить в неприкосновенности те чувства и понятия, какие необходимы, чтобы с набожным страхом помышлять о возможности нарушать пост в крещенский сочельник до звезды».

Другая мысль Ключевского посвящена двойственности помыслов и действий Алексея Михайловича: «Привычка, родственные и другие отношения привязывали его к стародумам. (Стародумами Ключевский называл консерваторов, ярых приверженцев старины. – В. Б.). Нужды государства, отзывчивость на все хорошее, личное сочувствие тянули его на сторону умных и энергичных людей, которые во имя народного блага хотели вести дела не по-старому. Царь не мешал этим новаторам, даже поддерживал их, но только до первого раздумья, до первого энергического возражения со стороны стародумов».

Третья мысль замечательного историка: «Несмотря на свой пассивный характер, на свое добродушно-нерешительное отношение к вопросам времени, царь Алексей много помог успеху преобразовательного движения. Своими часто беспорядочными и непоследовательными порывами к новому и своим уменьем все сглаживать и улаживать он приручил пугливую русскую мысль к влияниям, шедшим с чужой стороны. Он не дал руководящих идей для реформы, но помог первым реформаторам с их идеями… не дал ни плана, ни направления преобразованиям, но создал преобразовательное направление… В этом лице отразился первый момент преобразовательного движения, когда вожди его еще не думали разрывать со своим прошлым и ломать существующее. Царь Алексей Михайлович принял в преобразовательном движении позу, соответствующую такому взгляду на дело: одной ногой он еще крепко упирался в родную православную старину, а другую занес уж было за ее черту, да так и остался в этом нерешительном переходном положении. Он вырос вместе с поколением, которое нужда впервые заставила заботливо и тревожно посматривать на еретический Запад в чаянии найти там средства для выхода из домашних затруднений, не отрекаясь от понятий, привычек и верований благочестивой старины.

Это было у нас единственное поколение, так думавшее: так не думали прежде и перестали думать потом».

МОЗАИКА КОНЦА XVI И ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XVII ВЕКОВ

Предтеча ордена Святого Георгия Победоносца

О том, что в годы борьбы с польско-шведской интервенцией героизм был явлением массовым, свидетельствует то, что только за 1613-1619 годы было роздано 34 тысячи наград. Из них 620 крупных золотых – воеводам и командирам отрядов, а рядовым ратникам и ополченцам – маленькие золотые или серебряные монеты, которые носились на рукаве или на шапке.

На каждой монете было выбито изображение Георгия Победоносца, который являлся как бы предтечей тому Георгию, в честь которого Екатериной II 26 ноября 1769 года был учрежден военный орден Святого великомученика и победоносца Георгия, считавшегося на Руси покровителем воинов.

Первый столичный водопровод

Первый водопровод в Москве был построен в 1600-1601 годах, когда вода из Москвы-реки подавалась в Кремль на царский конюшенный двор, располагавшийся у Водовзводной башни Кремля. Оттого и башня, прежде называвшаяся Свибловой, стала именоваться Водовзводной.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!»

Одним из самых важных государственных актов конца XVI столетия был указ, запрещающий переходить крестьянину от одного хозяина к другому. До этого русские крестьяне имели право на такой переход в день Егория Холодного, который отмечался 26 ноября старого стиля.

Так как Георгий, Егор и Юрий – одно и то же имя, то этот день называли также и Юрьевым днем. И именно на Юрьев день, окончив все сельскохозяйственные работы, крестьяне получали расчет и могли перейти от одного хозяина к другому, если им почему-либо не хотелось больше жить и работать у прежнего помещика. Указ 1592 года запретил такой переход, которого раньше крестьяне ждали иногда не один год. Это породило поговорку: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» Из-за того, что при расчетах хозяева часто обманывали крестьян, появилось и выражение «объегорить», где в основе слова лежит то же имя – Егор.

«Жен и детей заложим!»

Самое знаменитое крылатое выражение во всю эпоху Смуты: «Жен и детей заложить», означающее не пожалеть ничего ради торжества великого дела, принадлежит одному из вождей нижегородского ополчения Кузьме Минину, когда тот обратился к гражданам Нижнего Новгорода с призывом помочь Москве в отражении польско-шведской интервенции.

Один из известнейших русских историков XIX века Сергей Михайлович Соловьев дает эти слова Кузьмы Захарьевича Минина в таком варианте: «Захотим помочь Московскому государству – так не жалеть нам имения своего, не жалеть ничего – дворы продавать, жен и детей закладывать».

Александр Николаевич Островский в драме «Козьма Захарьич Минин-Сухорук» дает этот призыв в такой интерпретации: «Не пожалеем наших достояний! Не пощадим казны и животов! Мы продадим дворы свои и домы! А будет мало: жен, детей заложим!»

Рождено эпохой

XVII век принес в наш язык немало крылатых фраз. Они живут в нашем языке до настоящего времени. Познакомимся с некоторыми из них.

«Делу время и потехе час»

Вспомним выражение «Делу время и потехе час». Оно появилось в 1656 году и принадлежало Алексею Михайловичу. По его приказу была составлена книга, в которой содержались правила соколиной охоты, любимой потехи царя.

В конце книги Алексей Михайлович сделал приписку: «Правды же и суда и милостивые любве и ратного строя не забывайте: делу время и потехе час», – т. е., увлекаясь потехой, охотники должны были не забывать и о главном деле – службе царю и Отечеству.

Верста коломенская

Одним из самых старых и самых любимых царских подмосковных сел было Коломенское. В нем находился огромный затейливый Потешный дворец из 270 зал и комнат, а из Москвы вела к Коломенскому широкая, ровная дорога, посыпанная песком, с крепкими мостами, с верстовыми столбами по бокам. Эти верстовые столбы были в сажень высотой, и потому высоких людей москвичи стали называть «верста коломенская».

Долгий ящик

В Коломенском возле царского дворца, на возвышении, стоял особый ящик, охраняемый стрельцом с бердышом и саблей. Этот ящик был предназначен для подачи жалоб любым человеком, кто бы он ни был. Так как жалоб было очень много, то и ящик сделали большим, глубоким и длинным, или, как тогда говорили, долгим. Из-за того, что разбор множества жалоб, поступавших от простых смертных, не имевших лазеек во дворец, происходил очень долго, и возникла поговорка: «Положить дело в долгий ящик».

«У черта на куличках»

Была когда-то пословица: «Москва стоит на болоте, ржи в ней не молотят». И в самом деле, на территории Москвы и вокруг нее было немало болот, которые называли кулички, или кулишки. А так как, по народным поверьям, в болотах водилась всякая нечистая сила, то и чертей стали называть кулишами. Отсюда появилось и выражение: «У черта на куличках». Только в старой Москве было минимум три церкви, стоявшие на болотах: Рождества Богородицы, Трех Святителей и наиболее известная – Всех Святых на Кулишках в Китай-городе, сохранившаяся и поныне. Она была построена на месте деревянной церкви Дмитрия Донского, поставленной после возвращения русских ратей в 1380 году с Куликова поля. И хотя теперь выражение «У черта на куличках» означает глушь, даль и захолустье, церковь Всех Святых на Кулишках стоит в полуверсте на северо-восток от Кремля. Болот в Москве было много, и в полуверсте к югу от Кремля тоже было болото, сохранившее о себе память тем, что на его месте возникла Болотная площадь, где в 1775 году был казнен Емельян Иванович Пугачев (1742-1775).

«На курьих ножках»

Выражение «Избушка на курьих ножках» обозначало не только жилище сказочной Бабы-яги, но в реальной жизни применялось к тем деревянным срубам, которые ставили на пеньки с обрубленными корнями, чтобы предохранить эти срубы от загнивания.

В Москве даже была маленькая деревянная церквушка, стоявшая на пеньках и называвшаяся «Никола на курьих ножках».

«Не мытьем, так катаньем»

Вот еще одно крылатое выражение, пришедшее к нам из XVII столетия, которое и сегодня существует как поговорка: «Не мытьем, так катаньем». И чаще всего мы связываем ее со стиркой и глаженьем белья. Только при добавлении слов: «Я заставлю тебя сделать это не мытьем, так катаньем» – мы задумываемся лишь иногда, как «мытьем» или «катаньем» можно заставить человека сделать то, чего он не хочет?

А теперь раскроем подлинный смысл этой старинной пословицы, возникшей в период Средневековья: «мыт» – пошлина за что-либо, которую взимали «мытари» – сборщики пошлин. Отсюда – глагол «мытарить» и выражение «терпеть, переносить всяческие мытарства». Что же касается слова «катанье», то оно происходит от слова «кат», что значит «палач, мучитель, заплечных дел мастер», и потому «катанье» – мучение, пытка. Таким образом, пословица «Не мытьем, так катаньем» означает: «не поборами, так мучениями».

Пытки и казни в России

После того как вы, уважаемые читатели, узнали, что «катанье – мучение, пытка», думается, будет уместно продолжить разговор на тему о пытках и казнях, которые практиковались в средневековой Руси.

В России, так же как и повсюду в Средневековье, существовали пытки. По заведенной практике первым пытали доносчика, отсюда и поговорка: «Доносчику (доказчику) – первый кнут». Если он на пытке не отказывался от своего доноса, тогда вели на пытку обвиненного.

Наиболее распространенным орудием пытки, наказания, а иногда и казни был кнут шириной в палец и длиной в пять локтей (2-2,5 м). Кнутом нередко забивали до смерти. Кнутобойцы, или заплечных дел мастера, так они назывались из-за того, что били кнутом из-за плеча, принимались на свою службу из людей всякого звания, и было их в Москве даже при «тишайшем» Алексее Михайловиче около полусотни человек.

Пытка кнутом производилась в застенке Разбойного или Земского приказов в Москве или же в Губной избе в провинциальных городах. При Петре I к концу его царствования к пыткам стали прибегать более осторожно, в зависимости от того, каким было преступление и кто обвинялся. Освобождались от пытки дворяне, «служители высоких чинов», люди старше семидесяти лет, недоросли и беременные женщины.

Но пытки не полегчали, а подход к ним стал даже более утонченным. Так, в тех случаях, когда вся семья могла знать о преступном замысле или преступлении, рекомендовалось сначала пытать жену, потом взрослых детей и в конце – мужа и отца в присутствии друг друга, если, конечно, их показания не должны были быть тайной для дальнейшего уличения в сообщничестве.

Пытки были запрещены только в царствование Александра I указом 1801 года. Однако нередко и после этого они применялись под видом телесных наказаний и соблюдения особо строгого режима – людей забивали в колодки, держали на цепи, били розгами и шпицрутенами и т. д.

Пытали так: пытаемому обвязывали руки подле кисти веревкой, обшитой войлоком, заводили руки назад, а на ноги привязывали еще одну веревку, заканчивавшуюся петлей. Пытаемого поднимали на дыбу, и руки его выворачивались из суставов, причем один палач вставал ногой в петлю и тянул тело вниз, а второй – начинал бить кнутом по обнаженной спине. В час палач наносил 30-40 ударов, и от каждого удара на спине образовывалась рана, иногда глубиною до костей, как будто ножом содрали длинную полосу кожи. Если на первой пытке предполагаемый преступник не сознавался, то через неделю его пытали снова и затем через неделю еще раз, добавляя пытку огнем или раскаленным железом. Впрочем, опытный палач мог убить кнутом с трех и даже двух ударов.

Пытка применялась по делам о заговорах, разбое, государственной измене, убийствах и при обвинении по гражданским делам, когда государству наносился особенно большой вред.

В конце XVII века такие преступники назывались «заведомые воры и заводчики и всему Московскому государству подъискатели и разорители». Особенно жестоко преследовались и те, которые «мыслили воровским своим умыслом на государево здоровье», а также за «неистовые слова про государево здоровье».

Если при неочевидности вины обвиняемый переносил три пытки и не сознавался, его отпускали на свободу.

Менее распространенные, но все же нередко применявшиеся пытки нашли свое отражение в ряде пословиц. Не требует комментария пословица: «Узнать (или выведать) всю подноготную». Сложнее сегодня понять, что означает «В три погибели согнут, в утку свернут». Пытаемого сгибали и голову его привязывали к ногам, а затем, вдев в веревку палку, крутили так, что его голова касалась ног. Это-то и называлось «согнуть в три погибели» (первоначально: «погнибели») и «свернуть в утку». Здесь «утка» – от «уткнуть». Практиковалось и «сокрушение ребер», когда их ломали железными клещами, в наиболее тяжелых случаях раскаленными докрасна. Здесь не идет речь о мучительных казнях, придуманных Иваном Грозным, о чем подробно и красноречиво пишет Николай Михайлович Карамзин в своей «Истории государства Российского», а лишь об обычных методах следствия.

Однако не следует думать, что Россия была каким-то исключением. На Востоке да и на Западе пытки и казни были пострашнее и поизощреннее русских.

Правда, и в России применяли порой и то, что было распространено на Западе: повешение; колесование, когда в большое тяжелое колесо с толстыми спицами закладывали сначала руки, а потом ноги казнимого и ломали их, а потом иногда отрубали голову, а иногда оставляли умирать в долгих мучениях; четвертование, когда отрубали на плахе руки и ноги и после долгой паузы – голову. И казнь восточную – посажение на кол. Отсечение головы считалось наряду с повешением самой легкой казнью. Специфически русской казнью было сожжение в срубе, когда казнимого приковывали цепями к столбу, врытому посередине сруба, и затем поджигали сруб, оставляя несчастного в пожаре метаться на цепи.

Впоследствии стал также широко практиковаться и расстрел.

«Потянули к Варваре на расправу»

Завершая сюжеты о пытках и казнях, хочу познакомить вас с одним из тех мест, где находился пыточный застенок в Москве.

На Варварке стояла церковь Варвары Великомученицы, за которой располагался один из пыточных застенков. Когда кто-либо попадал в этот застенок, о нем говорили: «Потянули к Варваре на расправу». Впоследствии первоначальный смысл выражения был потерян, и оно стало означать в переносном смысле, что того или иного человека арестовали и заключили в тюрьму.

Появление русского портрета

Во второй половине XVII века полному господству церковной, иконописной, живописи приходит конец. В ее недрах возникает русская портретная живопись, героями коей становятся живые люди. Это, несомненно, было заслугой тех изографов, так по-гречески называли иконописцев, которые осмелились запечатлеть современников на своих полотнах.

Новое течение возникло среди живописцев, работавших в Оружейной палате, чью иконописную мастерскую в середине 60-х годов возглавил выдающийся русский художник Симон Федорович Ушаков. Его учениками были талантливые портретисты Иван Безмин, Дорофей Ермолаев, Федор Юрьев.

В 1670 году Ушаков написал портрет царя Алексея Михайловича, предназначавшийся в подарок Александрийскому патриарху Паисию. Этот портрет носил переходный характер от иконописи к светской живописи и был написан еще со старых образцов, представлявших собой церковную живопись.

А уже на следующий год Федор Юрьев написал портрет Алексея Михайловича «с живства», т. е. с натуры.

К сожалению, ни портрет работы Ушакова, ни портрет работы Юрьева до нас не дошли.

В 70-е годы Ушаковым и Юрьевым, а также и другими художниками были написаны портреты царей: Алексея Михайловича, Федора Алексеевича и Михаила Федоровича.

В 1678 году живописец Карп Золотарев написал большой портрет патриарха Иоакима, использовав разные краски, золото и серебро.

Эти живописцы пользовались поддержкой А. С. Матвеева, когда он возглавлял Малороссийский и Посольский приказы. Успехи первых русских живописцев были столь значительны, что с 1683 года их отделили от иконописцев, создав для них самостоятельную Живописную палату, которую возглавлял Безмин, а Ушаков остался руководителем палаты иконописной.

В Живописной палате вместе с русскими мастерами работали голландские художники Ганс Детерс и Даниил Вухтерс, поляк Станислав Лопуцкий, грек Апостол Юрьев, армянин Иван Салтанов. Они передавали секреты своего мастерства русским живописцам, заимствуя и у них традиционные приемы русской иконописи.

В 1682 году Ушаков, Безмин и Салтанов создали поясной портрет Алексея Михайловича, хранившийся в Оружейной палате. Потом была сделана и копия этого портрета, украшающая дворец князя В. В. Голицына.

Портрет этот – исключительно живописный, наполненный жизненностью и реалистичностью – справедливо считается первым станковым светским портретом, написанным маслом на холсте, и начинает важный новый этап на пути становления русского портрета.

В последующие годы из этого кружка живописцев вышли портреты патриарха Никона: сначала однофигурный, где патриарх был изображен в рост, в торжественном облачении первосвященника, и второй, на котором Никон был представлен в окружении Клира, состоящего из восьми иерархов. Этот портрет очень реалистичен. Никон передан без всяческих прикрас: он некрасив, скуласт, нос его велик и красен, веки – опухлы.

В конце 1686 года был написан портрет стольника Григория Петровича Годунова – черноусого красавца, держащего в правой руке шапку, а левой лихо подбоченившегося. Этот портрет был уже начисто лишен каких-либо иконописных черт и, как справедливо отличают искусствоведы, представляет облик нового человека, стоящего на рубеже двух эпох русской истории.

Если первые герои русских портретов были цари и патриархи, то, начиная с фигуры стольника Г. П. Годунова, отечественные художники второй половины XVII века сделали действующими лицами своих живописных полотен вологодского купца Г. М. Фетиева, пожертвовавшего крупную сумму на строительство в Вологде храма Святого Владимира; архидьяконов Стефана и Лаврентия, архиепископа Афанасия. Последний портрет был написан «слово в слово», т. е. с большой достоверностью, Степаном Дементьевичем Нарыковым.

В конце XVII столетия были созданы портреты стольника Василия Федоровича Люткина, воеводы Ивана Власова, князя Ивана Борисовича Репнина, боярина Льва Кирилловича Нарышкина, однофигурные парадные портреты, на которых персоны изображены в рост, с оружием на поясе, одеты в богатые кафтаны и ферязи.

Такими были первые шаги русской портретной живописи, стоящей на пороге XVIII столетия.

Московские фонари

В Москве еще в 1602 году появились первые фонари. Это произошло из-за приезда в город датского принца Иоанна, жениха дочери Бориса Годунова Ксении. Была осень, темнело уже довольно рано, и потому царь Борис приказал поставить высокие железные жаровни и на них зажечь костры, следя, чтобы угли не падали на деревянные мостовые.

Но это новшество не привилось, и москвичи продолжали ходить ночами по улицам с фонарями в руках.

Проблема с освещением улиц решилась через столетия.

27 ноября 1730 года было велено всем домовладельцам с наступлением темноты и до полуночи ставить на подоконники выходящих на улицу окон зажженные свечи или ставить возле дома столб с фонарем и следить, чтоб фонарь горел тоже до полуночи.

А через месяц велено было поставить по всем улицам единообразные масляные фонари расстоянием друг от друга 10 саженей (около 20 метров). Чем беднее был район и улицы дальше от центра, тем реже стояли на них фонари. Сначала вся фонарная служба была отдана пожарным. Фонари горели только с сентября до мая, от сумерек до полуночи. В 1806 году в Москве на освещение улиц было израсходовано 10 518 пудов масла и 70 пудов фитиля.

А с 1862 года в фонари стали заливать керосин. Через четыре года появились первые газовые фонари, а в конце XIX века и электрические.

Новшества в одеянии

Несмотря на то что в XVII веке одежда россиян в основном оставалась традиционной, все же и сюда проникали новшества.

Новая ткань – бумазея

В XVII веке в России появилась новая ткань. Это была бумазея, которую русские называли бомбазеей или бамбазеей. Слово это произошло от итальянского «бамбагия» – хлопок. Бумазея представляла собой мягкую хлопчатобумажную ткань с начесом с одной или двух сторон. Она имела спокойные, неброские тона, хорошо сохраняла тепло и шла на изготовление женских платьев и кофт, мужских рубах.

Новая одежда – душегрея

В XVII веке очень широкое распространение получила теплая легкая женская одежда – душегрея, чаще всего без рукавов и без воротника, которую носили на бретельках. Душегрею называли и душегрейкой, и шугаем, и кацавейкой, и епанечкой.

Правда, епанечка была с воротником, но во всем прочем повторяла душегрею.

Душегреи являлись парадной одеждой крестьянок и часто шились из куска парчи или бархата, отделывались позументом, жемчугом, вышивкой шелком самых разных ярких цветов.

Дополнения к одежде священнослужителей

Во второй половине XVII века, после реформы патриарха Никона, православные священнослужители стали носить камилавки – высокие жесткие шапки цилиндрической формы. В 1798 году указом императора Павла стало обязательным ношение камилавок двух цветов: для монахов – черного, для священников – фиолетового. И сами камилавки, и их цвета сохранились и поныне.

СЛОВЕСНОСТЬ И ПРЕМУДРОСТЬ XVII СТОЛЕТИЯ

Шемякин суд

Эта повесть, одна из самых любимых на Руси, появилась в XVII веке и сразу же стала настолько популярной, что по имени одного из ее героев, судьи Шемяки, несправедливый суд стали называть «Шемякиным судом». Иногда имя судьи Шемяки соединяют с прозвищем звенигородского князя Дмитрия Шемяки, жившего в XV веке и оставившего о себе недобрую память, как своевольного и коварного правителя, получившего свое прозвище от слова «шеемяка», т. е. человек, мнущий шею другим – своим противникам (сравните со словом «кожемяка» – тот, кто мнет кожу).

Возможно, связь прозвища князя Дмитрия Звенигородского с судьей Шемякой из повести «Шемякин суд» имелась. Однако популярность повести была в ее занимательности и назидательности. Вот кратко ее сюжет.

Жили два брата – богатый и бедный. Бедный одолжил у богатого лошадь, но из-за того, что у него не было хомута, привязал лошадь к своим саням ее собственным хвостом. Лошадь рванула сани и оторвала себе хвост. Когда бедный брат возвращал богатому брату лошадь, тот не взял ее, а повел в город к судье Шемяке.

По дороге остановились братья в селе, в избе у попа. Бедный прилег отдохнуть на полати, но сорвался и задавил младенца в зыбке, попова сына. Наутро уже и поп пошел к судье, чтобы обвинить бедного брата в смерти сына-младенца. Бедный же, идя к судье, от отчаяния решил покончить с собой, и когда переходили они все трое через мост надо рвом перед городскими воротами, бедный прыгнул в ров, желая убиться насмерть. Однако не тут-то было. По дну рва в это время некто вез своего отца-старика мыться в баню. На этого-то старика и упал бедняк и задавил его насмерть.

И привели бедняка к судье, обвиняя уже в трех преступлениях. Бедняк же, размышляя, как ему избавиться от напасти, взял камень, завернул его в платок и положил в шапку.

Первым бил челом судье брат, обвинивший бедняка в том, что он обезобразил взятую у него лошадь.

«Ответствуй!» – сказал судья Шемяка, и бедный, не зная, как оправдаться, показал судье завернутый в платок камень. А судья подумал, что это узелок с золотом, и сказал богатому брату: «Не бери у него лошади, пока у той не вырастет хвост».

По второму делу, снова увидев узелок, судья решил так: «Коли он у тебя сына зашиб, отдай ему свою жену-попадью до тех пор, пока от попадьи не добудет он ребенка тебе».

По третьему делу, снова увидев узелок, судья решил так: «Взойди на мост, – сказал он сыну убитого старика, – а убийца твоего отца пусть станет под мостом. И ты с моста упади на него и убей его, как он убил твоего отца». Когда все они вышли из суда, богатый брат решил, не дожидаясь, пока у лошади отрастет хвост, купить ее у бедного за пять рублей. Поп за жену отдал бедному десять рублей. И третий тоже дал ему мзду, побоявшись прыгать с моста в ров.

Судья же прислал к бедному своего слугу и велел взять узелки, которые бедняк ему показывал. И бедняк показал слуге камень и сказал: «Если бы он не по мне стал судить, я бы его тем камнем убил». И когда судья от слуги обо всем этом узнал, то поблагодарил Бога за то, что рассудил все дела именно так, потому что иначе бедняк убил бы его.

«Горе лыком подпоясано»

В XVII веке на Руси родилась повесть «О горе-злочастии». В ней впервые встретилось и популярное, по-видимому простонародное, бытовавшее тогда выражение: «Горе лыком подпоясано», – как «разительное изображение нищеты», по определению А. С. Пушкина в его заметке о старинных пословицах и поговорках.

Аника-воин

В XVI веке на Руси появилась переведенная с греческого языка повесть «Прение живота со смертью», т. е. «Борьба жизни со смертью», а главным героем повести был хитрый, хвастливый, но трусливый воин, который обещал победить смерть, но, увидев ее, испугался и, наоборот, был побежден ею. В русском переводе воина звали Аника. В византийском же подлиннике его имя было Дигенис, а эпитет Аникитос, ко-

торый часто стоял с именем Дигениса, означал «непобедимый», разумеется, в ироническом смысле.

Аника-воин был очень популярен в русском народе, изображался на лубочных картинках и в народных интермедиях. Его имя стало нарицательным для задиры и хвастуна, терпящего поражение.

Расколоучитель Аввакум и его премудрость

Аввакум Петров – одна из ярчайших фигур XVII века. Родился он около 1620 года, в семье небогатого священника, в селе Григорьеве, Нижегородского уезда. Когда Аввакуму было 16 лет, отец его умер, и он остался с матерью, оказавшей сильное влияние на его нравственно-религиозное развитие. В 1638 году Аввакум женился и поселился в селе Лопатищи, где был рукоположен в дьяконы, а в 1644 году – в священники. В 1647 году из-за раздоров с местным «началием» он ушел с женой и сыном в Москву, где вскоре же сблизился с членами «Кружка ревнителей благочестия», группировавшимися вокруг духовника царя Алексея Михайловича – Стефана Вонифатьева. Члены кружка отличались высокой богословской грамотностью и ставили перед собою цель бороться с недостатками и пороками духовенства. Одним из членов кружка был архимандрит Новоспасского монастыря, будущий патриарх – Никон. Затем Аввакум познакомился и с царем, а после того, как Никон в 1652 году стал патриархом, Аввакум был назначен протопопом в город Юрьевец. Здесь он решительно выступил за благочестие и строгость нравов, за то, чтобы и миряне и духовенство полностью платили налоги в патриаршую казну, за что был избит толпой и бежал в Москву, где и остался служить в Казанском соборе, рядом с Красной площадью. Однако в этом же 1652 году Аввакум выступил против реформы церкви, проводимой Никоном, за что был аре-стован и через год выслан в Тобольск.

И снова, проповедями за чистоту нравов и благочестие, за приверженность старой вере, восстановил против себя и прихожан, и местное начальство и по доносу был сослан в Якутск, оттуда началось его беспрерывное странствие по острогам Сибири, в которых его и били кнутом, и кидали зимой в неотапливаемые подвалы и башни. После 10 лет мучительных скитаний Аввакум был возвращен в Москву, в 1666 году решением Церковного собора лишен сана и предан проклятию, а на следующий год с тремя своими единомышленниками сослан в Пустозерск и посажен в «земляную тюрьму».

Но и там он продолжал не признавать новую «никонианскую» церковь, отстаивая «древлее византийское благочестие». Сидя в тюрьме, написал 80 посланий, писем и челобитных, разъясняя смысл своего противостояния «никонианам». Кроме того, Аввакум написал автобиографическое «Житие» и «Книгу бесед», которые переписывались многими его сторонниками.

14 апреля 1682 года Аввакум и три его соузника – расстриженные священники Лазарь, Епифаний и Федор – решением очередного Церковного собора 1681-1682 годов были заживо сожжены в срубе в Пустозерске.

Давайте познакомимся с избранными высказываниями протопопа Аввакума.

• Беги от еретика, но с премудрым держи советы сердечные.

• Блудное похождение в человеке рождают пища и вино, от того же – и ума недостаток, и непочтение к Богу, и забвение смерти.

• Богатому поклонись в пояс, а нищему – до земли.

• Богаче всех богатых и славнее всех славных тот, кто живет в вере Христовой и творит дела, угодные Господу.

• В каких это правилах написано, чтобы царю церковью владеть и догматы изменять? Ему подобает лишь оберегать ее от волков, ее губящих, а не толковать и не учить, как веру держать и как персты слагать. Это не царево дело, а православных епископов да истинных пастырей, которые души свои готовы положить за стадо Христово, а не тех пастырей слушать, которые готовы и так и сяк на одном часу перевернуться, ибо они волки, а не пастыри, душегубы, а не спасители: своими руками готовы пролить кровь неповинных и исповедников православной веры бросить в огонь. Хороши законоучители! Они такие же, как земские ярыжки, – что им велят, то они и творят.

• Возлюбите воздержание, пост, молитву, чистоту души и тела и следуйте угодникам Божиим, кои таким образом уготовили себе жизнь вечную.

• Если хочешь быть помилован Господом, сам также милуй, хочешь, чтобы тебя почитали, – почитай других, хочешь есть – корми других, хочешь взять – другому давай: это и есть равенство, а рассудив как следует, себе желай худшего, а ближнему – лучшего, себе желай меньше, а ближнему – больше.

• Заботьтесь о ближних своих и домашних своих – муж о жене, жена о муже; отец о сыне, сын об отце; мать о дочери, дочь о матери; брат о сестре, сестра о брате.

• Истинному иноку подобает совершать угодные Господу дела.

• Муж жене и жена мужу воздают должную любовь, и пьют чистую воду из своего источника, и не ходят к чужим колодцам, но пьют свою воду. Просто говорю: други от друга не соблудите и не желайте чужой красоты. В каждом колодце вода одинакова и ничем не отличается от другой. Так и совокупление мужа и жены, только красота чужая способница греху, а сладость смешения – одна.

• Не возноситесь друг перед другом, родные братья и сестры, и не обижайте друг друга ни словом, ни делом, ни помышлением, но должен меньший брат повиноваться старшему, а старший о младшем должен постоянно заботиться.

• Не ищите риторики и философии, ни красноречия, но живите здравым умом, ибо ритор и философ не могут быть истинными христианами.

• Не сотворившим милость и суд бывает без милости.

• Понимаете ли что такое – любовь? Голодного накорми, жаждущего напои, нагого одень, бездомного введи в свой дом, священников и иноков почитай – голову свою преклоняй перед ними до земли; придя в темницу, утешь узников, о вдове и сироте позаботься, грешника наставь на покаяние и научи творить Божьи заповеди, должнику помоги, обиженного защити, страннику укажи путь, проводи его и поклонись ему. И за всех молись об их здравии и спасении. Это и есть сила любви.

• Почитай братьев и сестер, не говори им ничего досадного и грубого, тем более не возносись перед ними, ибо рождены все вы одною утробою и вскормлены единою грудью; одна мать воспитывала вас, и одни руки носили вас, и одинаково скорбела она сердцем своим обо всех вас и равно любила каждого из вас.

• Праведник светит, как светильник, не угасая, и люди, видя его, – веселятся.

• Прелюбодею и на Пасху без милости мучиться. Рассуждайте о словах Христа: своего врага люби, а не Божия.

• Чистый и святой путь – заповеди Божии. Этим путем идут святые и чисто и непорочно живущие христиане.

• Чти отца твоего и мать твою и преклоняй главу свою к их стопам, ибо мать родила тебя из утробы своей, претерпев немалые страдания, отец же всегда соболезнует тебе и всегда о тебе печалится. Того ради старость его поддержи, болезнь его излечи, седины его облобызай и накорми его сладкою пищей. То же самое твори и матери своей, а если стала она от старости ветха, носи ее на руках, а через грязь перенеси на своих плечах, прежде ее накорми, а потом уже и сам вкуси, с похвалою припади ко груди ее и расцелуй мать свою – корень рождения своего. Ибо, как ты родителям своим сотворишь, так же и дети твои воздадут тебе тою же мерою.

ФЕДОР АЛЕКСЕЕВИЧ

Царская семья после смерти Алексея Михайловича

В день смерти отца, 29 января 1676 года, Федору было четырнадцать лет. Он выглядел не просто болезненным, но очень больным человеком: его водили под руки, он быстро уставал, плохо видел и слышал. Он был худым и высоким, безусым и с редкой бородкой в годы зрелости, что тогда считалось признаком недужности. Федор был воспитанником Симеона Полоцкого и потому образован в церковной истории, знал польский язык и латынь, а также постиг начала стихосложения. Когда учение завершилось, воспитателем и наставником Федора стал уже знакомый нам Артамон Сергеевич Матвеев.

Когда было Федору двенадцать лет, был он объявлен наследником престола, а в день своей смерти отец благословил его на царство.

Сразу же после вступления Федора Алексеевича на престол разгорелась борьба между сторонниками его покойной матери, в девичестве Милославской, и противостоящей им вдовствующей царицы Натальи Кирилловны Нарышкиной, родившей Алексею Михайловичу троих детей – Петра, Наталью и Федора, умершего четырехлетним в 1678 году.

Что же касается детей от Милославской, старших возрастом, нежели дети Нарышкиной, то их, кроме Федора Алексеевича, оставалось семь человек: один мальчик, девятилетний Иван, и шесть девушек.

«В тереме царя Алексея, – писал историк Иван Егорович Забелин, – было шесть девиц, уже возрастных, стало быть, способных придавать своему терему разумное и почтительное значение».

Им было от четырнадцати до двадцати пяти лет. Но их пол, по старому русскому обычаю, не давал права ни одной из них занять престол помимо их брата – Федора.

Причем, хотя были живы три сына Алексея Михайловича, старшим из всех был Федор, и поэтому престол переходил к нему.

Борьба сторонников Милославской и Нарышкиной

Несмотря на очевидную правоту Федора Алексеевича, занявшего трон не только по старшинству и «первородству» по мужской линии, но и получившему благословение на царство от самого покойного государя, сторонники царя Федора все-таки опасались Нарышкиных и решили полностью лишить какого-либо влияния вдовствующую царицу Наталью Кирилловну, ее родственников и приближенных.

Первый удар нанесли они по Матвееву, отобрав у него Аптекарский приказ, а вслед за тем, обвинив его в неуплате денег голландцу Люнсу Гею, отняли и Посольский приказ. После этого Артамона Сергеевича отправили воеводой в Верхотурье, но все, конечно, понимали, что это – ссылка в далекую крепостцу, стоявшую на границе с Сибирью.

Местом, где надлежало жить Матвееву, был определен Пустозерск, в котором уже много лет сидел в подземном срубе протопоп Аввакум.

Взяв с собою десятилетнего сына Андрея, Матвеев уехал в Верхотурье.

Следом за ним в ссылку были отправлены братья Натальи Кирилловны – Иван и Афанасий, обвиненные в подстрекательстве к убийству царя.

Мужание и царствование

В 1679 году семнадцатилетний царь начал брать бразды правления в свои руки. Он поставил во главе правительства своих приближенных: Ивана Максимовича Языкова, бывшего до того его постельничим, и Алексея Тимофеевича Лихачева.

Правительство ранней весной 1680 года произвело межевание вотчинных и помещичьих земель, сильно ослабив споры, возникавшие до этого между помещиками.

В этом же году Федор Алексеевич окончательно «вошел в возраст».

В восемнадцать лет Федор женился, причем не по старому обычаю, а довольно романтично. Однажды во время крестного хода он заметил девушку, которая ему очень понравилась. Он велел узнать, кто она, где живет.

С того момента его внимание было приковано к ней – Агафье Семеновне Грушецкой, жившей в доме одного из думных дьяков.

Симпатия переросла в любовь, и в июле 1680 года Агафья Семеновна стала московской царицей. Однако замужество оказалось недолгим: она умерла родами ровно через год после свадьбы, а рожденный ею мальчик прожил лишь полторы недели.

Милославские были недовольны женитьбой Федора Ивановича, и он стал проявлять симпатии к роду Нарышкиных. Именно при Агафье Семеновне он велел перевести Матвеева из Пустозерска в Мезень, город хоть и тоже отдаленный, но по сравнению с Пустозерском несравненно более благоустроенный и вполне пригодный для житья. К сыну Матвеева был даже приставлен учитель – поляк, чтобы обучить его польскому языку и латыни.

Тогда же, в 1680 году, тяжело заболевший Симеон Полоцкий завещал «единомудрому себе в науках Сильвестру Медведеву, ученику своему», место придворного ученого, а сразу же после смерти учителя стал он и настоятелем Заиконоспасского монастыря.

Тогда же стал Медведев и придворным поэтом, уступив затем это место своему родственнику Кариону Истомину.

В следующем, 1681 году на деньги царя Федора в Заиконоспасском монастыре было открыто славяно-латинское училище, называвшееся «Училищем свободных наук», где преподавались и духовные и светские дисциплины – от богословия до медицины и мореплавания. Эти науки преподавали самые просвещенные православные монахи.

Однако в их преподавании оказалось много такого, что сильно отдавало «латинством», ибо науки естественные и точные были сориентированы на Запад, и Сильвестра обвинили в отходе от православия, и особенно ревностно обвинял его в этом сам патриарх Ио-аким.

Упрямый настоятель не сдался, и тогда клевреты Иоакима распустили по Москве слух, что Сильвестр замышляет на жизнь патриарха.

Правда, это случилось позднее, но было следствием вражды, вспыхнувшей в самом начале 80-х годов.

Отмена местничества

В январе 1682 года в Москве состоялся Собор служилых людей, высказавшийся за отмену местничества.

Об этом, уважаемые читатели, речь уже шла в первой книге «Неофициальной истории России» в разделе «Генеалогия, сиречь родословие».

Молодой царь был слаб здоровьем, но ему никак нельзя было отказать в уме и способности подобрать себе хороших помощников, умевших правильно мыслить, смотреть вперед и видеть ясную историческую перспективу. На Соборе служилых людей были созданы две комиссии из выборных людей: первая – для выработки новой системы обложения и сбора податей и налогов, вторая – по реформированию на европейский лад русского войска. Все это впоследствии справедливо считали первыми шагами, сделанными Россией по той дороге, по которой повел ее Петр Великий.

И, наконец, существеннейшим мероприятием, проведенным по инициативе князя Василия Васильевича Голицына, была отмена чисто русского средневекового обычая местничества. Название его произошло от правила считаться «местами» за царским столом на различных дворцовых церемониях и, что самое важное, на гражданской, военной и дипломатических службах. Место того или иного придворного или служилого человека зависело от его происхождения, от «отеческой чести», от заслуг его предков перед российскими государями.

Система этих взаимоотношений и ценностей была сложна, запутанна и дремуча, как чаща старого леса, состоящего из генеалогических дерев. Поэтому местнические споры были предметом постоянного разбирательства царем и Боярской думой, разбирательства часто бесплодного, бессмысленного и скандалезного.

С течением времени местничество расползлось по Руси подобно эпидемии, проникнув из дворца в Приказы, в города и даже в среду торговых людей.

Царским указом, подкрепленным приговором Боярской думы, 12 января 1682 года местничество было устранено, отчего князь Голицын нажил себе немало врагов, но и приобрел стойкие симпатии таких людей, как Софья. Федор Алексеевич не только отменил местничество, он запретил колесование и четвертование и вообще отсечение членов, что снова ввел в обиход его младший брат Петр, снискавший славу просвещенного монарха и великого реформатора.

Свершения и неосуществленный проект

При Федоре была основана Славяно-греко-латинская академия – первое гуманитарное учебное заведение, высшее, хотя так оно и не называлось, но бывшее таковым по сравнению со всеми прочими существовавшими в одно с ним время.

При нем же обсуждался проект создания Академии художеств, куда предполагалось принимать кого угодно, лишь бы соискатель выявил при приеме способности живописца. Предполагалось, что, если учащимися окажутся дети нищих, и тогда они будут приняты на казенный счет.

И не случайно именно при Федоре Алексеевиче стали стричь волосы, брить бороды и носить «немецкое» платье.

Через семь месяцев после смерти Агафьи Семеновны, в январе 1682 года, царь женился на крестнице Матвеева – Марфе Матвеевне Апраксиной. И вслед за тем в Мезень выехали гонцы, отвозя царскую грамоту о приглашении боярина Матвеева в Москву, о возмещении ему всех убытков и возвращении всех имений и вотчин.

Однако вскоре после новой женитьбы Федор Алексеевич заболел.

Болезнь и смерть Федора Алексеевича

Болезнь Федора Алексеевича оказалась для Софьи прекрасным поводом, чтобы покинуть терем. Возле постели больного она познакомилась с монахом Сильвестром Медведевым – великим книгочеем и эрудитом, любимым учеником, а потом и секретарем Симеона Полоцкого. Одновременно Медведев трудился на Печатном дворе и в Заиконоспасском монастыре, где преподавал языки и грамматику. Там же познакомилась она с полководцем, боярином и князем, начальником Пушкарского и Владимирского судного приказа, князем Василием Васильевичем Голицыным.

Голицын знал латынь, греческий, немецкий и польский языки, принимал в своем доме, обихоженном по-европейски, иноземцев, занимался проектом реформ, по которым Россия должна была преобразоваться на европейский лад.

Софья была молода и темпераментна и у одра больного брата влюбилась в тридцативосьмилетнего Голицына.

27 апреля 1682 года Федор Алексеевич умер на двадцать первом году жизни.

Все познается в сравнении…

Семилетнее царствование Федора на самом деле было не более чем трехлетним, ибо его венчали на царство, когда сравнялось ему четырнадцать лет. Затем шло семилетнее правление Россией его сестры – Софьи. Эти годы были малой каплей по сравнению с тридцатипятилетним царствованием их младшего брата Петра, ставшего первым российским императором и получившего в конце жизни прозвище Великого. Но если беспристрастно приглядеться и к Федору, и к Софье, то и во времена их правления было немало такого, что позволило бы причислить и его и ее к монархам, которые были не преградой на пути России, а людьми, двигавшими страну вперед. Однако грандиозные преобразования Петра отодвинули их на второй план и оставили в глубокой тени, которая оказалась сродни тьме забвения.

Царская семья после смерти Федора Алексеевича

Всякий раз, когда умирал тот или иной монарх, самым животрепещущим вопросом был один и тот же: «Кому достанется трон?»

У покойного Федора Алексеевича детей не было, но у него было два брата: Иван, по матери Милославский, и Петр, по матери Нарышкин. К этому моменту младшему из них Петру, исполнилось десять лет, а Ивану хотя и шел шестнадцатый год, но по здоровью он недалеко ушел от покойного Федора, а по уму очень сильно ему уступал. И, таким образом, нужно было остановить выбор на одной из дочерей Алексея Михайловича.

И. Е. Забелин писал: «В день смерти их брата, царя Федора, старшей царевне Евдокии было уже 32 года, младшей Феодосии 19 лет… Третьей царевне Софье было около 25 лет… Все такие лета, которые полны юношеской жизни, юношеской жажды. Естественно было встретить в эти лета и юношескую отвагу, готовность вырваться из клетки на свободу, если не полную готовность, то неудержимую мечту о том, что жизнь на воле была бы лучше монастырской жизни в тереме».

Добавим, что все сестры Милославские были обречены на полуиноческую жизнь. Боязнь греха, соблазна, искушения, порчи, сглаза – все это заставляло держать царевен взаперти. Само их происхождение, принадлежность к царствующему дому не допускали замужества за подданными, а найти иностранных принцев было трудно, так как по понятиям тогдашнего православного благочестия брак с неправославным считался греховным. Поэтому даже болезнь царствующего брата была воспринята сестрами-царевнами как нечаянно возникшая возможность хотя бы на время, хоть в чем-то и как-то переменить свою скучную жизнь. Особенно преуспела в этом Софья. Она решилась покинуть терем и круглые сутки проводила у постели умирающего брата. В глазах окружающих ее поступок выглядел подвигом благочестия и милосердия, и царевна сумела завоевать этим изрядную популярность среди придворных.

Внешне Софья была непривлекательна. А ведь известно, что люди склонны симпатизировать душевным добродетелям красивых людей, а к некрасивым относятся значительно прохладнее. Софья же не отличалась красотой. По свидетельству французского эмиссара Де ла Невиля, Софья была большеголовой, очень полной, абсолютно бесформенной, со следами волчанки (туберкулез кожи) на лице. В двадцать шесть лет ей можно было дать сорок. Однако эти недостатки компенсировались необычайно живыми умными глазами и быстрым, тонким умом. Софья любила беседовать с просвещенными людьми, а ими чаще всего были лица духовного звания. Она умела читать и писать и тем выгодно отличалась от большинства женщин ее времени.

В день похорон Федора все шесть его сестер, в нарушение вековых традиций царского дворцового ритуала, пошли за гробом рядом с братьями Иваном и Петром, оттеснив пятнадцатилетнюю вдову Марфу Апраксину и вдовствующую царицу Наталью Кирилловну.

Сразу же после похорон на заседании духовных и светских сановников царем был провозглашен десятилетний Петр, несмотря на первородство царевича Ивана, который был не только нездоров, но и слабоумен. Однако это отстраняло Милославских от власти, и поэтому Софья приняла меры к тому, чтобы стать регентшей-правительницей при брате.

Так в Московском Кремле реальной правительницей государства, через полтора века после регентства Елены Васильевны Глинской, стала молодая, умная, смелая и энергичная царевна Софья Алексеевна.

ЦАРЕВНА СОФЬЯ АЛЕКСЕЕВНА

Детство царевны Софьи и ее учителя

Для того чтобы лучше понять, как сформировался характер Софьи Алексеевны, вернемся чуть назад, к тому времени, когда у Марии Ильиничны Милославской 17 сентября 1657 года родилась третья дочь, которую назвали Софьей.

Из-за того что на свет вновь появилась девочка, а не долгожданный наследник престола, рождение ребенка не вызвало особой радости ни у Алексея Михайловича, ни у Марии Ильиничны.

Пира не было, ограничились простым застольем, во время которого гостям не раздавали дорогих подарков, а только лишь пироги с царского стола. Однако по чистой случайности крестили ее не, как прочих царских детей, в Чудовом монастыре, а почему-то в Успенском соборе, и впо-

следствии это обстоятельство сочли неким знамением, ибо именно в Успенском короновались на царство российские самодержцы.

А в раннем детстве был ей уготован, как и всем ее сестрам, терем: глухие стены, маленькие, забранные решетками оконца, тихие служанки – только набожные, исполненные страха Божьего, пожилые женщины, азбука-кириллица, разное рукоделие – более всего вышивание, да почти единственное соприкосновение с миром – выходы в церковь.

Но на рубеже младенчества и отрочества попала она в руки выдающихся деятелей Просвещения, которых справедливо почитали «горящими свечами Русской земли»: Симеона Полоцкого, Сильвестра Медведева и Кариона Истомина.

Симеон Полоцкий, монах полоцкого Богоявленского монастыря, в миру Самуил Гаврилович Петровский-Ситнианович, приехал в Москву в 1664 году, когда шел ему 36-й год. К этому времени он окончил Киевскую духовную академию, знал греческий, латинский и польский языки и уже получил известность как незаурядный проповедник, поэт и драматург, увлеченно занимавшийся еще и астрологией, и космогонией.

В Москве он стал преподавателем в школе мужского Заиконо-спасского монастыря.

Несведущим название монастыря может показаться необычным и даже странным. Однако это его краткое обиходное название. А официально обитель именовалась: «Монастырь Всемилостивейшего Спаса на Никольском крестце, что за Иконным рядом». Располагался монастырь на Никольской улице, рядом с Кремлем и Печатным двором.

Вскоре же о глубоких и разносторонних знаниях Симеона Полоцкого стало известно в Кремле, и царь Алексей Михайлович взял его к себе, поручив Полоцкому учить и наставлять своих детей – царевичей Алексея и Федора и царевну Софью. Преподавал Симеон легко и весело, говоря об одном предмете, безо всякого труда переходил на другой, приводил множество интересных примеров и часто излагал урок стихами, чтобы лучше запоминалось то, о чем он говорил. Он же приохотил своих подопечных к театру, первые гастроли которого открыла немецкая труппа. Руководил ею пастор из Немецкой слободы Иоаганн Готфрид Грегори.

Занятия с царскими детьми Полоцкий строил таким образом, чтобы сделать их по мере своих сил всесторонне образованными людьми. Он придерживался этого принципа потому, что для него образованность являлась высшей ценностью бытия. Для него Божественное Слово – Логос, Слово Священного Писания и простое обиходное слово хотя и отличались друг от друга, но не настолько сильно, чтобы восприниматься как нечто совершенно разное. Обиходное слово было для Полоцкого первоэлементом знания, и потому он воспринимал мир как некую огромную и мудрую книгу и в труде «Вертоград многоцветный» поместил стихотворение «Мир есть книга»:

Мир сей приукрашенный – книга есть велика, Еже словом написан всяческих владыка. Пять листов препространных в ней ся обретают, Яже чудна писмена в себе заключают…

Первый лист, по Полоцкому, – небо и светила на нем; второй – огонь; третий – воздух и в нем дождь, снег, облака и… птицы; четвертый – вода, в коей обитает множество животных; и пятый – земля с деревьями, травами, животными и человеком. И всякий, читающий эту книгу, говорит всем: «О Человеколюбивый, царствуй на небе».

Столь же высоко ставили образованность и помощники Полоцкого в деле обучения и образования царских детей – Сильвестр Медведев и Карион Истомин, о которых речь пойдет дальше. Медведев был ближайшим и лучшим из учеников Полоцкого – его первым сподвижником и помощником во всех монастырских, школьных и типографских делах. Медведев преподавал царевичам и царевне греческий, латинский и польский языки.

Третьим их учителем был дальний родственник Медведева и так же, как и он, ученик Симеона Полоцкого, поэт и переводчик Карион Истомин.

Переводя с латинского языка – тогдашнего языка западноевропейской науки, Истомин познакомился с историческими и педагогическими трудами.

Потом и Полоцкий, и Медведев, и Истомин напишут не одну книгу и не один учебник, о чем будет рассказано немного погодя.

Однако главное было в том, что их судьбы оказались тесно связаны не только между собою, но и с судьбой и жизнью их воспитанницы и любимой ученицы – царевны Софьи Алексеевны.

Юность Софьи Алексеевны

Не только уроки Симеона Полоцкого уводили Софью из терема. Уже в детстве она смотрела первые спектакли в придворном театре, и хотя были они строго религиозными и очень нравоучительными, все же это был еще один прорыв на свободу, в пестрый, широкий, увлекательный мир человеческих страстей и раздумий.

Выходы в театр привели к тому, что Софья не только увлекла сестер новым для них развлечением, но и превратила их всех в актрис, сочинив для постановок несколько пьес. Об одной из них, называвшейся «Обручение Святой Екатерины», мы знаем из записок графини Головиной, которая играла в этой пьесе вместе с шестью сестрами-царевнами.

Головина вспоминала, что одна из царевен – Мария Алексеевна, – балуясь, сунула ей за шиворот черного таракана, от чего Головина едва не лишилась сознания. (Впоследствии Головина всю жизнь так боялась тараканов, что немедленно бросала дом, если видела, что они в нем появились.)

Спектакль «Обручение Святой Екатерины» девочки играли в день именин Софьи, и она исполняла в нем главную роль.

Знаменитый историк Николай Михайлович Карамзин через полтора века после того, прочитав текст этой пьесы, утверждал, что «царевна могла бы сравняться с писательницами всех времен». И если сестры ее, занимаясь рукоделием, более всего шили и вышивали, то Софья предпочитала переписывать книги. До наших дней сохранилось переписанное и украшенное сложнейшими заставками и заглавными буквицами Евангелие, отчего можно считать Софью Алексеевну довольно искусной художницей.

Был в ее покоях и немецкий клавесин с клавикордами, на коем она преизрядно играла.

В годы юности Софьи даже в строго ортодоксальной православной церкви появились некие новшества – вошло в моду многоголосное пение привезенных с Украины певчих, сменившее довольно унылое, гораздо более однообразное исполнение «демественных» напевов. Театр, музыка, стихосложение, называемое тогда латинским словом «версификация», были не единственными увлечениями юной царевны. В основе ее недюжинной для того времени эрудиции лежала любовь к чтению.

В ее покоях было невиданное в любом тереме множество книг – не только церковных, но и светских, среди которых были и труды по Государственному устройству разных стран, книги на латыни и на польском, которые чаще других приносил ей Симеон Полоцкий.

И длилось это десять лет, с десятилетия ее и до двадцатилетия. Карион Истомин был третьим наставником Софьи. Он доводился родственником Сильвестру Медведеву, служил в Московской духовной типографии и первым из образованных русских людей занялся вопросами педагогики и обучения. Истомин был последователем выдающегося чешского педагога-гуманиста Яна Амоса Коменского, автора первого руководства по семейному воспитанию «Материнская школа», которое было известно Истомину и положениям которого он следовал.

К несчастью, постулаты материнской школы на практике оставались втуне, ибо девичьи терема Московской Руси были сродни женским монастырям. И все же даже в таких условиях царевна Софья сохраняла живость ума, любознательность и относительную самостоятельность.

В то время как царевна приобщалась к знаниям, ее отец все больше отходил от интересов своих былых единомышленников и друзей, ибо и возраст, и необъятные государственные дела уже не позволяли Алексею Михайловичу уделять время любомудрию и благочестию. Из-за этого в окружении Софьи Симеон Полоцкий не был белой вороной среди других ее наставников. Под стать ему были и Сильвестр Медведев, и Карион Истомин. Из наставников Софье ближе всех был, пожалуй, Сильвестр – один из любимых учеников Полоцкого, успешно трудившийся над изучением греческого, латинского и польского языков в школе Заиконоспасского монастыря. Привлеченный своим учителем в кремлевские покои, Медведев стал преподавать царевичам и царевне эти языки и мог убедиться, что девочка овладевала ими лучше своих братьев.

Сильвестр Медведев

В связи с тем, что Сильвестру Медведеву принадлежала особая роль в событиях, развернувшихся вокруг Софьи, имеет смысл рассказать о нем подробнее, нежели о других ее наставниках и соратниках.

Семен (а по святцам Симеон, что одно и то же) Агафонникович Медведев родился 27 января 1641 года в Курске и там же стал служить подьячим, а затем перешел на службу в Москву, в Приказ тайных дел. (Сильвестром стали звать его после пострижения в монахи.)

Отцом его был простой посадский человек, и потому Симеон долгое время был в Приказе простым рассыльным.

Двадцати четырех лет он поступил в школу, специально построенную в Заиконоспасском монастыре, у Никольских ворот Кремля, где учился у Симеона Полоцкого.

Потом Медведев служил рядом с крупнейшим русским дипломатом Афанасием Лаврентьевичем Ордин-Нащокиным и был вместе с ним на переговорах с поляками перед подписанием Андрусовского перемирия в 1667 году, по которому к России перешли Смоленск, Киев и Левобережная Украина. Несмотря на это, через четыре года Ордин-Нащокин был отставлен от дипломатической службы и пострижен в монастыре под именем Антония.

Сохраняя верность своему патрону, Медведев тоже оставил службу и ушел в Молчинскую пустынь под Путивлем, став письмоводителем и садовником, а в начале 1675 года постригся и сам, получив имя Сильвестра.

В мае 1677 года Симеон Полоцкий вызвал его в Москву, в Заиоконоспасский монастырь.

Вскоре познакомился он с Алексеем Михайловичем и столь понравился царю, что тот велел дать Сильвестру лучшую в монастыре келью, такую же, как у настоятеля – Симеона Полоцкого. Вскоре его келья становится центром умственной жизни не только монастыря, но и всей ученой Москвы, а сам Сильвестр, благодаря непрерывному чтению, превращается в широко образованного человека. Тогда-то и стал он наставником царских детей.

Одновременно Медведев переводит с латыни и польского труды Симеона Полоцкого, ведет его многочисленную корреспонденцию, готовит к печати его богословские и исторические сочинения.

На следующий год становится он справщиком, а вскоре и старшим справщиком Государева Печатного двора, т. е., как мы бы сказали теперь, редактором и корректором книг, набиравшихся в этой крупнейшей типографии России.

За десять лет Медведев с тремя помощниками подготовил полторы сотни изданий, среди которых были азбуки и учебные псалтири, суммарный тираж которых превышал сорок тысяч экземпляров.

Между тем здоровье Симеона Полоцкого становилось все хуже и хуже, и из-за этого Медведев вынужден был принимать на себя груз нелегких обязанностей, лежавших дотоле на плечах его учителя. 25 августа Симеон Полоцкий умер, и Медведев по его завещанию принял пост настоятеля, оставшись придворным поэтом и ритором.

Не без труда добился он того, что в 1681 году на деньги царя Федора Алексеевича было открыто Училище свободных наук, где преподавались и духовные и светские дисциплины – от богословия до медицины и мореплавания, но за то, что в науках мирских использовались многие латинские и прочие «немецкие» книги, Медведева обвинили в поползновении к ереси, а позже – в заговоре против патриарха Иоакима. Однако об этом – позже.

…Таким было окружение царевны Софьи Алексеевны в годы ее детства и юности.

Наталья Кирилловна и Милославские

22 января 1671 года, когда Алексей Михайлович венчался со своей девятнадцатилетней женой, ее старшей падчерице Евдокии было двадцать лет, а Софье шел четырнадцатый год.

Девочки восприняли известие о появлении у них мачехи с настороженным любопытством, которое вскоре переросло у всех них в стойкую, с возрастом все более усиливающуюся антипатию.

Когда родился их новый единокровный, по отцу, но не единоутробный брат Петр, то его появление на свет было для них уже не просто событием неприятным, но и угрожающим: престол через какое-то время мог перейти в чужие руки.

Когда умер Алексей Михайлович, Петру шел всего третий год, и пока что большой опасности для Милославских он не представлял. Да и оказавшийся на престоле царь Федор Алексеевич, их единокровный и единоутробный брат, с почтением относился к своей мачехе и, судя по всему, любил своего маленького брата.

Софья, самая умная из всех Милославских, не давала поводов своей мачехе к нерасположению к себе, но так было лишь до поры до времени.

Как только Федор женился вторично и стал сразу же выказывать очевидную симпатию к Нарышкиным и Матвееву, подпав под сильное влияние своей новой жены, Софья поняла, что ее главной соперницей становится Наталья Кирилловна и ее отпрыски.

С этого времени и до кончины Федора Софья затаилась, выказывая свою нелюбовь к новорожденному тем, что распускала слухи о его «незаконном» происхождении, о чем уже говорилось чуть ранее.

Выборы нового царя

Как только 27 апреля 1682 года Федор скончался и удар колокола о том возвестил, тотчас же в Кремль на выборы царя явились все московские бояре. Большинство из них были сторонниками Нарышкиных и, стало быть, десятилетнего Петра. На его стороне оказались четверо князей Долгоруковых – Борис, Григорий, Лука и Яков, двое князей Голицыных – Борис и Иван, двое князей Одоевских, князь Куракин, князь Урусов, родовитые бояре Шереметевы и многие другие. Опасаясь насилия со стороны Милославских, почти все они явились в кольчугах и с оружием.

Желая сразу же примирить два враждебных клана, патриарх Иоаким спросил, кого из братьев хотели бы избрать царем самые знатные сановники государства.

Голоса разделились, и тогда Иоаким предложил позвать в Кремль все чины Московского государства, тем более что многие из них были в Москве, так как в декабре 1681 года царь Федор указал созвать Земский собор, и к этому времени выборные люди от всех сословий, кроме холопов и крепостных крестьян, находились в столице.

Выборные, созванные посыльными и бирючами, в тот же день явились в Кремль и стали толпой возле Красного крыльца Грановитой палаты.

Иоаким спросил их: кого из двух братьев они хотели бы видеть царем или же подлежит царствовать им обоим?

Зная о том, что Иван слабоумен, все выборные люди выкрикнули Петра.

Патриарх пошел к Петру в царские хоромы, нарек его царем и благословил крестом, а затем повел к трону и посадил на него, и все, кто был в Кремле, присягнули Петру и поочередно перецеловали ему руку.

Среди них была и Софья, которая скрепя сердце присягнула брату и поцеловала ему руку.

Из Москвы во все концы России помчались гонцы, чтобы привести к присяге страну, а особые люди были посланы за Артамоном Сергеевичем Матвеевым, чтобы ускорить его возвращение в Москву.

Начало стрелецкой «замятни»

Распри между Софьей и молодой вдовой Натальей Кирилловной начались сразу же после похорон Федора Алексеевича. И Софья тут же стала искать себе сообщников, чтобы утвердиться в роли правительницы при малолетнем брате. Она нашла опору себе в стрельцах, которые незадолго перед тем били челом на своих начальников, но ближний человек царя Федора дьяк Иван Максимович Языков велел челобитчиков схватить и перепороть. За несколько дней до смерти Федора целый стрелецкий полк бил челом на своего полковника Семена Грибоедова, который истязал и обирал своих подчиненных, заставлял работать в его вотчинах, как холопов.

На сей раз Языков взял сторону стрельцов и велел посадить Грибоедова в тюрьму, затем царским указом он был лишен чина, имения его были отобраны в казну, а самого его сослали в Тотьму.

Как только власть зашаталась, стрельцы уже 30 апреля – на четвертый день после смерти Федора – подали челобитную сразу на шестнадцать своих полковников, да, кроме того, поступила челобитная на командира Бутырского солдатского полка, которую могли поддержать сторонники солдат в других полках.

Челобитная, поданная 30 апреля, отличалась от ранее поданных тем, что в ней стрельцы грозились самочинно расправиться с обидчиками, если их жалобы не будут удовлетворены немедленно. 1 мая всех полковников взяли «за сторожи» и посадили в тюрьму Рейтарского приказа, а из дворца убрали Языкова с сыном и близких ему по духу и службе дворян Лихачевых. Затем полковников вывели перед толпой стрельцов и били каждого батогами до тех пор, пока их бывшие подчиненные не кричали: «Довольно!» После этого каждый день в течение восьми дней полковников по два часа били палками по ногам, пока они не заплатили всего, что причиталось с них разозленным стрельцам. И лишь после этого их выслали из Москвы.

6 мая всех выборных на Земский собор распустили, и одновременно с этим по Москве стали распространять слухи, в которых виновниками всех бед объявлялись Нарышкины и их сторонники, а защитниками стрельцов – Милославские.

Главными зачинщиками грядущего мятежа стали: боярин Иван Михайлович Милославский, два брата Толстых, князь Иван Андреевич Хованский, по происхождению своему Гедиминович, из давно уже обрусевшего служилого рода.

Между тем 11 мая приехал в Москву Матвеев. Все поздравляли его с возвращением и сами стрельцы поднесли ему хлеб-соль. Однако Матвеев сразу же осудил их действия, и по Москве тут же стали передавать сказанные им слова: «Стрельцы таковы, что если им хоть немного попустить узду, то они дойдут до крайнего бесчинства».

Этого было довольно, чтобы Матвеев стал злейшим врагом стрельцов.

Вскоре по Москве пошел слух, что брат вдовствующей царицы Иван Нарышкин, примерив на себя царский наряд, сел на трон, но Софья и другие Милославские стали укорять его за это, и тогда Иван стал душить своего тезку-царевича, которого еле-еле сумели отбить дворцовые стражники.

А во вторник, 15 мая, в полдень, когда бояре собрались в Кремле в Думе, братья Толстые стали кричать, примчавшись в стрелецкие слободы, что Иван Нарышкин все же задушил царевича Ивана.

Бунт стрельцов и холопов

Стрельцы схватились за оружие, ударили в набат, и толпа со знаменами и барабанным боем ринулась к Кремлю. Боярская дума в страхе разбежалась. Тогда по совету Матвеева царица Наталья в сопровождении патриарха вышла с обоими царевичами на Красное крыльцо. Но и появление живого Ивана-царевича не остановило стрельцов, жаждавших крови. Не смог уговорить их и патриарх. Стрельцы кинулись на крыльцо и первым сбросили на копья начальника стрелецкого приказа князя Михаила Юрьевича Долгоруко-

ва, а за ним – Матвеева и обоих изрубили на куски.

Ворвавшись во дворец, стрельцы повсюду искали Нарышкиных и их сторонников, заглядывая в сундуки, лари и даже в печные трубы, желая найти Ивана Нарышкина.

Были убиты Языковы и Лихачевы, десятки дьяков, бояр, дворцовых слуг, а их имущество разграблено.

Эти убийства и зверства произошли на глазах юного Петра. Он был настолько напуган и потрясен увиденным, что с ним случился первый эпилептический припадок. Впоследствии такие припадки сопровождали Петра всю жизнь. До последних дней сохранил он и ненависть к бунтовщикам, беспощадно карая мятежников.

Получив около трехсот тысяч рублей и имущество побитых ими бояр, стрельцы послали начальника Стрелецкого приказа князя Ивана Андреевича Хованского потребовать воцарения и старшего брата – Ивана Алексеевича, объявив его первым царем, а Петра – вторым.

На следующий день все продолжилось снова, и снова кровь невинных жертв заливала Москву. Стрельцы успокоились только тогда, когда по настоянию Софьи им был выдан брат царицы Иван. Его за волосы вытащили из церкви, бросили в пыточный застенок и после долгих мучений отволокли на Красную площадь. Там его подняли на копья, потом бросили наземь и, изрубив в мелкие куски, втоптали их в грязь.

В этот же день взбунтовались боярские холопы. Вместе со стрельцами они пошли на Холопий приказ, разгромили его и уничтожили кабальные записи.

И хотя отныне холопы могли идти на все четыре стороны, но почти все они либо вернулись к своим прежним владельцам, либо вновь похолопились, найдя себе новых господ, ибо холопство было в крови у них, и они не только не знали, что такое воля, но не представляли, как можно жить свободным человеком, потому что свободный человек должен был уметь кормить и одевать себя и свою семью сам, а холопов поил, кормил, одевал и говорил, что им делать, хозяин.

Софья пообещала стрельцам выдать им все неустойки по прежним долгам, сверх того дать каждому из них по десяти рублей – деньги громадные, целое состояние – и выслать всех их обидчиков из Москвы.

Тут же в ссылку были отправлены почти все оставшиеся в живых Нарышкины, Лихачевы и Языковы, сын Матвеева Андрей и еще множество бывших стрелецких начальников.

По настоянию бунтарей во главе Стрелецкого приказа был поставлен их заступник и всеобщий любимец – князь Иван Андреевич Хованский.

По наущению Хованского стрельцы подали Софье челобитную, чтобы рядом с Петром был второй царь – Иван Алексеевич. 26 мая собранные с бору по сосенке москвичи и случайные люди из других городов, представлявшие, как им внушили стрельцы, всю Россию, пришли в Кремль и выкрикнули старшим царем Ивана, а младшим – Петра.

СОФЬЯ АЛЕКСЕЕВНА – РЕГЕНТША-САМОДЕРЖИЦА

Восшествие на престол Софьи Алексеевны

Через три дня, 29 мая, стрельцы по новой челобитной попросили царевну Софью «по молодости обоих государей» принять на себя правление государством.

И вслед за тем во все грады и веси были разосланы грамоты, коими все люди извещались, что «царевна София Алексеевна по многом отрицании, согласно прошению братии своей, великих государей, склоняясь к благословению святейшего патриарха и всего священного собора, соглашаясь на челобитие всех чинов Московского государства, изволила восприять правление».

Для Московского государства крайне необычным делом было появление на престоле правительницы-женщины.

Об Ольге Киевской не вспоминал никто – слишком давно это было. Только ученые монахи иногда говорили между собой о Софье Палеолог, византийской царевне, бывшей правой рукой и мудрой советчицей Ивана Васильевича III, коего в свое время называли Великим, ибо в его правление Русь избавилась от ордынского ига. И невольно приходило на ум, что жену его тоже звали Софьей.

Вспоминали и Елену Васильевну, царицу Московскую, которая была правительницей государства Российского и оберегательницей сына своего – будущего Ивана Васильевича IV, прозванного еще при жизни его Грозным.

Восхваление и возвеличивание Софьи

Знали об этих государынях и бывшие воспитатели Софьи Алексеевны, беседовавшие с нею об истории церковной и светской и теперь постоянно внушавшие ей мысль о ее избранничестве и о великом жребии, выпавшем на ее долю. И более других преуспевал в этом верный ее слуга, без конца певший ей дифирамбы и слагавший в честь ее вирши, без меры восторженный версификатор Сильвестр Медведев.

Это именно им, Сильвестром, молодая царевна Софья воспитывалась в духе того, что человек духовный, «по телу – земн, по душе – небесный», считается образцом христианина, к коему надлежит устремляться всякому, «взыскующему истину».

Для этого, прежде всего, должно быть «словесноумному», ибо только такой книгочей и любомудр есть звено, соединяющее небо и землю.

И как утверждал другой современный Софье поэт и просветитель – Карион Истомин, также бывший одним из ее духовных наставников, – именно в таком человеке «вещь Боготворна зримо сомкнётся». И вообще все наставники считали Софью Алексеевну и словесноумной, и даже достойной носить имя Солнечного Дома.

Так назвал «мужеумную» Софью Сильвестр Медведев, поднеся ей собственную поэму, сочиненную им на смерть царя Федора Алексеевича летом того же 1682 года.

Эта поэма в значительной части была подлинным панегириком царевне, ибо Медведев, обыгрывая имя Софьи, отождествлял ее с Софией – Премудростью и с самою Богородицей, которая одна и была Премудрой.

Софья Алексеевна хорошо знала Священное Писание и помнила слова: «Премудрость прославит себя и среди народа своего будет восхвалена». Вслед за тем Медведев наделял царевну семью столпами Солнечного Дома, которые по богословским канонам того времени представляли: Премудрость, Разум, Совет, Мужество, Благодать, Любовь и Милость.

После этого Софья стала писать свое имя на грамотах для зарубежных государств вместе с именами обоих царей – Ивана и Петра. Следующим этапом должно было стать ее полновластие, ее единоначалие, называвшееся в России самодержавием.

По Москве поползли слухи о скорых переменах, которые связывали с царевной Софьей. Особенно воодушевились раскольники, которых в стрелецких слободах жило не менее половины. На улицах и площадях появились их проповедники, призывавшие москвичей вернуться к истинной, старой, прародительской вере, поруганной проклятыми никонианами.

Прения «староверов» и «никониан»

Князь Хованский, до той поры скрытно державшийся старой веры, открыто объявил себя старообрядцем, чем сильно способствовал усилению духовных детей протопопа Аввакума и его ближайшего сподвижника Никиты Пустосвята, жившего в Москве. Огонь старой веры разгорался еще сильнее оттого, что в Москву только что пришли слухи о мученической смерти Аввакума, сожженного в ссылке, в сыром срубе, вместе со своими ближайшими сподвижниками. На воскресенье 25 июня было назначено венчание Ивана и Петра на царство, а на 23-е стрельцы-раскольники потребовали открыть собор для свободного обсуждения вопросов веры.

В назначенный день утром раскольники во главе с Никитой Пустосвятом пришли в Кремль, но Хованский уговорил их перенести открытие собора на неделю.

5 июля страсти накалились до предела, но собор все же открылся. Вместе с патриархом Иоакимом в Грановитую палату пришла Софья, Наталья Кирилловна, царевна Мария Алексеевна и сестра Алексея Михайловича – Татьяна Михайловна.

Невиданное это было дело – особенно для раскольников, – чтобы среди князей церкви сидели женщины-мирянки, хотя бы и царского рода!

Спор шел до сих пор с переменным успехом довольно долго. Но когда чаша весов стала уверенно склоняться в пользу раскольников, Софья сама взяла слово. Она привела все аргументы в пользу официального ортодоксального православия, говорила страстно, убежденно, красиво, используя приемы своих наставников-риторов Полоцкого, Медведева, Истомина, собственное незаурядное красноречие, но, в конце концов, поняла, что сторонников Никиты Пустосвята переубедить нельзя.

И тогда она прибегла к последнему доводу правителей – грубой, всесокрушающей силе: Никиту Пустосвята и пятерых наиболее активных его сторонников по приказу Софьи схватили стрельцы Стремянного полка, который был предтечей конной гвардии и отличался особой преданностью престолу. Ересиарху отрубили голову, а его клевретов, побив кнутом, разослали по дальним острогам.

После казни Пустосвята надвинулась на Софью новая беда: князь Хованский, все чаще упоминавший о своем царском происхождении от Великого Литовского князя Гедимина, похоже, стал заявлять свои претензии на шаткий московский трон.

Стали поговаривать, что 19 августа, во время крестного хода в Донской монастырь, стрельцы перебьют всю царскую семью, всех бояр и возведут князя Ивана Андреевича на престол.

Ни цари, ни царицы, ни царевны, ни бояре с крестным ходом не пошли, а 20 августа и вовсе уехали из Москвы – в Коломенское. Не было ни царской семьи, ни бояр и на праздновании Нового года – 1 сентября. А 2 сентября к воротам царской усадьбы оказалось прибито подметное письмо, в котором Хованского обвиняли в том, что он собирается убить обоих царей, Софью, Наталью Кирилловну, патриарха и архиереев. Собирается выдать за своего сына одну из царевен, а прочих – постричь и сослать в монастыри, бояр же всех перебить. Софья тут же переехала со всеми своими ближними в хорошо укрепленный Савво-Сторожевский монастырь, под Звенигород, и немедленно разослала грамоты, обязывая всех служилых людей прибыть «конно, пеше и оружно», ничем не отговариваясь, с великим поспешанием, чтобы извести воровство и крамолу Ивашки Хованского со товарищи.

Конец «хованщины»

13 сентября Софья переехала в село Воздвиженское, приказав, чтобы к 18 сентября съехались туда все бояре и служилые московские люди.

Накануне, 17 сентября, были именины Софьи, и в Воздвиженское прибыли тысячи людей. Ехал туда и Хованский, не подозревая о грозившей ему опасности.

Он был еще в пути, когда Дума, прослушав подметное письмо, которое зачитал им думный дьяк Федор Шакловитый, не желая спрашивать Хованского, заочно приговорила его к смерти. Навстречу Хованскому был послан с большим отрядом боярин, князь Лыков, чтобы захватить и доставить его в Воздвиженское.

Лыков схватил Хованского-старшего и послал за Хованским-младшим. Княжича Андрея схватили в его подмосковной вотчине и привезли в Воздвиженское.

Хованских не пустили во дворец, а тот же Шакловитый в присутствии думных чинов вычитал им их вины перед воротами царской усадьбы.

Приговор кончался словами: «Злохитрый замысел ваш обличился. Государи приказали вас казнить смертию».

Отца и сына тут же и казнили, отрубив им обоим головы.

Боясь мести стрельцов за казнь их любимца и его сына, Софья тут же поехала в Троице-Сергиев монастырь – неприступную крепость, приспособленную к многомесячной осаде, – и велела всем служилым людям немедленно двигаться туда же. Софья за два дня добралась до Троицы, вошла в обитель и заперлась в ней.

Далее события развивались совершенно в пользу Софьи. Стрельцы в Москве, узнав о казни Хованских, сначала схватились за оружие, но на Троицу не пошли, выставив лишь пушки у городских ворот, да усилили надзор за боярскими холопами – вчерашними своими союзниками, боясь, что они выступят против них по наущению своих, бежавших к Софье, господ.

Бескровный триумф Софьи

Софья между тем выжидала, с каждым днем накапливая силы, шедшие к ней со всех сторон. Стрельцы знали об этом и стали просить патриарха послать в Троицу архимандрита Чудова монастыря Адриана, чтобы звать на Москву Софью и ее братьев, дабы принести им повинную. Софья, дождавшись Адриана, потребовала, чтобы в Троицу прибыли выборные по двадцать человек от каждого полка. Стрельцы покорно выполнили ее волю и, явившись в Троицу, пали ниц перед царевной. Вычитав им суровое нравоучение, Софья велела, чтобы каждый полк подал повинную челобитную с поименным общим рукоприкладством. После того выборных отпустили в Москву. С помощью патриарха такая повинная была составлена и подписана всеми стрельцами.

Софья с братьями и всем царским семейством возвратилась в Москву, въехала в Кремль как победительница, тотчас же заменив стрелецкие караулы дворянами и прочими верными ей служилыми людьми.

Начальником Стрелецкого приказа стал Шакловитый, начав свое управление казнью пяти заводчиков новой смуты и разослав по окраинам несколько десятков самых заядлых гилевщиков.

Так, почти бескровно, положила Софья Алексеевна конец великой смуте и с этой поры семь лет управляла Россией от имени двоих своих братьев.

Очищение огнем

Однако управлять Россией было ох как нелегко! В Москве не проходило дня без татьбы, воровства и убийств. Городовые стрельцы и объезжие головы сбивались с ног, беспрестанно ратоборствуя с шайками головорезов, вооруженных пищалями и самопалами. Их ловили, били кнутом, рубили головы, но воровство и татьба продолжались.

Прямо под городом, на Троицкой дороге, бесчинствовали с шайкой своих холопов князь Лобанов-Ростовский и столбовой дворянин Иван Микулин, грабя купцов, мещан и тороватых мужиков. Их поймали, а поймав, били кнутом и, отобрав имения, сослали в Сибирь.

Повсеместно дрались и сварились между собою помещики, наезжая друг на друга во главе своих хорошо

вооруженных отрядов. Они жгли усадьбы, грабили пожитки, сжигали деревни и травили хлеба, угоняя лошадей и коров. И против них шли правительственные войска, усмиряя бунтарей и прекращая бесчинства.

Но более прочих докучали правительству раскольники. Их велено было смирять огнем и железом, беспощадно пытать, а в крайних случаях сжигать живьем. Самые фанатичные раскольники не только не боялись пыток и казней, но сами сознательно шли на них.

В 1687 году три тысячи фанатов захватили Палеостровский монастырь на Онежском озере и, запершись, сели в осаду. Когда под стены обители подошли правительственные войска, расколоучители Емельян и Игнатий подожгли монастырь, и в огне погибло две тысячи семьсот человек, веря в то, что, очищенные этой огненной купелью, они тут же войдут в Царствие Небесное.

А в 1689 году в этом же монастыре, вновь захваченном раскольниками, «крещение огнем» приняли еще пятьсот праведников.

«Канцлер» Голицын и дела внешне-политические

Внутренние дела государства занимали Софью более всего, тогда как дела внешние целиком лежали на ее «канцлере», как называли князя Голицына иноземные послы и резиденты. И если дипломатия была поприщем почти одного Голицына, то в делах внутренних правительница опиралась на Федора Леонтьевича Шакловитого.

В годы правления Софьи наибольшим успехом русской внешней политики следует считать заключение «вечного мира» с Речью Посполитой.

«Вечный мир» был подписан в Москве 6 мая 1686 года. С польскими послами Гжимултовским и Огийским по-латыни и по-польски беседовал сам Василий Васильевич. Тридцать три статьи договора согласовали довольно быстро, положив в основание Андрусовское перемирие 1667 года, по коему к России навсегда переходила Левобережная Украина с Киевом, Запорожье, Северская земля с Черниговом и Стародубом, а также и Смоленск с окрестностями.

Правда, за Киев поляки выторговали компенсацию в 146 тысяч рублей и потребовали, чтобы Россия вошла в антитурецкую лигу, образованную Речью Посполитой, Священной Римской империей и Венецией.

Борьба с османами и Крымским ханством была на руку и Голицыну, и потому и эта «препозиция» с готовностью была им воспринята.

Что же относится до политики восточной, то здесь нельзя не упомянуть о «Нерчинском договоре», подписанном 27 августа 1689 года между Московским государством и Цинской Маньчжурской империей. Это был первый договор в истории взаимоотношений России и Китая. Его подписывали у стен осажденного маньчжурами Нерчинска боярин Федор Алексеевич Головин и мандарин Сонготу.

Головин вынужден был отказаться от обширного Албазинского воеводства в пользу империи Цин, но все другие статьи однозначно трактовать было невозможно, ибо названия рек и гор по русским картам, где они были писаны по-латыни, и по маньчжурским картам, где писаны они были китайскими иероглифами, толмачи согласовать не смогли.

Итак, во всех этих и других важнейших государственных делах главные роли сыграли сторонники Софьи и ее фавориты – Василий Васильевич Голицын и Федор Леонтьевич Шакловитый.

В одном из интереснейших источников того времени – «Гистории о царе Петре Алексеевиче», написанной его сподвижником, хорошо осведомленным о семейных делах династии, князем Борисом Ивановичем Куракиным, и рассказывающей о событиях 1682-1694 годов, – немалое место отводится царевне Софье и двум ее фаворитам – Голицыну и Шакловитому.

Первое упоминание о Голицыне относится к тому времени, когда Софья отправилась с верными ей войсками в Троице-Сергиеву лавру.

«И тогда же она, царевна Софья Алексеевна, – писал Куракин, – по своей особой инклинации („склонности“, лат.) к амуру князя Василия Васильевича Голицына назначила дворцовым воеводою войском командировать и учинила его первым министром и судьею Посольского приказу, которой вошел в ту милость через амурные интриги. И почел быть фаворитом и первым министром, и был своею персоною изрядный, и ума великого, и любим ото всех».

И сразу же после этого Куракин упоминает и другого фаворита Софьи, правда будущего, думного дьяка Федора Леонтьевича Шакловитого, поставленного царевной после казни Хованских во главе Стрелецкого приказа.

Возвратившись из Троице-Сергиева монастыря в Москву, Софья стала участвовать во всех дворцовых и церковных церемониалах наравне с официально провозглашенными царями Иваном и Петром. Она приказала чеканить золотые монеты с ее портретом, что являлось прерогативой правящего монарха, стала надевать царскую корону и давала официальные аудиенции иноземным послам в Золотой палате Московского Кремля.

Далее князь Куракин писал: «Что принадлежит до женитьбы с князем Василием Голицыным, то понимали все для того, что оной князь Голицын был ее весьма голан („талант“, любовник, фр.); и все то государство ведало и потому чаяло, что прямое супружество будет учинено. По вступлении в правление царевна Софья для своих плезиров („плезир“, радость, удовольствие, фр.) завела певчих из черкас (черкасы – украинцы), а также и сестры ее по комнатам, как царевны: Екатерина, Марфа и другие, между певчими избирали себе голантов и оных набогащали, которые явно от всех признаны были». Таким образом, те венерины кущи, что пышным цветом стали расцветать в XVIII веке, получили первую робкую завязь в веке предшествующем.

Из-за того, что правительство Софьи и православная церковь, традиционно пользовавшаяся поддержкой самодержавного российского правительства, продолжали преследовать раскольников, не подчинявшихся официальным духовным властям, в Москве сначала в раскольничьих кругах, а затем и по всему городу распространялись слухи, всячески порочившие обитательниц кремлевского терема. И как втихомолку говорили староверы: «Царевна Софья была блудница и жила блудно с боярами, да и другая царевна, сестра ее. И бояре ходили к ним, и робят те царевны носили и душили, и иных на дому кормили».

После подписания «вечного мира» с Речью Посполитой российские государи стали официально именоваться в международных документах и челобитных: «Всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцы». С этого же момента и имя Софьи писали в царском титуле на всех документах.

Подписание «вечного мира» сильно укрепило авторитет Голицына. Иностранцы, посещавшие Посольский приказ, писали, что российское дипломатическое ведомство занимает четыре огромных каменных здания с множеством просторных и высоких зал, убранных на европейский манер.

Сам канцлер, коего его сторонники называли «оком всей великой России», поражал их необычной роскошью своей одежды, сплошь усыпанной алмазами, сапфирами, рубинами и жемчугом. Говорили, что у Голицына не менее ста шуб и кафтанов, на которых каждая пуговица стоит от 300 до 700 рублей, а если бы канцлер продал один свой кафтан, то на эти деньги мог бы одеть и вооружить целый полк.

Конечно же, вся эта роскошь появилась во многом благодаря благосклонному вниманию к своему любимцу Софьи Алексеевны.

Упоминавшийся французский эмиссар в Москве, де Невилль, писал о князе Голицыне: «Разговаривая со мною по-латыни о делах европейских и о революции в Англии, министр потчевал меня всякими сортами крепких напитков и вин, в то же время говоря мне с величайшей ласковостью, что я могу и не пить их. Этот князь Голицын, бесспорно, один из искуснейших людей, какие когда-либо были в Московии, которую он хотел поднять до уровня остальных держав. Он любит беседовать с иностранцами, не заставляя их пить, да и сам не пьет водки, а находит удовольствие только в беседе. Не уважая знатных людей по причине их невежества, он чтит только достоинства и осыпает милостями тех, кого считает заслуживающими их».

Первый Крымский поход

Повернув острие русского меча на юг – против татар в Крыму и турок, Голицын вскоре вынужден был взяться и за его рукоять. В начале 1687 года Боярская дума «приговорила: быть князю Василию большим воеводой и Крым зносити», а летом Голицын встал во главе огромной армии и двинулся на юг. На Крым пошло 112 тысяч конницы и пехоты при 350 орудиях.

Перед тем как полки Голицына двинулись в Крымский поход, архимандрит Новоспасского монастыря, поэт и композитор Игнатий Римский-Корсаков выступил перед ними с пламенной проповедью, заявив, что их небесными заступниками в этом походе будут небесные патроны Ивана, Петра и Софьи – Иоанн Предтеча, апостол Петр и святая София, «еже есть Премудрость Слова Божия». А немного позже, когда почти все придворные – а ученые-монахи были, конечно же, истыми царедворцами – отвернулись от Софьи, перебежав под победоносный стяг Петра Алексеевича, этот же Игнатий Римский-Корсаков, единственный из всех, сохранил верность поверженной правительнице. Однако об этом чуть позже.

Засуха, жара, отравленные татарами и турками колодцы на пути огромной армии, а также начавшаяся конская бескормица не позволили Голицыну дойти до Крыма, и он предпочел возвратиться с половины пути.

Второй Крымский поход

Первый Крымский поход окончился так плачевно и из-за поджога степи, в котором повинны были гетман Самойлович и его клевреты.

Самойловича сместили не без труда, не без подкупа и крови, а на его место избрали Степана Мазепу.

Сделав серьезные выводы из постигнувшей его неудачи, Голицын сразу же по возвращении в Москву стал готовиться ко второму походу на Крым, который был объявлен 18 сентября 1688 года, но начался 17 марта следующего года, ибо подготовка к нему была основательной и серьезной. В походе участвовало 80 тысяч солдат и рейтар и 32 тысячи стрельцов – уже и по этим цифрам, по соотношению сил тех и других, хорошо видно, как далеко зашла военная реформа Голицына.

В середине мая 1689 года начались бои с татарами, но решительного сражения не произошло, и армия Голицына, дойдя до Перекопа и постояв перед его укреплениями несколько дней, двинулась обратно.

В Москве же с нетерпением ждали известий из армии. И они регулярно поступали в Кремль, но в переметных сумах гонцов были не только официальные реляции с поля сражения, но и письма совсем иного рода.

В одном из них Софья писала своему любимцу: «Свет мой, братец Васенька, здравствуй, батюшка мой, на многие лета… А мне, свет мой, веры не имеется, что ты к нам возвратишься. Тогда веру заимею, как увижу в объятиях своих тебя, света моего. Всегда того прошу, чтобы света моего в радости видеть. По сем здравствуй, свет мой о Христе, на веки несчетные».

А вот и другое письмо: «Свет мой, батюшка, здравствуй на многие лета!… Радость моя, свет очей моих, мне веры не имеется, сердце мое, что тебя, свет мой, видеть. Велик бы мне день тот был, когда ты, душа моя, ко мне будешь. Если бы мне возможно было, я бы единым днем тебя поставила пред собою. Письма твои вручены Богу, к нам все дошли в целости из-под Перекопу, из Каирки и с Московки. Я брела пеша из Воздвиженского, только подхожу к монастырю Сергия Чудотворца, к самым Святым воротам, а от вас отписки о боях: я не помню, как взошла, читала идучи; не ведаю, чем его, света, благодарить за такую милость его и матерь его, пресвятую Богородицу, и преподобного Сергия Чудотворца Милостивого… Бог, свет мой, ведает, как желаю тебя, душа моя, видеть…»

Федор Шакловитый

Прочитав письма Софьи Алексеевны к ее «братцу», «свету» и «душе» Васеньке, можно было бы по-хорошему позавидовать великой любви, коя поселилась меж царевной и ее полководцем. Ан не тут-то было. Ибо на самом деле далеко не столь безоблачной была эта любовь, и уже упоминавшийся нами князь Куракин писал в своей «Гистории»:

«Надобно ж и о том упомянуть, что в отбытие князя Василия Голицына с полками на Крым Федор Щагловитой (Шакловитый) весьма в амуре при царевне Софии профитовал и уже в тех плезирах ночных был в большей конфиденции при ней, нежели князь Голицын, хотя не так явно. И предусматривали все, что ежели бы правление царевны Софии еще продолжалося, конечно бы князю Голицыну было от нее падение или бы содержан был для фигура за первого правителя, но в самой силе и делах был бы упомянутый Щагловитой».

Вспомните, ведь нам совсем недавно встречалось это имя: Шакловитого упомянул тот же Куракин и когда речь шла о казни Хованских и о смене руководства в Стрелецком приказе. Именно тогда начальником Стрелецкого приказа стал Федор Леонтьевич Шакловитый, и с тех пор его все чаще и чаще стали упоминать при разговорах о важнейших государственных делах и о семейных коллизиях в царском доме. Это было тем более дивно, что сравнительно недавно никто не сказал бы об этом человеке ничего определенного.

Знали только, что за десять лет перед тем был Шакловитый площадным подьячим – «чернильным семенем», «приказной строкой», самым маленьким чиновником, писавшим бумаги за предельно малую мзду, не брезговавшим и медными деньгами. Лишь немногие знали, что семнадцать лет назад, совершенно неожиданно, неведомо за какие заслуги, Шакловитый был принят в Тайный приказ, на первых порах оставаясь все тем же младшим подьячим. Тайный приказ, или Приказ тайных дел, существовавший с 1654 года, ведал не только розыском по делам о государственных преступлениях, но прежде всего представлял собою личную царскую канцелярию, занимаясь главным образом руководством центральными и местными государственными учреждениями. Для человека ловкого, умного и последовательного, знающего, чего он хочет и к чему стремится, именно здесь было много возможностей сделать карьеру, так как подьячие Приказа посылались с послами в посольства, а с воеводами – на войну для наблюдения за ними и обо всем виденном и слышанном должны были доносить лично царю. Поэтому послы и воеводы старались угождать подьячим и подкупать их. Силой обстоятельств подьячие не просто находились в центре важнейших государственных дел и часто досконально знали самые сокровенные тайны государства, при случае приводя в движение нужные им пружины бюрократического механизма, но и завязывали выгодные знакомства, активно участвуя в дворцовых интригах и заговорах.

Связав свою судьбу с Милославскими, Шакловитый верой и правдой стал служить им и в 1682 году был уже дьяком в Боярской думе. Именно он 17 сентября зачитал в заседании Думы доклад, а потом и приговор по делу Хованского, за что после казни Хованских царевна Софья назначила Шакловитого начальником Стрелецкого приказа. А после того как Голицын ушел в новый поход, Софья и вовсе переменила фаворита, хотя сделать это было не так просто, ибо князь Василий был и люб и мил ей, но он оставался привязан и к своей жене, княгине Авдотье, и к четырем детям и все никак не решался оставить их и полностью отдаться царевне. Шакловитый оказался незаменимым для Софьи человеком еще задолго до того, как стал фаворитом. Уже после подавления «хованщины» новый начальник Стрелецкого приказа, действуя разумно и энергично, перевел активных бунтарей в отдаленные от Москвы города, а остальных смирил суровыми мерами.

Сосредоточение фактической власти в руках Софьи, командовавшей через своих фаворитов армией и стрельцами, руководившей Боярской думой и иностранными делами, ибо они и там были «персонами первого градуса», привело правительницу к мысли о том, что ей совсем незачем и формально делить власть со своими младшими братьями.

Наиболее подходящим сообщником для осуществления этого намерения она сочла Шакловитого, отличавшегося честолюбием, авантюризмом, умом и смелостью. Важно было и то, что Шакловитый имел большой авторитет у московских стрельцов, а еще важнее, что его преданность Софье не вызывала у нее ни малейшего сомнения. Именно учитывая все это, Софья сделала Федора Леонтьевича своим фаворитом, и когда открылась ему в своих дерзновенных планах, то встретила его полную поддержку в том, чтобы единолично венчаться на царство и более ни с кем не делить трон.

Голицын в это время находился во втором Крымском походе, и Шакловитый стал первым сановником в государстве помимо всех родовитых и знатных бояр, ненавидевших его как худородного выскочку, как сердечного друга царевны Софьи, по их мнению, околдовавшего царевну бесовскими чарами.

Он оставался в фаворе и после того, как в Москву в июле 1689 года возвратился из очередного неудачного похода теперь уже отвергнутый Софьей Голицын. Хотя Софья и встретила его как победителя и осыпала наградами и подарками, былого сердечного расположения к «свету Васеньке» царевна не вернула – в ее сердце прочно укрепился худородный ярыжка Федька Шакловитый.

Желая сделать все возможное для окончательной победы над мятущейся одинокой женщиной, Шакловитый зимой 1689 года заказал талантливому богослову и проповеднику Иосифу Богдановскому книгу «Дары Духа Святого», в которой всесторонне обосновывалась идея, что царям Ивану и Петру дарована от Бога держава и сила, а Софье – Премудрость, и именно Премудрость и есть высший дар Бога. Богдановский писал, что мудрость Софьи проявилась в тишении бунта, разум – в отправлении войск в Крым, совет – в ее успехах на Западе, крепость – в укреплении православия и благочестие – в украшении храмов Господних.

Однако ни Софья, ни Шакловитый не предполагали, что начало 1689 года было временем апофеоза Софьи, за которым почти мгновенно наступил ее полный и окончательный крах. И причиной тому было то, что она недооценила своего младшего брата Петра, сначала выпустив его из поля зрения, а потом из-за этого же и из-под своей власти.

ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ ПЕТРА АЛЕКСЕЕВИЧА

Первые шаги на стезе образования

Мы оставили Петра в страшные дни весны 1682 года на Соборной площади Кремля, когда с ним случился первый припадок эпилепсии – падучей, как тогда называли ее в России. От этой болезни он страдал всю жизнь и много раз по причине припадков совершал поступки, о которых потом сильно сожалел.

Первым учителем царевича Петра был дьяк Челобитного приказа Никита Моисеевич Зотов – «муж благочестивый, умудренный грамотою». Его представил царице-матери боярин Соковнин, и Наталья Кирилловна в марте 1677 года познакомила его со своим сыном, которому скоро должно было исполниться пять лет.

Человеком, рекомендовавшим Зотова Соковнину, был Симеон Полоцкий.

Маленький Петр был передан в руки Зотова с немалой торжественностью: патриарх, отслужив молебен, благославил мальчика на учение, окропив его книги святой водой.

Зотов сначала рассказывал Петру о деяниях русских князей и царей, о победах, одержанных их войсками в борьбе с иноземцами, показывал мальчику гравюры и карты иноземного происхождения, а потом приступил к обучению своего воспитанника чтению и письму.

К этому времени Зотов мог использовать и «Псалтирь», и «Часослов», и «Азбуку», и «Букварь», и некоторые другие учебные книги, с которыми вы, уважаемые читатели, уже познакомились ранее.

Царь Федор Алексеевич, царица Наталья Кирилловна, патриарх Иоаким одарили Зотова, пожаловав ему дом с усадьбой, сто рублей денег и две пары богатого придворного платья, как только окончился первый урок ознакомления с азбукой, на котором они все присутствовали.

Для Петра были отобраны все книги с картинками, какие были в дворцовой библиотеке, а художником из Оружейной палаты были заказаны картинки из библейской и российской истории и развешаны на стенах покоев, в которых Петр жил.

Более всего мальчика занимали батальные сцены и рассказы о победоносных походах и сражениях.

Любовь Петра к оружию была замечена еще в раннем детстве. Когда исполнилось ему три года и в день рождения придворные принесли ему множество подарков, Петр дрожащими руками вцепился в игрушечные ружье и саблю и крикнул: «Ничего мне не надо, оставьте только это!»

Любовь к оружию, к рассказам о баталиях, ко всему, что относилось к войне и армии, сохранилась у него на всю жизнь.

«Марсовы потехи»

В день рождения, 30 мая 1683 года, когда исполнилось Петру одиннадцать лет, в подмосковном селе Воробьеве артиллерийский капитан Симон Зоммер впервые учинил перед ним «потешную огнестрельную стрельбу» из настоящих орудий. Зоммер был одним из первых иностранцев, с которыми судьба свела юного царя, и почти тотчас же Петр обратил внимание и на других иноземцев, живших, как и Зоммер, на берегах ручья Кукуй в Немецкой слободе.

Эта слобода располагалась неподалеку от села Преображенское, куда сразу же после стрелецкого бунта переехала Наталья Кирилловна со своими детьми, оставив Кремль, в котором утвердились ее враги – Милославские.

Здесь, в Преображенском, и начались военные игры Петра, вскоре переросшие из забавы в очень серьезное дело.

Военные игры привели к тому, что Петр объявил о создании потешного полка, и на его зов 30 ноября 1683 года первым явился сорокалетний придворный конюх Сергей Леонтьевич Бухвостов, вошедший в историю как первый солдат российской регулярной армии. Он прослужил до семидесяти лет, выйдя в отставку майором артиллерии. Петр так любил Бухвостова, что впоследствии приказал скульптору Бартоломео Растрелли-старшему сделать еще при жизни Сергея Леонтьевича его статую.

Однако не Бухвостову выпала на долю наибольшая известность, а тем более наибольшая удача: в особом, как тогда говорили, «кредите у Фортуны» оказался другой человек, сын другого дворцового конюха, тоже явившийся на зов Петра в потешный полк, – Александр Данилович Меншиков. Петр видел Меншикова в доме швейцарца Лефорта, где тот был «казачком» – мальчиком на посылках. Да и было ему в ту пору десять лет. Петр же был старше Меншикова всего на полтора года. А уже через три года тринадцатилетний Меншиков стал денщиком Петра, почти сразу же оказавшись и его любимцем. Сметливый, расторопный, веселый, смелый, с удовольствием разделявший все утехи своего государя, Меншиков вскоре стал «вторым я» юного царя, ни на час не отлучаясь от него и ловко угождая малейшим его прихотям. Случилось так, что юный царь не мог оставаться без своего любимца и часа, приказывая повсюду следовать за ним и оказываться под рукой в любую минуту.

Вокруг Петра очень быстро возник кружок его сверстников, а также шумная и веселая компания взрослых мужчин и женщин гораздо более зрелых, однако же готовых потакать сначала достаточно робким, а потом все более откровенным и наконец необузданно-распущенным вожделениям будущего российского самодержца. И в этом Меншиков был первым их сподвижником и не по годам ловким сводником, завзятым собутыльником и забавником-весельчаком.

Да и в «марсовых потехах», которые в это время составляли главное занятие и царя и его денщика, они были столь же неразлучны и единодушны, как и в прочих своих делах.

Так, между играми, забавами и непременными занятиями по обмундированию, снабжению, вооружению и обучению сотен молодых рекрутов, в селе Преображенском появился одноименный, пока еще вроде бы и потешный, но уже и нешуточный, а впоследствии первый гвардейский полк России, увенчанный всеми наградами империи.

Учредив потешное войско, ставшее ядром будущей российской регулярной армии, Петр на себе самом проверил разумность и целесообразность многих предпринятых им установлений. Царь наряду со всеми своими сотоварищами проходил службу в первой роте Преображенского полка, ставшего потом первым гвардейским полком, сначала барабанщиком, а затем рядовым солдатом.

Он, так же как и все прочие, стоял на карауле, спал в одной с солдатами палатке, носил такой же, как они, мундир, копал землю, возил ее на тачке, сделанной, кстати сказать, собственными руками, и ел ту же кашу, что и солдаты, из одного с ними котла.

Не только, как мы бы теперь сказали, популистские мотивы двигали юным царем, но и чистая прагматика. Испытав на самом себе все тяготы службы, Петр знал наверное, удобен ли мундир, достаточна ли солдатская порция.

Так как он сам был и выше, и сильнее, и моложе многих иных солдат, то мог сказать: «Слава Богу! Теперь я знаю наверное, что паек, определенный солдату, вполне доволен, ибо когда я по возрасту и силам моим требую больше, чем прочие, то, конечно, каждый из них будет совершенно сыт». Перипетии и тяготы солдатской службы закалили его и рано сделали взрослым мужчиной. Служба еще более сблизила Петра с иностранцами-офицерами, так как именно их, преимущественно немцев, молодой царь пригласил в Преображенский полк на командные должности.

В 1685 году Петр приказал построить в Преображенском, на берегу Яузы, потешный городок-крепость Прешбург, чтобы обучать солдат осаде, обороне и штурму городов. Ах, как жестоко пошутила потом судьба с этой игрушечной крепостью! Пройдет восемь лет, и именно здесь разместится страшный Преображенский приказ – место пыток и казней государевых, Петровых, супротивников.

А тогда строили «потешную фортецию» все те же иноземцы, еще более разжигая его любопытство к европейским премудростям.

Игра перерастала уже в дело серьезное и небезопасное для всех противников молодого царя. Весной 1687 года он начал создавать второй потешный полк – Семеновский, формировавшийся в соседнем селе – Семеновском.

И здесь не обошлось без иноземцев, которые кроме фрунта, экзерциций, парадов и военной музыки приохотили пятнадцатилетнего бомбардира и к музыке партикулярной, к табаку, пиву, вину, а затем познакомили с юными прелестницами из Немецкой слободы.

Слобода Кукуй

Веселые молодые девицы и женщины, любившие потанцевать, выпить вина, пофлиртовать с молодым и красивым царем, намеренно откровенно соблазнявшие его своими прелестями – обнаженными руками и плечами, полуоткрытыми бюстами и спинами, затянутыми в рюмочку талиями, сверкающими, зовущими глазами, были полной противоположностью московским невестам-боярышням, не поднимавшим глаз, укутанным в тяжелые златотканые одежды, молчаливым и скромным.

Кукуйские девы кружили голову не хуже вина и представлялись Петру живым воплощением первозданного плотского греха – влекущего, сладкого и пока еще не изведанного.

Петр, никогда не игравший вторых ролей, всегда старавшийся не уступать никому и ни в чем, и в утехах вовсю показывал свою силу, удаль и молодечество. С этого времени пирушки с иностранцами и русскими товарищами его забав и дел стали неотъемлемой чертой жизни и быта Петра, сохранившейся впредь до самой смерти.

Плещеево озеро – колыбель русского флота

Когда исполнилось Петру шестнадцать, затеял он построить на Плещеевом озере, в Переяславле-Залесском, первую флотилию, положив тем самым начало российскому кораблестроению. Эта очередная потеха заставила Петра заняться арифметикой и геометрией, освоить различные астрономические и корабельные инструменты, чему обучали его тоже иноземцы – голландцы Франц Тиммерман и Карстен Брант.

Месяцами стал он пропадать на озере, чем приводил матушку свою Наталью Кирилловну в великое смятение. Мать боялась, что ее Петруша утонет, и не знала, что предпринять, чтобы привязать сына к Москве. Новая затея казалась ей еще хуже и опаснее, чем потешные игры возле Преображенского и ночные кутежи в поганом Кукуе.

И тогда Наталья Кирилловна надумала женить сына на молодой красавице и стала присматривать будущую невестку среди лучших столичных невест.

Венчание Петра Алексеевича и Евдокии Федоровны

После раздумий, впрочем непродолжительных, ибо время не ждало, она решила остановить свой выбор на двадцатилетней московской дворянке Евдокии Лопухиной, девушке красивой, доброй и нежной, из хорошей семьи, давно связавшей судьбы своих сородичей с военной и гражданской государственной службой.

А теперь автору представляется целесообразным подробно поведать о семье будущей московской царицы, о ее детстве и юности, предложив вашему вниманию собственный исторический рассказ «Венценосная страдалица». Рассказ этот будет разбит на части, первую из которых автор поместит в этом очерке, а последующие три – в других, соответствующих хронологической канве повествования.

Пусть не смущает вас, уважаемые читатели, то обстоятельство, что в первой части рассказа речь пойдет о персонажах, которые вроде бы не играли значительных ролей в истории России. Нет, играли, да еще какие важные! Однако об этом вы узнаете позже.

Сейчас же позвольте начать историю, в которой сплелись в один тугой, неразрывный клубок, как это не раз случалось в истории многострадальной России, любовь, беспредельная жертвенность, невероятная жестокость и полнейшая самоотверженность ради спасения любимой. Началась она при царе Алексее Михайловиче, а закончилась спустя полвека, при его внучке царице Анне Ивановне.

Ее пролог произошел в местах, хорошо известных каждому москвичу, – в полуверсте от Кремля, между улицей Солянкой и женским Ивановским монастырем. Именно там во второй половине XVII века стоял дом дворян Лопухиных. Его окна глядели на улицу, а позади ветвился густой старый сад. За ним широкой полосой лежал огород, а в конце двора, у красной кирпичной стены монастыря, теснились холопьи избы, баня, тележный сарай, коровник, овчарня и птичник. Конюшня же и «чистая», господская, баня стояли неподалеку от барского дома.

В этой усадьбе жила семья Иллариона Абрамовича Лопухина, служившего сначала царю Алексею Михайловичу, а после смерти государя его детям: правительнице Софье Алексеевне и ее братьям – Ивану и Петру. Было Софье, когда заняла она трон, 24 года, Ивану шел 16-й год, а Петру не было и 10. К несчастью, Иван «бысть скорбен главою и поврежден во членах» и поэтому правительнице соперником не был. Однако, соблюдая приличия, Софья велела Ивану иметь собственный царский двор, в то время как Петр находился при своей матери, вдовствующей царице Наталье Кирилловне, в девичестве Нарышкиной.

Рядом с Лопухиными жили в такой же усадьбе их друзья Глебовы, служившие при дворе царя Ивана. Лет за триста до описываемого времени обе семьи имели общего предка и поэтому считали себя хоть и дальними, но все же родственниками. Отношения между Лопухиными и Глебовыми всегда были дружественными, и это взаимное расположение переходило от одного поколения к другому, от старших к младшим, и поэтому и дети их с малолетства бегали то в одной усадьбе, то в другой и только в годы отрочества вдруг с горечью узнавали, что мальчики и дальше могут водиться друг с другом, а девочкам надлежит отныне сидеть дома, в тереме.

В 1670 году в обеих семьях почти одновременно родились дети – в доме Иллариона Лопухина появилась девочка, в доме Богдана Глебова – мальчик. Детей крестили в церкви Рождества Богородицы, что на Кулишках. Девочку звали Евдокией, мальчика – Стефаном (в Святцах было имя Стефан, которое в просторечии произносили «Степан», так же как Симеон был Семеном, Сергий – Сергеем и т. п.). На крестинах друг у друга соседи были гостями и внимательно слушали отца Зосиму, крестившего и Авдотьюшку и Степушку. Батюшка рассказал, что означают данные младенцам имена.

– Евдокия, – говорил Зосима, – по-гречески означает «благоволение», Стефан же – «венец». Про Евдокию говорят, что часто бывает она пылкою и ласковою, а вот Стефан отличается необычайною выносливостью, как говорится, двужильностью, а опасаться ему следует одного… – Тут чуть подвыпивший отец Зосима застенчиво улыбнулся и добавил: – Может сей венец утонуть в любви.

Когда Дуся и Степа подросли, то часто бегали в саду, который не был разделен ни стеною, ни плетнем, забирались в глухие тенистые уголки и подолгу играли то вдвоем, то вместе с другими своими сверстниками.

А однажды летом, когда было им по семь лет, оказались они в самой глухой чащобе, возле давно осыпавшейся ямы, где, как рассказывали, много лет назад жила монахиня-отшельница, и вдруг, забоявшись невесть чего, крепко ухватились за руки и прижались друг к другу. Потом испуганно поглядели один другому в глаза и запомнили, как потом оказалось, навсегда: он – ее голубые, широко распахнутые очи и чуть приоткрытый алый ротик, а она – его серые глаза, в которых увидала не испуг, а недетскую решимость отвести от нее любую беду: будь то зверь, будь то лихой человек или же даже нечистая сила.

Но кончилось детство, и разлучили их, потому что в годы, отрочества не полагалось им быть рядом, а надлежало мальчикам начинать учиться чтению, письму, арифметике, а девочкам, поселясь в светелке, называвшейся также теремом, готовиться к замужеству.

Девочек учили вышивке и шитью и совсем немного чтению и письму. Дуся читала «Псалтирь» и «Молитвослов», «Жития святых» и «Домострой», редко выходила из светелки, да и то непременно в сопровождении строгой наставницы, живя всю юность почти как монастырская послушница.

А как сравнялось ей 14 лет, домашние стали говорить, что вот-вот должна совершиться свадьба восемнадцатилетнего царя Ивана и двадцатилетней боярышни Прасковьи Федоровны Салтыковой.

Все придворные жили интересами царской семьи и следили за событиями, происходившими в ней, так же внимательно, как и за собственными домашними делами. Невольно и слуги, и взрослые дети, особенно подрастающие девочки, без пяти минут невесты, жадно ловили каждое слово о любовных историях, происходивших в царских хоромах.

Евдокия уже кое-что знала о большой царской семье, где после смерти царя Алексея Михайловича осталась его вторая жена – вдовствующая царица Наталья Кирилловна, в девичестве Нарышкина, с сыном Петром и дочерью Натальей, да еще шесть дочерей и два сына от первой его жены – покойницы Марии Ильиничны Милославской.

Знала она и то, что не было секретом ни для кого в Москве: вдовствующая царица люто ненавидела всех Милославских, а те платили ей той же монетой. Самой опасной для Натальи Кирилловны была старшая дочь покойного царя – правительница Софья Алексеевна, бывшая всего шестью годами младше своей мачехи.

Софья хотела во что бы то ни стало сохранить трон за собой или своим братом Иваном. Но он, как вы уже знаете, был болен, и Софья решила женить брата, дождаться от его жены наследника, который, даст Бог, будет здоров и станет законным претендентом на московский трон.

Невеста была старого и знатного рода, за который горой стояли многие знаменитые фамилии. Только в Думе боярами сидели шестеро Салтыковых.

В начале января 1684 года состоялась царская свадьба, но шел год за годом, а Прасковья Федоровна все не беременела. Потом она рассказывала: «При царе Иване пучило у меня живот с год, и я чаяла себя весь год брюхатой, да так и изошло». Да и как могла она забеременеть? Жила царица с мужем «розно»: спали они в разных покоях и в «мыльню», т. е. в баню, вопреки обычаю, ходили тоже «розно». И все же в конце 1688 года для всего государева двора стало известно, что царица Прасковья забеременела: однако ж Бог весть от кого. Говорили об этом и в доме Лопухиных. Услыхала о случившемся и Евдокия, которой тогда шел уже девятнадцатый год.

…А она все еще томилась в светлице, и почти единственной радостью были для нее выходы в церковь, где она видела прихожан и прихожанок, родственников и родственниц, знакомых по прежней, дозатворнической, жизни.

Здесь же, в церкви, несколько раз видела она и Степана. Всякий раз он становился все мужественнее – выше, крепче, шире в плечах – и раз от разу казался ей не только все красивее, но и все милее.

Потом узнала она, что женился Степан, а тут и с нею приключилось событие неожиданное и удивительное – заслала в их дом сватов вдовствующая царица Наталья Кирилловна.

Наталью Кирилловну вполне можно было понять. Ее единственный сын Петр, которому шел уже 19-й год, к этому времени совершенно отбился от рук, пропадая в Кукуе – Немецкий слободе за речкой Яузой – среди развеселых распутниц, пивших вместе с сыном вино, окруженных разудалыми и бесшабашными товарищами сына – офицерами да корабельными шкиперами, тонувшими в облаках табачного дыма…

Все они были католиками да лютеранами, людьми чужой веры, – чего же хорошего можно было от них и ждать?

Да и занимался с ними сын совсем не царским делом: вдали от родного дома, где-то под Ярославлем, рубил он, как простой плотник, корабли, не наведываясь в храмы и подолгу не исповедываясь и не причащаясь. Что было делать?

И решила Наталья Кирилловна женить сына, надеясь, что он, как и другие, по старой пословице, «женится – переменится».

После долгих раздумий остановила она свой выбор на Евдокии Лопухиной и заслала в дом невесты сватов.

Этот выбор не был случайным: род Лопухиных был велик, а многие родственники царской невесты отличались буйным нравом, злоязычием и упрямством, что заставляло других дворян бояться новых государевых сородичей.

Накануне свадьбы Илларион Абрамович Лопухин был пожалован в бояре, и велено было носить ему новое имя – Федор, после чего дочь его пошла под венец Евдокией Федоровной и, став царицей, так и именовалась.

Свадьба прошла, как и полагалось, с соблюдением всех обрядов, но не венчание, не слова патриарха и не пышный пиршественный стол запомнились новобрачной. Когда потом вспоминала юная царица свадьбу, то казалась она ей каким-то сумбурным сном, ибо новый ее повелитель в первую же ночь стал проделывать такие штучки, о каких она никогда и не слыхивала. Когда же она, вконец обомлев, заплакала, он хмыкнул, загоготал – видать, еще спьяну, – выругался по-немецки и, повернувшись к стенке, сначала обиженно засопел и сразу же и заснул.

Потом он никогда ничего срамного не делал, не говорил, был муж как муж, но сразу же поняла Евдокия, что не мила она Петру Алексеевичу и что любви между ними никогда не будет.

Сердцем почувствовала их ночную рознь, несогласие и холодность и Наталья Кирилловна и, ни о чем не расспрашивая, тут же навсегда и бесповоротно возненавидела невестку. Да если бы и спросила Евдокию, то все равно не смогла бы сказать она свекрови ни слова просто потому, что не знала бы, как объяснить все случившееся.

Так и началось ее царское житье: муж по неделям пропадал то в Кукуе, где, как тайно доносили верные слуги, по-прежнему были с ним непотребные немки-блудницы да пьяницы, то метался Петр Алексеевич с компанией собутыльников где-то у черта на куличках, закладывая новые крепости да спуская с верфей новые корабли. Редко когда оказывался он в ее спальне, да и то был почти всегда пьяным и злым. От этих набегов трижды беременела она, всякий раз исправно рожая сыновей. И хотя было их, как в сказке, трое – Александр, Павел и Алексей, – только не были они сказочными богатырями: Сашенька да Павлуша умерли во младенчестве, а последыш – Алешенька – прожил с нею восемь лет, после чего забрал его отец к себе. Разлуку с сыном восприняла Евдокия как большое горе, потому что все это было сделано не по-человечески, а случилось будто в страшном сне. На сем закончим первую часть рассказа.

Однако, сохраняя беспристрастность и объективность, представим вам, уважаемые читатели, и мнения о царице Евдокии и ее родственниках одного из современников, князя Бориса Ивановича Кура-кина.

Куракин не был оголтелым врагом Евдокии Федоровны, хотя и являлся одним из самых активных сторонников ее мужа. В «Гистории о царе Петре Алексеевиче», большом черновом рукописном наброске, сохранившемся в архиве Бориса Ивановича, дается развернутая характеристика Евдокии Федоровны, ее родственников и повествуется об обстоятельствах первого периода совместной жизни царской четы.

По словам Куракина, выбор Натальей Кирилловной жены своему сыну, а себе – будущей невестки произошел не без политического расчета.

Князь Куракин хорошо знал все, о чем писал.

Он был четырьмя годами моложе Петра, но уже с семи лет стал его спальником.

С 1683 года многие дела Петра совершались на его глазах. Куракин сопутствовал Петру во всех его делах: был в «потешном» Преображенском полку, участвовал в Азовских походах, а в Полтавской битве командовал Семеновским полком.

С 1711 года он был одним из виднейших дипломатов России, выполняя роль русского канцлера за границей.

Куракин писал, что противная князю Голицыну партия Нарышкиных и Тихон Стрешнев не допустили женитьбы царя Петра на родственнице Голицына или его сторонников и добились того, что 27 января 1689 года Петр женился на Евдокии Федоровне Лопухиной. Ее многочисленные родственники, оказавшись при царском дворе, тут же обнаружили самые дурные качества. Куракин писал, что были Лопухины «люди злые, скупые ябедники, умов самых низких и не знающие нимало в обхождении дворовом… И того к часу все их возненавидели и стали рассуждать, что ежели придут в милость, то всех погубят и все государством завладеют. И, коротко сказать, от всех были возненавидимы и все им зла искали или опасность от них имели».

Что же касается самой Евдокии Федоровны, то Куракин отмечал:

«И была принцесса лицом изрядная, токмо ума посреднего и нравом не сходная к своему супругу, отчего все счастие свое потеряла и весь свой род сгубила… Правда, сначала любовь между ими, царем Петром и супругою его, была изрядная, но продолжалася разве токмо год. Но потом пресеклась; к тому же царица Наталья Кирилловна невестку свою возненавидела и желала больше видеть с мужем ее в несогласии, нежели в любви. И так дошло до конца такого, что от сего супружества последовали в государстве Российском великие дела, которы были уже явны на весь свет…»

Об этом речь пойдет ниже, а пока Петр проводил медовый месяц с молодой женой и еще не тяготился ею. Однако же, еще не успел сойти лед на Переяславском озере, он тотчас же сменил супружеское ложе на походную карету и помчался к любимому озеру, где всю минувшую зиму его мастера-иноземцы достраивали и отделывали его, государевы, корабли…

На Руси издавна считалось, что юность мужчины или женщины кончается вместе с женитьбой или замужеством. Так случилось и с Петром Алексеевичем: женитьба положила предел его юности и началась пора его возмужания.

БОРЬБА ЗА ВЛАСТЬ МЕЖДУ БРАТОМ И СЕСТРОЙ

Софья, Голицын и Шакловитый

Однако не следует думать, что только этими полудетскими забавами жил молодой царь. Наезжая в Москву, Петр все чаще стал интересоваться государственными делами, что насторожило и испугало Софью и ее сторонников. В Кремле видели, что орленок расправляет крылья, но видели также и то, что противная ему сторона – прежде всего сама Софья и Шакловитый, а также и Василий Васильевич Голицын – не намерена уступать власть молодому претенденту. Это стало очевидным, когда 8 июля 1689 года Петр сделал первый серьезный шаг на пути противостояния своей старшей сестре. Он послал к ней требование не ходить в этот день крестным ходом в Казанский собор, хотя ранее Софья всегда участвовала в таких церемониях.

Она не послушала брата и вышла из Кремля на Красную площадь, рядом с которой стоял Казанский собор. Ее не смутило и то, что в этом шествии не было Петра, хотя она и понимала, что, идя за крестами вопреки воле брата, она принимает сделанный ей вызов и не боится его.

А когда она вернулась в Кремль, ей сказали, что Петр уехал из Москвы. Софья поняла, что брат, в свою очередь, правильно оценил ее поступок и принял вызов.

Во второй раз распря между ними возникла, когда Василий Голицын вернулся из второго Крымского похода. Софья осыпала «братца Васеньку» наградами, а Петр, под влиянием окружавших его офицеров, считал второй поход столь же бесславно проигранным, как и первый, и ни на какие награды Голицыну и его сотоварищам не соглашался.

Голицын же, получив награды, явился к Петру, желая поблагодарить за них и его, но Петр приказал не пускать князя к себе на глаза.

Этот поступок брата окончательно убедил Софью, что ее правление подходит к концу. Она пошла на крайние меры, решив действовать старым, испытанным способом: в ее хоромах появилось подметное письмо, что в ночь с 7 на 8 августа в Кремль войдут «потешные» и убьют Ивана Алексеевича и всех его сестер. Вечером 7 августа Шакловитый ввел в Кремль четыре сотни стрельцов, а еще три сотни поставил близ Кремля – на Лубянке. Этих стрельцов сторонники Шакловитого стали подбивать на то, чтоб они убили Наталью Кирилловну Нарышкину и ее сына – Петра.

Об этом узнал начальник пяти сотен Стремянного стрелецкого полка Ларион Елизарьев и еще семь подчиненных ему стрельцов и сотников. Они решили предупредить Петра и направили к нему в Преображенское двоих из них – Ладогина и Мельнова.

«Троицкое сидение»

Петр, узнав о том среди ночи, кинулся в конюшню и, как был – в исподнем, ускакал в ближайший лес. Туда примчался к нему с кафтаном и сапогами стольник его Гаврила Головкин, и они вместе помчались в Троицу, доскакав до монастыря за пять часов.

На следующий же день после того, как в монастыре оказался Петр, туда же приехали его мать, жена и любимая сестра Наталья. А следом за ними к воротам обители подошел большой и сильный отряд, который привел полковник Франц Лефорт.

Вслед за Лефортом в монастырь пришло еще несколько офицеров-иностранцев и оставшийся верным Петру стрелецкий Сухарев полк. Еще через три дня прибыли и телеги с порохом, ядрами, картечью, пушками и мортирами. А к концу августа в Троицу пришли со всеми урядниками еще пять стрелецких полковников.

Патриарх Иоаким, посланный в Троицу царевной Софьей для того, чтобы помирить ее с братом, не только не стал миротворцем, но ясно дал понять Петру, что стоит на его стороне и дальше будет держаться точно так же.

Оказавшись в Троице, Иоаким тут же внес ненавистного ему Сильвестра Медведева в список врагов и злодеев, якобы замышлявших убить и его, и царя.

Медведев узнал об этом и, не дожидаясь, пока его схватят, уехал из Москвы в Новодевичий монастырь, но туда тут же дошли слухи, что по Москве разыскивают и хватают его друзей и сторонников.

Тогда он бежал под Дорогобуж, намереваясь укрыться в Бизюковом монастыре, но 15 сентября его отыскали, арестовали и, оковав кандалами, увезли в Москву.

Патриарх тут же указал расстричь своего противника и передал светской власти, что означало одно – дыбу, огонь и кнут. Сильвестр ни в чем не признался, ибо признаваться ему было не в чем. Но его все же приговорили к смерти. И один из его сторонников с превеликой горечью сказал: «Немые учителя у дыбы стоят в Константиновской башне и вместо Евангелия огнем просвещают, а вместо Апостола – кнутом учат».

А еще раньше кинули в пыточный застенок главного «заводчика великой замятни» – Федора Шакловитого. Как только Петр почувствовал, что сила за ним, 1 сентября он потребовал выдать Шакловитого «головой», и после того, как Софья, промешкав неделю, все же выдала своего любимца, при этом и обливаясь слезами, Федора Леонтьевича привезли в Троицу и поставили на пытку. Мучили его жестоко, и он признался во всем, в чем его обвиняли, но на второй день от сказанного отказался и был приговорен к смерти.

Шакловитого не повезли в Москву, опасаясь, что там найдется немало его сторонников, способных к мятежу и готовых освободить своего начальника силой. Однако и в стенах Троицкого монастыря – духовной святыни России – казнить его тоже было неудобно. Тогда 12 сентября 1689 года Шакловитого вывели из монастырских ворот и казнили рядом с монастырской стеной, отрубив ему голову на обочине Московской дороги.

Вместе с Шакловитым казнили и его ближайших подручных – Обросима Петрова и Кузьму Чермного, а троих наказали кнутом.

Тремя днями раньше в Троице-Сергиевом монастыре появился и предпоследний фаворит Софьи – Василий Голицын. В заседании Боярской думы его обвинили в нерадении во время последнего Крымского похода, в умалении чести царей Петра и Ивана, а также и в сговоре с Шакловитым и приговорили к лишению боярства и к ссылке на север. Голицын с женой и детьми оказался сначала в Мезени, а затем в еще большей глуши – селе Кологоры на Пинеге, где он и умер спустя четверть века, в 1714 году, семидесяти лет от роду, в один год с несчастной своей любовницей Софьей Алексеевной.

Крах царевны Софьи

Падение Шакловитого и Голицына привело к немедленному отстранению от власти Софьи. Петр написал брату Ивану письмо, в котором сообщал, что не намерен более терпеть Софью соправительницей, называя ее «третьим зазорным лицом». «Срамно, государь, – писал Петр, – при нашем совершенном возрасте, тому зазорному лицу государством владеть мимо нас!»

Боярин Троекуров объявил Софье, что ей надлежит переселиться в Новодевичий монастырь. Она успела переслать деньги «братцу Васеньке», но в монастырь выехала через две недели.

Ей отвели просторные палаты, поселив вместе с нею одиннадцать служанок и старуху-кормилицу, княгиню Вяземскую. Она получала в полном изобилии из дворцовых припасов разную пищу и питье: рыбу, пироги, мед, пиво, водку и различные сладости и лакомства.

К ней в любой день могли приезжать ее сестры, а сама она свободно гуляла по монастырю, однако у его ворот бессменно стояли солдатские караулы преображенцев и семеновцев.

И все же на первых порах любовь к Голицыну не оставляла ее ни на минуту.

Оказавшись в монастыре, Софья более всего думала о «милом братце Васеньке», с невероятными трудно-стями пересылала ему письма и деньги – громадные деньги, сама зачастую оставаясь почти без гроша. А «брат Васенька», устроившись в далекой Мезени со всем семейством, конечно не столь роскошно, как в Москве, но и не хуже другого захолустного воеводы, стал писать письма, но не Софье, а Петру, уверяя его в своей преданности и клянясь, что был верен ему не менее, чем его сестре. К счастью для нее, Софья об этом ничего не знала, потому что и сам Петр писем Голицына не читал, во всяком случае, не сохранилось никаких свидетельств, что он ответил хотя бы на одно его послание…

И, завершая сей скорбный сюжет, скажем несколько слов и о несчастном Сильвестре. После допросов и мучений его кинули в застенок – «твердое крепило»: без окон, сырое, низкое, более похожее на могилу. Сочинения его Иоаким приказал сжечь. Новый патриарх – Адриан, сменивший Иоакима 24 августа 1691 года, оказался еще более жестоким по отношению к многострадальному узнику. Сильвестр был обвинен Адрианом в еще больших злодеяниях: он, оказывается, намеревался сам стать и патриархом и царем.

В феврале 1691 года пятидесятилетнего узника снова пытали на дыбе огнем и железом, а потом отрубили голову на Лобном месте. Тело же бросили в общую могилу «с божедомами, и убогими, и нищими, и бродягами близ Покровского убогого монастыря, что на Таганке».

…После победы над Софьей и ее сторонниками Петр стал единовластным, самодержавным государем. Возвратившись в Москву, он с головой погрузился в государственные дела, в полной мере ощутив тяжесть Мономаховой шапки.

С. М. Соловьев о царевне Софье

«…Терем не воспитал русской женщины для ее нового положения, не укрепил ее нравственных сил, а, с другой стороны, общество не приготовилось еще к ее принятию, не могло предоставить ей чисто нравственных сдержек, как не представляло их и для мужчины.

Пример исторической женщины, освободившейся из терема, но не вынесшей из него нравственных сдержек и не нашедшей их в обществе, представляет богатырь-царевна Софья Алексеевна».

ПЕРВЫЕ ГОДЫ ПЕТРОВСКОГО «САМОДЕРЖАВСТВА»

Петр Алексеевич – неистовый сатир

Титул царя обязывал Петра претерпевать многие, связанные с ним неудобства, и тяжелее всего давались Петру сдержанность и благолепие, ибо молодость и жгучий темперамент оказывались сильнее разума и строгих канонов дворцового и церковного «чина». Особенно нетерпимыми для сторонников благочиния казались теперь наезды царя в еретическую Немецкую слободу, где по-прежнему правил бал его друг Лефорт.

Одним из немногих людей, кто решительно противился дружбе юного царя с иноземцами-иноверцами, видя в этом и пагубу его душе, был патриарх Иоаким. Но 17 марта 1690 года Иоаким умер, и Петр, никем не сдерживаемый, пустился во все тяжкие.

По возвращении из Троицы в Москву Петр чаще, чем к кому-либо другому, стал заезжать к Лефорту, где его всегда ждала веселая, жизнерадостная, интересная во всех смыслах компания, где можно было услышать множество любопытных и полезных историй, а кроме всего, ожидало желанное, свободное общение с молодыми красивыми женщинами.

«Превеликое женолюбие» Петра, проявившееся под влиянием Лефорта и других иноземцев, окружавших его в Преображенском и на Переяславском озере, еще в ранней юности, сохранялось в нем, как и любовь к разгульным застольям, до самой его смерти.

Историки, изучавшие жизнь Петра, утверждают, что великий преобразователь России не видел различия между служанками и принцессами, россиянками и иноземками, руководствуясь в выборе только одним – постоянно обуревавшей его и в любой момент прорывавшейся страстью.

Его медик Вильбоа сказал как-то об этой стороне петровского характера: «В теле его величества сидит, должно быть, целый легион бесов сладострастия». Удовлетворяя свое сладострастие, Петр должен был иметь дело с легионом ведьм, и многие современники – очевидцы или косвенные свидетели царской разнузданности – приводят немало историй самого скабрезного свойства.

Лучший друг – Франц Лефорт

Первым проводником в Эдеме любовных приключений молодого Петра, каким представлялась ему Немецкая слобода, стал великолепный и неотразимый Лефорт.

Швейцарец Франц Лефорт появился в России 25 августа 1675 года, за четырнадцать лет до описываемых событий.

В этот день он приплыл в Архангельск на голландском купеческом корабле в группе офицеров-иноземцев. Первые два с половиной года Франц Яковлевич, как стали звать его в Москве, прожил в столице на счет голландских купцов, которые полюбили Лефорта за блистательный ум в дружеской беседе, за веселый характер и подлинное благородство.

Еще более поправил он свои дела, женившись на богатой и красивой девушке Елизавете Сугэ – родственнице двух генералов русской службы, Гордона и фон Бокговена. При содействии первого из них стройный и высокий двадцатипятилетний красавец и весельчак был принят на военную службу в чине капитана и стал командиром роты. Лефорт отлично стрелял, фехтовал и великолепно держался в седле.

Более двух лет прослужил он в Киеве под началом князя Василия Васильевича Голицына и сразу же добился его расположения.

В 1682 году он был представлен десятилетнему царю Петру, а так как дядькой Петра был двоюродный брат Голицына, князь Борис Алексеевич Голицын, то на следующий год Лефорт стал уже подполковником. Он участвовал в первом Крымском походе Василия Васильевича Голицына, безотлучно находился при главнокомандующем и по возвращении в Москву был произведен в полковники.

Он-то и привел своих солдат на помощь Петру. Войдя в монастырь, Лефорт тотчас же поставил пушки против всех ворот и организовал круговую оборону. Лефорт и его солдаты оставались в Троице-Сергиевой обители до тех пор, пока опасность для Петра, его близких и его сторонников совершенно миновала. Именно с этого времени Петр облек верного друга Франца неограниченным доверием и исключительной привязанностью.

А за то, что Лефорт одним из первых офицеров-иностранцев примчался на помощь Петру, он был произведен в генералы.

Он-то и познакомил своего питомца с его первой, довольно мимолетной привязанностью – дочерью ювелира Боттихера. Однако вскоре все тот же неутомимый швейцарец свел Петра со своей собственной любовницей, которая на многие годы стала любимицей царя, – с первой красавицей Кукуя, дочерью ювелира и виноторговца Иоганна Монса – Анной.

Любимица царя – Анна Монс

Семейство Монс было известно как семья нидерландца, московского золотых дел мастера Мёнса, а его сына Вилима называли с добавлением дворянской приставки: «Мём де ля Круа». Из-за того, что Анна Монс стала любовницей царя, она сделалась объектом самого пристального внимания иностранных дипломатов в Москве. По утверждению австрийского посла Гвариента в письме австрийскому императору Леопольду I, Анна Монс, став любовницей Петра, не оставила и своего прежнего галанта Лефорта, деля ложе то с тем, то с другим.

Разрыв с Евдокией

Как бы то ни было, но чувства Петра к своей жене Евдокии уже в 1693 году угасли окончательно и далее вспыхнули только однажды, но, видит Бог, лучше бы этой чудовищной вспышки не было.

А между тем Евдокия Федоровна менее чем через год после свадьбы, 18 февраля 1690 года, родила царю сына, названного в честь деда Алексеем, а затем в 1691 и в 1692 годах еще двух мальчиков – Александра и Павла, которые умерли во младенчестве, не прожив и одного года. И об этом, конечно же, знала Софья, с каждым разом понимая, что ее шансы на престол становятся более призрачными.

Евдокия была нежной и любящей матерью, но более всего страдалицей – и из-за того, что муж бросил ее, и из-за того, что их первенец, к тому же наследник престола, был так же немил Петру, как и она сама.

Петр, находясь в Москве, никогда не бывал с нею и уж тем более не делил супружеского ложа, но все ночи проводил на Кукуе: либо в роскошном доме Лефорта, где только в главном пиршественном зале могли разместиться полторы тысячи гостей, либо в собственном доме Монс, так же как и дворец Лефорта, построенном на деньги Петра. Впоследствии для Петра стало традицией последний день перед отъездом из Москвы и первый день по возвращении в столицу проводить в доме любезного друга Франца.

Так было и в 1693 году, когда Петр впервые отправился в Архангельск и в первый раз увидел море и большие торговые корабли, совершенно его очаровавшие. Так было и весной 1694 года, когда уехал он во второе путешествие в Архангельск. Так было и во время летних воинских маневров, и перед отправлением и после возвращения русских войск из первого и второго походов под Азов, состоявшихся летом 1695 и 1696 годов. Так, наконец, было и в начале марта 1697 года, когда 250 человек отправились за границу в составе так называемого Великого посольства.

Однако, уважаемые читатели, не станем все это сваливать в одну кучу, ибо и строительство флота в Архангельске, и два похода под Азов, и связанное с этим строительство флота под Воронежем, и, наконец, Великое посольство – все это представляет важные самостоятельные сюжеты, на которых мы и остановимся дальше.

Первая поездка в Архангельск

Далее мы ознакомимся с фрагментами монографии «История Петра Великого», которая имеет свою собственную, воистину необыкновенную историю. С этим опусом, редчайшим в российском издательском деле, познакомитесь и вы.

В 1992 году московское издательство «Буклет» при рекламно-издательском агентстве «Двойная Радуга» выпустило репрографическим способом, тиражом сто тысяч экземпляров, книгу «История Петра Великого».

Автором книги значился А. С. Чистяков.

На самом же деле автор – известная детская писательница Софья Афанасьевна Чистякова, издательница многих книг и журналов для детей и юношества, переводчица с английского и немецкого языков, познакомившая русского читателя с романом Дефо «Робинзон Крузо» и с многотомной «Всемирной историей» Шлоссера, выходившей в Санкт-Петербурге под редакцией Н. Г. Чернышевского и В. А. Зайцева.

«История Петра Великого», написанная для юношества, была построена на сочинениях выдающихся отечественных историков – Голикова, Устрялова и Соловьева, написана легко, интересно, занимательно, охватывает всю жизнь ее героя – от рождения и до смерти. Книга переиздавалась несколько раз и всегда встречалась читателями, как взрослыми, так и юными, с неизменным успехом. Она была рекомендована для внеклассного чтения в гимназиях России.

Именно поэтому автор сделал работу С. А. Чистяковой своеобразной «несущей конструкцией», которая играет эту роль, как бы собирая вокруг себя дополнительные сюжеты и материалы.

Чистякова писала: «Когда Переяславское озеро перестало нравиться Петру, он осмотрел Кубенское; оно оказалось мелко, тогда царь начал неотступно размышлять о Белом море; начал просить у матери позволения поехать в Архангельск; но она сразу не могла решиться отпустить сына в такой далекий и опасный путь; долго не решалась она; но его настойчивость и пламенное желание видеть море поколебали ее. Она дала Петру свое благословение на поездку в Архангельск, но взяла с него слово, что он на море только поглядит, но плавать по нему не будет.

В то время в Москве находился архиепископ холмогорский Афанасий; он тотчас поспешил в Архангельск, чтобы приготовить все к приезду государя. Вслед за ним из Москвы тронулся царь с многочисленною свитою.

До Вологды царь и его свита ехали в каретах, колясках, бричках и телегах. В Вологде они пересели на баркасы и поплыли по течению Сухоны до Устюга Великого, оттуда в Северную Двину; вся свита царская помещалась на шести баркасах; путешествие было медленное, но не опасное. Архиепископ Афанасий приехал в Холмогоры за несколько дней до Петра и успел сделать все распоряжения к приему нежданных и небывалых гостей. От пристани до собора в Холмогорах выстроились стрельцы, все духовенство с крестами и хоругвями ждало в соборе, заряженные пушки были на пристани.

Лишь только царский баркас показался из-за Кур-острова, загудели колокола и загремели пушечные и ружейные выстрелы. Государь со своего баркаса отвечал выстрелами и причалил к пристани; тут ждали его экипажи; в них он отправился в собор; на паперти встретил его архиепископ с духовенством; вместе вошли в собор; царь приложился к иконам, отслужили молебен, и Афанасий пригласил царя в Крестовую палату, отведать хлеба-соли. Во время обеда молодой царь разговаривал с архиепископом и духовенством и поразил всех своею простотою и знанием не только военных, но и гражданских отношений; он говорил о торговле, ремеслах и расспрашивал о быте северных рыбаков и мореходцев. После обеда он долго ездил по Двине на маленькой лодке, ходил по городу, все осматривал и обо всем расспрашивал.

На следующий день Петр отправился в своем баркасе к Архангельску; здесь его тоже встретили колокольным звоном и ружейною и пушечною пальбою. Он проплыл мимо города и причалил к Моисееву острову, где нарочно для него был построен деревянный дом – государевы светлицы. У пристани царя ожидала двенадцатипушечная яхта «Святой Петр», нарочно приготовленная для морского путешествия.

На следующий день Петр со своими приближенными перебрался на яхту и с нетерпением ждал попутного ветра, чтобы выйти в море.

В это время в Архангельске окончилась погрузка нескольких английских и голландских купеческих судов, и они готовились поднять якорь, чтобы отправиться в обратный путь; их провожал настоящий голландский военный корабль, под начальством капитана Иолле Иоллес. Царь был на кораблях, осматривал их с жадным вниманием и выразил капитану желание выйти с ним вместе в море. Капитан охотно согласился на желание царя, и 4 августа рано утром суда снялись с якоря; но при слабом ветре еле добрались до устья Двины, где за совершенным безветрием должны были простоять целый день. В день Преображения, 6 августа, подул очень хороший южный ветер, корабли распустили паруса и с пушечною пальбою вышли в море. Петр был в восторге, он не переставал любоваться стройным ходом корабля, его красивою, до сих пор невиданною оснасткою и постройкою; ловкость, точность и искусство матросов поражали его. Время для царя летело быстро, и он не заметил, что отъехал от Архангельска более, нежели на 300 верст, и что Северный Ледовитый океан уже близок. Но продолжать плавания дальше нельзя было; он у Трех островов распростился с капитаном, одарил его и, перебравшись на свою яхту, поехал обратно к устью Двины, куда он приехал на пятый день после отъезда.

Возвратившись в Архангельск, Петр не терял понапрасну времени; он все осматривал, все узнавал; он с рыбаками ловил рыбу; с купцами толковал о торговле; с архиепископом – о путешествии по рекам, по морю и по суше, о том, как выгодно было бы торговлю прибрать к своим рукам, не вести ее исключительно через иностранные корабли, а снарядить для этого свои собственные. Он осматривал все барки и лодки, которые приходили по Двине с товарами. Однажды в небольших лодках привезли много глиняной посуды; Петр тотчас пошел их осматривать и ходил по узеньким доскам, настланным сверх посуды; он как-то нечаянно загляделся, поскользнулся, упал на горшки и перебил многие из них; хозяин испугался не того, что у него перебита посуда, а что царь упал, бросился перед ним на колени и умолял: «Батюшка-государь, прости меня, я без вины виноват, не вели меня казнить! Прости меня, неразумного».

Петр улыбнулся, успокоил испуганного и щедро заплатил за разбитую посуду…»

Соломбальская верфь и новый русский флаг

С. А. Чистякова сообщает:

«Жизнь в Архангельске не походила на жизнь прочих русских городов; здесь было много иностранцев; на них не смотрели как на еретиков; их влияние отозвалось и на русских, которые уже начали принимать европейские обычаи; в лавках было много иностранных товаров – сукна, шелковые и шерстяные материи, кружева, золотые и серебряные вещи; здесь все можно было достать, не хуже какого-либо европейского города; по реке Двине каждый день приходили барки, нагруженные хлебом, поташом, смолою, салом, нефтью, рыбьим клеем, икрою, вяленою и соленою рыбою, – все предметы нашей торговли с иностранцами. В Архангельске жило около двадцати семейств голландских, английских и гамбургских негоциантов. Царь познакомился со многими из них и бывал у них в домах.

При виде иностранных морских флагов Петр решился придумать русский; он в образец избрал нидерландский, но расположил только цвета в обратном порядке, а именно: красный, синий и белый; флаг сшили, и Петр с пушечною пальбою в первый раз поднял его и поплыл под ним по морю.

Петра занимала мысль, как бы отправить русские купеческие корабли за границу; он приказал для того снарядить два корабля, нагрузить их всем тем, что более всего требовалось за границей, и отпустить их под русским флагом, один в нынешнем, а другой в следующем году.

Петр тут же задумал приехать в Архангельск на следующий год, вместе со всею своею компанией, и приучить своих солдат к морским эволюциям; но для этого одной яхты «Святой Петр» было недостаточно, надобно было приготовить еще суда, годные для мореплавания. С этой целью он на острове Соломбале, несколько ниже Архангельска, устроил верфь и собственными руками заложил сорокапушечный корабль. Другой, такого же размера, приказал купить в Голландии и с этою целью написал письмо амстердамскому бургомистру Николаю Витсену, который до тех пор всегда аккуратно и охотно исполнял различные поручения Петра. Витсен был известен в России тем, что сделал первую географическую карту Северной Азии и вместе с описанием посвятил ее русским царям в 1687 году.

В знак своей особенной привязанности Петр подарил архиепископу Афанасию, в доме которого он особенно охотно бывал, свою карету и баркас, или струг, на котором приплыл из Вологды, с якорем, парусами, со всею оснасткою и со всеми флагами, находившимися на нем, в том числе штандарт с государственным российским гербом и флаг иерусалимский, с нашитыми на нем крестами.

Наконец, 18 сентября Петр объявил о своем намерении пуститься в обратный путь; распростился с архиепископом, сам перевез, после напутственного молебна, архиепископа через Двину, еще в последний раз гонялся за белугой и на ночь возвратился в свой дворец.

Утром Петр сел в дощаник и при колокольном звоне и неумолкаемом громе пушек поплыл по Двине; народ толпился на набережной, царь ласково кланялся ему.

В Москву царь прибыл на девятый день».

Пребывание Петра в Москве и кончина Натальи Кирилловны

С. А. Чистякова продолжает:

«Всю зиму царь приготовлялся к морскому походу, назначенному весною; он в каждую свободную минуту сам точил блоки для кораблей, отливал пушки, выбрал из Преображенского и Семеновского полков самых ловких и расторопных людей, чтобы из них составить экипаж для строящихся кораблей, составил план маневров, назначил в адмиралы того же Ромодановского, который был генералиссимусом; вице-адмиралом Бутурлина, а Гордона произвел в контр-адмиралы; сам же принял название шкипера и приказал даже в официальных бумагах не называть его иначе.

Свободное от занятий время Петр проводил в Немецкой слободе или веселился со своею компаниею, как прежде, но между веселыми пирами не забывал своих предположений насчет торговли с Европою. Он между прочим писал к Апраксину о том, чем нагружать корабль и что ему привезти из Голландии: «Купи мне лимонов, и если будет их много, то половину посоли, а другую изготовь с сахаром, по тем образцам, какие я тебе оставил; если же их привезут не много, то все обрати в лимонад. Да не забудь о рейнвейне. Больше мне ничего не нужно, разве только привезут математические инструменты, то непременно купи». В переписке с Апраксиным он подписывался шкипером и требовал от Апраксина, чтобы и тот к нему обращался, как к шкиперу. Так в одном письме пишет: «Письмо твое я получил, только сомневаюсь, ко мне ли оно писано, потому что писано с зельными чинами. Ты знаешь, я чинов не люблю, а как наш товарищ, должен знать, как ко мне писать надобно. Пиши только о деле и просто».

Со времени возвращения Петра из Архангельска при дворе стали появляться женщины; жены и дочери иностранцев бывали на вечерних собраниях и даже танцевали! Супруга Петра, несмотря на свои закоренелые суеверия, иногда появлялась на этих собраниях и принимала участие в них.

Петр не ожидал печали, которая поразила его. Царица Наталья Кирилловна захворала, но ничего опасного не предвидели в ее болезни; Петр, ничего не подозревая, готовился к какому-то празднику и пригласил всю свою компанию в дом Лефорта. Но в тот самый день рано утром из Кремлевских палат прискакал в Преображенское вестник звать царя к умирающей матери. Он застал ее в совершенно безнадежном состоянии, простился с нею и принял ее благословение. Он глубоко был потрясен предстоящею потерей, он лишался матери, которая так горячо и так преданно любила его. Ей было всего сорок два года, но постоянные опасения за жизнь сына, долгая борьба с царевной Софьей, безжалостное избиение братьев на глазах ее потрясли ее здоровье, и она часто прихварывала, хотя всегда перемогалась и старалась свою болезнь скрывать от сына. Она скончалась 24 января 1691 года; на другой день, со всеми обычными обрядами и почестями, ее похоронили в Вознесенском девичьем монастыре. Трое суток Петр был в полном отчаянии, тосковал и плакал, на четвертые был уже спокойнее, был даже у Лефорта и вскоре принялся за дело.

Извещая Апраксина о понесенной потере, он писал: «Федор Матвеевич, беду свою и последнюю печаль глухо объявляю; подробнее о ней писать рука моя отказывается, а еще более сердце. Я вспоминаю к тому же слова апостола Павла: не скорбеть об умерших – и слова Ездры: минувшего возвратить нельзя. Роптать не смею, покоряюсь тайне непостижимой и предаю все воле Божьей. Но теперь, как Ной, я от беды немного отдохнул, перестал сокрушаться о невозвратном и начинаю думать о живых!» А это живое состояло в том, чтобы приготовляли все нужное для постройки и оснастки нового корабля в Архангельске».

Вторая поездка в Архангельск

По утверждению того же автора, мы узнаем, что «за шесть недель до Пасхи, во время Великого поста в Архангельск было отправлено 1000 самопалов, или ружей, и 2000 пудов пороха; в то же время Петр отослал выточенные им и вполне обделанные блоки; в Вологде лежали совсем готовые, вновь отлитые 24 пушки». Извещая обо всем этом Апраксина, Петр кланяется своим товарищам-корабелам, плотникам Яну и Никласу и велит сказать им, чтобы они к его приезду наготовили побольше пива.

Наконец прошла зима; время вторичного путешествия в Архангельск настало; Лефорт дал прощальный пир Петру и всей его компании; царь выехал из Москвы последний, но первый прибыл в Вологду; внимательно осматривал баркасы, назначенные для путешествия, исправлял оснастку и перевозил на них пушки, заготовленные зимою и привезенные из Москвы. Мая 8, в 10 часов утра подняли якоря, отсалютовали со всех баркасов и медленно поплыли по реке Вологде.

Командиром флотилии, состоявшей из двадцати двух баркасов, был Ромодановский, но по приказаниям шкипера останавливались или ускоряли и замедляли шествие по пушечным выстрелам. Погода стояла прекрасная, плавание было быстрое и счастливое. Флотилия без всяких приключений добралась до Архангельска на десятый день плавания.

Петр опять поселился в своем прошлогоднем доме на Моисеевом острове. К величайшему своему удовольствию, узнал он, что строящийся корабль готов к спуску. На третий день после приезда отправился он на Соломбальскую верфь со всеми своими приближенными, собственноручно подрубил подставки, и корабль счастливо и плавно сошел на Двину. Петр угостил на нем своих товарищей – плотников Яна и Никласа – и всю свою свиту.

Дела никакого пока не было; Петр распорядился тем, чтобы приступили к оснастке корабля, а сам хотел воспользоваться свободным временем и съездить в Соловецкий монастырь, чтобы поклониться мощам Св. угодников Зосимы и Савватия. Для этой поездки снаряжена была яхта «Св. Петр», на которой он и в прошлом году плавал по Белому морю. С Петром поехал архиепископ Афанасий, ближние бояре, царский духовник и несколько солдат».

Буря на Белом море и кормщик Антип Панов

С. А. Чистякова пишет:

«Яхта снялась с якоря 30 мая, при очень легком попутном ветре. Но 1 июня подул сильный восточный ветер; царь велел распустить все паруса, и яхта полетела в открытое море. Огромные волны тяжело поднимались и с грозным ревом рассыпались пеной; все предвещало бурю. К вечеру яхта была в 120 верстах от Архангельска; поднялась ужаснейшая буря. Паруса были убраны, но яхта стонала и трещала от страшных порывов ветра и от могучих ударов волн; поминутно на нее набегали громадные волны, заливали ее и бросали, как легкую ореховую скорлупу. Самые опытные матросы побледнели и со стесненным сердцем говорили, что крушение неизбежно. Мало-помалу бояре, офицеры и солдаты потеряли голову, молились, плакали, и только Петр и тридцатилетний крестьянин Нюхонской волости Антип Панов, бывший на яхте кормщиком, не потеряли присутствие духа. Панов отдавал команды, и когда Петр стал с ним спорить, крестьянин сказал царю:

– Поди прочь! Я лучше тебя знаю, куда править!

Панов сумел войти в губу, называемую Унские рога, и пристал к берегу возле Петромынского монастыря.

Когда опасность миновала, Петр подошел к нему и, поцеловав в голову, поблагодарил за спасение.

А сам велел подать себе сухую одежду, а все, что снял с себя, подарил Панову и, сверх того, назначил кормщику пожизненную годовую пенсию».

Служба Петра от матроса до мичмана

Дальше мы узнаем, что «буря утихла только 6-го июня, царь, продолжал плавание к Соловецким островам, без приключений бросил якорь у монастырской пристани.

20 июля Петр, возвратившись в Архангельск, узнал, что в Двинском заливе показались три корабля: один голландский и два английских; голландский был – давно ожидаемый военный сорокачетырехпушечный фрегат. Петр пошел к нему навстречу, салютовал со своей яхты, сам ввел его в устье Двины и поставил в безопасное место, близ Соломбальскаго острова. Вся компания Петра вслед за ним собралась на корабль и долго веселилась. В самый разгар пиршества Петр написал Витсену письмо, в котором извещал о своей радости: «Чего давно желали, ныне совершилось; пространнее писать буду с настоящей почтой, а сегодня мы много веселились и пространно писать нельзя: при таких случаях мы всегда приносим жертвы Бахусу, который своими листьями заслоняет глаза тем, которые хотят пространно писать». Новоприбывший корабль еще в Голландии получил многознаменательное название «Santa Profetia» (Св. Пророчество), а построенный в Архангельске и тут же оснащенный назывался «Святым Павлом».

Петр, до прибытия голландского фрегата, изучал морскую службу с таким же вниманием, как изучал сухопутную. Он вздумал на голландском военном корабле пройти всю службу морскую и для этого избрал опытного капитана Виллемсона. Однажды он приплыл к его кораблю, вошел в каюту капитана, разговорился с ним и сказал, что хочет на деле пройти всю морскую службу. Капитан представлял ему все неудобства и трудности этого предприятия; но Петр настаивал. Капитан все-таки смотрел на это, как на шутку, и сказал:

– Хорошо, ежели ты хочешь учиться, то начинай с должности каютного юнги.

– А какая это должность? – спросил царь.

– Вот какая: подай мне трубку и принеси стакан водки! Надобно учиться служить другим, чтобы потом уметь повелевать!

Царь поспешно встал и исполнил приказание.

– Хорошо, – сказал Виллемсон, – теперь будь матросом, полезай на мачту и убери парус!

Петр, без возражения, полез на мачту, и все ужаснулись, когда он взобрался на самую верхушку ее и убрал парус.

Капитан опасался продолжения уроков, но Петр настоятельно требовал того – и прошел всю службу до офицерского чина.

Таким образом подготовленный Петр был на своем новом фрегате, как дома. Во время переезда из Голландии в Архангельск на нем случились некоторые повреждения; Петр, как хороший корабельный мастер, все осмотрел и очень скоро все исправил.

…Возвратившись в Москву, Петр начал готовиться к военной экспедиции против турецкой крепости Азов, стоящей в устье Дона, в шести верстах от впадения реки в Таганрогский залив».

Первый азовский поход

Опыт Голицына показал, как опасно и трудно вести войну в степных местностях; поэтому решено было напасть на Азов: путь к нему облегчался двумя большими реками – Доном и Волгою. Но напасть на Азов Петр задумал врасплох; поэтому одну армию, под начальством боярина Шереметева, направил к Днепру; это войско состояло из старинного дворянского ополчения, преимущественно конницы; к ней присоединились казаки под начальством гетмана Мазепы.

Сам же Петр, в звании бомбардира, повел вторую армию, состоявшую из полков нового строя, т. е. Преображенского, Семеновского, Лефортовского, Бутырского и московских стрелецких полков. Видимое начальство над войском этим поручено было трем генералам: Гордону, Головину и Лефорту. Гордон со своим отрядом отправился из Тамбова, куда собрался частями сухим путем к Азову; отряды Головина и Лефорта из Москвы поплыли по Москве-реке, перебирались на Оку и на Волгу, но суда были неудовлетворительные, и поэтому плавание сопряжено было с большими затруднениями и остановками от противных ветров и непогод.

Однако же после различных хлопот и затруднений войско все-таки подступило наконец к Азову, где уже находился Гордон со своим отрядом.

Новоприбывшее войско поставило батареи, и осада началась 8 июля; сам Петр собственноручно начинял бомбы, заряжал пушки и мортиры и в течение двух недель не переставал обстреливать город; об этом сам записал в своей книжке: «Начал служить бомбардиром с первого азовского похода».

Турки получили подкрепление в Азове, а наши войска нуждались даже в съестных припасах; водою ничего нельзя было подвозить, потому что у турок с обеих сторон Дона построены были крепкие каланчи и от одной к другой протянуты крепкие железные цепи; тем делали плавание по реке невозможным и, следовательно, отрезали осаждающим сообщение со своими складочными местами. Каланчи необходимо было взять приступом; кликнули клич: нет ли охотников между Донцами идти на каланчи; в награду назначалось по 10 рублей на человека. Охотники нашлись, и две каланчи были взяты. Петр обрадовался, он думал, что теперь подвоз совершенно свободен и за падением этих передовых укреплений и самый Азов не будет долго держаться.

Но надежды Петра не сбылись, и поход в этом, 1695 году окончился ничем. 27 сентября решено было отступить от Азова, оставивши сильные гарнизоны в каланчах.

Подготовка к новому походу на Азов

Но молодой царь не упал духом; неудача не сковала его воли, напротив, он как бы воодушевился новою, до сих пор еще небывалою деятельностью; он все-таки водяным путем хотел вести войну. Он вызвал из-за границы новых мастеров корабельных, инженеров, минеров и других опытных военных офицеров. Из Архангельска он привез иностранных корабельных плотников, хотел строить суда, которые должны были отрезать Азов от помощи со стороны турецких судов. Корабли предполагалось приготовить к весне 1696 года. Задача трудная и возможная только при деятельности Петра.

Работы начались зимою; в Преображенское, на лесопильный завод, привезли галеру, которую строили в Голландии для плавания по Волге и Каспийскому морю. Здесь, по образцу этой галеры, начали выпиливать и пригонять части галер. Работа кипела, и за зиму постройка судов сильно двинулась вперед.

Адмиралом этого, уже не потешного, флота назначался Лефорт, а шкипер и бомбардир Петр Алексеев получил звание капитана. Командование всей сухопутной армии было предоставлено боярину Шеину. Весна приближалась; к вскрытию рек требовалось, чтобы воронежский флот был готов, но дело могло идти быстро только при беспрерывном, бдительном надзоре. Петр это знал и, несмотря на больную ногу, выехал из Москвы с небольшою свитою, преимущественно людей сведущих в кораблестроении. С трудом добрался Петр до Воронежа и поселился поблизости от верфи, в маленьком домике, состоявшем из двух комнат, сеней, бани и кухни.

Дело закипело, и царь сам, с топором, циркулем или аршином в руках, с утра до вечера был на работах; при нем и остальные не сидели сложа руки. Собственноручно, почти без посторонней помощи Петр построил самую большую и самую легкую на ходу галеру «Принципиум». С первых чисел апреля начали спускать корабли, один за другим: всего было готово два корабля, двадцать три галеры и четыре брандера. В лесах уже оканчивали постройку стругов; тридцать тысяч человек трудились над ними; к вскрытию реки более 1500 различных судов для перевозки тяжестей – снарядов, орудий и запасов – были спущены в воду.

Войска для составления экипажа и для плавания на этих судах постепенно приходили из Москвы.

Войска собрались; начальство над ними приняли генералиссимус Шеин и генерал Головин; во флоте на галере «Принципиум» развевался адмиральский флаг Лефорта.

О появлении в России звания генералиссимуса

А теперь, уважаемые читатели, прошу обратить внимание на то, что звание генералиссимуса впервые появилось в России в 1695 году (иностранные полководцы носили такое звание с 1569 года). Что же касается России, то, когда заходит речь о звании генералиссимуса, в большинстве случаев, вспоминая отечественную историю, говорят о Суворове и о Сталине. Между тем история этого звания в России, как ни странно, начинается за 21 год до того, как было оно учреждено «Уставом воинским» 1716 года. Первым русским генералиссимусом стал в 1695 году князь Федор Юрьевич Ромодановский.

После официального учреждения этого звания его носил Александр Данилович Меншиков (1673-1729), ставший генералиссимусом лишь после смерти Петра I – 12 мая 1727 года, в царствование юного Петра II; следующим генералиссимусом был совершенно незаслуженно возведенный в это звание 11 ноября 1740 года муж правительницы Анны Леопольдовны, регентши при младенце-императоре Иване VI Антоновиче, герцог Брауншвейг-Люнебургский Антон Ульрих и, наконец, великий полководец Суворов, возведенный в чин генералиссимуса императором Павлом I в 1799 году после завершения двух блистательных кампаний в Италии и Швейцарии.

За двадцать лет до официального появления этого звания вторым русским генералиссимусом был полководец второй половины XVII века Алексей Семенович Шеин (1662-1700). Он был удостоен звания генералиссимуса 28 июня 1696 года, когда участвовал во втором азовском походе и осаждал Азов.

В сентябре 1696 года Шеин получил и первую самую большую награду в войске – золотой, весом и достоинством 13 золотых червонцев.

А когда 30 сентября 1696 года победители входили в Москву, то в раззолоченных каретах ехали впереди войска два командующих – генералиссимус А. С. Шеин и адмирал Франц Лефорт, а за ними шел в пешем строю капитан Петр Алексеев – царь Петр I.

Затем Шеин отличился при подавлении бунта стрельцов, но смерть его, последовавшая тремя годами позднее, прошла почти незамеченной…

Второй азовский поход

Постройка флота принесла пользу: русский флот загородил дорогу турецкому в устьях Дона, и Азов остался без внешней помощи.

На штурм, после двух неудачных попыток прошлого года, нельзя было решаться; начались осадные работы; но они подвигались медленно; город осыпали бомбами и ядрами, а стены по-прежнему стояли нетронутые, земляной вал по-прежнему оставался надежною охраною. Турки мешали работам. Инженеры и артиллеристы, выписанные из Австрии еще зимою, не являлись; Петр и его генералы были в нерешительности, не зная, что предпринять. Собрали большой военный совет и положили даже спросить мнение солдат и стрельцов: что делать? Тогда войско предложило построить огромный земляной вал, наравне с городским валом, и таким образом, засыпав ров, овладеть городом.

23 июня приступили к гигантской работе; пятнадцать тысяч человек поочередно работали каждую ночь и каждое утро; вал, видимо, разрастался, становился выше; ров наполнялся грудами земли; вал подходил так близко к неприятельским укреплениям, что наши солдаты очень часто вступали в рукопашный бой с янычарами.

Но такое предприятие стоило нам недешево; хотя работали ночью, но турки зорко следили за тем, что делается у нас, пользовались малейшею неосторожностью наших солдат и меткими выстрелами поражали солдат и офицеров. Когда гигантский вал доходил уже до крепостных земляных укреплений и за ним уже строили раскаты для 25 орудий, чтобы обстреливать каменные укрепления Азова, приехали наконец немецкие (цесарские) инженеры, минеры и артиллеристы. Приезжие с удивлением смотрели на наши огромные работы, но ожидали от них мало пользы, советовали ввести мины и показали, где удобнее и вернее поставить батареи. Под командою вновь прибывшего искусного артиллерийского полковника Граге дело пошло успешнее; бастион пошатнулся, и наши солдаты заняли его. Инженеры принялись вести подкопы; но войску не нравилась медленная война осадными работами. Два полка малороссийских и донских казаков сговорились и начали штурмовать крепость, под начальством своего отважного атамана Лизогуба; он быстро ринулся на земляной вал, сбил турок, вслед за ними спустился внутрь крепости и чуть вместе с ними не ворвался в каменные укрепления. Но солдаты и стрельцы оставались неподвижно в лагере и только издали смотрели на приступ. Казаки не могли удержаться в крепости, поэтому они отступили и засели на валу.

Турки опомнились от неожиданного казачьего натиска и всеми своими силами ударили на дерзких казаков, засевших в бастионе. Главнокомандующий, чтобы испугать турок, вывел все свое войско, как бы для штурма, а генерал Гордон со своими гренадерами поспешил на помощь храбрым казакам. При помощи пехоты казаки, после шестичасовой битвы, отбили турок и снова прогнали их до каменных твердынь города, остались на валу, из бастиона вывезли четыре пушки и подарили их Петру. Царь благодарил казаков за храбрость и всему войску приказал готовиться к штурму. Но неприятель не дождался его; 18 июля из Азова вышел старый турок, махая шапкой, чтобы мы прекратили пальбу; начались переговоры о сдаче, и условия, еще за две недели перед тем предложенные, были приняты. Турки уступали Азов, со всеми орудиями и снарядами, ежели им предоставлена будет свобода выйти из города в полном вооружении, с женами и детьми, да захватить с собою столько пожитков, сколько можно унести на себе; русские обязались на своих судах перевезти их Доном, до устья Кагальника. Всех пленных и невольников обязывались освободить без выкупа.

Наконец русские войска вступили в Азов; запорожцы бросились грабить оставленное неприятелем. Их буйства и зверской корысти нельзя было унять. Петр дал им волю, чтобы наградить их за их мужественный штурм; но грабить, кроме съестных и военных припасов, было нечего; город представлял печальную груду развалин; дома все были разрушены бомбами; жители и солдаты все время прятались в землянках под валом. Солдаты и запорожцы рылись в земле, отыскивая зарытые сокровища, но нигде ничего не находили.

В Москве весть о покорении Азова встретили с восторгом. 31 июля все значительные сановники московские обедали у первого министра Льва Кирилловича Нарышкина; в это время получено было письмо о сдаче Азова; известие об этом радостном событии послали к патриарху; святитель заплакал от радости, тотчас приказал ударить в большой вестовой колокол, и народ со всех концов Москвы поспешил в Кремль на молебствие; Емельян Украинцов громко, во всеуслышание читал царскую грамоту о взятии Азова, присланную на имя патриарха.

Взятие Азова одинаково принято было с радостью и приверженцами старины, и компаниею царскою; после долгого времени это было первое торжество над страшными турками. Но больше всех радовалась компания Петра; на деле теперь доказано было превосходство нового вооружения и нового военного строя; доказывалось, что постройка кораблей не прихоть, а дело необходимое: без помощи флота никогда нельзя было бы овладеть Азовом, недаром царь вызывал иностранцев, недаром учился у них и осыпал их милостями.

На другой день после взятия Азова цесарскому инженеру Лавалю Петр дал повеление в мельчайших подробностях осмотреть крепость, всю местность и составить план для того, чтобы вновь укрепить город, по всем правилам новейшей фортификации. Лаваль тотчас принялся за дело, и через три дня план был готов и представлен царю. Петр осмотрел его, обсудил и нашел, что он вполне годится, и немедленно распорядился, чтобы все войско принялось за работы под руководством инженеров, сам же, следуя своим постоянным стремлениям, принялся отыскивать место, годное для гавани, где бы мог помещаться будущий флот.

Создание кораблестроительных «кумпанств» и отправление молодых людей за границу

И вновь мы обратимся к книге А. С. Чистяковой, которая, затрагивая разнообразные сюжеты царствования Петра I, в частности, писала:

«Прошло около месяца после торжественного въезда войск и покорения Азова. Петр обдумывал свои дальнейшие предприятия; те из его советников в Боярской думе, которые полагали, что после покорения Азова все издержки уменьшатся и царь успокоится, будет жить в Кремле, подобно предкам своим, жестоко ошиблись. В пылкой душе Петра кипели замыслы, один обширнее другого. Прежде всего ему надобно было нагнать страх на турецкого султана, а это возможно было только при помощи флота; следовательно, прежде всего надобно было устроить крепость и гавань на Азовском море и завести флот.

Петр собрал Боярскую думу в село Преображенское и предложил несколько вопросов; первый состоял в том, чтобы определить, кем населить опустошенный и кое-как поправленный Азов. Положили переселить в него три тысячи семей из низовых городов, с четырьмястами всадниками из калмыков.

За первым последовал второй вопрос. Когда Азов будет населен, то надобно позаботиться о том, чтобы удержать его за собою и жителям доставить возможность вести торговлю; но упрочить за Россией Азов и начать торговое плавание на Азовском море можно было только при содействии флота. Петр так ясно доказал необходимость флота, что после двух совещаний и после того, как собраны были все необходимые справки, положено было: корабли построить, оснастить и вооружить к 1698 году, на суммы всего русского народа, а именно: вотчинников и помещиков, как духовных, так и светских; посады, слободы и всякие другие собственники должны были участвовать в этой общей повинности; лица духовного звания, патриарх и монастыри с каждых восьми тысяч крестьянских дворов должны были построить по одному кораблю; с бояр и со всех служащих государству лиц, с каждых десяти тысяч крестьянских дворов по кораблю; со всех торговых людей, со всех слобод и городов, вместо одной десятой деньги, которую с них собирали в прошедшие годы, потребовано было выстроить двенадцать кораблей, со всеми припасами.

Далее положено было из землевладельцев духовных и светских составить отдельные кумпанства для постройки кораблей; тогда духовные составили семнадцать, а светские восемнадцать компаний. Чтобы составить эти кумпанства, царским указом в Москву были вызваны все вотчинники, имеющие сто крестьянских дворов; мелкопоместные должны были внести по полтине с двора.

Все дела по кораблестроению отданы были в особый приказ, которым управлял окольничий Протасьев; он по этому случаю получил звание адмиралтейца; его обязанность состояла в том, чтобы сделать правильную раскладку этой новой статьи сбора. Собравшиеся в Москву вотчинники соединились в кумпанства для постройки кораблей, духовные сошлись с духовными, светские со светскими; гости и других званий люди из среды своей выбрали надежных людей для сбора и для расходования денег, собранных на корабельную повинность. Из приказа по всем кумпанствам разосланы были списки предметов и материалов, нужных для постройки и для вооружения кораблей; к ним приложены были чертежи корабельных частей и их размеры.

Каждая компания обязана была, кроме русских плотников, содержать на свой счет иностранного корабельного мастера, переводчика, кузнеца, резчика, столяра, живописца и лекаря с аптекою. Заготовлять материалы должны были в верховьях Дона и по Волге; преимущественно в лесах уездов Воронежского, Усманского, Белоколодского, Романовского, Сокольского и Козловского. Из Западной Европы, особенно из Венеции, Голландии, Дании, Швеции, положено было вызвать искусных и опытных корабельных мастеров и распределить их по кумпанствам. В те же заседания положено было, со временем, выкопать соединительный канал между Доном и Волгою, а именно между реками Иловлею и Камышинкою.

Ближайший надзор за работами и заготовление материалов поручено было Францу Тиммерману… ‹…›

Царь чувствовал, что для приведения в исполнение его великих замыслов ему нужны люди, на которых можно было положиться.

Петр знал, что вызвать из-за границы иностранных мастеров можно; оттуда наедет много народу, но кто поручится, что приедут люди действительно знающие, которые честно будут строить; кто их будет проверять? Для того чтобы понимать во всяком деле, что хорошо и что дурно сделано, самому надобно быть знакомым с делом. Петру надобно было иметь побольше таких людей, которые могли бы наблюдать за работами, и он решился послать за границу молодых, способных людей, которые бы учились архитектуре, корабельному искусству, инженерным и другим наукам. Петр выбрал для этой цели пятьдесят комнатных стольников и спальников и отправил их за границу: двадцать восемь человек в Италию, преимущественно в Венецию, двадцать два человека в Англию и в Голландию.

Но это еще не успокоило молодого и пылкого царя; у него родилось опасение: хорошо ли исполнят дворяне возложенное на них поручение, будут ли они ревностно учиться, поймут ли они то, чего от них требует польза России? К тому же Петр заметил, с какою неохотой предпринималось путешествие. Чтобы как можно больше хорошего вышло из отправления их за границу, надобно было самому Петру побывать везде заранее, все узнать самому, чтобы потом быть в состоянии оценить, с какою пользою молодые дворяне провели свое время в иностранных государствах. И Петр решился, со своими надежными бомбардирами Преображенского полка, отправиться в чужие земли, где более всего развилось мореходство, чтобы на деле изучить кораблестроение во всех видах до высших, основных, начал, и ежели представится случай, то узнать и управление кораблем».

Подготовка к поездке за границу самого Петра

И на этот важный аспект подготовки Великого посольства обратила внимание С. А. Чистякова:

«Зарождению и приведению в исполнение плана поездки за границу много содействовал Лефорт. Он указал Петру верный способ скорее и основательнее двинуть вперед еще дремлющие в России силы и пробудить ее к новой жизни.

Чтобы не стесняться формами и церемониалом неизбежным, ежели бы он поехал за границу как русский царь, чтобы свободнее везде бывать и учиться, где и чему захочет, Петр придумал снарядить большое посольство в главнейшие государства Западной Европы и самому присоединиться к нему под скромным названием урядника Преображенского полка, Петра Михайлова.

Великими, полномочными послами были назначены: адмирал, наместник новгородский – Лефорт, генерал и воинский комиссар, наместник сибирский – Головин и думный дьяк, наместник Белевский-Возницын; им даны были верющие полномочные грамоты, которые теперь мы называем верительными, для утверждения древней дружбы и любви между Россией и западными державами Европы, для того чтобы согласиться, каким способом ослабить врагов Креста Господня – турецкого султана, крымского хана и всех басурманских орд.

Был среди членов посольства и бомбардир Преображенского полка Александр Данилович Меншиков, получивший такой чин четыре года назад и в этом чине сравнявшийся с бомбардиром того же полка Петром Михайловым.

Традиция объявляет Меншикова мальчишкой-пирожником, бойко торговавшим на улицах Москвы. Его случайно встретил Лефорт и, привлеченный бойкостью и сметливостью мальчика, позвал к себе в дом. Там Лефорт довольно долго беседовал со своим гостем и, найдя его ответы смышлеными, взял его к себе в услужение. Здесь же Меншиков встретился и с Петром, который был всего лишь на полтора года старше его.

С 1693 года Меншиков сопровождал Петра повсюду, безотлучно находясь при нем, – и в поездках по России, и в азовских походах, становясь, по мнению многих, возможным соперником Лефорта. Однако умный и осторожный Меншиков предпочитал дружить с любезным Францем Яковлевичем и терпеливо ждал своего часа, всемерно подчеркивая свое второстепенное по сравнению со швейцарцем положение.

Расходы на издержки посольские были увеличены против того, как бывали во времена предыдущих царствований. К посольской свите было прикомандировано двадцать дворян и тридцать пять волонтеров.

Обязанность дворян состояла в том, чтобы безотлучно находиться при посольствах, исполнять все поручения, присутствовать при аудиенциях и т. д.

Волонтеры отправлялись на этот раз с исключительною целью изучать морское дело; они составляли особый отряд, разделенный на три десятка, под начальством командора, князя Черкаского. Это были бомбардиры Преображенского полка; они участвовали во всех потехах и во всех походах Петра; они вместе с ним строили суда на Переяславском озере, были и работали в Архангельске, в Воронеже; они вынесли вместе с царем все битвы под Азовом и первые были в траншеях и на приступе. К трем десяткам испытанных бомбардиров, по воле царя, волонтерами приписаны были маленький сын князя Голицына, два сына Головина, Нарышкин и царевич имеретийский Аргилович. Десятником первого десятка был Гавриил Кобылин, второго десятка – Петр Михайлов (царь), в третьем – Федор Плещеев.

Петр для памяти составил для посольства собственноручную записку, в которой, между прочим, говорилось о приискании за границей для русской службы искусных морских офицеров, боцманов, штурманов, матросов, о найме корабельных мастеров, о покупке оружия и разных принадлежностей для флота: полотен, блоков, больших и малых пил и других инструментов; бумаги для картушей, свинцу, медных листов, кожи для помп, гарусу, т. е. шерстяной флаговой материи на знамена и вымпелы – белого, синего и красного цвета и т. д.

Политическая цель посольства состояла в том, чтобы с Австрией заключить оборонительный и наступательный союз против турок, с Бранденбургом, Голландией и Англией – торговый договор.

Управление государством Петр поручил трем знатнейшим вельможам: боярину Льву Кирилловичу Нарышкину, князю Борису Алексеевичу Голицыну и князю Петру Ивановичу Прозоровскому; предоставил им право управлять государством от имени Петра, как будто он и не оставлял Москвы.

Петр не упустил из внимания оборону южных границ России, где надобно было ожидать нападения турок. К Азову стянута была значительная армия, и командование ею было поручено боярину А. С. Шеину; ему же поручено было переделать и укрепить Азов по плану австрийского инженера Лаваля, построить за Таганрогом укрепленный форт, промерить рукава Дона и устроить корабельную гавань с крепостью на Таганроге. На низовье Днепра отправлен был особый отряд, и значительное войско приказано собрать и придвинуть к границам Польши.

Польский король Ян III Собеский умер уже восемь месяцев тому назад; но сейм не мог решиться, кого избрать на его место; народ и дворянство спорили, непокорное войско шумело и грабило коронные земли, потому что жалованья ему не давали. Сейм, утомленный раздорами неприязненных партий, стал звать на престол французского принца, союзника Турции; Петр беспокоился, чтобы выбор этот не состоялся, и, чтобы воспрепятствовать ему, решился двинуть войска сначала к границам, а потом и далее, ежели понадобится.

Позаботившись таким образом о внутреннем управлении государства и внешней его безопасности, Петр приказал посольству собираться в путь. Но накануне предстоящего отъезда произошло событие чрезвычайное».

Заговор Циклера и Соковнина

Этот эпизод нашел отражение в работах многих русских историков.

Событие, о котором речь пойдет дальше, еще раз подтвердило, какую роль отводили царевне Софье враги ее брата-царя.

При жизни своей она оставалась для многих россиян, недовольных политикой и преобразованиями Петра, последней надеждой на возвращение прежних порядков. Лишь только возникало в Москве какое-либо возмущение против существующего правительства, как тут же смутьяны вспоминали, что в Новодевичьем монастыре томится царевна Софья Алексеевна – законная государыня, заключенная в узилище собственным единокровным братом-антихристом, оставившим почему-то ненавистную сестру мирянкой и все еще не постриженную в монахини.

А коли так, то, по их мнению, за нею все еще оставалось право на прародительский престол, и, стало быть, нужна была только сила, чтобы выдворить Софью из тюрьмы-обители и затем возвести на трон.

День отъезда был уже назначен на 23 февраля 1697 года. Накануне отъезда Лефорт давал прощальный вечер в своем доме, с музыкой и танцами.

Пир был в полном разгаре, когда Петру доложили, что просят его выйти в другую комнату, где его дожидаются два стрельца.

Петр вышел к ним; они повалились перед ним на землю ниц и просили милости и пощады. Они донесли, что бывший стрелецкий полковник, а ныне думный дворянин Иван Циклер подговаривает стрельцов зажечь в ту же ночь дом Лефорта и на пожаре умертвить государя. Одним из них был Ларион Елизарьев, который в августе 1689 года предупредил Петра о заговоре Шакловитого.

Петр хладнокровно выслушал донесение, расспросил, где собрались заговорщики, и пошел назад к пирующим. Там он очень спокойно объявил, что есть дело, которое требует его немедленного присутствия, но просил дождаться его и не прерывать веселья, выбрал нескольких сильных и приверженных к себе людей, вместе с ними вышел и, не говоря им, в чем дело, прямо поехал в дом Циклера; неожиданно вошел в комнату, наполненную заговорщиками, навел на них ужас своим грозным видом и тут же приказал схватить и связать Циклера и отвезти его в село Преображенское, где и допросил его.

Циклер еще прежде принадлежал к приверженцам Софьи и, как человек честолюбивый, первый оставил ее, когда власть ее поколебалась; первый явился к Троице, надеясь такой покорностью заслужить любовь Петра и его милости, но Петр всегда чуждался его, и никогда нога его не переступала порога его дома, что очень оскорбляло Циклера. При отъезде за границу Петр назначил Циклера в Азов на воеводство, что, по тогдашним понятиям, равнялось вежливому изгнанию. Циклер хотел отомстить за это; он воспользовался постоянным неудовольствием стрельцов за то, что Петр им предпочитал солдат, и задумал у них искать себе сообщников. Сообщник, его Соковнин, как закоренелый раскольник, родной брат знаменитых раскольниц – боярыни Морозовой и княгини Урусовой, ненавидел все новизны и пристал к партии Циклера, а вслед за тем и родственник его Пушкин, раздосадованный тем, что его племянника насильно отправили учиться за границу.

Все это обнаружилось мало-помалу после допросов и пытки. Раздраженный царь хотел страшным примером остановить дальнейшие заговоры и бунты. Он созвал Боярскую думу и приказал судить Циклера, Соковнина и Пушкина; их приговорили к четвертованию.

Родственники их были разосланы в разные далекие от Москвы города.

Должно быть, родственники царицы, Лопухины, принимали какое-нибудь косвенное участие в этом заговоре, потому что и они без суда и следствия были отправлены в ссылку.

Накануне казни Циклер объявил, что в свое время Софья и покойный ныне боярин Иван Милославский подговаривали его убить Петра.

Тогда Петр обставил казнь следующим образом: он велел выкопать гроб с прахом Милославского, привезти его на свиньях в Преображенское и поставить раскрытым под помост, где ждали казни приговоренные к смерти.

Циклера и Соковнина четвертовали: сначала им рубили руки и ноги, а потом головы, и кровь их стекала в раскрытый гроб.

Пушкиным отрубили головы, после чего все четыре отвезли на Красную площадь и воткнули на железные спицы, установленные на высоком столбе.

За Софьей же после этого был усилен надзор и увеличены караулы, но и на сей раз в монахини ее не постригли и доступ к ней сестер сохранили.

ВЕЛИКОЕ ПОСОЛЬСТВО

Рига и Митава – столицы Лифляндии и Курляндии

Когда все смуты были покончены, Петр опять дал приказание посольству собираться в путешествие.

Посольство поехало на своих лошадях на Тверь, Псков и Ригу в Пруссию. Из Пскова воевода написал рижскому губернатору, что посольство едет, и требовал приличного приема, как то положено по договору со Швецией. Губернатор Дальберг отвечал, что ему надобно знать, как велико число людей, составляющих посольство, но что на всякий случай он велел приготовить подводы и содержание, а для исполнения назначил особого пристава; но в то же время присовокуплял, что в Лифляндии большой голод, и потому просил довольствоваться, чем Бог послал.

За милю от Риги посольство дожидались три легкие кареты от губернатора, а за полмили – 60 рейтаров и 6 карет, в том числе одна золоченая. Начальник рейтар сказал поздравительную речь, за ним вторую произнес начальник выборных рижских граждан (шварцгейптеров); они выехали навстречу на прекрасных лошадях, в богатой сбруе, в роскошной бархатной одежде, в парадных мантиях, с белыми страусовыми перьями на шляпах и с обнаженными мечами в руках, со знаменами, трубами и литаврами. Посольство торжественно въехало в Ригу и поместилось в трех нарочно для них приготовленных домах.

На следующий день двое посольских дворян представлялись Дальбергу и благодарили его за хороший прием; он отвечал ласково, обещая позаботиться обо всех нуждах посольства, и извинялся в тех неудобствах, какие посольство встретило на дороге и которые произошли единственно оттого, что в Лифляндии неурожайный и голодный год.

Петр был доволен приемом, но Двина вскрылась и продолжать путешествие нельзя было, надобно было неделю прожить в полном бездействии. Со стороны губернатора пошли неприятности; он не доставлял съестных припасов, не позволял посольским людям свободно ходить по городу, за ними присматривали, как за шпионами; сам Дальберг не отдал визита посольству, и хотя ему известно было, что царь находился в свите, он делал вид, что этого не знает, и не постарался доставить Петру ни малейшего удовольствия, не позволил осмотреть крепости и достопримечательности Риги. Он не позволил ему даже издали, в зрительную трубу, посмотреть на крепость; от Лефорта он требовал, чтобы никто из русских не выходил из домов и не позволял себе никаких вольностей. Лефорт всеми силами доказывал раздраженному Петру, что Дальберг имеет право так поступать, потому что Рига пограничный город и губернатор должен заботиться о том, чтобы система ее укреплений осталась тайною для такого опасного соседа, как Россия, но Петр был оскорблен такою невнимательностью и Ригу прозвал проклятым местом, а при первой возможности, в рыбачьей лодке с несколькими из своих бомбардиров, переправился через Двину и один уехал в Курляндию, предоставив посольству пробираться далее, как оно знает.

Прием, сделанный посольству в Курляндии герцогом, был самый радушный. Он лично отдал визит посольству и долго разговаривал с Петром и послами о польских и турецких делах. Посольство провело неделю в Митаве, но Петру и здесь стало скучно: нечего было делать, нечего осматривать – ни заводов, ни фабрик. Он оставил Великое посольство, поблагодарил герцога и поехал в Либаву.

Пребывание Петра в Кенигсберге

Проехав через Либаву и наняв купеческий корабль «Святой Георгий», Петр 2 мая вышел из гавани. 4 мая он был уже в Пруссии.

Курфюрст Фридрих III пригласил его в Кенигсберг, и он прибыл туда в ожидании своего посольства.

Здесь, называя его обер-командором, заботились о том, чтобы Петр ни в чем не нуждался.

Петр осматривал Кенигсберг и занялся изучением артиллерии под руководством главного инженера прусских крепостей Штейнера фон Штернфельда, восхитившегося его искусством в стрельбе и признавшего Петра Михайлова «осторожным и искусным огнестрельным художником», что и было написано в выданном ему дипломе.

Для посольства был приготовлен роскошный стол с яствами на серебряной посуде, тосты провозглашал генерал-кригс-комиссар, а когда пили за здоровье Петра, гремели литавры, трубы и пушечные выстрелы.

На первом приеме курфюрста, в зале, который назывался «Московским», русское посольство было в парчовых кафтанах, унизанных жемчугами и бриллиантами.

Курфюрст пригласил их, сидя на троне, под балдахином, в красной бархатной одежде, усеянной бриллиантами, в шляпе с перьями, с рыцарским знаком, тоже усаженным бриллиантами на груди.

Петр остался в Кенигсберге долее, чем предполагал: его задержали волнения в Польше, где французская партия усиливалась; чтобы противодействовать ей, Петр послал грамоты своему послу, в которых ясно выразил, что всеми силами будет противодействовать избранию короля, находящегося в дружбе с Турцией и Крымом, враждебными России.

Грамота Петра пришла за два дня до выборов и произвела желанное действие: в Польше две партии избрали двух королей: одна партия избрала французского принца Конти; другая – курфюрста саксонского Августа; последнего поддерживал русский резидент. Петр послал поздравительную грамоту Августу и велел объявить польским избирателям, что для защиты республики от Конти и его партии к литовской границе придвинуто войско. Август со своим войском вступил в Польшу, присягнул, принял католичество и дал честное слово царю быть с ним заодно против врагов христианской веры.

Устроив польские дела, Петр решился продолжать свое путешествие. Выехал он с посольством, но, по своему обыкновению, оставил его в дороге и поехал вперед один.

Остановка в нидерландском городе Саардаме

Выехав из Кенигсберга вместе со всем Великим посольством, Петр в очередной раз, теперь уже у реки Липпе, опять оставил его и в лодке спустился далее, пробрался к Рейну и по нему, с восемнадцатью человеками волонтеров, поплыл в Голландию. В первой голландской гостинице русских рассматривали с любопытством, потому что весть о приближавшемся Великом посольстве царя русского уже дошла до Голландии и его там ожидали с нетерпением. Петр по каналам и по рукаву Рейна отправился к Саардаму, или Заандаму, – местечко на северо-запад от Амстердама. Всех своих спутников царь оставил в Амстердаме, взяв с собою только шестерых, в том числе царевича Имеретийского, Гавриила и Александра Меншиковых, своих любимых Преображенских плотников-бомбардиров, и с ними поплыл к Саардаму на лодке. Ночь 7 августа застала его неподалеку от места назначения, и он, к величайшей досаде своей, должен был остановиться. На другой день на рассвете царь поплыл дальше; под городом в Фоузане он заметил знакомого; на лодке ловил рыбу бывший в России кузнец Кист: Петр окликнул его; Кист не верил глазам своим и остолбенел от удивления, когда в одежде голландского плотника – красной фризовой куртке, белых холщовых шароварах, с круглой клеенчатой шляпой на голове – увидел перед собою царя Московского. Удивление его еще усилилось, когда царь сказал ему:

– Ну, Кист, я твой жилец и прошу тебя дать мне у себя в доме квартиру!

– Царь, я беден, жить тебе в моей лачуге не пристало, да и свободной комнаты у меня нет.

– Все равно, отдай мне чулан какой-нибудь: неужели ты один занимаешь весь дом?

– Что у меня за дом? просто хижина: в одной половине я сам живу с женою, а в задней половине живет у меня вдова поденщика.

Петр настоял на том, чтобы эта задняя часть дома была приготовлена для него, дал задаток; Кист причалил и опрометью бросился домой, чтобы исполнить царскую волю; за семь гульденов он уговорил вдову очистить квартиру.

Царь со своими спутниками пока вошел в гостиницу «Выдры». День был воскресный; народ толпился на улицах. Русский костюм царских спутников привлекал внимание, и в народе слышались вопросы: «Кто они? Откуда? Какого звания? Зачем приехали?»

– Мы простые плотники, ищем работы; за тем только и приехали!

Из гостиницы Петр отправился в дом к кузнецу Кисту. Это был простой деревянный дом в два окна, разделенный перегородкой на две небольшие комнаты, с изразцовою разрисованною печкою для приготовления пищи; у Петра была глухая каморка для кровати и чулан при входе в сени, где он сохранял свои плотничьи инструменты. Дом находился в самой уединенной части Саардама. Петр нашел, что помещение очень хорошо, и первую ночь ночевал в своем новом дворце.

Он с нетерпением ожидал рассвета и в понедельник рано утром отправился в лавку, накупил себе плотничьих инструментов и в то же утро записался плотником на корабельной верфи Линста Рогге в Бейтензане под именем Петра Михайлова.

Ежедневно, с восходом солнца, отправлялся он на работу и не отставал ни в чем от простых плотников; работал без отдыха и перерыва до полудня; тут он заходил в какую-нибудь гостиницу или харчевню, обедал или отправлялся к какому-нибудь семейству саардамских корабельных плотников, уехавших в Москву. В их потомстве до сих пор сохранились предания о том, что делал, что говорил у них царь Московский. У одной старухи он выпил стакан вина, у другой обедал; третья пришла к молодому, красивому московскому плотнику разузнавать о своем муже, той он отвечал:

– Он хороший и прилежный мастер, я хорошо его знаю, потому что рядом с ним строил корабль.

Голландка недоверчиво посмотрела на царя и спросила:

– Разве ты тоже плотник?

– Да, я плотник, – отвечал царь.

Чаще других заходил Петр к вдове умершего в Москве искусного корабельного мастера Клауса Муша. Незадолго до приезда чудного плотника она получила от русского царя подарок в пятьсот гульденов; она догадывалась, что и Петр Михайлов не простой плотник, и потому убедительно просила его при случае сказать московскому царю, что она его благодарит за помощь, оказанную ей: помощь эта облегчила ей тяжесть первого устройства после потери мужа. Петр обещался слово в слово передать царю ее благодарность и охотно остался у нее обедать.

В свободное от работ время русский плотник ходил по фабрикам и заводам; все осматривал со вниманием и вникал в мельчайшие подробности; иногда его вопросы ставили мастеров в недоумение, иногда они не умели отвечать на его вопросы или не хотели и тогда отделывались грубою выходкою от навязчивого и любопытного плотника. Очень часто он сам брался за дело и всегда показывал большую ловкость и переимчивость. Однажды он был на бумажной фабрике, под фирмою «Кохъ», осматривал все производство работ, долго приглядывался к приемам мастера черпальщика и, наконец, попросил у него форму, взял ее, проворно из чана черпнул массы, сколько нужно, стряхнул и выкинул превосходный лист, без малейшего недостатка. Мастер похвалил его за ловкость, а он подарил ему талер на водку. С таким же вниманием и любопытством осматривал он лесопильни, маслобойни, бумагопрядильни, сукноваляльни и другие мельницы, наполнявшие Заанландские деревни. Он помогал строить крупчатку для купца Кальфа; она существует до сих пор под названием крупчатки великого князя.

На другой день после приезда в Саардам Петр купил для себя за 40 гульденов лодку, на которой катался каждый вечер после работы.

Но приемы иностранного плотника, его замечательная красота, привычка повелевать, нетерпеливые движения, гнев, по временам вырывавшийся у него во время противоречий, – все показывало, что он не принадлежит к тому сословию, в котором он находился. Голландцы и особенно голландки не могли поверить, чтобы человек с такою необыкновенною наружностью был простой плотник, и им хотелось узнать: кто он? Они начали наводить расспросы, с любопытством следили за каждым его шагом и очень часто надоедали ему.

От женщин молва о том, что Петр Михайлов не простой плотник, распространилась, и вскоре дознались, кто он такой. Один саардамский плотник, отправившийся в Москву, написал своему отцу, что в Голландию отправляется Великое русское посольство и в его свите находится сам царь; что он много наслышался о Саардаме и наверное побывает в нем; узнать его не трудно по приметам: он очень высокого роста, у него голова трясется, он очень часто размахивает правой рукой и у него есть небольшая бородавка на правой щеке. Отец плотника с письмом этим пришел к цирюльнику, и они вместе читали и перечитывали его, соображая, уж нет ли царя посреди этих на днях прибывших плотников; и в это время дверь цирюльни отворилась и вошли шестеро иностранцев; один из них говорил с жаром и размахивал правой рукой; остальные приметы тоже подходили, и цирюльник разгласил о своем открытии. Но дело это казалось до того неправдоподобным, что никто верить не хотел, и многие с расспросами обратились к Кисту: он хранил тайну и твердо отвечал, что у него в доме живет простой плотник; но жена его, бывшая при разговоре, с досадою слушала уверения мужа и воскликнула:

– Терпеть не могу, когда ты говоришь неправду!

Молва росла, во всем находила пищу, а Петр по-прежнему работал на верфи; однажды, наработавшись до полного утомления, он возвращался домой и по дороге купил себе много слив, высыпал их себе в шляпу и шел, кушая их, по дороге. К нему пристала толпа мальчишек и начали просить у него слив; некоторым он дал по нескольку слив, другим ничего не дал, он забавлялся тем, что первые радовались, дразнили вторых, а те сердились; но они начали бранить Петра, потом бросать в него песком, грязью и каменьями, и кидали так метко и так много, что Петр должен был спрятаться в гостиницу «Трех Лебедей»; его рассердила дерзость мальчишек, он приказал тотчас позвать бургомистра.

Бургомистр явился к Петру и расспросил, как все было, извинился перед ним, посоветовался с другими членами управы и обнародовал следующее распоряжение: «Члены магистрата, к своему сожалению, узнали, что мальчишки осмелились бросать грязью и каменьями в знатных чужестранцев, которые у нас гостят и хотят быть неизвестными; мы строжайше запрещаем такого рода своевольство, под опасением жестокого наказания».

В тот же день на мосту, через который Петру надобно было идти, чтобы попасть в дом Киста, поставили караул, с приказанием не позволять народу толпиться и надоедать путешественнику; это еще более подтверждало слухи, что в Саардаме живет русский царь.

Молва о царе-плотнике дошла и до Амстердама; один богатый фабрикант, бывавший в Архангельске и много раз принимавший царя в своем доме, послал в Саардам своего главного приказчика посмотреть, точно ли царь там. Когда приказчик донес ему, что царь действительно в Саардаме, негоциант немедленно отправился туда сам, встретил царя, взглянул на его матросскую куртку, снял перед ним шляпу, низко поклонился ему и с изумлением воскликнул:

– Вы ли это, ваше величество?

– Вы сами видите, что я! – ласково отвечал царь, пригласил его к себе в дом и долго разговаривал с ним. Потом вместе пошли на верфь, и Петр купил себе за четыреста пятьдесят гульденов красивый и прочный буер и сам приделал к нему новый бушприт. Моряки удивлялись, с каким старанием и с каким искусством царь приделал бушприт и как отлично исправил всю оснастку буера.

Весь следующий день Петр провел на воде. Но любопытные голландцы всюду подкарауливали его и всюду следовали за ним. Он решился пристать к берегу, причалить к плотине, отделявшей Немецкое море от залива, но и тут стояла сплошная толпа любопытных. Петр, однако ж, причалил, ловко выскочил на берег; толпа сомкнулась вокруг него, и он должен был проталкиваться. Петр рассердился, глаза его грозно сверкнули, а тут один мещанин, Корнелий Марсен, с разинутым ртом, выпученными глазами, неотвязнее прочих лез к нему и не давал ему дороги; царь раза два отталкивал его, но тот все вывертывался, и его глупая рожа опять торчала перед Петром; он рассердился и дал пощечину Марсену. В толпе раздался хохот и послышались слова: «Браво, Марсен! Ты пожалован в рыцари!» – и с этих пор его постоянно называли рыцарем Марсеном. Петр протолкался через толпу и заперся в гостинице, где и просидел до самого вечера, и ушел к себе домой только поздно вечером, когда весь народ уже разошелся.

Петр в Амстердаме

В те дни, когда Петр жил в Саардаме, Великое посольство находилось в столице Голландии – Амстердаме, ожидая, когда царь присоединится к нему. Присоединясь к посольской свите, Петр присутствовал при всех торжествах, какими встретили в Амстердаме русское чрезвычайное посольство; Штаты не поскупились и назначили, сверх положенных в подобных случаях сумм на прием посольств, еще немало гульденов.

Особенно понравилось Петру примерное морское сражение в заливе Эй, под начальством опытного адмирала Схея, заключившее все торжества, данные городом Амстердамом по случаю посещения русского царя. Все парусные суда, какие можно было собрать, выстроились в две боевые линии при входе в залив. Петр, вместе с бургомистрами и послами, приехал на богато украшенной яхте ост-индской компании. Флот приветствовал царя залпом из всех орудий, а затем начались морские эволюции с непрерывной пушечной пальбой с береговых батарей и с судов; по словам очевидцев, облака дыма заслоняли солнце, и от пушечного грома ничего нельзя было расслышать. Царь не вытерпел, не мог оставаться спокойным зрителем; он с яхты перешел на военный корабль и постоянно направлял его туда, где огонь был сильнее.

В Амстердаме Петр записался плотником к корабельному мастеру Герриту-Класу Полю на верфи ост-индской компании и разместил своих волонтеров по разным работам, для изучения корабельного дела. «Спальники, – писал Петр Виниусу, – посланные мною раньше, выучились употреблению компаса, не побывав на море, и собрались было ехать домой в Москву, думая, что выполнили поручение; но адмирал наш и я об этом рассудили иначе и приказали им на корабле отправиться к устью Эльбы, чтобы на деле познакомиться с морем и с компасом во время плавания».

Первые три недели пребывания Петра на верфи прошли в подготовке материалов, и только 9 сентября он собственноручно заложил фрегат в сто футов длиною, во имя апостолов Петра и Павла, и на следующий день написал об этом митрополиту: «Мы теперь живем в Нидерландах, в городе Амстердаме; живы и здоровы вашими молитвами; исполняя слово Божие, сказанное Адаму, трудимся в поте лица своего; делаем это не из нужды, а для того, чтобы изучить морское дело, чтобы по возвращении оставаться победителями над врагами имени Господня и освободить христиан из-под ига нечестивого, чего я до последнего дыхания своего не перестану желать».

Петр работал, как простой плотник, и беспрекословно исполнял всякое приказание своего мастера. Однажды один знатный англичанин нарочно приехал в Амстердам, чтобы посмотреть на знаменитого плотника; он пришел на верфь и просил мастера показать ему царя; в это время Петр сидел на бревне и отдыхал; другие плотники тащили тяжелое бревно; мастер крикнул ему:

– Петр, плотник Саардамский! Что же ты сидишь и не поможешь своим товарищам?

Петр тотчас встал и подставил свое плечо под бревно, которое несли.

В течение многих десятков лет рабочие на верфи рассказывали своим женам и детям о том, как Петр работал, как искусно он владел инструментами, какую необыкновенную силу выказывал и как иногда, утомленный, садился на обрубок дерева, вытирал пот, катившийся с лица его, сидел, опустив топор между коленями, и разговаривал с товарищами, шутил и рассказывал им разные занимательные случаи. Любопытные ежедневно приходили посмотреть на знаменитого работника и поговорить с ним; он разговаривал охотно, когда, обращаясь к нему, говорили просто: Piter timmerrman (Петр-плотник), но отворачивался и не отвечал, когда обращались к нему со словами: Ваше Величество или государь! Но он постоянно дорожил временем и избегал длинных разговоров; после короткого отдыха опять принимался за дело.

Так проходил целый день, но и ночью Петр не отдыхал достаточно; с каждою почтою из Москвы приходили кипы бумаг, писем и дел; все надобно было прочесть, обдумать, решить и на все отвечать.

Он издали продолжал следить за общим ходом дел, писал приказания и в то же время находил время отвечать на веселые письма своих ближних бояр и каждую пятницу отсылал свою корреспонденцию в Москву. Иногда не успевал отвечать на частные письма, тогда просил не печалиться, писал, что он здоров, а не пишет частью за недосугом, частью за отлучкой для знакомства с тем, чего нет в России, частью за «хмельницким» (за пирами). Волю свою боярам-правителям он всегда выражал ясно, твердо и очень часто резко.

В Голландии Петр занимался не одним кораблестроением: с бургомистром Витзеном и Лефортом ездил он в Утрехт, чтобы повидаться и познакомиться с голландским штатгальтером и Вильгельмом Оранским, английским королем. Витзену было поручено все показывать царю и повсюду провожать его, а это было дело нелегкое; Петр все хотел знать, все видеть; он подробно осмотрел китоловные суда и все производство на них, ни один чан, ни один котел для жира не ускользнул от его внимания. Он ходил по госпиталям, по воспитательному дому, бывал на фабриках, в мастерских, ко всему руку прикладывал и всегда выказывал ловкость и проворность.

Он познакомился, при помощи Витзена, с тогдашними знаменитыми учеными в Голландии. Особенно понравился ему знаменитый профессор анатомии – Рюйш.

Рассказывают, что царь остановился, как пораженный громом, когда в первый раз увидел знаменитый анатомический театр этого ученого; с любопытством рассматривал его и, когда подошел к стеклянному ящику, в котором сохранялся труп набальзамированного Рюйшом дитяти, не мог оторваться от него: дитя лежало, как живое, с улыбкой, точно будто спит и видит что-то хорошее во сне. Петр не верил, что дитя мертвое: Рюйш открыл стеклянную крышку и только прикосновением царь убедился, что это труп; царь наклонился и поцеловал дитя. Долго оставался Петр в этом привлекательном для него кабинете и впоследствии часто бывал у Рюйша, обедал у него запросто и присутствовал на его лекциях; ходил с ним в госпиталь Святого Петра, смотрел, как он исследует болезни, как обращается с больными; он так часто ходил в госпиталь, что для него была нарочно проделана отдельная дверь, с целью избавить его от назойливости любопытных, преследовавших его повсюду. Следы этой двери до сих пор существуют. Петр и впоследствии помнил о Рюйше, переписывался с ним и посылал ему редких животных, какие ему случалось находить. Рюйш со своей стороны писал ему, как удобнее сохранять пойманных животных, как кормить личинки насекомых, или гусеницы, как накалывать бабочек и пересылать их.

Во время своей поездки в Лейден Петр познакомился с другим знаменитым профессором медицины Бургавом и также осматривал его анатомический кабинет; в нем не было отвращения к трупам; он долго стоял перед одним из них, у которого мускулы были раскрыты для того, чтобы насытить их терпентином.

Голландские провожатые не успевали удовлетворять любознательности своего великого гостя; он с жадностью хотел все знать, все видеть. Каждый новый предмет поражал его, он останавливался и спрашивал: «Что это такое? Я должен это видеть!» Никакие отговорки, никакие убеждения, никакие опасности его не останавливали, он все рассматривал, все исследовал, всему учился, все замечал. Даже ночью, во время путешествия, он не мог оставаться без дела. Иногда темный контур какого-либо здания или мельницы поражал его, он останавливал экипаж, приказывал зажигать фонари, факелы и при свете их осматривал предмет, возбудивший его внимание.

Петр в Амстердаме перепробовал много новых для него искусств и мастерств; он даже пробовал гравировальное искусство, и до сих пор в Петербургской Публичной библиотеке сохраняется оттиск гравюры, сделанной Петром под руководством художника Шхонебека; на гравюре опять выражается господствующая мысль Петра: торжество христианской религии над мусульманской, – в овальной рамке изображен ангел с крестом и пальмовой ветвью в руках, ногами он попирает рог луны и турецкие бунчуки; оригинальный оттиск этой гравюры сохраняется в амстердамском музее, и на нем современная надпись на голландском языке: «Петр Алексеев, Великий русский царь награвировал это иглою и крепкою водкою, под надзором Адриана Шхонебека, в Амстердаме, в 1698 году, в спальне своей квартиры на верфи ост-индской компании»; на гравюре можно приметить поправки, сделанные искусною рукою Шхонебека.

Из Москвы Петр получил приятные для него известия: постройка кораблей кумпанствами быстро подвигалась, военные предприятия и постройка крепостей на юге шли успешно, из Швеции получено в подарок триста пушек для зарождающегося флота, другие пушки там заказаны, но этого еще недостаточно было для того, чтобы спустить флот, его надобно было оснастить, найти опытных капитанов и порядочных матросов, на Петре лежала трудная обязанность найти и закупить все нужное за границей, но для этого требовались большие деньги, а их недоставало у Петра. Царь решился просить помощи у Голландии, и послы его отправились в Гаагу; в свите отправился сам царь, оставив на несколько дней свои работы. Послов приняли торжественно, Петр у богатой Голландии не просил денег, а только просил дать ему опытных и надежных капитанов и матросов, кроме того, оружия, боевых снарядов, полотна и канатов, обещаясь за все щедро заплатить впоследствии. Купцы-правители осыпали посольство любезностями, обещаниями, не хотели ссориться с Турцией и под предлогом, что их финансы в настоящую минуту расстроены войной с Францией, отказались помочь царю; но дали ему право самому отыскивать мореходцев, покупать оружие и всякого рода корабельные припасы, заключать контракты и сделки с голландскими купцами.

Между тем постройка фрегата быстро подвигалась и приходила к концу. Ноября 16-го он был торжественно спущен, в присутствии послов и всех городских властей. Но Петр был еще недоволен знанием, приобретенным на верфи; он изучил кораблестроение практически, но ему хотелось иметь более обширные теоретические знания, и он обратился к Витзену с просьбою найти ему такого учителя, который научил бы его по чертежам строить корабли всяких размеров, и чтобы по рисунку можно было узнать, какой ход у него будет. Нашли такого учителя, но после нескольких дней занятий с ним Петр убедился, что знаний у его учителя слишком мало, что он не может объяснить ему все так подробно и ясно, как бы ему хотелось, и учитель наконец чистосердечно признался Петру, что он многого на чертеже сам не понимает и показать ему не может и что на верфях корабли по большей части строятся по привычке, а не по науке.

Петру стало грустно, что он предпринял такое дальнее путешествие и все-таки не достигнул желаемых результатов. В таком настроении духа посетил он купца Яна Тессинга в его загородном доме; за обедом, несмотря на общее оживление, веселые разговоры и музыку, Петр сидел хмурый и молчаливый; его старались развеселить, но напрасно; тогда хозяин обратился к нему с вопросом:

– Саардамский мастер! Скажи мне, отчего ты сегодня так не весел?

Петр не вытерпел и высказал мысль, его занимавшую, и сожаление о неудовлетворительности знаний, им приобретенных. За столом сидел один англичанин, он услышал слова Петра и сказал, что у них в Англии кораблестроение достигло высшей степени совершенства, что корабельная архитектура, как и всякая другая, имеет свои определенные правила, что она подчиняется геометрическим вычислениям и законам и что полный курс кораблестроения можно пройти в самое короткое время по чертежам и вычислениям. Это известие очень обрадовало Петра, и он тут же задумал предпринять путешествие в Англию.

Посещение Петром Англии

Получив на ост-индской верфи аттестат в умении строить корабли, Петр отправился в Англию, где ему также устроили торжественную встречу.

По прибытии Петра Великого в Лондон король Вильгельм III и царь обменялись визитами и каждый раз по нескольку часов разговаривали друг с другом. Петр осматривал Лондон; был в Королевском обществе наук, где, как он сам писал, видел всякие дивные вещи, был в арсенале, в Тауэре, на Монетном дворе, в обсерватории; везде все осматривал с одинаковым любопытством и вниманием; был в театре; но все это его занимало слегка, главным стремлением его оставались корабли; он чаще всего бывал на корабельных верфях в близлежащем городке Дептфорде, на правом берегу Темзы.

Каждый день ездить в Дептфорд ему наконец надоело, и он совсем переселился туда, наняв себе квартиру в доме мистера Эвелина; самое большое удобство нового помещения состояло в том, что Петр мог проходить прямо на работу, не показываясь на улицах. Здесь Петр около двух с половиною месяцев серьезно изучал кораблестроение как науку, под руководством ученых корабельных инженеров; здесь он нашел то, чего искал в Голландии; он узнал геометрическую пропорцию судов всех видов и размеров.

Лишь только царь поселился в Дептфорде и начал чертить, вычислять и делать проекты и планы судов со свойственным своей природе увлечением, тайный агент наш при венском дворе донес, что ходят слухи, будто в Москве неспокойно, вспыхнул бунт, будто Софья опять взошла на престол, Василий Голицын возвратился из ссылки и принялся за управление государством и будто весь народ уже присягнул царевне.

Но известия эти не смутили Петра; он продолжал заниматься своим делом, учился и не верил слухам, потому что каждую почту получал письма из Москвы, и в них не было ни слова о предполагавшихся волнениях.

Для отдыха Петр ездил то в Вулич, главный склад корабельных принадлежностей, и на оружейный завод, смотрел, как отливали корабельные пушки, стрелял из них в цель, метал бомбы и учился морской артиллерии. На Монетном дворе изучал, как чеканят монеты, и с истинною печалью говорил о том, какая дурная монета в России, и уверял, что безобразнее ее не видал в целой Европе; он решился, по английским образцам, перечеканить русскую монету. Он бывал в парламенте, в Оксфордском университете и даже в разных религиозных обществах, разговаривал с епископами англиканской церкви и удивлял их тем, что так непоколебим в догматах православной веры; сколько они ни пытались, но не могли найти слабых сторон в его суждениях.

Когда яхта, подаренная Петру английским королем еще во время его пребывания в Голландии, поступила в его распоряжение, он тотчас попробовал ее ход; катался на ней по Темзе вместе с маркизом Кармартеном и остался ею очень доволен. Он решился сначала отправить ее в Архангельск, а оттуда по рекам и волоком довезти до Волги, а там как-нибудь и в Азовское море. Но этот план никогда не исполнился; яхта дальше Архангельска не пошла.

Не меньшее удовольствие доставили Петру морские примерные сражения. Однажды Петр вечером приехал в Портсмут, переночевал у губернатора, а утром на шлюпке поплыл осматривать военный флот, состоявший из двенадцати больших судов, в том числе двух стопушечных кораблей. Лишь только царская шлюпка показалась, как ее встретили пальбою со всех кораблей, а матросы веселым и дружным криком приветствовали царственного капитана. Осмотрев все корабли, Петр взошел на восьмидесятипушечный фрегат и с восторгом вглядывался в стройный порядок и единство маневров; точность, с какою матросы распускали паруса и выходили в открытое море, восхищала его. В тот же день флот обогнул остров Уайт, но ветер упал, и на ночь пришлось бросить якорь.

Утром, при попутном ветре, к величайшему удовольствию Петра, можно было маневрировать, и примерная битва производилась с величайшею точностью и искусством, к какому только способен такой превосходно устроенный флот, как английский.

Между занятиями в Дептфорде и увеселениями Петр не забывал, однако ж, цели своей поездки; он отыскивал людей, годных для службы в России, и нашел около шестидесяти человек.

Несмотря на все старания, Петру, однако же, не удалось найти горного инженера ни в Голландии, ни в Англии; а между тем из Москвы Виниус писал, что на Урале найдена железная руда отличнейшего качества и что разработка ее представит большие выгоды. Тогда Петр решился искать горных инженеров в Саксонии.

Головин привез Петру приятное известие о том, что отыскал и пригласил в Голландии несколько морских офицеров, а между ними одного из лучших голландских капитанов, Корнелия Крейса.

Это был норвежец родом, с детства переселившийся в Голландию; он уже совершил несколько дальних путешествий и занимал видное место в голландском флоте. Петр по возвращении в Амстердам лично познакомился с ним и оценил его нравственные качества, отличное знание морского дела и, несмотря на его строптивый и горячий характер, уважал его за благородство и неподкупную честность. Кроме него в Голландии на русскую службу поступило более ста человек.

Одни задатки по найму стольких иностранцев и отправление их в Россию требовали значительных денег, а между тем Петр, при всей своей экономии, с трудом мог покрывать свои ежедневные расходы по посольству. К счастью, тут случай помог царю: он неожиданно нашел средство пополнить свой недостаток в деньгах.

В России со времен царя Михаила Феодоровича, т. е. со времени самозванцев, во время частых сношений с Польшей табак вошел в употребление; напрасно духовенство и приверженцы старины старались истребить это зелье, напрасно рвали ноздри и резали носы, табак все-таки появлялся то тут, то там; явно его не продавали, а тайной продажи искоренить не могли, и русские за большие деньги покупали у иностранцев и посольских людей табаку, эту богомерзкую и бесовскую траву, как называли его.

Перед отъездом за границу Петр позволил явную продажу табаку и на ввоз его назначил пошлину. В первый год пошлина шла на устройство табачных лавок, а во второй уже в казну; на третий положено было продажу табаку отдать на откуп; торговля табаком оказалась так выгодна, что один из русских купцов тогда же предложил взять торговлю на откуп за пятнадцать тысяч рублей серебром.

В Англии Петр вполне изучил корабельную архитектуру; он сам говаривал: «Ежели бы я не побывал в Англии, на всю жизнь остался бы простым плотником». Король Вильгельм III удивлялся деятельности и гениальности Петра и на память о его пребывании в Англии хотел сохранить черты его лица: он просил позволения сделать с него портрет. Петр согласился, и лучший в Англии портретист, Годфрид Кнеллер, сделал портрет двадцатилетнего Петра.

Заехав из Англии в Голландию, Петр направился в Вену.

Великое посольство в Вене

Петр повидался с австрийским императором и послал письменные вопросы министрам касательно мира с Турцией, но, пока дождался ответа, осматривал Вену и все ее достопримечательности; он был даже в опере и во время представления увидел императрицу и принцесс; возвратившись домой, он объявил, что хочет познакомиться с ними без особенных церемониальных представлений. Лефорт передал это желание, и императрица согласилась принять царя в присутствии обер-гофмейстерины и статс-дам. Местом свидания выбрана была зеркальная зала в замке Фаворит.

Императрица, окруженная принцессами, дожидалась Петра в зале; когда обер-гофмейстерина доложила о его приезде и дверь перед ним распахнулась, императрица пошла к нему навстречу, ласково приветствовала его у самого входа и возвратилась на свое место к принцессам посреди залы. Петр подошел к ней, сказал ей приветствие по-русски, Лефорт переводил; потом Петр заговорил с принцессами, спрашивал, сколько им лет, и хвалил их красоту. Весь разговор ограничился вежливостями с той и с другой стороны. Но свидание это оставило сильное и глубокое впечатление в императрице; она начала думать о более тесном, не только дружественном, но и родственном союзе с Петром. Узнав, что царь намерен для воспитания отправить своего сына Алексея Петровича в Берлин, просила, чтобы он прислал его в Вену, обещаясь дать ему воспитание наравне со своим сыном, и ежели ему впоследствии понравится одна из принцесс, отдать ее за него замуж.

Переговоры о турецком мире тем временем начались; император на письменные вопросы царя отвечал письменно, что не Австрия, а Турция ищет мира через посредничество Англии и Голландии, и султан предоставил этим посредникам постановить условия мира; но император до тех пор не положит оружия, пока не заключит выгодного и прочного мира для себя и своих союзников; что мир может состояться только на том основании, ежели каждой из враждебных сторон предоставлено будет спокойно владеть тем, что в военное время захватила. Но Петр не находил такое условие выгодным для себя; остаться при одном Азове – значило не иметь выхода из Азовского в Черное море, поэтому он объявил, что может помириться только тогда, когда крымские татары будут усмирены и когда крепость Керчь попадет в полное владение России. На это императорские министры отвечали, что признают справедливость требований государя, но по многим опытам известно, что турки добровольно не отдают своих земель, городов и крепостей, поэтому на такого рода уступку с их стороны рассчитывать нечего; но мирные переговоры будут долго продолжаться, поэтому русским вернее всего до тех пор напасть на Керчь и овладеть, а тогда обладание ею и может войти, как условие, в мирный договор.

Петр, в сущности, был недоволен неизменным желанием императора помириться с Турцией, но, обманутый торжественным обещанием не упускать выгод России из виду, он назначил полномочным в конгресс посла Возницына и собирался ехать в Венецию, чтобы изучить там последнюю отрасль корабельного искусства, чего он не мог узнать ни в Голландии, ни даже в Англии, а именно методы, приемы и теорию постройки галер, галеасов и других гребных судов, которыми особенно славилась Венеция. Но в это время пришло из Москвы письмо, извещавшее его о том, что стрельцы взбунтовались и идут к городу. Петр поспешил в Москву.

СТРЕЛЕЦКИЙ БУНТ

Начало бунта

Стрельцы с первых дней царствования Петра находились во враждебном отношении к его матери, к его родственникам и к нему самому, поэтому и в сердце царя постоянно таилась вражда к ним; в воображении его часто мелькали сцены первого стрелецкого бунта, ему представлялись окровавленные копья и растерзанные тела Нарышкиных и Матвеева. Эта ненависть к стрельцам не переставала выказываться то в том, то в другом случае; в них все досадовало его: и костюм, напоминавший старину, и приверженность к расколу, и столкновения между новыми солдатскими и потешными полками со стрельцами; в этих столкновениях не всегда стрельцы бывали зачинщиками, но Петр всегда обвинял их.

Стрельцы, со своей стороны, были недовольны: царь всегда выказывал к ним недоверчивость и нелюбовь, даже в потешных, примерных битвах солдатские и потешные полки назывались нашими, при них находился царь, а стрельцы составляли вражеское войско и всегда терпели поражение. Стрельцы сами чувствовали, что приходит конец их войску, что привольной, спокойной и веселой жизни их недолго длиться. Они говорили:

– Наш конец приходит, мы люди пропащие!

Этим образом мыслей воспользовались Циклер и Соковнин, и хотя не успели они увлечь всех стрельцов, но некоторых привлекли на свою сторону; и это, хотя неполное, участие стрельцов опять подновило ненависть Петра к ним, и он перед отправлением из Москвы распорядился, чтобы все стрелецкие полки выведены были из Москвы и распределены по крепостям вдоль южной и западной границ России. В Москве всего оставалось шесть стрелецких полков, а остальные все были солдатские и потешные.

Когда партии особенно сильно заволновались в Польше, по приказанию Петра остальные шесть полков должны были двинуться из Москвы к Азову на смену четырех стрелецких полков, занимавшихся там крепостными работами. Четыре полка вышли из Азова, уступив свое место вновь прибывшим, и уже с восторгом мечтали о том, как возвратятся в Москву, назад в свои слободы, к женам и детям, как займутся своей торговлей, ремеслами и как по-прежнему тихо и счастливо заживут в своих домах.

Но на дороге они получают предписание вместо Москвы идти в Великие Луки, к западным границам. Как, не побывав в Москве, не повидавшись с семействами, опять в поход? Это возмутило стрельцов, и около полутораста человек бежали из полков и явились в Москву – челобитчиками. На вопрос начальства, зачем они ушли из полков, они отвечали:

– Наши братья, стрельцы, нуждаемся в корме и от голоду оставляем службу и возвращаемся в свои семейства.

В ответ им был назначен срок, 3 апреля, к которому они должны оставить Москву; а кормовые деньги им приказано было выдавать вполне, без всяких вычетов.

Между тем в Москве ходили недобрые слухи и толки; раскольники шептались в одном месте, стрельцы толковали в другом о том, что царь совсем покинул Россию, что уехал к немцам и там совсем онемечится. Что в Москве теперь делами правят бояре, что они хотят умертвить царевича и сами сделать царем одного из своих; а стрельцам уж никогда больше не видать Москвы.

Царевна Софья из своего затворничества следила за тем, что делается и что говорится в Москве; она видалась и переписывалась со своей сестрой Марфою и вместе с нею горько оплакивала свои былые, счастливые дни владычества, и в конце концов через жен стрелецких, часто бывавших в Кремле в Верху, царевны послали грамоты к стрельцам, приглашая все их четыре полка прийти в Москву и подать челобитную царевне, чтобы она по-прежнему приняла управление царством в свои руки; далее извещали стрельцов, что от бояр никакого добра ожидать нельзя, что они хотели было задушить царевича и что его только тем удалось спасти, что на него надели другое платье, а убили другого мальчика, на которого надели одежду царевича. К тому же от царя писем нет, неизвестно, жив ли он или мертв; остальным же стрельцам послан был указ идти назад в Москву.

Тем временем в Москве уже произошло несколько стычек стрельцов с Семеновским и другими полками. Двинулись к Москве и остальные полки, и 10 июня пришло в Москву известие о стрелецком бунте.

Разгром мятежников под Воскресенским монастырем

Бояре собрались на совет, просидели всю ночь, рассуждая, что делать, и положили: послать воеводу Шеина на ослушников с солдатами и с ратными московскими людьми, стрельцов к Москве не пускать, заставить их выдать беглецов и зачинщиков бунта, а остальных отправить в города, назначенные им для житья. В товарищи к Шеину назначили Гордона и князя Кольцова-Масальского с войском. Шеин укрепился под Воскресенским монастырем и, попытавшись сначала уговорить стрельцов добром, принужден был, при виде безуспешности своих попыток, вступить с ними в бой.

Разбежавшихся перед натиском Шеина мятежников почти всех переловили и под крепким караулом посадили в монастырские тюрьмы. После этого начались розыски, пытки и допросы; Шеину надобно было узнать зачинщиков возмущения. Средства для этого употреблялись жестокие; всех допрашивали: сами ли они собою начали бунт или кто-либо подготовил и подстрекал их. На пытке все признавались в своих винах, но ни один не выдал царевны, никто не сказал, что от нее были письма.

Стрельцы и царевна Софья

Разгромив сторонников Софьи в 1689 году, Петр приказал заключить ее в Новодевичий монастырь, но царевна была оставлена в прежнем своем состоянии: ее не постригли в монахини, содержали в полном довольствии и к ней часто приезжали сестры и другие родственники и родственницы. От них она узнавала обо всем, что интересовало ее.

Софья узнала о Великом посольстве, о его маршруте, о том, что брат ее неспешно проехал через Курляндию, Лифляндию, Бранденбург и Голландию, заехал он на три месяца в Лондон и оттуда послал письмо своим родственникам – дяде Льву Кирилловичу Нарышкину и двоюродному брату Тихону Никитичу Стрешневу, приказав в том письме склонить Евдокию к добровольному принятию монашества. Однако ни Нарышкин, ни Стрешнев в этом не преуспели. Вопрос этот был решен лишь после того, как Петр вернулся в Москву. Но обо всем этом Софья узнала гораздо позже.

А в то время, когда Петра в Москве не было, до Софьи дошел слух, что 16 июня 1697 года на берегу Двины посланные в поход стрельцы князя Трубецкого устроили круг и тут один из них, ходивший в Москву ходоком, – Маслов, взобрался на телегу и стал читать письмо от Софьи, которым она призывала стрельцов прийти к Москве, встать под Новодевичьим монастырем и призвать ее на царство.

Стрельцы двинулись к Москве, но, встреченные бывшими «потешными» и «полками иноземного строя», которыми командовал шотландец на русской службе, старый генерал Патрик Гордон, были разбиты наголову. Мятеж, поддержанный московскими стрельцами, был подавлен менее чем через две недели после того, как начался, и пятьдесят семь главных «заводчиков» были немедленно казнены, а четыре тысячи рядовых участников сослали.

Вы, уважаемые читатели, уже знаете, что ни один стрелец не выдал того, что «прелестное» письмо Софьи читал ходок Маслов, что выяснено было позднее, когда по делу о бунте был учинен новый розыск.

Возвращение Петра в Москву

Когда Петр получил известие о новом стрелецком бунте, в нем опять воскресло все долго затаенное негодование на своих коренных врагов из дома Милославских и их орудия – стрельцов. Он решился сам ехать в Москву, примерною жестокостью положить конец всем козням своих врагов и разом устранить всякое с их стороны противодействие; он в волнении стрельцов видел только неудовольствие русских на его сближение с иностранцами и их нежелание принять образованность западных европейских народов, поэтому он думал жестоким примером над стрельцами испугать всех приверженцев старины. В ответ на письмо Ромодановского, оставленного правителем Москвы, он отвечал темною угрозою: «Ваша милость пишет, что семя, брошенное Милославскими, растет; прошу вас быть твердым; строгостью можно загасить разгорающийся огонь. Мне очень жаль отказаться от необходимой поездки в Венецию, но по случаю смут мы будем к вам так, как вы совсем не ожидаете».

26 августа в Москве разнеслось известие, что царь приехал, побывал кое-где, но, не заходя во дворец, чтобы повидаться с царицею, провел вечер у Лефорта и ночевать отправился в Преображенское, где решился прибегнуть к кровавым мерам, чтобы запугать своих противников.

Петр видел недостатки своего народа; сравнив его с западными образованными государствами, он поневоле ужаснулся той низкой степени развития, на которой стояла Россия; за что он ни брался, все было в России или очень дурно, или не было и начато; в русских все поражало дикою необразованностью, начиная с одежды и бороды, до языка; русские всем отличались от Западной Европы. Петру, по своей горячей, нетерпеливой природе, хотелось бы переменить все разом; хотелось бы, чтобы весь народ мгновенно сознал пользу образования и, подобно ему самому, всеми силами стремился к учению и к тому, чтобы у иностранцев перенимать все особенности их жизни. Всякое противоречие раздражало его; особенно озлобили его челобитные стрельцов, в которых стрельцы клеветали на немцев, на Лефорта, на самого царя и под видом покорности укоряли его в потворстве немецким обычаям – бритье бороды и курение табаку. Всю ночь Петр читал челобитные и восклицал с негодованием:

– Я сам немец! Я брею бороду! Постой же, я вам дам ваши бороды!

27 августа в Преображенском собрались, по обыкновению, множество бояр и всякого звания люди. Петр очень ласково разговаривал то с тем, то с другим, но невзначай брал за бороду и со словами: «Видишь, я без бороды, и тебе неприлично являться таким косматым» – обрезывал бороду; начал он с боярина Шеина и с Ромодановского, не тронул только бород самых старых и всеми уважаемых бояр – Тихона Никитича Стрешнева и князя Михаила Алегуковича Черкаского; они одни остались с бородами. Многие бояре горько горевали о потере бород, другие догадались, чего царь хочет, и в день Нового года на пиршество к Шеину явились обритые, но остались и бородатые; но тут уже не сам царь остригал им бороды, а царский шут хватал то того, то другого за бороду и ножницами остригал ее при громком хохоте пирующих, которые утешались чужим несчастием в своем собственном горе.

Одно нововведение шло за другим: через три дня у Лефорта был вечер с музыкой и танцами; гостей набралось к нему многое множество. Жители Немецкой слободы на вечер явились с женами и дочерьми; до пятисот человек набралось на этот бал, и между ними не видно было ни одного с бородою: бояре, царедворцы, люди, приближенные к царю или желавшие угодить ему, походили на иностранцев, переряженных в русские кафтаны. Царь со всеми видался, везде бывал, не видался только с царицею Евдокией Федоровной, которая печально проводила дни в Кремле и со страхом и надеждой ожидала свидания с Петром.

Развод Петра Алексеевича и Евдокии Федоровны

А сейчас, уважаемые читатели, давайте вновь вернемся к печальной судьбе Евдокии Федоровны.

Позвольте предложить вам вторую часть рассказа «Венценосная страдалица».

«Все началось с того, что, когда Алешеньке исполнилось семь лет, царь Петр отправился с Великим посольством за границу. А она осталась не то женой, не то вдовой, и хотя звали ее царицей, но чувствовала она, что многие придворные, раньше почтительные и заискивающие, день ото дня становятся к ней все холоднее и равнодушнее, а порою, замечала она, лукаво пересмеиваются и переглядываются, потихоньку о чем-то шушукаясь друг с другом. Сначала казалось ей это обидным и унизительным, но однажды поняла Евдокия Федоровна, что все это не настоящее горе, а не более чем досадливая мелочь. Осознала она все происходящее, когда неожиданно дошла в Москву весть о том, что идут к городу мятежные стрелецкие полки, и если вступят они в столицу, то быть в ней пожарам и крови.

Однако миловал Господь, 18 июня 1698 года разбили стрельцов под Воскресенским монастырем царские воеводы и привезли главных смутьянов в Преображенский приказ, а потом казнили пять дюжин бунтарей, а сотни их товарищей, избив батогами и ободрав кнутом, покидали в тюрьмы да остроги.

Вот тогда-то и поняла Евдокия Федоровна, что большая разница существует между мелкими обидами и смертельной опасностью неистового мужицкого бунта.

К концу лета все вроде бы затихло и утихомирилось, как вдруг 25 августа, загнав лошадей, примчался в Москву царь Петр и начал новый великий розыск. И велел казнить больше тысячи человек. И не погнушался, богопомазанный, – взял топор и сам рубил головы бунтарям, как заправский палач. Под страшными пытками несколько стрельцов оговорили Лопухиных в причастности к бунту, и разъяренный Петр, давно уже тяготившийся нелюбимой женой, велел постричь Евдокию в монахини.

Ах, как она плакала! Как не хотела менять венец на иноческий куколь! Как страшилась за Алешеньку, не зная, что станется с ним, когда увезут ее Бог весть в какую-нибудь глухую обитель! Однако же Петр был неумолим и даже патриарха Адриана, семидесятилетнего старца, едва не прибил, когда тот осмелился просить за нее, говоря, что нельзя постригать кого бы то ни было помимо его воли.

Солдаты-преображенцы посадили Евдокию в безоконный тюремный возок, обшитый снаружи рогожей, и отвезли в Суздаль, в Покровский девичий монастырь. Там поселили ее в одиночной келье и, переменив родовое имя, строго велели зваться отныне старицей, инокиней Еленой, а царицей отнюдь не именоваться.

Ей не дали ни полушки ни на пропитание, ни на одежду, и она стала жить из милости, объедая сострадавших ей монахинь. И выходило по пословице: «По бабе и брага, по боярыне и говядина».

Наконец приставленный к ней духовник – Федор Пустынник, сжалившийся над несчастной монахиней, передал письмо Евдокии ее московским родственникам. «Здесь ведь ничего нет, – писала она, – все гнилое. Хоть я вам и прискучна, да что же делать. Покамест жива, пожалуйста, поите да кормите, да одевайте, нищую».

Искренне жалели инокиню Елену ее товарки, а более всех поселенная с нею в одну келью монахиня Каптелина, истинная подруга, добрая и на редкость для женщины хорошо грамотная».

Третью часть этого рассказа, уважаемые читатели, вы прочтете в следующем томе «Неофициальной истории России», ибо хронологически место ее там.

Стрелецкие казни

Между тем Петр не упускал из виду главной цели – борьбы со стариною; ему нужно было напугать своих противников, страшным примером отнять у них охоту дерзко вступать с ним в борьбу. Стрельцов отовсюду привозили и ими наполнили все окрестные с Преображенским села и монастыри; всего было до 1700 человек. В тот самый день, в который 16 лет тому назад казнили Хованских, без допроса и суда, т. е. 17 сентября, в именины царевны Софьи, начались допросы с пытками; в 14 застенках трудились палачи, и страдали более или менее виновные стрельцы; пытки отличались необыкновенною жестокостью. Многие не вынесли их и в неслыханных мучениях признались, что хотели идти в Москву, раскинуть стан под Новодевичьим монастырем и предложить Софье опять вступить в управление. Стрельцы показали, что письма им от царевен Марфы и Софьи доставлены были через стрелецких жен; их потребовали и тоже пытали, и от них узнали все вышесказанные подробности.

Затем наступили страшные дни; делались приготовления к неслыханным со времен Иоанна Васильевича IV казням; строили виселицы в разных местах: у Новодевичьего монастыря, у съезжих изб возмутившихся полков и в разных частях города. Приготовления к таким многочисленным казням испугали московских жителей: уныние и страх были на всех лицах, каждый боялся, как бы его не оговорили, как бы не быть замешанным, потому что у каждого между стрельцами были родные и знакомые, патриарх с духовенством поднял икону Богородицы и с нею отправился к царю, чтобы заступиться за обвиненных, просить им помилования. Но Петр был раздражен, и каждое вмешательство еще больше возмущало его; выслушав патриарха, он крикнул:

– К чему эта икона? Разве твое дело приходить сюда? Уходи скорее и поставь икону на свое место. Быть может, я больше твоего почитаю Бога и Пресвятую Его Матерь. Я исполняю свою обязанность и делаю богоугодное дело, когда защищаю народ и казню злодеев, умышляющих против него!

Петр увиделся со своими сестрами и сам допросил их; Марфа призналась, что говорила Софье о том, что стрельцы подходят к Москве и желают ее видеть на царстве; но вполне отреклась от того, что писала стрельцам и передавала им письма от Софьи. Софья ни в чем не призналась, говорила, что никаких сношений со стрельцами не имела, и на вопрос о письмах отвечала: «Письма, о которых стрельцы говорят, я не писала и в полки не посылала». А что стрельцы говорят, будто шли в Москву с намерением поставить ее по-прежнему правительницею, это придумали они не вследствие писем ее, а потому, что она так долго управляла государством.

Разбор кончился; тем стрельцам, которые содержались в монастырских темницах, сентября 30 была первая казнь: стрельцов, двести одного человека, из Преображенского везли на телегах, в каждой сидело по двое с зажженными свечами в руках, за телегами бежали жены, дети и матери осужденных, с отчаянными воплями и рыданиями. У Покровских ворот процессия остановилась, и им был прочитан смертный приговор за то, что пришли на Москву с тем, чтобы истребить бояр, перебить немцев, разорить Немецкую слободу, возмутить чернь и вместе с нею своевольничать.

После прочтения приговора телеги опять двинулись, и приговоренных повезли в разные места для исполнения приговора; пятерым еще раньше, в Преображенском, были отрублены головы. За этой казнью следовали другие: от 11 октября до 21-го казнили семьсот семьдесят стрельцов. Многим из них головы рубили в присутствии Петра, и рубили его приближенные бояре; ослушаться не смели, зная, что за каждым противоречием следует ужасная вспышка гнева, за последствия которого отвечать нельзя. Петр, сидя на лошади, смотрел, как бояре упражняются в ремесле палачей, и сердился на того, у кого руки от страха тряслись. Более всех отличался тут бомбардир Преображенского полка Алексашка (Меншиков); он впоследствии хвалился, что отрубил двадцать голов. Перед окнами царевны в Новодевичьем монастыре повешено было сто девяносто пять стрельцов, перед кельею царевны, прямо перед окном, висели трое; в руках они держали челобитные, в которых просили царевну принять на себя управление государством. Трупы казненных оставались на виселицах, плахах и колах целых пять месяцев, заражая воздух миазмами; целых пять месяцев перед окнами царевны качались повешенные с челобитными в руках.

Во второй день после казни Петр созвал собор из всех чинов государственных, чтобы судить царевну Софью за ее участие в заговоре стрельцов; не известно, что постановили государственные чины, но Петр сам решился отнять у царевны всякую мысль о царствовании, а у ее приверженцев всякий предлог к возмущению. Софью положено было постричь в монашество под именем Сусанны, на житье оставлена она в том же Новодевичьем монастыре, под стражею сотни солдат. Сестры могли ее посещать только на Светлое Христово Воскресенье и на Святой неделе, да в храмовый монастырский праздник, да еще в случае болезни инокини Сусанны. Петр лично назначил доверенных людей, через которых можно было справляться о ее здоровье, и на списке этих лиц собственноручно приписал: «Певчих никаких в монастырь не пускать, и старицы хорошо поют, лишь бы вера была; а то в церкви поют: „Спаси от бед“, а на паперти деньги на убийство дают».

Марфа была виновнее Софьи; она призналась, что говорила сестре о приходе стрельцов и об их желании передать ей управление; Марфу также постригли под именем Маргариты в Успенском монастыре города Александрова, во Владимирской губернии.

Последнее свидание Петра с Софьей

Тогда же Петр навестил сестру свою Софью, находившуюся в Новодевичьем монастыре в заточении, чтобы поговорить с нею обо всем случившемся. Однако царевна ни о чем не захотела говорить с ним, и Петр вышел со слезами на глазах, сказав только: «Жаль! Сколько умна, столько и зла, а могла бы мне быть правою рукою».

Судьба инокини Сусанны

Вскоре после казни пришла в келью к Софье мать-настоятельница с инокинями и повела ее в церковь, поставили Софью на середину храма. Ей что-то говорили, что-то читали и пели, остригли волосы, и как сквозь сон слышала она, что отныне нарекается раба Божья София инокинею, сестрой Сусанной.

Потом отвели ее обратно в келью, где сидела она, забившись в угол, и неотрывно смотрела за окно, перед которым качался на ветру повешенный стрелец с выклеванными вороньем глазами…

Далее, уважаемые читатели, автор считает целесообразным нарушить хронологический принцип, для того чтобы закончить повествование о Софье Алексеевне, ибо жизнь ее после пострига завершилась, – продолжалось лишь физическое существование; а как фигура политическая Софья полностью принадлежала XVII столетию, и потому рассказ о ней следует завершить в конце именно этого века.

А пока Софья доживала свои дни в Новодевичьем монастыре, Петр, как впоследствии выразился Пушкин, «на высоту, уздой железной Россию поднял на дыбы».

До Софьи доходили о том обрывочные, но все же довольно верные сведения. А меж тем она все более впадала в досаду, в отчаяние и глубокую душевную скорбь. Болезни эти, сокрушая ее дух, вместе с тем разрушали и ее плоть. И из-за всего этого летом 1704 года Софья сильно разболелась, слегла в постель и больше не встала.

Однако воля не покинула бывшую царевну и правительницу. И, пытаясь хотя бы в последний, смертный, миг громко заявить о себе, инокиня Сусанна уже на смертном одре приняла большой постриг – схиму, вновь изменив имя на Софью, и умерла под этим именем на сорок шестом году жизни 3 июля 1704 года, даже самым последним своим поступком – возвращением имени, данного ей при рождении, – и тем утверждая свое царское прошлое и свое царское имя, отнятое у нее против ее воли.

Современники и потомки о Софье Алексеевне

По характеристике одного из сподвижников Петра, Андрея Артамоновича Матвеева, Софье были присущи одни лишь пороки: «высокоумие, зависть, хитрость, сластолюбие и любочестие». Ему вторил французский резидент в Москве де Невиль: «Эта принцесса с честолюбием и жаждой властолюбия, нетерпеливая, пылкая и увлекающаяся, с твердостью и храбростью соединяла ум обширный и предприимчивый». Однако, как мы уже знаем, она отличалась и многими положительными качествами.

Тот же Сильвестр Медведев отмечал в Софье «чудный смысл и суждение неусыпным сердца своего оком» творить благо для народа российского. И снова – в который уж раз! – удивлялся он тому, что была Софья «девой, исполненной ума, больше мужского».

Но неусыпным бдением Петра подобные отзывы в его царствование не только пресекались, но и соседствовали с государственной изменой. И лишь через полвека после смерти Петра в книге «Антидот», вышедшей в Амстердаме в 1771 году и принадлежавшей, как потом выяснилось, перу Екатерины Великой, говорилось:

«Надо отдать справедливость Софье, она управляла государством с таким благоразумием и умом, которое только можно было бы желать и от того времени, и от той страны, где она царствовала именами двух братьев».

Современник Екатерины, выдающийся французский философ Вольтер в книге «История Российской Империи времен Петра Великого», описывая период, предшествующий его приходу к власти, дал Софье такую характеристику: «Принцесса Софья ума столько же превосходного, замечательного, сколько и опасного, возымела намерение стать во главе государства. Правительница имела много ума, сочиняла стихи на родном языке, превосходно писала и говорила, соединяя с благородною наружностью множество талантов, однако все они были помрачены громадным ее честолюбием».

ПРЕОБРАЗОВАНИЯ И НОВОВВЕДЕНИЯ КОНЦА XVII ВЕКА

Общее положение дел в России

Наконец стрелецкие розыски и казни прекратились; стрельцы уже потеряли свою силу, но в государстве все-таки еще было неспокойно. На юге был грозный враг – турки, мир с которыми еще не был заключен. Внутри государства, по городам, селам, а больше всего по большим дорогам от разбойников не было проходу и проезду. В городах был беспорядок: никто не был уверен, что его дом и имущество в безопасности, воеводы вместо того, чтобы смотреть за порядком, чтобы разбирать тяжбы и жалобы, только о том думали, как бы поскорее разбогатеть, и потому обирали свои воеводства.

Доходы были очень небольшие, а Петру для его различных предприятий нужны были большие суммы: он строил флот для Азовского моря, строил крепости, учреждал новое войско взамен стрелецкого, он видел, что необходимо учить народ и дворянство, и поэтому нужны книги и школы, а на все это надобны деньги, надобно увеличить государственные доходы. С этою целью он еще в Англии отдал табачную торговлю на откуп; но этого было недостаточно, чтобы доходы увеличились, надобно, чтобы народ сам сделался богаче и больше мог платить. Сделаться богаче народ может только тогда, когда он может сохранять то, что у него есть, когда он может к тому состоянию, какое у него есть, прибавлять новое приобретение, когда в городах и в управлении будет порядок, когда ни разбойники, ни сильные бояре его обирать не будут. Петр это знал и начал понемногу исправлять беспорядки, какие нашел в своем царстве.

Бурмистерская палата

За границей ему понравилось городское управление посредством ратуши – совета, составленного из городских жителей под председательством бургомистра. Петр решился завести в России нечто подобное: он в январе 1699 года велел в Москве учредить Бурмистерскую палату, в которой разбирались бы все дела, касающиеся торговых и промышленных людей; членов в эту палату предоставлено было выбирать ежегодно из гостей, из московских слобод и из гостиных сотен, с тем чтобы президентом бывал один из членов, на каждый месяц новый. Промышленное и торговое сословия в прочих городах и посадах царства также могли выбирать из добрых и правдивых людей земских бурмистров; все дела, которые они сами решить не могли, все оклады и подати, которые они собирали с купцов и промышленников, они должны были отсылать в Москву в Бурмистерскую палату. Она не зависела ни от какого другого приказа и с докладом входила к самому государю.

Для заседаний Бурмистерской палаты в Кремле отведен был дом с крепкими погребами для хранения денежных капиталов. Без царского указа, сверх однажды утвержденных пошлин, палата не отпускала ни одного рубля. Дела и тяжбы с иностранцами также приказано было разбирать в Бурмистерской палате. Таким образом, купеческое и промышленное сословие избавилось от всех прежних притеснений и лишних поборов, и когда Петр потребовал двойного платежа податей, сословие это беспрекословно, с благодарностью согласилось на эту плату. Так Петр достигнул одним учреждением двойной цели: исправил быт самого производительного в общественной жизни сословия и увеличил доходы государственные.

Введение гербовой бумаги

Около того же времени Алексей Курбатов, дворецкий боярина Шереметева, путешествовавший с ним по Италии, человек умный и догадливый, показал Петру новую статью дохода. По возвращении в Москву он в Ямском приказе подкинул письмо, адресованное на имя государя, а именно: «Поднести великому государю, не распечатав». В тогдашнее время таким образом обыкновенно бросали письма с доносом. Петр получил письмо это, распечатал его и вместо доноса о каком-либо умысле нашел план о введении гербовой бумаги для увеличения государственных доходов. Мысль эта чрезвычайно понравилась Петру, и он немедленно приказал в целом государстве ввести употребление гербовой бумаги трех видов: 1) под большим орлом, ценою 10 коп. за лист; 2) под средним орлом – по 1 коп.; 3) под меньшим орлом – по 1 деньге за лист.

Введение гербовой бумаги Петр считал очень важным 1) для увеличения государственных доходов; 2) для уничтожения ябедничества и подлогов, и 3) он посредством гербовой бумаги хотел утвердить крепостные акты на имения и дома. Сколь важна эта мысль казалась Петру, видно из того, как он за нее наградил Курбатова: он дал ему звание дьяка Оружейной палаты, в которой приказано было наблюдать за сбором с продажи гербовой бумаги; сверх того пожаловал ему каменный дом в Москве и значительное поместье.

Смерть Лефорта

Переговоры о мире с Турцией тянулись. Петр мог ожидать, что они прекратятся и тогда вести войну придется ему одному, без союзников, потому что Австрия и Польша уже подписали мир. Надобно было приготовиться к войне, но Петр хотел перенести ее с суши на море и потому спешил с постройкою флота. После обычных праздников, шуток и фейерверков на Масленице Петр накануне начала Великого поста отправился в Воронеж, чтобы осмотреть работы и речной флот изготовить для спуска к Азову с наступлением весеннего половодья.

Накануне отъезда в Воронеж Лефорт дал прощальный вечер и ужин. Погода, несмотря на февраль, стояла теплая; гостям сделалось жарко в комнатах, и пирующие вышли на чистый воздух в сад и до полуночи гуляли и пировали под открытым небом. Наконец гости распрощались со своим щедрым и гостеприимным хозяином; на другой день отправились в Воронеж и счастливо доехали до места; между тем Лефорт на другой день почувствовал сильнейший озноб и слег в постель.

Болезнь его, против ожидания, быстро усиливалась, и наконец открылось, что у Лефорта злая тифозная горячка, от которой он вскоре и скончался, на 40-м году от рождения.

Петр ничего не знал ни о болезни, ни о кончине своего любимца, по-прежнему строил суда и приготовлял их к спуску. К нему был отправлен нарочный с известием о кончине Лефорта. Прочитав письмо Ромодановского, Петр заплакал и в горе воскликнул:

– Друга моего не стало. Он неизменно любил меня и всегда был мне верен.

После полученного известия Петр тотчас поскакал в Москву для торжественного погребения Лефорта.

Похоронный обряд обставлен был с пышностью, еще в то время небывалою при боярских похоронах. Перед выносом тела царь приказал открыть гроб и в присутствии всего двора и посланников, громко рыдая, долго целовал мертвого в лоб и щеки. До самой лютеранской церкви он шел за гробом в трауре, перед первою ротою Преображенского полка, за нею следовали полки Семеновский и Лефортов с погребальной музыкой и с опущенными к земле ружьями. Все офицеры были в глубоком трауре.

Александр Данилович Меншиков

На предыдущих страницах этой книги вы, уважаемые читатели, уже встречались с Алексашкой Меншиковым – спутником Петра с его самых юных лет, солдатом потешного полка, затем поручиком и бомбардиром, незаменимым товарищем, плясуном и гулякой, разбитным малым, который не лез в карман за словом даже при встречах с иноземцами, когда ехал вместе с царем в Великом посольстве.

Меншиков не уступал Петру, превосходно работая топором на верфях Саардама и Амстердама, а когда во время стрелецких казней взял топор палача, то в иной день рубил до двух десятков бунташных голов.

Случилось так, что сначала он был слугой у Лефорта, а потом, познакомившись с Петром, стал сначала его денщиком, потом товарищем во всех его делах и забавах, а после смерти Лефорта и первым для царя другом.

Уже упоминавшаяся ранее историк С. А. Чистякова писала о Меншикове:

«Молодой сержант Преображенского полка, Александр Данилович Меншиков, был сын придворного конюха. Отец его, один из первых, записался в потешные, когда Петр призывал к себе охотников. Конюхи и потешные получали очень недостаточное содержание и потому должны были изыскивать средства, чтобы удовлетворить свои нужды; они сами, подобно стрельцам, не могли заниматься ремеслами и торговлею, поэтому предоставляли это своим женам и детям; вот почему рассказ о том, что Меншиков был продавцом пирогов, более чем правдоподобен. Пока сын потешного конюха Алексашка сам не поступил в потешные, он торговал пирогами.

Один из очевидцев рассказывает сцену, случившуюся в то время, когда Меншиков был уже очень знатным и богатым человеком; в этой сцене есть намек на детство этого любимца Петрова и на первоначальные его занятия.

Петр однажды очень сильно рассердился на Меншикова и грозно сказал ему:

– Знаешь ли ты, если захочу, то могу возвратить тебя тотчас же в твое прежнее состояние? Заставлю, так ты у меня тотчас же возьмешь свой кузов с пирогами и пойдешь бродить по лагерю, между солдатскими палатками, и будешь выкрикивать: «Пироги подовые!» Помнишь, как в старину делывал!.. Вон из комнаты! – и вытолкал его за дверь. Огорченный немилостью государя, Меншиков поспешно отправился к императрице Екатерине, второй жене Петра, рассказал ей свое горе и просил ее ходатайства; она пошла к Петру, уговаривала и успокаивала его. Между тем Меншиков где-то достал себе кузов с подовыми пирогами, повесил его себе ремнем на шею и явился в таком виде к Петру. Тот, взглянув на своего любимца, не мог удержаться от смеха и сказал:

– Слушай, Александр! перестань балагурить и бездельничать, или ты будешь хуже всякого пирожника!

Алексашка уже во время стрелецкого розыска и казней был ближе других к царю; после Лефорта он был царским любимцем, но, подобно Лефорту, и на него пала ненависть за царскую привязанность. Наружность молодого сержанта была очень замечательная: он был высок ростом, худощавый, черты лица у него были красивые, умные и выразительные глаза горели огнем разума, приемы у него были вежливые; он был строен и ловок; любил одеваться нарядно, и был необыкновенно чист и опрятен – качество в тогдашнее время очень редкое между русскими, даже иностранцы отдавали полную справедливость его опрятности. Меншиков нравился Петру не одною своею наружностью; он поражал всякого своею ясною, отчетливою речью; в разговоре он был умен, ловок, оборотлив и проницателен. Он имел удивительную наблюдательность и умел выбирать людей. Но у него были и большие недостатки: он был очень честолюбив; для достижения знатности и почестей он готов был всем пожертвовать; в нем было столько же корыстолюбия, сколько и честолюбия; чтобы удовлетворить своей страсти к деньгам, он часто употреблял бесчестные средства, брал взятки; он был вспыльчив и сердит; вообще недостатки его походили на недостатки Петра, но у него не было тех великих достоинств, какие мы находим у Петра».

Первый российский орден

Около 1698 года, скорее всего под влиянием своих впечатлений от пребывания в Европе, где царь Петр увидел и узнал много полезных новшеств, он решил учредить первый орден – Андрея Первозванного.

Петр сам нарисовал будущий орденский знак, крепившийся на конце золотой цепи, и звезду, обильно усыпанные бриллиантами, и принял участие в составлении устава. В уставе говорилось, что орден учрежден «в воздаяние и награждение одним за верность, храбрость и разные нам и отечеству оказанные заслуги, а другим для ободрения ко всяким благородным и геройским добродетелям, ибо ничто столько не поощряет и не воспламеняет человеческого любочестия и славолюбия, как явственные знаки и видимое за добродетель воздаяние».

Первым кавалером ордена 10 марта 1699 года стал генерал-адмирал Федор Алексеевич Головин. Он же стал и главой капитула ордена Андрея Первозванного, и все последующие кавалеры получали орден из его рук. Головин руководил и внешней политикой России, а в 1700 году стал первым российским генерал-фельдмаршалом.

Вторым кавалером ордена стал гетман Левобережной Украины Иван Степанович Мазепа, получивший награду «за тринадцатилетние успехи над крымцами». Однако в 1708 году за измену России и переход на сторону шведского короля Карла XII Мазепа был лишен ордена. Сам Петр стал шестым кавалером, получив орден в походной войсковой церкви за захват двух шведских кораблей в устье Невы.

Вместе с Петром за этот же подвиг получили орден Андрея Первозванного Александр Данилович Меншиков и будущий глава русского внешнеполитического ведомства граф Гавриил Иванович Головкин, родственник царя по материнской линии, один из ближайших его сподвижников.

Всего же при царе Петре кавалерами ордена Андрея Первозванного стали 38 персон, из них – 12 иноземцев.

Внешний вид ордена менялся, неизменными оставались – голубая лента и девиз: «За веру и верность».

В 1855 году к знаку ордена, если им награждались за военные заслуги, прибавлялось два скрещенных золотых меча.

Преемница Петра, Екатерина I, наградила орденом Андрея Первозванного 18 человек, Петр II – 5 человек. Елизавета Петровна и Екатерина II оказались более щедры, чем их предшественники и предшественницы: первая из них сделала кавалерами ордена 83, вторая – ровно 100 военных и статских особ.

Император Павел 5 апреля 1797 года в день восшествия на престол утвердил «Установление об орденах». По этому «Установлению» кавалеры всех российских орденов объединялись в один Российский кавалерский орден и кавалеры ордена Андрея Первозванного, как награды, стоявшей в иерархии орденов выше прочих, сразу же становились и кавалерами всех других орденов, кроме военных и ордена Святой Екатерины.

РУССКО-ТУРЕЦКИЕ ОТНОШЕНИЯ 1699-1700 годов

Строительство флота в Воронеже и переход к Азову

Похоронив Лефорта, царь, не мешкая, помчался в Воронеж, где стремительно продолжалось строительство флота для отправки в Азов. В Воронеже Петра ожидало печальное известие: корабельный мастер, Джон Ден, вывезенный из Англии, не вынес сурового климата и умер.

К весне 1699 года постройка кораблей была окончена. Офицеры, капитаны и большинство матросов были иностранцы. При осмотре кораблей оказалось, что многое не соответствует требованиям: то нужно было переделать, другое дополнить, вооружение увеличить и т. д., но при лихорадочной деятельности Петра это не могло быть препятствием. Работа шла торопливо и успешно, и флот был готов к выступлению; 27 апреля приказано было сняться с якоря. Сам Петр был командиром 44-пушечного корабля, но без его воли ничего не делалось.

Из Воронежа флот выступал партиями и первое время плыл медленно.

Близ красивого местечка Коротояка, где стоял мужской монастырь, Петр высадился на берег и угостил командиров судов роскошным обедом при пальбе из пушек; монахи в первый раз услыхали пушечные выстрелы

и с ужасом затыкали себе уши.

Наконец весь флот подошел к Азову, его с крепости приветствовали пушечною пальбою, в ответ раздавалась пальба с кораблей.

Петр три года не видал Азова, не видал укреплений, выстроенных по плану инженера Лаваля, и, осмотрев их, остался очень доволен.

После Азова Петр на гребной флотилии отправился осматривать Таганрог, и там многое было сделано; с высот смотрели такие грозные батареи, что они вполне защищали флот, какой бы ни поместился у Таганрога. Гавань оказалась отличная, и флот мог помещаться в ней совершенно безопасно от морских непогод.

После возвращения в Азов Петр думал о том, как бы получше вывести крупные суда в море; пришлось ждать неделю, пока наконец не подул ветер, от которого воды прибыло, и можно было переехать через мели в устьях Дона. Сам царь выводил корабли, как опытный и искусный лоцман; он в продолжение невольного бездействия изучал русло и дно реки, и когда воды стало достаточно, начиная со своего 44-пушечного корабля «Апостол Петр», он один за другим выводил все корабли через песчаные мели. Когда Петр увидел весь свой флот на водах Азовского моря, он выразил свою радость пушечною пальбою и пиром.

Русское посольство на пути в Константинополь

Для заключения окончательного договора с султаном Петр решился послать в Константинополь чрезвычайного посла.

Для переезда посланников в Константинополь он снарядил 46-пушечный корабль «Крепость»; кроме посольской свиты и офицеров, на корабле было шестнадцать матросов и сто одиннадцать солдат Преображенского и Семеновского полков.

Русская эскадра, сопровождаемая самим Петром, бросила якорь в десяти верстах от Керчи, с адмиральского корабля спустили шлюпку под белым флагом, в нее сел офицер и поплыл к паше, чтобы известить его о приезде русского посланника Украинцева. Паша со своей стороны на двух лодках отправил двух беев к адмиральскому кораблю с вопросом:

– Зачем пришел такой большой флот? Им отвечали:

– Флот провожает русского посланника к султану.

Но турецкий правитель объявил, что почтет себя сумасшедшим, если пропустит хоть один иностранный корабль через пролив в Черное море; несмотря на долгие убеждения, он ни под каким видом не соглашался дать конвой для посланнического корабля.

– Ежели так, – сказал Головин, – мы сами, со всею эскадрою проводим нашего посланника.

Турки с величайшим любопытством осматривали русские корабли; они ощупывали снасти и пушки руками, во многих местах соскабливали смолу, чтобы посмотреть, из какого дерева построены корабли, и не хотели верить, что простые русские мастеровые сумели сделать такие большие ходкие суда. К тому же они роптали на ложное донесение татар, посланных в Азов посмотреть, что там делается; те сказали, будто русские корабли без пушек и через Азовские мели никаким образом переплыть не могут, а между тем эти же самые корабли здесь перед Керчью и вооруженные медными пушками.

После долгих переговоров туркам пришлось согласиться на впуск русского корабля в Черное море. Фрегат «Крепость» с послом вышел из линии нашего флота и стал в виду турецких кораблей, в 5 верстах от Керчи.

Вице-адмирал Крюйс хотел воспользоваться свободным временем и осмотреть, насколько удастся, укрепления Керчи и турецкие корабли; он с позволения царя, под предлогом закупки различных вещей, на двух шлюпках поплыл со свитою прямо к Керчи. Турецкий адмирал Гассан-паша принял его очень учтиво, угостил кофе и долго разговаривал с ним, безуспешно стараясь напугать опасностью, какая ждет судно в бурном Черном море.

Крюйс успел осмотреть стены и измерить фарватер. Он нашел, что стены очень стары, недостаточно толсты, что их легко пробить шестифунтовыми ядрами. В этот же день у турецкого адмирала был русский адмирал Головин и больше часу разговаривал с ним; сам царь присутствовал при этом свидании в виде боцмана адмиральской шлюпки, в одежде саардамского плотника.

После долгих споров с турками, которые в последний раз всеми силами старались отложить отъезд русского корабля в Константинополь, а если можно то и совсем не пустить туда русских морем, русский посол Украинцев своей непреклонной твердостью сломил сопротивление турок. 28 августа при слабом ветре на «Крепости» распустили паруса, и первый русский военный корабль вошел в Черное море!

Русский военно-морской флаг

С учреждением ордена Андрея Первозванного связано и появление русского военно-морского флага. Его тоже придумал Петр, когда в 1699 году из Керчи в Константинополь направилось на корабле «Крепость» русское посольство, и Петр предложил эскиз двух флагов – военного и морского, которые посол Украинцев должен был поспешно изготовить, а капитан Пембрук поднять на грот-мачте корабля.

Военный флаг был трехцветным – бело-сине-красным, а морской был в основе таким же, но по диагонали был перечеркнут двумя голубыми полосами.

Однако Петр утвердил этот флаг лишь в 1703 году, когда русский флот вышел в Балтийское море. Теперь у европейской России было четыре моря: Черное и Каспийское на юге и Белое и Балтийское – на севере. Если бы мысленно мы соединили их поперечными полосами – Каспийское с Балтийским, а Белое с Черным, – то и получился бы косой андреевский крест, лежащий на земле России и соединяющий все четыре моря.

Чуть позже горизонтальные полосы были с морского флага сняты, и остался лишь голубой крест на белом поле.

«Крепость» в гавани Константинополя

Нетерпеливый капитан Пембрук распустил все паруса и вскоре скрылся из виду турецкой эскадры. Ветер был ровный и сильный; снасти скрипели, корпус корабля прыгал и качался на волнах, течь была порядочная, но под искусным управлением опытного капитана корабль летел стрелой.

Через два дня показалась земля: это был берег Анатолии, в 150 верстах от Босфора; капитан несколько ошибся и не попал в пролив; но он тотчас поправил свою ошибку и в полдень 2 сентября, без лоцмана, вошел в Константинопольский пролив, прямо по самой его середине, осторожно вымеривая глубину, и при захождении солнца бросил якорь под греческим селением Ново, в трех итальянских милях от Константинополя, чтобы дождаться пристава, далеко отставшего вместе с турецкою эскадрою. Она приехала сутками позже; пристав тотчас отправился в столицу, чтобы донести о приезде русского посольства. Ко дню въезда султан за посольством прислал свои кайюки и гребные суда под село Ново. Украинцев долго не соглашался ехать в Константинополь в лодках, но пристав говорил, что не следует обижать султана, что, присылая свои собственные лодки, он оказывает особенную почесть русскому посольству. После долгих переговоров Украинцев согласился ехать на лодке с тем, однако ж, условием, что царский корабль пойдет впереди. В назначенный день к русскому кораблю приплыло 50 богато украшенных султанских судов с придворными чинами, для приема послов. Украинцев со своей свитой разместились в суда и, предшествуемые кораблем, поплыли в Константинополь; но за совершенным безветрием «Крепость» должна была бросить якорь, не доезжая одной мили до столицы. Гребные суда с посольством причалили у серальской пристани, где посланника ожидала торжественная встреча и почетный караул из янычар.

На следующий день русский корабль ловко и красиво, с пушечною пальбою вошел в гавань и бросил якорь прямо против сераля. Появление его не на шутку встревожило султана; он не переставал спрашивать: каким образом такой большой корабль мог выйти из мелководного донского устья и как он мог один, без лоцмана, проплыть через Черное море и войти в пролив.

Турки горько упрекали голландского посланника за то, что голландцы учат русских кораблестроению, служат у них на кораблях матросами и капитанами, будучи в дружбе с Турцией, вредят ей тем, что придают силу враждебной ей России. Посланник отвечал, что голландцы люди вольные и служат тому, кому хотят; Пембрук же выгнан из Голландии и теперь волен идти, куда ему угодно.

Жители Константинополя часто приезжали осматривать царский корабль; сам султан был на нем. Знатоки особенно хвалили оснастку за ее прочность и красоту. Слухи о том, что царь сопровождал посольство в Европу, дошли и сюда; любопытные вглядывались в каждого матроса, в каждого солдата, каждого дворянина посольской свиты: нет ли между ними царя?

Капитан Пембрук однажды не на шутку встревожил султана и весь Константинополь: он пригласил к себе на корабль общество знакомых французов и голландцев, угощал их обедом, после которого появились вина в огромном количестве и началась попойка, которая продолжалась до глубокой ночи. Все были в неестественном состоянии; хозяин вздумал повеселить своих гостей по-военному и открыл пальбу из всех орудий. Султан, его жены и министры ужаснулись; они подумали, что царский флот подошел к Константинополю и началось нападение.

Переговоры Емельяна Украинцева с турками

Только 19 октября была торжественная аудиенция у султана; 4 ноября Украинцев отдал главному визирю свою полномочную грамоту, а через две недели начались переговоры о мире. Каждый пункт оспаривали, решали, перерешали несколько раз; турки не хотели уступать, русские – тоже.

Переговоры тянулись около года, и наконец положили: заключить перемирие на тридцать лет. Уступки были сделаны с той и другой стороны; Азов, Таганрог и Миюса с прилежащими к ним землями по Азовскому морю решено укрепить за Россией. Приднестровские форты и городки разрушить до основания и места, на которых они стояли, отдать во владение турецкого султана с тем, чтобы не строить новых крепостей и не поправлять остатков старых. По Днепру от Запорожской Сечи до Очакова не строить ничего, оставаться пустым пространством и только на полпути позволено содержать перевоз через Днепр; при этом перевозе может быть деревня, обнесенная небольшим валом, рвом и палисадом, какие приличны для защиты деревни, но с условием – не придавать этому укреплению вида крепости. Вся окраина Азовского моря от Перекопа до первого вновь построенного укрепления должна оставаться незаселенною. С противоположной стороны, к Кубани, турки уступили русским земли на десять часов езды.

Насчет татар султан просил о продолжении им дачи денежной не по праву, а из милости, без хана же мир не может состояться. Поляки попробовали было вмешаться в переговоры о мире и чуть не испортили дела; но твердость русского посла восторжествовала: он привез Петру весть о заключенном на тридцать лет перемирии с турками.

КОЕ-ЧТО О ХАРАКТЕРЕ ПЕТРА I

Ниже, уважаемые читатели, предлагаю познакомиться с различными сюжетами, в которых раскрываются самые разнообразные черты характера Петра I – от его детства до той поры зрелости, когда ему было уже около тридцати лет.

Более поздний период жизни Петра будет отражен в пятой книге «Неофициальной истории России».

Икона плачущей Богородицы

Когда Петр был еще ребенком, старшие сестры повели его к собору Покрова Пресвятой Богородицы, который называли еще и Василием Блаженным, в память о знаменитом юродивом, долгие годы обретавшемся в этом храме. Однако к тому времени юродивый давно умер, а повели Петра смотреть на еще одно чудо – образ плачущей Богородицы. Петр увидел, как в небольшом окне, под высоким крыльцом в собор, появился затворник и, держа в руках икону Богородицы, стал произносить проповедь. Когда говорил он о грехах и призывал людей, стоявших под его настежь раскрытым окном, покаяться, то все видели, как Богородица плачет и слезы катятся по ее щекам.

Петр смотрел и на икону, и на лицо бородатого затворника и вместе со всеми страшился и удивлялся тому, что Богородица плачет.

Через много лет по пути из Москвы в Петербург Петр отстоял литургию в Иверском монастыре, а потом зашел к архимандриту – настоятелю монастыря. Внимательно присмотревшись к нему, Петр узнал в архимандрите того затворника, которого видел много лет назад в окне собора Василия Блаженного с плачущей Богородицей руках.

– Лицо твое мне знакомо, – сказал Петр, – не был ли ты много лет назад в Москве?

– Нет, государь, я там не был и тебя вижу впервые, – ответил архимандрит.

Тогда Петр попросил всех, кто был рядом, выйти из кельи. Оставшись наедине с царем, архимандрит упал на колени и повинился во лжи, признавшись, что он был затворником и проповедовал, показывая образ плачущей Богородицы.

Петр велел архимандриту выйти к своей свите и к иеромонахам, ожидавшим их в Гостевой палате, и честно признаться, каким образом учинил архимандрит то самое «чудо».

Опустив глаза, архимандрит рассказал, как он проделал все это:

– Я сделал в доске, прямо против глаз Богородицы, две лунки и положил в них губку, смоченную водой. Затем я обклеил доску с обратной стороны китайкой (так называлась ткань, привозимая из Китая), и мой обман становился, таким образом, уже никому не видимым. Потом я проколол глаза Богородице тонкой иглой, и когда держал икону в руках, то нажимал на ткань пальцами, и вода из губки просачивалась сквозь маленькие дырочки в глазах. Таким образом набрал я много денег и потом ушел в монастырь, став затем и архимандритом.

Царь, учтя чистосердечное признание настоятеля, оставил его на прежнем месте, а тот чудотворный образ велел забрать в Синод, чтобы не был он, как сказал Петр, «и впредь орудием корыстолюбия монахов и народного обмана и суеверия».

«Чудо» с несгораемой тканью

Другой случай, когда Петр разоблачил чудеса обманщиков-монахов, произошел после того, как он вернулся из первого своего путешествия за границу. Случилось так, что в то самое время, в 1697 году, когда Великое посольство находилось в Западной Европе, в Москву приехал монах-грек и привез с собою кусок ткани, который выдавал за часть сорочки Пресвятой Богородицы. Вдохновенно, с горящими глазами рассказывал монах, с какими трудами, пройдя через какие опасности, приобрел он эту бесценную святыню, место которой только в России, сияющей благочестием и верой.

Слухи об этом дошли до оставшейся в Москве жены Петра Евдокии Федоровны, в девичестве Лопухиной, и она, верившая всяким чудесам, велела привести к ней монаха и принести чудесную ткань.

Евдокия Федоровна позвала во дворец патриарха, нескольких других князей церкви и собственных приближенных. Владелец куска ткани предложил положить его на горящие угли и уверял, что огонь святыне не страшен.

Так и сделали, и увидели, что ткань раскалилась, как железо, но когда ее сняли с углей и остудили, то она предстала невредимой, покрывшись сверху белым налетом, подобным снегу.

Все присутствующие пали на колени и стали целовать чудесную ткань, потом ее положили в богатый ковчег и отнесли в церковь. Монах же, получив огромные деньги, уехал восвояси.

Когда Петр вернулся из-за границы в Москву и узнал о случившемся, то велел принести чудесную ткань и, с самого начала подозревая обман, удостоверился, что этот кусок был сделан из так называемого амианта, или, как его называли в России, каменного льна, первого несгораемого материала.

Легенда о сметливом дьячке

Однажды Петр I зашел посмотреть, как идет строительство большой суконной фабрики, которую строил московский купец Сорокин. Осмотрев строительство, Петр зашел в дом к Сорокину и заметил, что жена его в положении на последних месяцах.

Довольный осмотром строительства и радушным угощением, Петр предложил стать крестным отцом будущего ребенка. Через месяц Сорокин пришел к царю и попросил Петра назначить день и время крестин. Договорились, что царь приедет завтра к 12 часам дня домой к Сорокину. Петр приехал точно в назначенное время, застал хозяев дома, но попа не было.

Петр уехал, но велел передать попу, чтобы тот пришел к нему в воскресенье в 11 часов дня.

Поп, получив распоряжение царя, очень испугался, но все же решил идти к Петру с повинной.

– Ты отчего не явился к Сорокину крестить ребенка? – спросил его Петр грозно.

Поп же не пришел оттого, что подумал, что купец обманывает, будто сам царь будет на крестинах и станет Сорокину кумом, но в том не сознался, а соврал:

– Занят был, Ваше Величество!

– А вот отправлю-ка я тебя в Соловки, тогда будешь знать! – Поп упал на колени и взмолился не губить его ради жены и многих детей.

– Хорошо, – ответил царь, – тогда приходи ко мне ровно через неделю и отгадай три загадки: первую – сколько верст от земли до неба; вторую – чего я стою, и третью – что я думаю? Отгадаешь – помилую, не отгадаешь – поедешь в Соловки.

Поп пробегал всю неделю, надеясь получить хоть от кого-нибудь совет, что делать, и наконец спросил, как быть, у своего брата-дьячка.

Братья были очень похожи друг на друга, и дьячок вызвался пойти к царю в той же рясе, в какой уже был у Петра его старший брат.

– Отгадал? – спросил Петр.

– Отгадал, Ваше Величество, – ответил дьячок.

– Ну, сколько верст от земли до неба?

– 240 миллионов верст.

– Врешь!

– Велите проверить и сосчитать.

– Ну хорошо. А сколько я стою?

– 29 сребреников.

– Так мало?

– Христос, Царь Небесный, был продан за 30 сребреников, а ты, царь земной, должен стоить менее.

Петр рассмеялся, довольный.

– А что я думаю, того уж ты, верно, никак не угадаешь.

– Отчего же? Угадаю, конечно. Ты думаешь, что перед тобой стоит поп Семен, а на самом деле – его брат, дьячок Каллистрат.

Петр велел написать митрополиту, чтоб немедленно посвятил Каллистрата в священники.

Следует заметить, что такого рода легенда существует и в других странах и ее героями являются сметливые простолюдины – купцы, монахи, солдаты.

Башмаки кузнеца Петра Алексеева

Однажды Петр I приехал на железоделательный и чугунолитейный завод Вернера Миллера и там пошел в ученики к мастерам кузнечного дела. Вскоре он уже хорошо стал ковать железо и в последний день своей учебы вытянул 18 пудовых полос железа, пометив каждую полосу своим личным клеймом.

Окончив работу, царь снял кожаный фартук и пошел к заводчику.

– А что, Миллер, сколько получает у тебя кузнец за пуд поштучно вытянутых полос?

– По алтыну с пуда, государь.

– Так заплати мне 18 алтын, – сказал царь, объяснив, почему и за что именно должен Миллер заплатить ему такие деньги.

Миллер открыл конторку и вынул оттуда 18 золотых червонцев.

Петр не взял золото, а попросил заплатить ему именно 18 алтын – 54 копейки, как и прочим кузнецам, сделавшим такую же работу.

Получив свой заработок, Петр купил себе новые башмаки и потом, показывая их своим гостям, говорил:

– Вот башмаки, которые я заработал своими собственными руками.

Одна из откованных им полос демонстрировалась на Политехнической выставке в Москве в 1872 году.

«Сноснее дурак из низкого рода, нежели из знатного»

Ближний боярин царя Алексея Михайловича князь Иван Борисович Репнин более всего гордился этим своим званием и не принимал никаких иных от царя Петра.

Петр, ненавидевший чванливость и спесь, сказал однажды любимому своему денщику Павлу Ивановичу Ягужинскому:

– Хочешь сегодня же получить знатный подарок?

– Кто бы этого не хотел? – ответил Ягужинский.

– Ну, тогда поезжай к больному старику Репнину и от моего имени справься о его здоровье. Да сумей угодить его старинной боярской суетности.

И затем рассказал, как следует польстить боярину.

Ягужинский, приехав к усадьбе князя, оставил лошадь у ворот и вошел во двор, сняв шляпу, а затем просил слугу сообщить боярину, что прислан царем узнать о здоровье его сиятельства.

Репнин велел позвать Ягужинского в дом, но тот отвечал слуге, что недостоин видеть такого знатного боярина, и лишь на третье приглашение вошел в дом, беспрерывно кланяясь.

Затем он прошел в покои, но дальше порога не шел, кланяясь боярину в пояс и, не соглашаясь сесть, продолжал стоять у самой двери.

На все вопросы князя Ягужинский отвечал крайне почтительно, всякий раз низко кланяясь.

– Я похвалю тебя государю, – сказал растроганный старик. Ягужинский поклонился в ноги и сказал, что он всю жизнь будет хвалиться тем счастьем, какое выпало ему сегодня, когда он удостоился увидеть столь знатного вельможу – князя и боярина.

– Что же, ваше сиятельство, прикажете передать государю? – спросил он напоследок, еще раз поклонившись.

– Скажи, друг мой, что мне, слава Богу, лучше, – проговорил вконец растроганный князь и велел дворецкому дать посланцу царя мешочек с червонцами, вызолоченный кубок и золотую чару, а в нее и высыпать те червонцы.

Когда же все это принесли и князь стал вручать подарки, то Ягужинский сказал, что он их недостоин, но возьмет только из уважения к князю и чтобы отказом его не обидеть.

– Ну вот, видишь, – сказал ему Петр, – я же говорил тебе, что сегодня ждет тебя знатный подарок. – И добавил: – Я почитаю людей, доставивших себе знатность своими заслугами, и уважаю их потомков, каковыми являются и Репнины. Но и тот, однако же, из потомков знатных родов заслуживает презрение мое, чье поведение не соответствует его предкам. И в моих глазах сноснее дурак из низкого рода, нежели из знатного.

«Я держу свое слово»

Однажды Петру I донесли, что в Москве живет очень ловкий стряпчий, прекрасно знающий все законы и даже дающий за деньги советы московским судьям в особо трудных случаях. Петр решил с ним познакомиться, и тот так ему понравился, что царь назначил его судьей в Новгород. Отправляя на место службы нового судью, Петр сказал, что верит в него и надеется, что он будет справедливо судить и ничем себя не запятнает.

А между тем вскоре дошло до царя, что его ставленник берет взятки и решает дела в пользу тех, кто подносит ему подарки и деньги.

Петр произвел строгую проверку, убедился в виновности судьи и только после этого призвал его к себе.

– Что за причина, что ты нарушил данное мне слово и стал взяточником? – спросил он судью.

– Мне не хватало твоего жалованья, государь, – ответил судья. – И я, чтобы не залезать в долги, стал брать взятки.

– Так сколько же тебе нужно, чтоб ты оставался честным и неподкупным судьей? – спросил Петр.

– По крайней мере вдвое против того, сколько получаю я теперь.

– Хорошо, – сказал царь, – я прощаю тебя. Ты будешь получать втрое против нынешнего, но если я узнаю, что ты принялся за старое, то я тебя повешу.

Судья вернулся в Новгород и несколько лет не брал ни копейки, а потом решил, что царь уже обо всем забыл, и по-прежнему стал брать подношения. Узнав о его новых прегрешениях, Петр призвал виновного к себе, изобличил в содеянном и сказал:

– Если ты не сдержал данного мне, твоему государю, слова, то я сдержу свое.

И приказал судью повесить.

Царь, судья и девять разбойников

В 1697 году Петр I заболел так сильно, что многие опасались за его жизнь. Да и сам царь не был уверен в благополучном исходе болезни. А надо заметить, что в ту пору существовал обычай на одре болезни прощать преступников. Это делалось для того, чтобы прощенные молились за здравие своего благодетеля и Бог, услышав их жаркие молитвы, послал бы тому исцеление.

В церквях совершались молебны за здравие государя. Все жители вокруг знали о болезни царя. Пользуясь случаем, один судья решил попросить у больного аудиенции, чтобы представить к помилованию девять разбойников, приговоренных к смерти.

Петр принял судью и выслушал не только приговоры, но попросил и рассказать о том, за что эти люди приговорены к смерти. Когда судья выполнил просьбу больного, то Петр ужаснулся жестокости содеянного и сказал:

– Ты же судья! Подумай, могу ли я простить этих злодеев, преступив через закон и правосудие? Наконец, примет ли Бог их молитвы за мое здравие? Ступай и вели их казнить. Я больше надеюсь на то, что Господь окажет мне милость за мое правосудие, чем на то, что он сохранит мне жизнь за неправедное решение.

Приговор был исполнен, а царь Петр вскоре поправился.

Перст судьбы

После подавления стрелецкого бунта 1698 года одна из женщин, у которой в бунте принимали участие три ее сына и все трое были схвачены, умоляла Петра оставить им жизнь. Петр отказал ей, так как вина их была доказана, а преступления, ими совершенные, карались смертью.

И все же несчастная мать вымолила у царя жизнь одного из них – самого младшего. Царь разрешил ей попрощаться с двумя приговоренными к смерти и забрать из тюрьмы младшего.

Мать долго прощалась с сыновьями и наконец вышла с помилованным сыном на волю. И когда они уже прошли ворота тюрьмы, ее сын вдруг упал и, ударившись головой о большой камень, умер мгновенно.

Петру донесли о случившемся, и он был настолько сильно поражен этим, что впоследствии очень редко миловал преступников, если их вина была достаточна и очевидна.

Случай на пиру у Лефорта

С. А. Чистякова приводит в своей книге такой эпизод:

«Печальные события в царском семействе и кровавая расправа с стрельцами держали Петра в постоянном раздражении, которое иногда переходило в порывы бешенства. Так, 14 сентября на пиру у Лефорта Петр начал нападать на Шеина и бранить его за то, что он в полковники и офицеры производит за деньги; Шеин защищался; Петр выскочил из-за стола и выбежал из комнаты, чтобы справиться, сколько офицеров и полковников он произвел за деньги. Не узнав ничего, Петр возвратился в страшной ярости, эфесом шпаги ударил по столу так, что все стаканы и тарелки задребезжали, и воскликнул:

– Вот точно так я разобью и полк твой, а с тебя сдеру кожу!

Князь Ромодановский и Зотов попытались защитить Шеина; но ярость Петра от этого только усилилась; он бросился на них, Зотова ударил эфесом по голове, так что он зашатался, а Ромодановского рубанул по руке, сильно ранил и чуть не отрубил всех пальцев. Шеин наверное был бы убит на месте, если бы Лефорт не удержал разгневанного Петра. Все вскочили со своих мест, бледные от ужаса; но молодой царский любимец Александр Меншиков, или, как его звали, Алексашка, не потерялся, ласково и успокоительно заговорил с Петром, умел успокоить его, и минуту спустя как ни в чем не бывало Петр пригласил всех остальных садиться и пропировал с ними до утра».