sci_history Вольдемар Николаевич Балязин Отец и сын: Николай I – Александр II ru Fiction Book Designer 07.09.2009 FBD-597E3A-D1B3-754F-39A1-1232-4CE0-E12A61 1.0

Отец и сын: Николай I – Александр II

Вольдемар Николаевич Балязин

НАЧАЛО ЦАРСТВОВАНИЯ НИКОЛАЯ I

«Вступаю на престол ценою крови моих подданных»

27 ноября 1825 года великий князь Николай Павлович, получив известие о смерти Александра I, в тот же день созвал Государственный совет, который согласился с тем, что престол должен перейти к Константину. И Николай, первым из присутствовавших, принес присягу Константину, а на следующий день был издан указ о повсеместной присяге новому императору. Однако Константин решительно отказался от престола, заявив, что императором он признает Николая и присягает ему на верность.

Пока курьеры носились между Варшавой, где находился Константин Павлович, бывший фактическим наместником Царства Польского, и Петербургом обстановка в России осложнилась. Дело в том, что отношение к произошедшему было неоднозначным: Москва 30 ноября присягнула Константину, а в Петербурге присягу отложили до 14 декабря. По-разному воспри-

няли вопрос о престолонаследии и в провинции.

12 декабря Николай получил письмо от Дибича из Таганрога, в котором подробно рассказывалось о заговоре в армии и созданных там тайных обществах. Отношение Николая к этому сообщению оказалось диаметрально противоположным тому, какое проявил Александр, оказавшийся в аналогичной ситуации тремя годами раньше. Ко всему прочему в тот же самый день к Николаю явился поручик лейб-гвардии Егерского полка Л. И. Ростовцев и предупредил о готовящемся вооруженном выступлении в столице, не называя, правда, имен заговорщиков.

Николай немедленно ознакомил со всем этим Санкт-Петербургского военного губернатора М. А. Милорадовича, начальника штаба Гвардейского корпуса А. X. Бенкендорфа и князя А. Н. Голицына – одного из трех доверенных лиц Александра I, который был посвящен в тайну пакета, хранившегося в алтаре Успенского собора.

Как только совещание закончилось, прибывший из Варшавы курьер привез письмо от Константина с окончательным отказом от трона.

На следующий день, 13 декабря, был составлен «манифест» (помеченный, впрочем, 12-м декабря) о вступлении на престол Николая I. В «манифесте» приводились и основания этого решения – воля Александра I, высказанная и зафиксированная им в октябре 1823 года в известном письме, оставленном в Успенском соборе. Кроме того, сообщалось и о ряде писем Константина, Николая и о грамотах Александра и Константина, где наследником престола признавался Николай, а цесаревичем – его старший сын Александр. О том, что Александр стал цесаревичем, семилетнему мальчику сообщил флигель-адъютант Николая А. П. Кавелин. Генерал Мердер, присутствовавший при этом, вспоминал потом: когда Кавелин зачитал Александру официальный текст «манифеста», впечатлительный и сентиментальный мальчик заплакал.

Присяга Николаю в Петербурге началась утром 14 декабря. В семь часов утра присягнули Сенат и Синод, а чуть позже начали приводить к присяге и полки столичного гарнизона. Этим и воспользовались члены тайных революционных организаций: они объявили о свей верности ранее принесенной присяге – императору Константину Павловичу, а обнародованный «манифест» от 12 декабря – противозаконным.

Первым вышел из казарм лейб-гвардии Московский полк, за ним – лейб-гвардии Гренадерский, чуть позже – часть морского Гвардейского экипажа. Войска сошлись на Сенатской площади, где к ним примкнули офицеры некоторых других полков, а также немало сочувствовавших штатских.

Узнав о начале мятежа, Николай и его жена Александра Федоровна уединились в церкви Зимнего дворца и там на ступенях алтаря поклялись умереть на троне. Николай позже утверждал, что он примирился с мыслью о возможной скорой смерти, но провидение говорило ему, что у него нет права оставить престол. Так, во всяком случае, царь рассказывал писателю и путешественнику маркизу де Кюстину в 1839 году.

Николай, выйдя из церкви, оставил Александру Федоровну в глубине дворца, а сам возглавил действия по подавлению мятежа, быстро и энергично мобилизовав почти все остальные воинские части гарнизона. Пока мятежники неподвижно стояли, выстроившись в каре, Николай сосредотачивал против них и конницу, и пехоту, и артиллерию, послав сначала на уговоры любимца солдат, храбреца Милорадовича – соратника Суворова и Кутузова. Опасаясь, что Милорадович может увлечь солдат за собой, отставной поручик П. Г. Каховский, пришедший на площадь с Гвардейским экипажем, смертельно ранил генерала, а за ним – командира Гренадерского полка полковника Стюрлера. Когда Милорадовича отнесли в подъезд одного из домов, он спросил хирурга, извлекшего из его тела пулю: «Ну что? Пистолетная или ружейная?» Хирург ответил: «Пистолетная». Милорадович улыбнулся довольный: «Я так и знал, солдат не стал бы стрелять в меня». Умирая, он велел всех своих крестьян отпустить на волю.

Не поддались мятежники и на уговоры митрополита Серафима. Тогда в 3 часа дня Николай бросил в атаку Конную гвардию и кавалергардов, но из-за сильной гололедицы и встречного ружейного огня кавалеристы успеха не добились. Перелом в ходе сражения принесла артиллерия – четыре орудия, открыв огонь картечью, пробили в каре бреши, расстроив ряды восставших. Те бросились бежать по невскому льду. По ним открыли ружейный огонь и начали бить по льду ядрами. Сохранились свидетельства, что к одному из последних полков, все еще неподвижно стоявших на площади, выехал Николай и крикнул: «На колени!» Солдаты повиновались, и тогда царь скомандовал им вернуться в казармы.

Пока Николай был на площади, обе императрицы ожидали его в Голубой гостиной Зимнего дворца. Александра Федоровна волновалась необычайно сильно, в то время как императрица-мать сохраняла полное спокойствие. Царские дети (их было уже четверо – Александр, Мария, Ольга и Александра) жили в Аничковом дворце. Девочек решили оставить на месте, а за Александром поехали Кавелин и Мердер. Посадив мальчика для конспирации в обычную извозчичью пролетку, его подвезли со стороны набережной к Зимнему дворцу и привели в Голубую гостиную. Увидев сына, мать обняла его, и мальчик почувствовал, как дрожат ее руки. Через некоторое время стрельба прекратилась, и вдруг все сидевшие в гостиной услышали дробь барабанов. Все заулыбались, понимая, что идет император. Эту сцену семилетний цесаревич запомнил на всю жизнь.

Возвратившись во дворец, Николай увидел, что у императрицы из-за пережитых волнений стала трястись голова, и эти конвульсии не проходили у нее до конца жизни. А когда она испытывала моральные или физические страдания, болезнь обострялась. Когда Николай и Александра Федоровна впервые встретились после мятежа, оба они были потрясены до крайности. Императрица упала на грудь мужа, и сам Николай был в состоянии, близком к обмороку. Воскликнув: «Какое начало царствования!» – император пошатнулся и упал на руки одного из приближенных.

Вечером 14 декабря, когда в Зимний дворец начали привозить первых арестованных, Николай писал командующему 2-й армией графу Остен-Сакену: «Любезный граф! Что могу сказать вам? Я ваш законный государь, и Богу было угодно, чтобы я стал самым несчастливым из государей, потому что я вступил на престол ценою крови моих подданных! Великий Боже, какое положение!» Те же самые чувства и почти в тех же словах он излил тогда же в письме к Константину Павловичу. Правда, с течением времени Николай переосмыслил свое отношение к событиям 14 декабря 1825 года, по-новому оценив и свои собственные действия, но для этого потребовалось много времени размышлений. О том, каким виделось ему все случившееся тогда в Петербурге, рассказал в своей книге «Россия в 1839 году» писатель и путешественник Астольф де Кюстин, так передававший свою беседу с Николаем:

«- Уже начало царствования обеспечило Вам справедливые похвалы, а во время холеры Вы поднялись еще на гораздо большую высоту. При втором восстании (так де Кюстин назвал холерный бунт 1831 года – В. Б.) Вы проявили ту же власть, но сдержанную благородной преданностью человечеству. Силы никогда не покидали Вас в минуты опасности.

– Вы воскрешаете в моей памяти минуты, без сомнения, лучшие в моей жизни, но казавшиеся мне тогда самыми ужасными.

– Я понимаю это, Ваше Величество. Чтобы покорить природу в себе и других, необходимо усилие…

– Страшное усилие, – прервал меня государь, – отчет в котором отдаешь себе лишь много позже.

– Да, но в это время чувствуешь себя вдохновленным.

– Я этого не чувствовал, я исполнял лишь свой долг. В подобных случаях никто не может знать заранее, что он скажет. Бросаешься навстречу опасности, не спрашивая себя, как из нее выйдешь.

А в этот день, 14 декабря 1825 года, вернувшись с Сенатской площади, Николай взял Сашу, одетого в гвардейскую форму, за руку и вывел во двор Зимнего дворца, где стоял верный ему гвардейский саперный батальон, шефом которого был он сам. И это запомнил Саша. Казалось бы, слезы матери, всеобщее волнение, окружавшее его в Зимнем дворце, волнение столь необычное в сдержанной на проявление чувств царской семье, должны были заронить в его сердце ненависть к тем, кто стал причиной всего этого и заставил всех его ближних несколько часов трепетать за жизнь отца. Однако же этого не произошло… Через пять лет после тревожного дня 14 декабря, уже в 1830 году, отец как-то зашел на урок к сыну и стал слушать, как его учитель истории В. А. Жуковский рассказывает ему о событиях 14 декабря 1825 года. Когда рассказ был окончен, Николай спросил: «Саша, как бы ты наказал их?» И мальчик, потупив глаза, тихо ответил: «Я бы простил их». А еще через семь лет после этого Александр первым из русских цесаревичей поехал в Сибирь. Он не только с симпатией и интересом отнесся к декабристам, все еще отбывавшим наказание, но, возвратясь в Петербург, предстал перед отцом горячим их заступником, просившим помиловать бывших бунтовщиков и отпустить на свободу».

Встреча с де Кюстином происходила 14 лет спустя, но в тот вечер, 14 декабря 1825 года, еще не остыв от только что полученных впечатлений, Николай был, несомненно, искренен с самыми близкими людьми – Константином и Остен-Сакеном. Да и как не быть искренним, ведь такое начало царствования даже из простых прагматических соображений, действительно, сильно вредило ему, а кроме того, ставило лицом к лицу с темной, таинственной и необузданной силой российских карбонариев. И потому Николай решил лично удостовериться во всем случившемся и из первых рук узнать правду, какой бы ужасной она ни была.

Николай и декабристы

Как только в Зимнем появились арестованные заговорщики, Николай сам начал допрашивать их, взяв себе в помощники начальника штаба 1-й армии генерала К. Ф. Толя и генерала В. В. Левашова, четыре года назад возглавлявшего Военный суд по делу о возмущении в Семеновском полку.

Одними из первых были приведены К. Ф. Рылеев, князь Е. П. Оболенский и князь С. П. Трубецкой. Оболенский к концу дня возглавил командование всеми силами мятежников и, кроме того, ранил штыком Милорадовича, а Трубецкой, хотя и не явился на площадь, но накануне восстания был назначен его диктатором. Первых арестованных Николай допрашивал до полудня 15 декабря, а затем приказал создать Особый комитет для следствия о тайных обществах (вскоре его назвали Следственной комиссией) в который вошли великий князь Михаил Павлович и еще девять генералов и генерал-адъютантов. Председателем его был назначен военный министр А. И. Татищев.

30 мая 1826 года следствие было закончено, и через день был создан Верховный уголовный суд под председательством светлейшего князя П. В. Лопухина, состоявший из более чем 60 членов, представлявших Сенат, Государственный совет и Синод. Перед судом предстал 121 декабрист. Окончательное решение о мере наказания преступников принимал Николай. Он смягчил первоначальный приговор Верховного суда, оставив смертную казнь пяти осужденным вместо приговоренных судом тридцати шести. Остальные обвиняемые были осуждены к разным срокам заключения (вплоть до вечной каторги), а большинство разжаловано в рядовые и разослано по отдаленным гарнизонам. Из солдат, участвовавших в восстании, был создан сводный полк двухбатальонного состава, и уже в феврале 1826 года полк был отправлен на границу с Персией, где вскоре началась война.

13 июля 1826 года главные заговорщики – П. И. Пестель, К. Ф. Рылеев, П. Г. Каховский, М. П. Бестужев-Рюмин и С. И. Муравьев-Апостол – были повешены, а остальные остались в казематах, ожидая этапа в Сибирь.

После этого начались сборы к отъезду в Москву для коронации и к середине августа вся царская фамилия прибыла в Первопрестольную.

Кому достался российский трон

25 июня 1826 года Николаю исполнилось 30 лет. Он родился в последний год царствования Екатерины Великой, скончавшейся через 4 месяца после его рождения. Воспитанием и первоначальным образованием Николая занимались сначала три дамы – баронесса Шарлотта Карловна Ливен, шотландка мисс Лайон и гувернантка при нем и его младшем брате Михаиле, родившемся через 2 года, – Юлия Федоровна Адлерберг (урожденная графиня Багтовут). Вскоре ее сын Владимир Адлерберг, бывший на 5 лет старше Николая, стал товарищем детства великих князей. Наибольшее влияние на Николая оказала в детстве мисс Лайон. Она отличалась смелостью, решительностью и прямотой, не боясь возражать даже императрице Марии Федоровне. Мисс Лайон старалась передать эти качества своему воспитаннику, прививая ему и некоторые собственные симпатии и антипатии. Мисс Лайон в 1794 году оказалась свидетельницей ужасов восстания в Варшаве, и Николай на всю жизнь возненавидел поляков и евреев, возненавидел вообще всякий мятеж и неповиновение власти. И как это ни парадоксально, но именно шотландка Лайон научила будущего императора первым православным молитвам на русском языке.

С 1800 года главным воспитателем Николая и Михаила стал директор Сухопутного кадетского корпуса генерал Матвей Иванович Ламздорф, сурово и даже жестоко обращавшийся со своими воспитанниками. Он нередко бил великих князей линейками и ружейными шомполами. Не раз случалось, что в ярости он хватал кого-то из них за грудь или воротник и ударял об стену так, что тот почти лишался чувств. Розги были в большом употреблении, и сечение великих князей не только ни от кого не скрывалось, но и заносилось в ежедневные журналы.

Кроме М. И. Ламздорфа, воспитателями великого князя были назначены генерал-майор Н. И. Ахвердов и два полковника – П. И. Арсеньев и П. П. Ушаков. Другие учителя обучали его Закону Божьему, языкам (русскому, английскому, французскому, немецкому, латыни и древнегреческому), арифметике, русской истории, географии, артиллерии, инженерному искусству, музыке, рисованию, танцам, фехтованию и верховой езде. Этими науками и искусствами мальчик занимался до 15 лет, а потом и к нему, и к Михаилу были приглашены профессора, читавшие университетские курсы логики и морали, политических наук, юриспруденции, военного управления, государственного хозяйства, духовного управления (народного просвещения) и финансов. Академик Л. Ю. Крафт (ученик великого математика Эйлера) и профессор Н. И. Вольгемут стали знакомить великих князей с высшей математикой, опытной и теоретической физикой, механикой и технологией, чтобы сделать из Николая профессионального военного инженера. Эти занятия достигли цели – из него вышел хороший, знающий дело инженер и, вопреки сложившемуся ходульному мнению, неплохо образованный человек. Его любимыми занятиями стали рисование, гравировка по металлу, игра в шахматы, верховая езда, но более всего – военные игры, смотры, парады и разводы, которыми он готов был заниматься с утра до вечера.

Современники, знавшие Николая с детства, утверждали, что характер у него был довольно сложный: сердечность и прямота сочетались в нем с жестокостью и резкостью. Был он вспыльчивым, скорым в решениях, шумным и веселым в играх с товарищами, но серьезным и задумчивым наедине с самим собой.

В 1814 году, как известно, 18-летний Николай и 16-летний Михаил участвовали в параде под Верно, данном Александром I в честь победы над Наполеоном. В начале июня братья направились в Россию через Брюссель, Гаагу, Амстердам и Саардам, где тоже посетили домик Петра I, произведший на Николая сильное впечатление, о чем впоследствии он говорил Пушкину. Затем братья заехали в Берлин, где Николай познакомился со своей будущей женой – прусской принцессой Фридерикой-Луизой-Шарлоттой Вильгельминой, дочерью прусского короля Фридриха-Вильгельма III, ставшей в 1826 года российской императрицей Александрой Федоровной.

После этого Николай и Михаил вместе с императором Александром I принимали участие в походе 1815 года, когда русская армия снова пошла на Париж, чтобы помешать Наполеону, бежавшему с Эльбы, вновь захватить французский трон. Возвращаясь из Парижа, Николай в октябре 1815 года заехал в Берлин, где и состоялась его помолвка с невестой. После их возвращения из-за границы императрица-мать и Александр I решили отправить Николая в его первое большое путешествие по России. Мария Федоровна с помощью В. П. Кочубея составила маршрут, общую программу и оговорила детали предстоящего путешествия для лучшего ознакомления сына с принципами управления провинцией.

Сопровождающим Николая был назначен генерал-адъютант П. В. Голенищев-Кутузов. 9 мая 1816 года Николай выехал из Петербурга и через Лугу и Великие Луки направился в Витебск, Смоленск, Бобруйск и Чернигов. Оттуда его путь пролег на Украину – в Полтаву, Екатеринослав, Харьков, Елизаветград, Николаев, Одессу и Херсон. Затем через Симферополь и Севастополь Николай проехал по Южному берегу Крыма в Керчь, а оттуда через Воронеж, Курск, Орел, Тулу и Москву возвратился 26 августа в Петербург. Не успев отдохнуть, он после 4-месячного путешествия вновь отправился в поездку – на сей раз в Англию. Маршрут был составлен таким образом, что путь в Лондон пролегал через Берлин, где знатного путешественника ждали очаровательная невеста и ее родственники.

13 сентября Николай выехал из Павловска, но, пробыв в дороге всего 8 дней, на три недели остановился в Берлине, все более убеждаясь, что сделанный им брачный выбор – совершенно правильный. Из Берлина по сложившейся уже традиции Николай поехал во владения своих сестер: сначала в Веймар – к Марии Павловне, а затем в Брюссель, где обосновалась его любимая сестра и друг детства Анна Павловна, ставшая к тому времени женой наследника голландского престола принца Вильгельма Оранского. Отсюда морем он отправился из Кале в Лондон.

В Англии Николай пробыл с 6 ноября 1816 года по 3 марта 1817 года. Четырехмесячное пребывание позволило ему многое увидеть в этой стране и завязать хорошие, дружественные связи, к использованию которых он впоследствии иногда прибегал, добиваясь поставленных перед собой целей. Он осмотрел многие города и местности Англии и Шотландии и особенно подробно Лондон, где его гидом был герцог Веллингтон – победитель Наполеона при Ватерлоо.

В Петербург Николай возвращался через Францию, Голландию и Германию, еще раз остановившись в Берлине на три недели. Теперь он был принят прусской королевской четой как член семьи, ибо через два месяца должна была состояться его свадьба с Шарлоттой. В день его рождения, 25 июня 1817 года, в Петербурге состоялось обручение, а 1 июля, в день рождения Шарлотты, в церкви Зимнего дворца совершилось и венчание.

Видевший Николая в то время доктор Штокмар лейб-медик принца Кобургского так описывал его: «Это необыкновенно пленительный юноша. Он высок, худ и прям, как сосна. Его лицо – юношеской белизны, с необыкновенно правильными чертами лица, красивым, открытым лбом, красиво изогнутыми бровями, необыкновенно красивым носом, изящным маленьким ртом и тонко очерченным подбородком». Обращая внимание уже не на внешность Николая, а на его душевные и человеческие качества известный писатель-мемуарист Ф. Ф. Вигель, писал: «Два года провел он в походах за границей, в третьем проскакал он всю Европу и Россию и, возвратясь, начал командовать Измайловским полком. Он был необщителен и холоден, весь преданный чувству долга своего. В исполнении его он был слишком строг к себе и к другим. В правильных чертах его белого, бледного лица видна была какая-то неподвижность, какая-то безотчетная суровость. Тучи, которые в первой молодости облегли чело его, были как будто предвестием тех напастей, которые посетят Россию во дни его правления… Сие чувство не могло привлекать к нему сердце. Скажем всю правду: он не был любим».

Сразу же после женитьбы, 3 июля 1817 года, Николай был назначен на только что учрежденную должность генерал-инспектора по инженерной части. Со всей серьезностью отнесся он к этому важному, большому и новому делу и шаг за шагом сосредоточил в своих руках все управление инженерными войсками. Он добился учреждения Ученых комитетов по инженерной, артиллерийской и квартирмейстерской частям; преобразовал Инженерную школу в Главное инженерное училище; ликвидировал инженерный штат в 14 из 54 крепостей, которые из-за расширения границ оказались в глубинах империи; упорядочил и ввел в систему обучение в инженерных войсках – от рядовых до штаб-офицеров: сформировал учебный саперный батальон и возродил конную инженерную службу, основателем которой в 1812 году был М. И. Кутузов.

Одновременно с исполнением должности генерал-инспектора инженерной части Николай был назначен командиром 2-й гвардейской бригады, затем – командиром 2-й гвардейской дивизии и, наконец, введен в состав Государственного совета, хотя в последнем добился гораздо меньших успехов, чем на военном поприще. Несравнимые по масштабу посты генерал-инспектора и командира гвардейской бригады предоставляли Николаю важные и интересные возможности непосредственного наблюдения за жизнью гвардейского офицерства. «По мере того, – писал он, – как я начал знакомиться со своими подчиненными и видеть происходившее в других полках, я возымел мысль, что под сим, то есть военным распутством, крылось что-то важное… Вскоре заметил я, что офицеры делились на три разбора: на искренне усердных и знающих, на добрых малых, но запущенных, и решительно дурных, то есть говорунов, дерзких, ленивых и совершенно вредных». Эти-то «совершенно вредные» «дерзкие говоруны» и были, по его мнению, декабристами.

Ощущение готовящегося мятежа или по меньшей мере какой-то неясной, но тревожной опасности не оставляло Николая ни на час. Оставаясь старшим представителем императорской фамилии, когда Александр I уезжал за границу, он находил подтверждение своим опасениям и в других проявлениях того, что его угнетало. Все это происходило в условиях добровольного самоустранения от петербургских дел старшего брата Константина, уединившегося со своей второй женой в Варшаве. И хотя смерть Александра I была для Николая, как и для других, большой неожиданностью, открывшаяся перед ним перспектива получения трона такой неожиданностью не оказалась, о чем нам хорошо известно из предыдущей книги серии «Неофициальная история России» – «Тайная жизнь Александра I».

Император наводит порядок

Лавина государственных дел, обрушившаяся после смерти Александра I, не застала Николая врасплох: он был трудолюбив, педантичен, упорен и считал свою работу над канцелярскими бумагами одной из важнейших своих задач. Николай внимательно следил за течением внешнеполитических дел, не оставлял втуне дела внутренние, многие часы проводил на смотрах и в казармах и регулярно вел следствие над декабристами. Допросы руководителей и наиболее образованных и умных мятежников давали ему больше, чем чтение докладов министров, так как в показаниях бунтовщиков была голая, ни чем не прикрытая правда. Терять им было нечего, а хитрить и изворачиваться они не могли – им это не позволяли делать их честь и совесть.

Во время допросов декабристов Николай твердо убедился в несовершенстве существующего законодательства и общего состояния дел в судебном ведомстве. Желая изменить положение, он приказал сосредоточить усилия в этом направлении в одном из новых учреждений. И 26 января 1826 года в составе Собственной Его Императорского Величества канцелярии было образовано Второе отделение, ведавшее кодификацией законов и составлением «Полного собрания законов Российской империи» (45 томов) и «Свода законов Российской империи» (15 томов). Выполнение этой сложнейшей и весьма трудоемкой задачи Николай поручил М. М. Сперанскому и профессору права М. А. Балугьянскому, который с 1813 по 1817 год преподавал экономические и политические науки Николаю и Михаилу. Грандиозная работа была проделана небольшим коллективом кодификаторов в необычайно короткие сроки.

Второе рождение Сперанского

В 1821 году 50-летний М. М. Сперанский, доказавший, что он находится в расцвете организаторских и административных талантов, был возвращен Александром I в Петербург, введен в Государственный совет и Сибирский комитет, а 13 декабря 1825 года удостоен высочайшего признания: именно ему Николай поручил составить «манифест о вступлении на престол». О трансформации взглядов бывшего республиканца и либерала убедительнее всего свидетельствовало то, что Михаил Михайлович был назначен членом Верховного уголовного суда над декабристами.

Почти все представшие перед судом декабристы были военными людьми, и потому суд над ними осуществляли военные. Председателем суда, более напоминавшего военный трибунал, был военный министр, и среди членов суда штатских почти не было. Одним из этих немногих оказался Сперанский. Ему Николай и поручил написать «манифест о событиях 14 декабря», к нему же направил на редакцию и проект «манифеста об учреждении суда над декабристами». Своеобразие и даже некоторая пикантность положения Сперанского в качестве члена суда состояли в том, что его имя (наряду с именами графа С. Р. Воронцова, А. П. Ермолова и адмирала Н. С. Мордвинова) упоминалось в показаниях подсудимых в связи с намерением руководителей заговора сделать их членами Временного революционного правительства. Улики против Сперанского были столь значительны, что члены Комиссии запросили Николая о разрешении арестовать Михаила Михайловича. Император ответил: «Нет! Член Государственного совета! Это выйдет скандал! Да и против него нет достаточных улик».

В то же самое время Николай в разговоре с Н. М. Карамзиным так объяснял сделанное им распоряжение о поручениях, данных Сперанскому: «Около меня, царя русского, нет ни одного человека, который бы умел писать по-русски, то есть был бы в состоянии написать, например, Манифест. А Сперанского не сегодня, так завтра, может быть, придется отправить в Петропавловскую крепость». Однако до крепости дело не дошло: Николай вскоре понял, что Сперанский искренне предан ему, и сделал все возможное, чтобы император, фактический руководитель следствия и суда, остался бы в благодетельной для того тени. Как бы то ни было, но участие Сперанского в суде над декабристами сблизило его с Николаем.

Свыше 30 000 наиболее важных законодательных актов России – от «Соборного уложения 1649 года» до актов 12 декабря 1825 года, составившие «Полное собрание законов», были им и его помощниками обработаны, систематизированы и опубликованы всего за 3 года! А еще через 2 года вышел в свет 15-томный «Свод законов» – собрание действующих законодательных актов, расположенных в тематическом порядке. «Свод» стал незаменимым пособием для всех чиновников и судебных работников империи, до того имевших в своем распоряжении лишь отдельные законодательные акты. Помощниками Сперанского были профессора Царскосельского лицея (Арсеньев, Куницын, Клоков) и лучшие выпускники (Замятин, Илличевский, Корф) – люди интеллигентные, трудолюбивые, доброжелательные по отношению друг к другу, горячо взявшиеся за дело. Особое место среди них занимал профессор права Михаил Андреевич Балугьянский – декан философско-юридического факультета Санкт-Петербургского университета. Он был первым начальником Второго отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, и хотя с назначением Сперанского он стал подчиняться Михаилу Михайловичу, это ничуть не повлияло на их отношения.

Работа над кодификацией законов еще только начиналась, а Николай уже задумал разобраться в общем состоянии дел в доставшейся ему по наследству России. Мысли об этом впервые пришли к нему еще во время следствия над декабристами, а потом возвращались все чаще и чаще, совершенно овладев им, когда он отправился на коронацию. Таким образом в Москву на коронацию отправлялся не плохо подготовленный к предстоящей ему роли человек, как любили изображать Николая Павловича многие наши историки, а уже достаточно опытный военный и государственный деятель, немало повидавший за свою 30-летнюю жизнь, хорошо образованный, знающий основы дипломатии и лично известный многим европейским монархам. И, что весьма важно, единственный из всех членов российского императорского дома, у кого были законные дети: сын Александр (будущий император) и дочь Мария, через которых устанавливалась связь династии Романовых с европейскими коронованными дворами.

Нюансы коронации

Этот коронованный мир, придававший немалое значение родственным связям императорских, королевских и княжеских владетельных домов, уже в 1816 году негласно признал Николая единственным реальным наследником российского престола. И потому ни в одной европейской стране не возникло вопроса о законности предстоящего в Москве коронационного акта. Подтверждением тому стало прибытие в Россию на церемонию венчания на царство иностранных делегаций, возглавляемых «персонами первого градуса». Полномочным послом Франции был маршал Мармон, герцог Рагузский, оборонявший в 1814 году Париж; главой делегации Англии – герцог Веллингтон, единственный в истории военачальник, имевший звание фельдмаршала шести государств: Португалии, Испании, Англии, Пруссии, Нидерландов и России. 28 апреля 1814 года он был награжден орденом Св. Георгия 2-й степени, а 8 июня 1815 года – тем же орденом 1-й степени. Кроме того, он был и кавалером ордена Св. Андрея Первозванного. И так как со 2 ноября 1818 года являлся и российским генерал-фельдмаршалом, то Николаю не оставалось ничего иного, как назначить Веллингтона шефом пехотного Смоленского полка, именовавшегося с 1826-го по 1852 год «пехотным герцога Веллингтона полком». Австрию представлял родственник императрицы, принц Гессен-Гамбургский; Пруссию – ее же родной брат, принц Карл Прусский.

В день коронации были оглашены и два именных указа – о смягчении наказания «государственным преступникам» и о предоставлении бывшим дворянам, лишенным дворянства и сосланным в дальние гарнизоны рядовыми, возможности «отличной выслуги» в полках Кавказского корпуса (с перечнем имен активных участников восстания 14 декабря 1825 года).

Красноречивым было и награждение титулами, чинами и орденами приближенных к Николаю сановников. Командующие 1-й и 2-й армиями – графы Остен-Сакен и Витгенштейн – стали фельдмаршалами. Воспитательница царских дочерей графиня Ливен была возведена в княжеское достоинство с титулом «светлость». Тем самым она уравнялась с Меншиковым, Потемкиным, Кутузовыми, ее заслуги перед Россией были признаны не менее важными и значительными, чем их подвиги.

Встреча Николая с Пушкиным

В дни коронации состоялась и знаменитая встреча нового императора с Пушкиным. Они были почти ровесниками: Николаю было 29 лет, Пушкину – 26. Возраст сближает, ибо, как говорили тогда, «сверстники слушают трели одних и тех же соловьев». Пушкин приехал в Москву 8 сентября, в самый разгар коронационных торжеств, когда балы и праздники беспрерывно сменяли друг друга. Этому приезду предшествовали следующие события. В августе 1824 г. опальный поэт был сослан в Псковскую губернию – в принадлежавшее ему село Михайловское. После разгрома восстания декабристов Пушкин направил на имя Николая прошение, в котором просил разрешения приехать в Москву, Петербург или «в чужие края», чтобы вылечиться от аневризмы. К прошению было приложено обязательство впредь ни к каким тайным обществам не примыкать и уверение в том, что и ранее он «ни к какому тайному обществу не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них».

Через 6 дней после коронации Николай приказал доставить Пушкина прямо к нему «в своем экипаже свободно, под надзором фельдъегеря, не в виде арестанта». Приказ был выполнен буквально, и Пушкина привезли в Кремль, не дав даже отдохнуть и переодеться с дороги. К тому же поэт был болен, и тем не менее его разговор с императором оказался продолжительным и нелегким. Наиболее примечательным в этом разговоре было то, что на вопрос Николая: «Что сделали бы вы, если бы 14 декабря были в Петербурге?», Пушкин ответил: «Встал бы в ряды мятежников».

В защиту своей позиции поэт дал столь аргументированное и многостороннее обосноваие, что Николай признавался потом, что из этой встречи он вынес твердое убеждение: Пушкин – один из умнейших людей России.

Весьма важным явилось и то, что неволя поэта кончилась, и ему было обещано освобождение его сочинений от цензуры. По словам Пушкина, Николай сказал ему: «Довольно ты подурачился, надеюсь, теперь будешь рассудителен, и мы более ссориться не будем. Ты будешь присылать ко мне все, что сочинишь; отныне я сам буду твоим цензором». Однако на деле все сложилось не так хорошо, как представлял это себе поэт: – его стихи попадали не прямо к царю, а поступали сначала в руки шефа корпуса жандармов и начальника Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии А. X. Бенкендорфа, не только не понимавшего литературу, но и активно ее не любившего.

Первый Секретный комитет

6 декабря 1826 года Николай направил графу В. П. Кочубею рескрипт, назначив его Председателем особого комитета, которому следовало «обозреть настоящее положение всех частей управления, дабы из сих соображений вывести правила к лучшему их устройству и исправлению». В состав этого Секретного комитета, названного по дате его образования «Комитетом 6 декабря», вошли члены Государственного совета – генералы П. А. Толстой и И. В. Васильчиков и барон И. И. Дибич, а также статские сановники – князь А. Н. Голицын, М. М. Сперанский и Д. Н. Блудов. Этот рескрипт появился после того, как Сперанский за неделю перед тем представил Николаю записку о том, чем следует заниматься такому комитету. На его записке Николай написал резолюцию, в которой предложил «Изложить мнения: 1) что предполагалось, 2) что есть, 3) что кончить оставалось бы, 4) в изложении мыслили, что нынче хорошо, чего оставить нельзя и чем заменить». «Комитет 6 декабря» стал первым из десяти Секретных комитетов, которые вслед за тем создавались для обсуждения проектов различных реформ. Главным при обсуждении был крестьянский вопрос, но так как гласность рассмотрения проблемы совершенно исключалась, это привело к полной неудаче их деятельности.

«Свод в систематическом порядке» А. Д. Боровкова

В то самое время, когда первый Секретный (или Особый) комитет начал собираться на свои заседания, Николай дал поручение тайному советнику А. Д. Боровкову – бывшему секретарю Особого комитета для следствия о тайных обществах, возглавлявшему делопроизводственную часть процесса от начала следствия до вынесения приговоров (обобщить сказанное декабристами во время следствия и суда). Царь назвал Боровкову четверых, наиболее ему запомнившихся. Боровков сделал извлечения из ответов Батенкова, Штейнгеля, Александра Бестужева и Пестеля. Он опустил повторы и «пустословие» и оставил главное – идеи, касающиеся исправления дел в России.

В изложении Боровкова идеи декабристов выглядели следующим образом. Начиналось все с противопоставления первых лет царствования Александра (до 1807 года) его последующему царствованию, когда из-за войн с Наполеоном расстроились финансы, произошло обнищание народа и надежды людей остались без исполнения. Победа в Отечественной войне 1812 года ничего не дала народу. Ратники, вернувшиеся из-за границы, из освободителей России и Европы снова превратились в крепостных рабов, и деспотизм хуже прежнего стал царствовать во всей империи. Далее Боровков указал, что: 1) воспитание юношества было пронизано свободомыслием, а окружающая действительность во всем противоречила его идеалам; 2) законы наши запутаны и противоречивы, отчего торжествуют крючкотворы и ябедники, а бедные и невинные страждут; 3) судопроизводство настолько многоступенчато и сложно, что порой недостаточно жизни, чтобы дождаться окончания дела. К сему следует присовокупить несправедливости, злоупотребления, волокиту и лихоимство, до крайности истощающих тяжущихся; 4) система правления государством в губерниях, Сенате, министерствах, Кабинете министров занималась лишь камуфляжем недостатков, прикрываясь «высочайшими повелениями», так что «верховное правительство рассыпалось, потеряло единство и представляло нестройную громаду»; 5) жалованье чиновников вопиюще несоразмерно – меньшинство жирует, а масса нищенствует: «чиновники целого уезда, вместе взятые, не получают жалованья и одного надзирателя питейного сбора»; 6) взимание податей остается в совершенном произволе местного начальства, не подвергаясь ни проверке, ни учету; 7) тяжким бременем лежат на народе дорожные повинности, доводя множество хозяйств до разорения; 8) недоимки, которые жестоко выбивали и выколачивали, почти целиком шли в Петербург, а все остальные города «пришли в упадок, оскудели и упали духом»; 9) казенная продажа вина и соли позволила государству взвинчивать на них цены, одновременно грабить и откупщиков, и подрядчиков, отчего разорились многие знатнейшие купцы; 10) тарифная политика привела к упадку отечественную торговлю в угоду торговле Австрии, Пруссии и Польши; 11) военный флот сгнил в гаванях, ибо не дождался оснащения и вооружения; 12) военные поселения, водворенные насильственно, были приняты «с изумлением и ропотом», но ничего не решили; 13) состояния – дворяне-помещики, личные дворяне, духовенство, купечество, мещане, казенные крестьяне, удельные крестьяне – все испытывают великие тяготы и ждут от нового государя решения своей участи.

В заключение Боровков писал: «Надобно даровать ясные, положительные законы, водворить правосудие учреждением кратчайшего судопроизводства, возвысить нравственные образования духовенства, подкрепить дворянство, упавшее и совершенно разоренное займами в кредитных учреждениях, воскресить торговлю и промышленность незыблемыми уставами, направить просвещение юношества сообразно каждому состоянию, улучшить положение земледельцев, уничтожить унизительную продажу людей, воскресить флот, поощрить частных людей к мореплаванию, словом, исправить неисчислимые беспорядки и злоупотребления».

Свой «Свод» А. Д. Боровков представил Николаю 6 февраля 1827 года. Император велел снять со «Свода» две копии – одну отослал Константину в Варшаву, а вторую дал князю В. П. Кочубею (председателю Государственного совета). Через некоторое время Кочубей, встретив Боровкова, сказал, что император часто просматривает представленный ему «Свод», да и он тоже нередко обращается к нему. А потом Боровков стал все чаще встречать отдельные положения и мысли «Свода» в разных правительственных постановлениях.

Ближайшее окружение нового царя

Чтобы расчистить «авгиевы конюшни» извечной российской бюрократии, Николаю нужны были русские «гераклы», которым эта задача оказалась бы по плечу. Однако вся беда была в том, что бороться с бюрократами он хотел руками же бюрократов, только стоявших на верхних ступенях чиновничьей иерархической лестницы – Табели о рангах. А ими были министры и управляющие разными ведомствами, приравненными к министерствам. Следует также обратить внимание читателя на некий универсальный принцип замещения высших постов в государстве – на родственные связи и отсюда родственную же протекцию. Лишь очень немногие из высших чиновников не принадлежали к родовой аристократии (Сперанский, Канкрин, Вронченко), а фамилии остальных мы уже встречали на страницах, посвященных XVII веку.

Совершенно типичную ситуацию отметил барон М. А. Корф, говоря о 1839 годе, хотя она характерна и для других годов николаевского царствования. «В начале 1839 года, – писал Корф, – все председатели (департаментов) в Государственном совете были в родстве между собою. Князь Васильчиков, председатель общего собрания (т. е. самого Госсовета), граф Левашов, председатель департамента законов и исправляющий ту же должность в департаменте дел Царства Польского, были женаты на родных сестрах (Пашковых). В департаменте военном состоял председателем граф Толстой, их дядя, и, наконец, в департаменте гражданском занимал эту должность Кушников, также близкий их родственник. Это дало повод одному шутнику сказать, что „Совет империи“ преобразился в „семейный совет“. Отсюда круговая порука при совершении должностных проступков и даже преступлений, взаимное амнистирование, полное благоприятствование в прохождении службы и быстрое, непрерывное назначение на самые выгодные и престижные должности».

Александр Иванович Чернышев

Александр Иванович Чернышев (1786-1857) был сыном сенатора и генерал-поручика И. Л. Чернышева, а по матери доводился племянником А. Д. Ланскому (любимцу Екатерины II). При такой родословной начинать службу, конечно, намного легче, чем какому-нибудь чембарскому однодворцу.

Военным министром он стал 42-х лет, сменив на этом посту 65-летнего больного генерала от инфантерии графа А. И. Татищева. Как почти все министры Николая, Чернышев начал службу с наполеоновских войн, обратив на себя внимание Александра I тем, что при отступлении после Аустерлица быстро отыскал Кутузова, которого царь потерял из-за панического бегства с поля боя. Он прославился и тем, что, будучи военным атташе в Париже, выкрал стратегический план готовящейся войны против России. Чернышев выказал исключительное мужество в войне 1812-1814 годов и был одним из самых строгих судей в процессе над декабри-стами.

По восшествии на престол Николай возвел Чернышева в графское достоинство, назначив его вскоре военным министром, а затем и членом Государственного совета. Умный, смелый, внешне весьма привлекательный, умевший располагать к себе людей, он был вместе с тем тщеславен, высокомерен и хвастлив, любил рассказывать о своих подвигах. Хотя, по чести сказать, ему было что вспомнить и чем поразить воображение слушателей.

Александр Христофорович Бенкендорф

Задолго до того, как Николай стал императором, А. Х. Бенкендорф (1781-1844) прославился как один из лучших офицеров русской армии. Служить он начал в 14 лет унтер-офицером в Семеновском полку еще при Павле I, а в 20 лет за храбрость в Кавказской войне уже имел два боевых ордена. Еще один орден и чин полковника он получил в 1807 году за сражение при Прейсиш-Эйлау, а в 1812 году за победу под Велижем 27 июля, когда армия отступала, стал генерал-майором. За эту войну он получил еще 6 орденов (русских и иностранных), золотую шпагу, усыпанную бриллиантами, золотую саблю от короля Великобритании и прослыл одним из самых удачливых и храбрых командиров русской армии. В 1819 году он стал начальником штаба гвардейского корпуса и генерал-адъютантом. Именно он первым представил Александру доклад о тайных революционных обществах в армии, но царь оставил его доклад без последствий. Однако Николай, узнав об этом, 25 июля 1826 года назначил Бенкендорфа шефом корпуса жандармов, командующим императорской Главной квартирой и начальником Третьего отделения. Бенкендорф был беспредельно предан Николаю и в первые годы царствования являлся ближайшим его сотрудником, всегда сопровождая императора в поездках по России и за границей.

Из-за того, что Бенкендорф был шефом корпуса жандармов, ведал политическим сыском и контролировал цензуру, за ним укрепилась стойкая репутация ретрограда, мракобеса и доносчика. А потому многие его боялись и ненавидели, как перед тем боялись и ненавидели Аракчеева. Преследования им писателей, журналистов и общественных деятелей вошли в русскую историю хрестоматийными сюжетами. Понимая, что у жандармов почти повсюду есть свои глаза и уши, о Бенкендорфе говорили только с теми, кому абсолютно верили, да и то шепотом. И лишь весьма немногие позволяли себе почти открытую фронду к другу царя. Одним из таких людей был А. С. Меншиков. Зная стойкое расположение к себе императора, он никого не боялся и даже повесил у себя в кабинете Распятие, а по обе стороны поместил портреты Аракчеева и Бенкендорфа.

Когда заходившие к Меншикову друзья спрашивали: «Что все это значит?» – он, смеясь, отвечал: «Христос, распятый между двумя разбойниками».

Вместе с тем, Бенкендорф был сторонником отмены крепостного права и выступал за смягчение дискриминации евреев. Умер в 1844 году на 62-м году жизни.

Алексей Федорович Орлов

После смерти А. Х. Бенкендорфа его место занял другой друг Николая – Алексей Федорович Орлов (1786-1861). Он был незаконным сыном одного из пяти братьев Орловых. Его отец – генерал-аншеф граф Федор Григорьевич Орлов – женат не был, но оставил после себя пятерых воспитанников (Владимира, Алексея, Михаила, Григория, Федора) и двух воспитанниц (Елизавету и Анну), которым указом императрицы Екатерины II от 27 апреля 1796 года были дарованы дворянские права, фамилия и герб Орловых.

Из пяти сыновей Ф. Г. Орлова самую блистательную карьеру сделал Алексей Федорович, который, как и некоторые другие друзья Николая, тоже начал с воинских подвигов, получив боевое крещение в битве при Аустерлице, а затем пройдя и Отечественную войну 1812 года, и Заграничные походы русской армии. Только при Бородине он получил 7 ран, но не оставил строя. Однако служить в боевых частях ему стало трудно, и уже в 1814 году, когда армия дошла до Рейна и вторглась во Францию, Орлов был назначен адъютантом к Константину Павловичу, а в 1815 году стал флигель-адъютантом Александра I. Через 2 года был удостоен чина генерал-майора, а вскоре – генерал-адъютанта и командира лейб-гвардии Конного полка. 25 декабря 1825 года он был возведен в «графское Российской империи достоинство» за то, что первым привел свой полк на помощь Николаю. Потом стал генералом от кавалерии, членом Государственного совета, шефом корпуса жандармов, главным начальником Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии и кавалером всех российских орденов.

В 1856 году Орлов был послом в Париже и 25 августа 1856 года возведен в «княжеское Российской империи достоинство». Так кратко рассказывает об А. Ф. Орлове его двоюродный внучатый племянник граф А. Г. Бобринский в своей книге по генеалогии российских дворянских родов.

Карл Васильевич Нессельроде

На самых верхних ступенях иерархической лестницы империи стоял министр иностранных дел Карл Васильевич Нессельроде (1780-1862), установивший в русской истории до сих пор непревзойденный рекорд длительности пребывания на своем посту. 40 лет был он министром, во всем и всегда покоряясь воле и Александра I, и НиколаяI. Злой на язык атаман М. И. Платов, представляясь простаком, называл Нессельроде «кисель вроде», – не просто играя словами, но вкладывая в это определенный смысл.

Карл Васильевич был сыном русского посла в Лиссабоне – графа Нессельроде. Окончив гимназию в Берлине и Морской корпус в Петербурге, он в 16 лет начал службу в российской кавалерии. Служа в гвардии, был принят ко двору, сблизился с цесаревичем Александром и к моменту его вступления на престол стал камергером двора и полковником гвардии. С 1801 года Карл Васильевич начал служить в Министерстве иностранных дел. За годы царствования Александра он прошел путь от скромного сотрудника российских миссий в Берлине, Гааге и при дворах германских владетельных князей до второго человека (после графа П. А. Толстого) в русском посольстве в Париже. За эти годы Нессельроде завел обширные знакомства и сумел войти в совершеннейшую доверенность к Александру, который поручал ему вести наисекретнейшие дела самого деликатного свойства с Талейраном, Коленкуром, Меттернихом и сносится с тайными агентами не только России, но и других стран. В результате с 1812 по 1816 год Карл Васильевич был управляющим Министерством иностранных дел, долгое время проводя в императорской Главной квартире и присутствуя на многих международных конференциях и переговорах. Так вступил он и в новое царствование, оставшись на посту министра иностранных дел.

Однако следует заметить, что Нессельроде, будучи прекрасным исполнителем царских повелений, никогда не чувствовал себя руководителем внешней политики России. Александр сам руководил ею, и Николай тоже сохранил эти прерогативы за собой. Вследствие этого Нессельроде постоянно испытывал чувство собственной неполноценности и, даже став в 1845 году канцлером, нередко дрожал перед императором. Академик Е. В. Тарле дал Карлу Васильевичу такую характеристику: «Основной его целью было сохранить свое место министра иностранных дел. И он сорок лет с лишком просидел на этом месте. Николай застал его, всходя на престол, и оставил на этом месте, сходя в могилу.

Угождать и лгать царю, угадывать, куда склоняется воля Николая, и стараться спешно забежать вперед в требуемом направлении, стилизовать свои доклады так, чтобы Николай вычитывал в них только приятное, – вот какова была движущая пружина всей долгой деятельности российского канцлера… Царь обыкновенно его ни о чем не спрашивал, и, входя в кабинет для доклада, Карл Васильевич никогда не знал в точности, с какими политическими убеждениями сам он отсюда выйдет».

Министр иностранных дел четко сориентировал и русских послов, подобранных им по собственному его образу и подобию. «Послы, – подчеркивал Тарле, – делавшие при нем карьеру и действовавшие в самых важных пунктах – Николай Дмитриевич Киселев в Париже, барон Бруннов в Лондоне, Мейендорф в Вене, Будберг в Берлине, были люди умные и средне способные, -

во всяком случае, несравненно умнее и даровитее, чем Нессельроде, но сии следовали указаниям своего шефа-канцлера и своим карьеристским соображениям и писали иной раз вовсе не то, что видели их глаза и слышали их уши, а то, что, по их мнению, будет приятно прочесть властелину в Зимнем дворце, то есть нередко льстили и лгали ему почти так же, как и сам Нессельроде. А когда и писали в Петербург правду, то Нессельроде старался подать ее царю так, чтобы она не вызвала его неудовольствия».

Петр Андреевич Клейнмихель

Одной из наиболее одиозных фигур царствования Николая был Петр Андреевич Клейнмихель (1793-1869). Начав военную карьеру в 1812 году адъютантом Аракчеева, он через 7 лет стал начальником штаба военных поселений, а в 1826 году – генерал-адъютантом в свите Николая. Дальнейшую карьеру он сделал благодаря родству с фавориткой Николая фрейлиной Варварой Аркадьевной Нелидовой. Еще более возвысился Клейнмихель, взяв на себя более чем деликатную миссию воспитания внебрачных детей Николая.

Это случилось после того, как П. А. Клейнмихель женился во второй раз на молодой, богатой и бездетной вдове Клеопатре Петровне Хорват, урожденной Ильинской. Ее родная сестра Елизавета Петровна Ильинская была замужем за Аркадием Аркадьевичем Нелидовым – братом смольнянки Варвары Аркадьевны. Выпущенная из Смольного института В. А. Нелидова стала жить в служебной квартире Клейнмихелей, размещавшейся в Главном штабе на площади против Зимнего дворца. На красавицу Варвару Нелидову и обратил внимание Николай. У П. А. Клейнмихеля от второго брака было 5 сыновей и 3 дочери, хотя было известно, что первая жена разошлась с ним из-за того, что Петр Андреевич оказался бесплодным. Это подтверждает в своих мемуарах и военный инженер барон А. И. Дельвиг (двоюродный брат поэта А. А. Дельвига), служивший под началом Клейнмихеля. Рассказывали, что когда очередная любовница императора оказывалась в положении, то графиня Клеопатра Петровна Клейнмихель имитировала беременность, увеличивая объем талии подкладными подушечками и поясами и наращивая живот до тех пор, пока не происходили роды у пассии Николая Павловича. Тогда и Клеопатра Петровна оповещала о том, что родила, и предъявляла обществу очередных сына или дочь, давая им фамилию мужа, хотя своих детей у нее не было.

Генерал от инфантерии, генерал-адъютант, а с 1839 г. и граф, Клейнмихель был и главнокомандующим путями сообщения. Среди эпохальных свершений, к коим был причастным П. А. Клейнмихель, значится и Царскосельская железная дорога – первая в России одноколейная пассажирская линия протяженностью 25 верст, связывавшая Петербург с Павловском. Эту, как ее называли в России, «железку», или «чугунку» (рельсы первых дорог делались из чугуна), по которой стал бегать, по российскому выражению, «сухопутный пароход», «пароходный дилижанец» и, наконец, «паровая телега», построили по проекту и под наблюдением профессора Венского политехнического института Франца-Антона фон Герстнора в 1836-1838 годах, но лавры пожал, конечно же, Клейнмихель.

Первая очередь дороги была проложена между Петербургом и Царским Селом, поэтому вся она стала называться «Царскосельской». Ее открытие произошло 30 октября 1837 года. Николай был одним из пассажиров первого поезда, состоявшего из 8 вагонов. Расстояние в 21 версту поезд пробежал за 33 минуты. Среди наград, полученных Клейнмихелем от царя в связи с открытием движения по Царскосельской дороге, была и трость с бриллиантами в рукояти. Придворные поздравляли Клейнмихеля с новой царской милостью, и только злоязыкий князь А. С. Меншиков сказал главному путейцу России: «На месте государя я не пожалел бы для вас и ста палок».

Однако строительство Царскосельской дороги оказалось лишь прелюдией к созданию уже не одноколейной, а двухпутной железной дороги между Петербургом и Москвой – сооружению не в пример более сложному, нежели предыдущее. П. А. Клейнмихелю в этом деле выпала та же роль – главного руководителя и администратора… К моменту окончания строительства в 1851 году дорога была крупнейшей в мире: кроме пути длиной более чем в 600 верст, было сооружено около 300 различных зданий и 184 моста. Но какой ценой это делалось! Недаром Н. А. Некрасов в знаменитом хрестоматийном стихотворении «Железная дорога» воскликнул: «А по бокам-то все косточки русские!» Это были тысячи безвестных русских мучеников, на костях которых и стояла дорога, которая к тому же оказалась и необычайно дорого2й. На ее строительство было израсходовано 64 млн рублей – в 3 раза больше, чем на Западе. А разница уплыла в карманы чиновников и самого графа. Когда один из послов как-то спросил Николая, сколько же стоит Николаевская железная дорога, царь ответил ему так: «Об этом знают только двое: Бог да Клейнмихель».

В 1843-1850 годах Клейнмихель руководил и строительством первого постоянного моста через Большую Неву – Благовещенского. С 1856 года мост назывался «Николаевским», с 1918 года – «Лейтенанта Шмидта». Первый в истории Санкт-Петербурга огромный (треть версты) каменный мост в 7 пролетов, один из которых разводился, справедливо вызывал восхищение современников. Проект его разработал военный инженер Станислав Валерианович Кербедз, создатель множества выдающихся сооружений в Санкт-Петербурге и других городах России. Строительство моста началось с того, что в дно Невы стали вбивать тысячи свай. Работы велись по старинке, почти вручную, и Кербедз, чтобы облегчить, ускорить и удешевить работы, решил придумать машину для вбивания свай. Пока он производил расчеты и рисовал чертежи, дело, хотя и медленно, все же шло вперед. Перед тем, как сделать заказ на изготовление машины, Кербедз показал свои чертежи Клейнмихелю, прося у него помощи в изготовлении опытного образца.

Кербедз недолго ждал ответа. Граф объявил ему письменно строгий выговор за то, что тот не изобрел такую машину раньше, чем и ввел казну в огромные и напрасные расходы. Таким был уровень научно-техниче-ской мысли главного управляющего путями сообщения и публичными зданиями, к тому времени уже и члена Государственного совета графа и генерал-адъютанта П. А. Клейнмихеля.

Услуги, оказываемые четой Клейнмихель царю, а также постоянная близость ко двору из-за интенсивного строительства множества дворцовых и общественных зданий, ни одно из которых не строилось без утверждения императора, делали П. А. Клейнмихеля столь же безнаказанным человеком, как А. X. Бенкендорф, В. Ф. Адлерберг или А. Ф. Орлов. Как-то на почтовой станции не оказалось свободных лошадей, и взбешенный задержкой Клейнмихель насмерть забил станционного смотрителя. Об этом доложили Николаю, но тот ограничился тем, что приказал Клейнмихелю позаботиться о судьбе вдовы и сирот убитого им кормильца.

И еще раз Николай выказал неудовольствие своим другом: однажды курьер из ведомства путей сообщения вез чемодан с 300 000 рублей и каким-то образом потерял его, не доезжая Луги. Начался розыск, но деньги не находились, и тогда Клейнмихель, скрепя сердце, доложил о случившемся Николаю. Прошло время, и к Клейнмихелю явился крестьянин с чемоданом денег, объяснив, что чемодан он нашел уже давно, но не хотел сдавать его в полицию, чтобы не лишиться вознаграждения за находку. Он сам начал разыскивать хозяина денег, потому-то и потерял столько времени, так как поиск оказался нелегким. Клейнмихель дал честному крестьянину 10 рублей, а когда тот стал робко просить прибавки, сказал, что прибавит ему розг за то, что не сразу заявил о находке. С тем мужик и ушел.

Об этом Клейнмихель тоже доложил Николаю. Тот был поражен скряжничеством Петра Алексеевича и велел Клейнмихелю выдать мужику 3000 рублей, но не из доставленных им казенных денег, а из собственных денег графа. Клейнмихель тотчас исполнил приказ Николая и дал честному мужику 3000 рублей, но тому деньги впрок не пошли: он не знал, как ими распорядиться, и вскоре спился.

Вместе с тем Клейнмихелю нельзя отказать в расторопности, необычайном напоре и бесстрашии браться за любое новое дело – будь то строительство первой в России железной дороги или первого каменного моста через Большую Неву, возведение дворца или строительство телеграфной линии Петербург – Варшава. Однако все это сопровождалось самым разнузданным деспотизмом и ни с чем не сравнимым казнокрадством.

Павел Дмитриевич Киселев

П. Д. Киселев (1788-1872) в 18 лет стал корнетом-кавалергардом. Честолюбивый, красивый, смелый и остроумный, он был принят в лучших домах Петербурга, где приобрел хорошие манеры и светский лоск. Это позволило П. Д. Киселеву завязать знакомство с обер-гофмейстером графом П. А. Толстым, графом А. А. Закревским, князем А. С. Меншиковым, князем А. Ф. Орловым.

В 1812 году он проявил недюжинную храбрость, отличился в битве при Бородине, после чего сам М. А. Милорадович взял его к себе адъютантом. Впоследствии Павел Дмитриевич дошел до Парижа, приняв участие в 25 крупных сражениях; получил 4 ордена и золотую шпагу с надписью «За храбрость». В 1814 году он стал флигель-адъютантом Александра I, сопровождал в поездках на международные конгрессы и за границу. Во время одной из таких поездок, 23 октября 1815 года, он присутствовал при помолвке цесаревича Николая с принцессой Шарлоттой, которая, став вскоре великой княгиней, а затем и императрицей Александрой Федоровной, навсегда сохранила к П. Д. Киселеву свое расположение. Однако быстрая карьера вскружила голову молодому офицеру, и он твердо уверовал в истинность всего того, что говорит, и в правильность всего, что делает.

Выполнение ряда сложных и деликатных поручений Александра I принесло 29-летнему Киселеву чин генерал-майора, а в 1823 году он стал и генерал-адъютантом. Последние 6 лет правления Александра I он был начальником штаба 2-й армии Витгенштейна, особенно благоволил полковнику П. И. Пестелю, не зная, конечно же, о тайной деятельности этого образцового командира одного из лучших полков 2-й армии. В отношении к солдатам П. Д. Киселев был гуманен, категорически запрещал рукоприкладство и следил за тем, чтобы солдат не обкрадывали. Когда открылся заговор декабристов, он попал под сильное подозрение и едва не оказался под судом, но, развив в Тульчине бурную деятельность по розыску заговорщиков, сумел убедить Николая I в своей преданности престолу.

Киселев был постоянным членом всех комитетов по крестьянским делам, что позволило Николаю называть его «начальником штаба по крестьянской части». В 1835 году Секретный комитет (а надо сказать, что все эти комитеты были секретными) выработал под руководством Киселева план постепенного освобождения крестьян, но он не был принят Николаем. Однако Киселев еще в 1816 году, будучи 28-летним флигель-адъютантом Александра I, представил царю записку о постепенном освобождении крестьян от крепостной зависимости, после чего за ним укрепилась репутация либерала и знатока крестьянского вопроса. Знал об этом и Николай, в начале своего царствования сочувствовавший идее осторожного и медленного освобождения крестьян. Было решено начать это дело с упорядочения положения государственных крестьян, живших на казенных землях, плативших ренту и подчинявшихся не помещикам, а государственным чиновникам. Государственные крестьяне к 1837 году составляли около 40 % всего земледельческого населения России, и было их более 8 млн (без учета детей и женщин).

В 1837 году было создано Министерство государственных имуществ во главе с П. Д. Киселевым, которое должно было улучшить состояние государственных крестьян, упорядочить сбор налогов, создать сеть школ и больниц, распространить агротехнические знания и на этой основе при опоре на сельскую общину поднять продуктивность сельского хозяйства. Но основанная на глобальном воровстве государственная система России свела на «нет» благие порывы П. Д. Киселева и его коллег. Государственные крестьяне ответили целой серией так называемых «холерных и картофельных» бунтов. В частности, «картофельные» бунты представляли собой основательно забытую страницу российский истории и оказались для правительства изрядной неожиданностью. В России картофель не был диковинкой – его начали культивировать еще при Екатерине II, которая в 1765 году рекомендовала «сажать земляные яблоки, кои в Англии называются „потетес“, а в иных местах – земляными грушами, тартуфелями и картуфелями». Однако Екатерина лишь рекомендовала сажать картофель, а Николай – предписал, что и вызвало серию «картофельных» бунтов в Поволжье, Приуралье и на Севере, в которых участвовало 500 000 крестьян (больше, чем в восстаниях С. Разина и Е. Пугачева). Бунты продолжались 10 лет (с 1834 по 1844 год) и были жестоко подавлены войсками, причем число убитых и сосланных в Сибирь исчислялось тысячами. И все же Николай победил – картошка стала «вторым хлебом» России.

Что же касается улучшения жизни крестьян, то здесь ни Николай, ни министр Киселев ничего добиться не смогли, ибо в истории России правительство всегда преуспевало в насилии и погромах, неизменно терпя неудачи в любых попытках что-либо улучшить. И будь Киселев даже семи пядей во лбу, он ничего не смог бы сделать, ибо объективный ход событий был не на его стороне. О том, как эта реформа воспринималась многими россиянами, высказался все тот же А. С. Меншиков. Когда Николай спросил Александра Сергеевича, кого бы следовало послать на Кавказ, чтобы разорить последние непокорные аулы сторонников Шамиля, князь ответил: «Конечно, Павла Дмитриевича, – он миллионы государственных крестьян разорил. Чего ему стоит разорить несколько аулов?»

Но все же П. Д. Киселев до конца жизни был откровенным и последовательным врагом крепостного права. Сразу же после смерти Николая, он в 1856 году был назначен послом в Париж и оставался на этом посту до 1862 года. И несмотря на то, что время активной подготовки крестьянской реформы 1861 года застало его во Франции, он активно содействовал ее успеху, консультируя наиболее радикальных сторонников реформы. В Россию он так и не вернулся: умер в 1872 году в Париже.

Егор Францевич Канкрин

В царствование Николая только одна из реформ была доведена до конца и увенчалась успехом. Эта реформа связана с почти единственным хорошо образованным и честным министром – Егором Францевичем Канкриным (1774-1845), литератором и экономистом, окончившим 2 университета и получившим политико-юридическое и инженерно-техническое образование. Даже необычность фамилии – Канкрин – была следствием его учености, ибо его предки носили фамилию Кребс, что по-немецки означает «рак». Егор Францевич латинизировал это слово, став Канкриным, так как по-латыни рак – «канкринус». Отличался он от прочих министров и своей аскетической простотой в быту, любовью к чтению и учено-литературному обществу.

Канкрин приехал в Россию в возрасте 22 лет и только в 1811 году, когда ему было 46 лет, сделал первый удачный шаг, попав на глаза М. Б. Барклаю-де-Толли и генералу Пфулю. В 1812 году он стал генералом-интендантом 1-й армии, а в 1813-м – и всех российских войск. Он блестяще провел расчеты с союзниками, выплатив им за военные поставки всего 60 млн рублей вместо требуемых ими 300 миллионов. При этом Канкрин убедительно доказал несостоятельность притязаний союзников.

В 1818 году он представил Александру I «Записку» об освобождении крестьян, за что на 3 года практически был отстранен от службы. Но в 1821 году Александр, нуждаясь в Канкрине, ввел его в Государственный совет, а еще через 2 года назначил министром финансов. Канкрин повел дело безукоризненно честно, наводя строжайшую экономию и решительно борясь с мошенниками и казнокрадами, чем нажил себе множество врагов. Его спасало то, что император абсолютно доверял ему и оказывал неизменную поддержку. Однако напор недоброжелателей был так силен, что в борьбе с ними Егор Францевич в 1842 году перенес инсульт, а еще через 3 года – второй. Но к этому времени Канкрин успел довести до конца главное дело своей жизни – введение в России денежной системы на основе серебряного рубля. Когда Канкрин стал министром финансов, ему досталось хозяйство, расшатанное непрерывными войнами и отсталой экономической системой. Последствия Отечественной войны 1812 года еще долго сказывались на состоянии России. Так, в 1814 году курс совершенно обесценившихся ассигнаций равнялся 20 коп. серебром за рубль ассигнациями. Поэтому Канкрин в 1839-1843 годах провел денежную реформу, в основу которой был положен серебряный рубль, адекватный 3 руб. 50 коп. ассигнациями. С 1843 года ассигнации стали постепенно изыматься из обращения, заменяясь на кредитные билеты. Это оздоровило русские финансы, а авторитет рубля укрепился и на международной арене.

Девизом Канкрина было: «Не ломать, а улучшать». Исповедуя этот принцип, он не отступал от пяти правил: 1) бережливость и экономия; 2) осторожность в пользовании государственным кредитом: 3) крайняя осторожность в установлении новых налогов; 4) поднятие отечественной промышленности; 5) упрочение денежной си-стемы. Неизменно следуя этой программе, Канкрин в очень сложных обстоятельствах николаевского царствования развил и укрепил русскую финансовую систему, сделав российский рубль одной из престижных денежных единиц Европы.

Современники отмечали, что Канкрин был единственным из российских министров, чья деятельность имела научную основу. Однако высшим принципом для него самого было сочетание теории и практики, знание науки и понимание жизни. Проведение реформы было делом крайне трудным, и Канкрин, борясь с многочисленными ее противниками, сильно заболел. Ему пришлось уйти в отставку, а вскоре, 9 сентября 1845 года, он умер.

Федор Павлович Вронченко

Полной противоположностью Канкрину был его преемник на посту министра финансов – Федор Павлович Вронченко (1780-1854), сын провинциального священника, попавший по окончании Московского университета в армию, где состоял «для отправления письменных дел и употребляем для редакции военных реляций». Потом, благодаря протекции Новосильцева, устроился в Министерство финансов, где, проявив усердие и мелочный педантизм, со временем стал товарищем министра (так назывался до 1917 года заместитель – В. Б.). 1 мая 1844 года из-за болезни Канкрина стал управляющим министерством, а после его отставки – и министром. Вронченко был человеком ограниченным, понимал только текущие задачи и обеспечивал в первую очередь запросы двора, армии и тех министерств, главы которых чаще других бывали на докладах у императора. Сам он боялся Николая до полуобморока, иногда при докладах теряя голос. Дефицит бюджета за годы его правления министерством (с 1845-го по 1852) составил 260 млн рублей, а государственный долг вырос на 100 млн. У банкиров Англии, Франции и Голландии к 1845 году было получено 268 млн рублей долгосрочных займов, которые уносили до 25 % годового бюджета только на погашение кредитных процентов. А из-за агрессивной внешней политики России к 1848 году финансово-экономическое положение страны резко ухудшилось. Подушная подать – главный источник государственных доходов – полностью была собрана лишь в пятой части губерний, в остальных поступления в казну не превышали 40 %. Самым устойчивым и надежным подспорьем оставались только винные откупы, дававшие 1/4 всех государственных сборов. В 1852 году на армию уходило 36 % всех государственных средств (более 100 млн рублей) на содержание двора – 8 % (22 млн), а на просвещение – 1 %.

Таково было объективное состояние финансов в годы руководства Министерством финансов Ф. П. Вронченко. Немалую роль сыграло здесь то обстоятельство, что Федор Павлович был неспособным человеком, лишенным государственного кругозора. Несмотря на это, благодаря раболепству и совершеннейшей покорности, он был в 1849 году удостоен графского титула. Царь иногда даже обедал с Вронченко в самом тесном кругу, состоявшем из трех-четырех человек, и всегда сохранял к нему сердечное расположение.

Сергей Семенович Уваров

Важным чиновником был в правительстве и министр народного просвещения. После непродолжительного управления этим министерством адмиралом А. С. Шишковым и князем А. С. Ливеном (сыном знаменитой Шарлотты Карловны Ливен) на этом посту в 1853 году оказался Авраам Сергеевич Норов, весьма недалекий, плохо образованный генерал, потерявший в одной из войн ногу. В товарищи себе он попросил столь же недалекого и тоже плохо образованного князя П. А. Ширинского-Шихматова. Остряк А. С. Меншиков так оценил создавшуюся ситуацию: «У нас и всегда-то народное просвещение тащилось, как кляча, но все же эта кляча была на четырех ногах, а теперь стала трехногой да еще с дурным норовом».

Отзываясь столь уничижительно о традиционном неблагополучии в российском народном просвещении, Меншиков имел в виду и других высших чиновников этого ведомства, в том числе и некоторых предшественников Норова. Одним из них был знаменитый Сергей Семенович Уваров (1786-1855), ставший в 1833 году министром, а до того бывший товарищем министра. Пребывая в 1832 году в этом качестве, он в конце зимы производил ревизию Московского университета и, окончив ее, написал докладную записку на имя августейшего цензора и просветителя России императора Николая. В ней он писал: чтобы оградить студентов и учащихся от влияния бунтарских и революционных идей, нужно, «постепенно завладевши умами юношества, привести оное почти нечувствительно к той точке, где слияться должны к разрешению одной из труднейших задач времени, – образование, правильное, основательное, необходимое в нашем веке, с глубоким убеждением и теплой верой в истинно русские охранительные начала Православия, Самодержавия и Народности, составляющие последний якорь нашего спасения и вернейший залог силы и величия нашего Отечества». Эта идея очень понравилась императору, и он сделал ее своеобразным лозунгом официальной идеологии.

Став вскоре министром народного просвещения, С. С. Уваров, извещая попечителей учебных округов о своем вступлении в должность, подчеркивал: «Общая наша обязанность состоит в том, чтобы народное образование совершилось в объединенном духе Православия, Самодержавия и Народности». В 1872 году историк и литературовед А. Н. Пыпин назвал триаду Уварова «Теорией официальной народности», и с тех пор эта формулировка прочно закрепилась в исторической и общественно-политической литературе. В. Г. Белинский окрестил Уварова «министром погашения и помрачения просвещения в России», а критик А. В. Никитенко приводил в своем дневнике такие слова Уварова: «Мое дело не только блюсти за просвещением, но и блюсти за духом поколения. Если мне удастся отодвинуть Россию на пятнадцать лет от того, что готовят ей теории, то я исполню мой долг и умру спокойно. Вот моя теория; я надеюсь, что это исполню. Я имею на то добрую волю и политические средства». Подобрав себе столь же достойных помощников, Уваров на протяжении 16 лет насаждал «истинно русские охранительные начала», более всего заботясь о том, чтобы каждый его шаг по ниве народного просвещения напоминал бы обожаемому монарху согласный, мерный, железный шаг его батальонов.

После того, как появилась первая (и тогда единственная!) публикация на смерть Пушкина, принадлежавшая перу А. А. Краевского – публикация сделавшая его знаменитым и начинавшаяся словами: «Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в середине своего великого поприща!» – он тут же был вызван к председателю Цензурного комитета князю М. А. Дундукову-Корсакову, который заявил:.

– Я должен вам передать, что министр (С. С. Ува-ров – В. Б.) крайне, крайне недоволен вами! К чему эта публикация о Пушкине? Что это за черная рамка вокруг известия о кончине человека не чиновнего, не занимавшего никакого положения на государственной службе? Ну, да это еще куда бы ни шло! Но что за выражение – «Солнце поэзии!» Помилуйте, за что такая честь? «Пушкин скончался в середине своего великого поприща!» Какое это такое поприще? Сергей Семенович именно заметил: разве Пушкин был полководец, военачальник, министр, государственный муж? Писать стишки, как выразился Сергей Семенович, еще не значит проходить великое поприще!»

И это говорил человек, который вместе с Пушкиным, Жуковским, Крыловым и Вяземским в молодости входил в одно с ними литературное общество «Арзамас», не только «балуясь» стишками, но выступая за право на литературные новации, высмеивая архаику и консерватизм. Теперь же бывший поэт Уваров, ставший государевым министром и отлично зная нрав и вкусы своего сюзерена, делал и изрекал то, что было угодно государю.

НОВАЯ ПОПЫТКА РЕШИТЬ ВЕЧНЫЙ «ВОСТОЧНЫЙ ВОПРОС»

Русско-иранская война 1826-1828 годов

Как только в России возникло краткое междуцарствие, персы сочли его за признак ослабления своего грозного противника и начали совершать набеги на приграничные области Закавказья. В Тегеран для выяснения обстоятельств и ведения переговоров отправилась делегация во главе с А. С. Меншиковым. Едва делегация появилась в Иране, всех ее членов арестовали, а потом иранские войска вторглись в Закавказье. Авангард их подошел к Тбилиси и разорил пригороды, но вынужден был отойти. Однако, вопреки традиции, старый и опытный генерал А. П. Ермолов («сардар Ермулла», как звали его горцы) на сей раз действовал не столь энергично, как прежде. Но все же 13 сентября 1826 года армия Аббас-Мирзы была разбита под Елизаветполем и отброшена за Аракс. Сражение выиграл И. Ф. Паскевич, в дивизии которого будущий император Николай I начал уже не «потешную», а настоящую военную службу.

За эту победу любимец Николая был награжден шпагой, украшенной алмазами с надписью: «За поражение персиян под Елисаветполем». Это была первая победа, одержанная в новое царствование, потому она была особенно приятна Николаю. 12 марта 1827 года И. Ф. Паскевич официально занял место А. П. Ермолова, обвиненного петербургскими стратегами в медлительности и нерешительности.

Сразу после победы русских под Елисаветполем, 25 сентября 1826 года – Оттоманская Порта, традиционно враждебная России, подписала в Аккермане проект конвенции, предъявленный Россией. Эта конвенция подтверждала положения Бухарестского трактата 1812 года и признавала переход к России Сухума и других приморских городов, а также предложенную российским уполномоченным графом М. С. Воронцовым границу по Дунаю. Русские суда получили право беспрепятственного прохода через Босфор и Дарданеллы. Это позволило Паскевичу действовать еще более энергично, и весной 1827 года русские войска двинулись в Армению и Нахичевань. 3 октября был освобожден Ереван, а еще через 10 дней пал Тавриз.

Иранское правительство запросило мира, и Николай согласился, но переговоры оказались очень долгими и сложными. Именно в этих переговорах в полной мере проявился блестящий дипломатический талант А. С. Грибоедова, прикомандированного еще весной 1822 года в штат главноуправляющего Грузией «по дипломатической части».

В начале 1828 года Паскевич начал подготовку к походу на столицу Персии – Тегеран. Напуганный этим, шах 10 февраля подписал в селе Туркманчай мир. По этому мирному договору к Российской империи присоединялись Ереванская, Нахичеванская и Ленкоранская области. В связи с этим Паскевич получил графский титул и стал именоваться «графом Паскевичем-Эриванским», кроме того, ему выдали в награду 1 млн рублей.

Убийство Грибоедова

1829-й год начался резким обострением русско-иранских отношений. 30 января толпа религиозных фанатиков, подогреваемая ортодоксальными улемами и муллами, ворвалась на территорию российской миссии в Тегеране и зверски умертвила всех находящихся там. Был убит и посол Александр Сергеевич Грибоедов. В живых остался лишь секретарь посольства Мальцев. Персидское правительство, напуганное возможным возобновлением войны, тут же заверило Паскевича, что виновные будут строго наказаны. Вслед за этим оно отправило в Петербург старшего сына наследника престола – принца Хозрев-Мирзу. Напряжение было снято, Николай I удовлетворился извинениями персов и их заверениями в непричастности правительства к случившемуся в Тегеране, и на первый план выдвинулись задачи предстоящей кампании против Турции.

Русско-турецкая война 1828-1829 годов

И в России, и в Европе, да и в Турции тоже, хорошо понимали, что кампания 1828 года оказалась для России почти безрезультатной. Сам Николай в одном из писем брату Константину назвал ее «эта одиозная война», но был преисполнен решимости на следующий год добиться победы. Так как фельдмаршалы П. X. Витгенштейн и Ф. В. Остен-Сакен были уже стары и дряхлы, Николай склонялся к тому, чтобы самому командовать армиями, взяв под свое начало генерал-губернатора Новороссии графа и генерала от инфантерии А. Ф. Ланжерона. Тому тоже было уже 65 лет, но здоровье его было крепче, чем у обоих фельдмаршалов. Однако вскоре произошла решительная перемена во взглядах Николая на характер и план предстоящей кампании. Виной тому была смелая и беспристрастная, но критически острая и справедливая записка, составленная генералом И. В. Васильчиковым, в которой тот предлагал не ограничиваться блокадой придунайских крепостей, а перейти через Балканы. Мнение Васильчикова было поддержано Николаем и одобрено в заседании специального комитета. В результате этого Витгенштейн был заменен И. И. Дибичем, а начальником его штаба стал генерал К. Ф. Толь. 6 февраля 1829 года был подписан этот рескрипт, а уже 15 февраля Дибич и Толь были в ставке Витгенштейна в Яссах.

Кампания 1829 года началась осадой крепости Силистрия, к которой войска приступили 5 мая. Когда же Дибич заикнулся было и об осаде Шумлы, то Николай ответил: «Повторять прошлогодние глупости я не могу дозволить». Пока шла осада Силистрии, Паскевич в Закавказье одержал победу при Милидюзе, взяв в плен Эрзерумского сераскира, а 27 июля овладел и Эрзерумом.

Еще не закончилась война с Персией, как вспыхнула новая война – с Турцией, в которой Николаю пришлось принять личное участие. 9 июня 1827 года, в полночь, он неожиданно для всех прибыл в Кронштадт, на флагманский корабль командующего эскадрой адмирала Д. Н. Сенявина «Азов». Его сопровождал начальник Главного морского штаба князь А. С. Меншиков. К 5 часам утра весь флот был под парусами. За Красной Горкой император произвел флоту маневр, затем был отслужен молебен, потом он простился с командующим и, пересев на свою яхту, вернулся в Петербург. А флот пошел в Портсмут, где 24 июня был подписан Лондонский договор о совместной борьбе России, Англии и Франции с Турцией. Поводом для заключения договора послужило намерение турок истребить христианское греческое население Мореи для устрашения всех христианских народов Османской империи. Договор был подписан в канун дня рождения Николая, и он увидел в этом некий провидческий смысл.

8 октября 1827 года союзный флот, находившийся у берегов полуострова Пелопоннес и состоявший из 27 кораблей при 1676 орудиях, полностью уничтожил турецкий флот из 65 кораблей при 2200 орудиях. Султан Махмуд II настолько разъярился, узнав о гибели своего флота, что хотел казнить всех союзных послов, но был вовремя остановлен своим визирем. Ситуация на первых порах вроде бы разрешилась свободным отъездом всех трех послов из Константинополя, но уже 8 декабря султан обнародовал воззвание, в котором объявлял из всех союзных стран лишь Россию непримиримым и явным врагом Турции и призывал всех мусульман к священной войне с неверными – русскими. Российские подданные были изгнаны из Турции, проливы перекрыты для русских судов, и турецкие дипломаты отправились в Персию, призывая шаха снова вступить в войну с Россией.

В Петербурге 14 апреля 1828 года были обнародованы Манифест о войне с Турцией, приказ войскам и указ о новом рекрутском наборе. Для военных действий против Турции была двинута 2-я армия фельдмаршала Витгенштейна, сосредоточенная на юге России. В задачу армии входило занятие Дунайских княжеств и взятие крепостей на южном берегу Дуная. Под началом Витгенштейна было 3 пехотных и один кавалерийский корпус общей численностью 114 000 человек при 384 орудиях. За 2 недели до обнародования Манифеста, 1 апреля, из Петербурга начал по частям выступать гвардейский корпус, во главе которого встал великий князь Михаил Павлович.

25 апреля из Петербурга к армии выехал Николай, оставив секретное распоряжение (в случае его смерти считать наследником престола Михаила) и передав власть в столице и в стране на время его отсутствия Временной верховной комиссии, состоявшей из В. П. Кочубея, П. А. Толстого и А. Н. Голицына.

Следом за императором в Одессу выехала Александра Федоровна со старшей дочерью – 9-летней Марией. Николай должен был остановиться в Измаиле, где решено было развернуть Главную квартиру. Императора сопровождали вице-канцлер Нессельроде, герои войны 1812 года генералы Жомини и Евгений Вюртембергский, члены свиты и некоторые дипломаты. В коляске императора ехал А. X. Бенкендорф, с этих пор и на долгие годы ставший его неизменным спутником в многочисленных поездках по России и за границу.

Нетерпение увидеть войну подстегивало царя необычайно. Николай ехал днем и ночью и 7 мая настиг войска у Браилова, который был уже блокирован 2-й армией. С его приездом начались энергичные работы по подготовке к штурму крепости. Через неделю царь уехал в Одессу, но, пробыв там с императрицей всего 2 дня, поспешил в Измаил – в Главную квартиру.

Боевое крещение императора

После смотра войск и непременного парада царь поехал к селению Сатуново, где предстояла переправа через Дунай. Сюда же прибыл и Витгенштейн, получивший царским приказом подтверждение, что именно ему принадлежит власть Главнокомандующего, присвоенная «Учреждением о Большой действующей армии». Однако вскоре должен был прибыть великий князь Михаил Павлович.

Турки, сразу же заметившие скопление русских войск у Сатунова, немедленно стали стягивать войска к местам предполагаемой их высадки. Николай сам руководил подготовкой к переправе и провел ее так удачно, что потери во время всей операции по форсированию широкой и многоводной реки оказались минимальными. Следует заметить, что решающую роль в успешном осуществлении удачной переправы через Дунай сыграли казаки-запорожцы, некогда бежавшие в Турцию, но накануне переправы пришедшие в русский лагерь. За это Николай присвоил атаману Осипу Михайловичу Гладкому (кошевому атаману Задунайской Сечи) чин полковника, наградил орденом Св. Георгия 4-й степени, а впоследствии назначил атаманом Азовского казачьего войска. Турки были сбиты с позиций и бежали в крепости Базарджик и Исакчу. Генерал-адъютанту П. Д. Киселеву, чьи войска первыми переправились на тот берег, Николай тут же присвоил звание генерал-лейтенанта.

Не дожидаясь, пока наведут через Дунай понтонный мост, Николай 28 мая сел в лодку и с 12-ю казаками-запорожцами, которые были его добровольными гребцами, переправился на южный берег. Осмотрев русские позиции, он тут же вернулся обратно.

Первые успехи русской армии

Крепость Исакча капитулировала 30 мая, и русские войска двинулись в наступление по Добрудже к легендарному Траянову валу. 2 июня у стен Бабадага императора Николая ожидала казацкая делегация «некрасовцев», предки которых бежали с Дона после булавинского восстания более 100 лет назад. Однако в отличие от запорожцев они только изъявили свою покорность царю, но вернуться в Россию отказались.

Меж тем турецкие крепости сдавались одна за другой. Только в июне пали Мачин, Браилов, Гирсов, Тульча и Кюстенджи. Николай приказал отпускать сдавшихся турок на свободу, что принесло русской армии ощутимый вред: не все отпущенные на свободу уходили домой, очень многие прошли к крепости Силистрия и существенно усилили ее гарнизон.

На другом театре военных действий – Черноморском побережье Кавказа – тоже был одержан успех: 12 июня князь А. С. Меншиков взял Анапу, после чего его войска соединились с армией Витгенштейна. На этом успехи русской армии временно прекратились, ибо Николай, окрыленный удачами в начале кампании, решил, что сможет одновременно действовать против трех мощных крепостей – Силистрии, Шумлы и Варны.

На войне как на войне

8 июля 30-тысячная русская армия подошла к Шумле и начала ее осаду, не зная, что в очень сильной крепости засел 40-тысячный неприятельский гарнизон. Николай, находившийся в осадном корпусе под Шумлой, сам наметил укрепления, диспозицию осадных работ, и сам сделал первый удар киркой при закладке первого осадного редута. Однако дальше военное счастье изменило русским, и Николай, увидев, что осада ни к чему не приведет, 21 июля оставил лагерь под Шумлой и отправился под Варну, также осажденную русскими. По дороге на конвой Николая попытались напасть турки, но конвой был силен – полк конных егерей и конная батарея (всего 1300 человек) – и неприятель отступил, очистив дорогу.

Первую ночь Николай провел в солдатской палатке, слыша близкие оружейные выстрелы. На другой день было тезоименитство матери императора, и он невольно вспомнил пышные празднества в Петергофе. Контраст между той жизнью и этой – в степи, среди солдат, за скудной трапезой – поверг в уныние императора и его небольшую свиту, и, как писал потом бывший с ним Бенкендорф, «крайне поразил и государя, и всех нас, и навеял на наше общество невыразимую грусть».

На следующее утро отряд двинулся дальше. Дорога вскоре пошла через густой лес. Николай хотел ехать впереди всех, но его уговорили занять место за авангардом, перед отрядом прикрытия. Свита ехала вокруг него, как вдруг из леса грянул выстрел, и один из егерей упал, раненый. Стрелявшего найти не удалось.

Наконец 24 июля к вечеру отряд достиг Варны, осажденной с моря и суши флотом и войсками А. С. Меншикова. Обсудив с ним план осады, Николай переночевал и утром поспешил на флагманский корабль адмирала Грейга «Париж», стоявший вместе с 20-ю другими судами на рейде Варны. Затем на фрегате «Флора» император отбыл в Одессу, где его ожидали жена и дочь. Подводя итоги началу кампании, Николай писал брату Константину: «Все, что касается этой кампании, представляется мне неясным, и я решительно не могу высказать что-либо определенное относительно моего будущего».

СПОЛЗАНИЕ НА КРАЙ БЕЗДНЫ

«Я так устал…»

Николай все более и более убеждался в том, что, несмотря на все его усилия и почти круглосуточную работу, он уподобляется мифическому Сизифу, осужденному богами на вечный бесплодный труд. Понимал это не только Николай. С каждым годом становилось все очевиднее, что Россия безнадежно отстает от развитых стран Европы, но упорно следует своим собственным, ни на кого не похожим путем. «Что за странный этот правитель, – писала о Николае графиня М. Д. Нессельроде, – он вспахивает свое обширное государство и никакими плодоносными семенами его не засевает». А если чем Николай и «засевал» Россию, то семена эти не всходили, умирая в смертоносной, бесплодной земле.

Виною всему был режим, не только дошедший до последней крайности удушения жалких остатков лакейски послушного либерализма, но и создавший даже цензуру над цензурой – Бутурлинский комитет, в котором прочитывались уже вышедшие в свет издания. Режим, всерьез готовившийся закрыть университеты, мог больше ужесточать власть, чтобы сохранить собственное существование. И на вершине этого бесчеловечного режима стоял император, не просто глава его, но подлинный демиург и олицетворение восточной деспотии, называвшейся Российской империей. «Угнетение, которое он оказывал, – писала А. Ф. Тютчева, – не было угнетением произвола, каприза, страсти; это был самый худший вид угнетения – угнетение систематическое, обдуманное, самодовлеющее, убежденное в том, что оно может и должно распространяться не только на внешние формы управления страной, но и на частную жизнь народа, на его мысль, его совесть, и что оно имеет право из великой нации сделать автомат, механизм которого находился бы в руках владыки».

Создавая образ «отца Отечества», более всего заботящегося о своей стране и своем народе, Николай на людях демонстрировал великий аскетизм и непритязательность, которые в конце концов стали одной из черт его образа жизни. Спал он на простой железной кровати, на тощем тюфяке, и укрывался старой шинелью. Демонстрируя свою приверженность русским обычаям, он не любил никакую другую кухню, кроме русской, а из всех ее блюд более всего любил щи и гречневую кашу. Вставал он в 5 часов утра и сразу же садился за работу. К 9 часам успевал прочитать и решить множество дел, выслушать доклады министров и сановников или же побывать в полках и в разных казенных заведениях, снять на солдатской кухне пробу блюд, отстоять церковную службу и непременно успеть к утреннему разводу.

А. Ф. Тютчева писала, что император «проводил за работой восемнадцать часов в сутки… трудился до поздней ночи, вставал на заре… ел с величайшим воздержанием, ничем не жертвовал ради удовольствия и всем – ради долга, и принимал на себя больше труда и забот, чем последний поденщик из его подданных. Он чистосердечно и искренне верил, что в состоянии все видеть своими глазами, все слышать своими ушами, все регламентировать по своему разумению, все преобразовать своею волею. В результате он лишь нагромоздил вокруг своей бесконтрольной власти груду колоссальных злоупотреблений, тем более пагубных, что извне они прикрывались официальной законностью и что ни общественное мнение, ни частная инициатива не имели ни права на них указывать, ни возможности с ними бороться. И вот, когда наступил час испытания (Крымская война – В. Б.) вся блестящая фантасмагория этого величественного царствования рассеялась, как дым.

Одна из умнейших и образованнейших женщин России – Александра Осиповна Смирнова (урожденная Россет), жена петербургского губернатора, оставила любопытные воспоминания о литературной жизни Петербурга, нравах и событиях двора. В своем дневнике она 5 марта 1845 года записала: «Государь сказал мне: „Вот скоро 20 лет, как я сижу, в этом прекрасном местечке. Часто удаются такие дни, что я, смотря на небо, говорю: зачем я не там? Я так устал“. Но устал не только Николай, устала вся Россия – от интеллигентов-радикалов до его собственных министров. Крестьянские бунты в западных губерниях империи привели к отмене или ограничению барщины в Литве, Белоруссии и на Правобережной Украине. Там были установлены размеры земельных наделов и перечень крестьянских повинностей. Однако все это были лишь робкие попытки незначительно ограничить крепостничество, и они мало что дали крестьянам.

Смуты внутренние и внешние

А радикал-интеллигенты – чаще всего разночинцы, то есть «люди разного чина и звания» (выходцы из дворян, купцов, мещан, духовенства, крестьян и ремесленников, получивших образование и порвавших со своей средой) – встали на путь осмысления всего происходившего в России, а затем и на путь борьбы за освобождение своих собратьев от средневекового феодального рабства. В начале 1846 года в Киеве возникло тайное революционное Кирилло-Мефодиевское общество, в которое входило несколько десятков человек (Т. Г. Шевченко, историк-профессор Н. И. Костомаров и другие), ставившие целью освобождение Украины и создание международной Славянской федерации. В 1847 году по доносу провокатора-студента Петрова общество было разгромлено.

Чуть раньше, в 1845 году, в Петербурге появился кружок «русских фурьеристов» (последователей французского социалиста-утописта Шарля Фурье), возглавляемый переводчиком Министерства иностранных дел Михаилом Васильевичем Буташевичем-Петрашевским. В кружок входили Ф. М. Достоевский, В. Н. Майков (сподвижник В. Г. Белинского), М. Е. Салтыков-Щедрин, ученые, офицеры – всего более 100 человек. Занимаясь вначале чисто научной деятельностью (чтением рефератов, дискуссиями на исторические и литературные темы), участники кружка со временем все более политизировались, чему способствовали события не только в России, но и в Европе. Особенно сильное влияние на деятельность «петрашевцев» оказала революция, вспыхнувшая в феврале 1848 года во Франции.

1848-й год, начавшийся в Петербурге, как и всегда, Масленицей, балами и маскарадами, вскоре превратился в один из самых трудных и горестных для царской семьи годов. 21 февраля Николай получил из Варшавы телеграмму о том, что Луи-Филипп отказался от престола, а 22-го вечером, на балу у цесаревича Александра, император сообщил, что получил депешу, в которой сообщается, что Франция провозглашена республикой. На следующий день во время доклада министра двора П. М. Волконского Николай сказал, что пошлет в Париж 300 000 солдат. Однако он и на сей раз опомнился и образумился, как было и в 1830 году, когда тот же Луи-Филипп оказался в результате революции на троне и Николай хотел поддержать законного претендента своими войсками, но вовремя одумался.

14 марта был опубликован манифест, в котором говорилось, что, «возникнув сперва во Франции, мятеж и безначалие скоро сообщились сопредельной Германии, и, разливаясь повсеместно с наглостью, возраставшею по мере уступчивости правительств, разрушительный поток сей прикоснулся наконец и союзных нам империи Австрийской и королевства Прусского. Теперь, не зная более пределов, дерзость угрожает в безумии своем и нашей, Богом нам вверенной России. Но да не будет так!». Уже 19 марта, в годовщину взятия Парижа, началось выступление первых русских полков к западной границе. А вскоре там была развернута 300-тысячная армия, готовая по первому слову царя двинуться в Пруссию, Австрию, Венгрию или Францию. Но в 1849 году армия Паскевича вошла только в Венгрию, подавив там революцию и сохранив в стране монархический режим Габсбургов. Во всех других странах правящие режимы справились со своими бунтарями сами. А русские войска, возвратившись в Россию, принялись за прежние разводы, парады, смотры и маневры, не вынеся из прошедшей кампании ничего для боевой подготовки и модернизации вооружения. Старый генерал Н. К. Имеретинский писал, что по возвращении в 1849 году из Венгерского похода, когда были разбиты мятежники-мадьяры, преображенцы опять принялись за свои гладкостволки – расстрелянные, разбитые, снаружи зачищенные кирпичом, а внутри совершенно ржавые и негодные. А иностранные военные агенты особенно прилежно и неукоснительно посещали смотры «практической стрельбы». Много памятных книжек было написано на разных языках, и везде, во всех реляциях, подробно описывалось, что в русской гвардии при стрельбе в цель на 200 шагов из 200 выпущенных пуль лишь десятая часть попадает в мишень в одну сажень ширины и такой же высоты. И все же в глазах Николая и официальной военно-бюрократической элиты Российской империи только что одержанная победа над венгерскими инсургентами стала апофеозом могущества самодержавной власти. Вскоре после победоносного возвращения из Венгрии, в 1850 году, было торжественно отпраздновано 25-летие «благополучного царствования государя императора Николая I», которое во всех отчетах и приветственных адресах оценивалось как вершина славы и могущества России.

Подавление русскими войсками революции в Венгрии возродило среди крайних реакционеров Европы призрачную надежду восстановления Священного Союза, тихо усопшего после революции 1830 года. В какой-то мере этому способствовало то, что 20-летний австрийский император Франц-Иосиф I, по выражению Е. В. Тарле, «был лишь русским генерал-губернатором, проживающим для удобства службы в городе Вене».

Не столь откровенно, но все же достаточно сильно, зависел от Николая и его шурин – прусский король Фридрих-Вильгельм IV, родной брат императрицы Александры Федоровны. Но этого было явно недостаточно, чтобы считать Россию самой сильной державой в мире, а ни на что другое Николай согласиться не мог. Однако никаких иных союзников у него не было, и он раскладывал все тот же незатейливый пасьянс из трех-четырех карт.

Последняя война Николая I

Русские войска Дунайской армии князя М. Д. Горчакова 23 октября 1853 года атаковали у села Старые Ольтеницы переправившийся через Дунай большой турецкий отряд, но были отбиты. Атака провалилась, «потому что она была плохо соображена и во всех отношениях плохо проведена», как писал впоследствии А. С. Меншиков. А 25 декабря русские потерпели одно поражение и у Четати, когда, по мнению офицеров, виной тому был «общий план самого Горчакова». Конкретными же виновниками поражения у Ольтениц был П. А. Даненберг, а у Четати – граф И. Р. Анреп-Эльмт, хотя и солдаты, и офицеры дрались отчаянно и вели себя безукоризненно. Однако доверие к генералам уже на первом этапе войны было подорвано.

В Закавказье положение русских войск было еще хуже, чем на Дунае. Если 82-тысячной армии Горчакова противостояла 150-тысячная армия Омер-паши, то в Закавказье численность русских войск к середине октября составляло 30 000, а против них стола 100-тысячная армия Абди-паши. Русскими войсками командовал генерал князь В. О. Бебутов, известный своими успехами в борьбе против Шамиля, а также победами в русско-турецкой войне 1828-1829 годов. 19 ноября под Башкадыкларом он разбил 36-тысячную турецкую армию при 46 орудиях, командуя 11-тысячным отрядом при 32 орудиях.

С наступлением зимы военные действия были прерваны, но в конце 1853 года блестящую победу над турками одержал вице-адмирал П. С. Нахимов. 18 ноября, командуя эскадрой в 8 кораблей, заблокировал в порту Синоп турецкий черноморский флот, состоявший из 16 кораблей, и полностью уничтожил его.

Не желая допустить господства русских на Черном море, союзный англо-французский флот 23 декабря вышел из Босфора и перерезал русские коммуникации между Варной и Одессой. В связи с этим 9 февраля 1854 года Россия объявила войну Англии и Франции. Новый 1854-й год начался удачным наступлением войск Горчакова.

10 марта 45 000 солдат и офицеров при 168 орудиях форсировали Дунай и вошли в Северную Добруджу (совр. Румыния). Союзники ответили бомбардировкой Одессы с моря, а затем у Варны высадили 70-тысячный десант и блокировали Севастополь эскадрой почти из 100 кораблей, причем более половины из них были паровыми. Русский же флот насчитывал 26 кораблей, из которых 20 были парусными. Однако действия французского флота этим не ограничились: их эскадры двинулись к Балтийскому морю (на Свеаборг и Кронштадт), на Белое море (к Архангельску, Соловкам) и даже в Тихий океан (к Петропавловску-на-Камчатке).

К этому времени изменилось и отношение России к Австрии, Пруссии и Швеции, что заставило Николая держать на западе империи главные силы своей армии. На Дунайском театре военных действий из-за вступления Австрии в войну на стороне союзников русские войска оставили Молдавию и Валахию и отошли к Пруту. И только в Закавказье военное счастье по-прежнему сопутствовало князю В. О. Бебутову, который, командуя 18-тысячным отрядом, 24 июля 1854 года под Кюрюк-Дара разбил 60-тысячную турецкую армию, находившуюся под фактическим командованием английского генерала Р. Гюйона. После этого остатки турецкой армии отступили в Карс, и закавказский театр военных действий практически перестал существовать. Тогда союзники 2 сентября начали высадку еще одного десанта в Крыму. У Евпатории сошли на берег 62 000 английских, французских и турецких солдат и офицеров при 134 орудиях, навстречу которым командующий русскими войсками в Крыму А. С. Меншиков двинул 33 000 человек при 96 орудиях. 8 сентября противники сошлись на берегу реки Альмы. После исключительно упорного и кровопролитного сражения русские покинули поле боя и отступили к Бахчисараю, оставив без прикрытия Севастополь, чем сейчас же воспользовались союзники, осадив город с юга. 13 сентября 1854 года началась героическая 349-дневная оборона Севастополя, длившаяся до 28 августа 1855 года, по справедливости считающаяся одной из наиболее славных страниц в истории русской армии и флота.

Император и Крымская война

Николай с самого начала войны пытался руководить ее ходом на всех театрах военных действий, а когда началась осада Севастополя, то не было дня, чтобы он не отправил Меншикову одного-двух писем, в которых вникал во все мелочи кампании, проявляя детальное знание людей и обстановки. Император давал советы, как строить укрепления вокруг Севастополя, чем отвечать на бомбардировки города, как отражать штурмы. Проходило время, а Севастополь стоял нерушимо, хотя все новые и новые дивизии союзников высаживались в Крыму. Но и из России туда же непрерывным потоком шли войска.

Однако Николай чувствовал бесплодность своих усилий и метался, не зная, что предпринять. Зимой 1854 года он с Александрой Федоровной на время переехал в Гатчину, не желая никого видеть, и долгие часы проводил наедине с ней. Его тоска усугублялась тем, что императрица снова тяжело заболела, и врачи даже боялись за ее жизнь. А. Ф. Тютчева, бывшая вместе с царской четой в Гатчине, записала 24 ноября в дневнике: «Со времени болезни императрицы при мысли о возможности ее смерти несчастный император совершенно утратил бодрость духа. Он не спит и не ест. Он проводит ночи в комнате императрицы, и так как больную волнует мысль, что он тут и не отдыхает, он остается за ширмами, окружающими кровать, и ходит в одних носках, чтобы его шаги не были слышны. Нельзя не быть глубоко тронутым при виде такой чисто человеческой нежности в этой душе, столь надменной по внешности. Господь да сжалится над ним и да сохранит ему самое дорогое для него существо в ту минуту, когда у него уже все отнято». Очевидность того, что у Николая «уже все отнято» бросалась в глаза обитателям Гатчины. В тот же день Тютчева писала: «Гатчинский дворец мрачен и безмолвен. У всех вид удрученный, еле-еле смеют друг с другом разговаривать. Вид государя пронизывает сердце. За последнее время он с каждым днем делается все более и более удручен, лицо озабочено, взгляд тусклый. Его красивая и величественная фигура сгорбилась как бы под бременем забот, тяготеющих над ним. Это дуб, сраженный вихрем, дуб, который никогда не умел гнуться и сумеет только погибнуть среди бури».

Перспективу «погибнуть среди бури» Николай оставлял не только для себя. Сильно любя своих сыновей, он послал младших – Николая и Михаила – в действующую армию, чтобы воодушевить солдат и показать России, что свою страну он любит больше своих сыновей. К тому времени Николаю было 22 года, а Михаилу – 21.

Боевое крещение они получили в Севастополе. Прибыв туда 23 октября 1854 года вели себя образцово – не кланялись пулям и не отсиживались в штабах. Они бы оставались в Севастополе и дальше, но из-за тяжелой болезни матери по приказу Николая выехали в Петербург. 11 декабря братья прибыли в Гатчину. Всем, кто их видел перед отъездом в действующую армию, великие князья в эти 2 месяца показались повзрослевшими и посерьезневшими. Они рассказали отцу и матери обо всех своих впечатлениях, чем сильно приободрили императрицу. Однако несмотря на радость встречи, Александра Федоровна была недовольна, что они уехали из армии, и почти сразу же сказала: «Очень радостно увидеться, это дает нам силы для новой разлуки».

Разлука наступила вскоре. Великие князья, не дождавшись Нового года, снова выехали в Севастополь. Вместе с ними был отправлен и флигель-адъютант полковник Волков с личным письмом Николая. В нем царь требовал взять Евпаторию, куда, как он опасался, может высадиться сильный вражеский десант, и тогда армия Меншикова окажется отрезанной от континентальной части империи. Меншиков поручил взятие Евпатории 19-тысячному отряду генерала С. А. Хрулева. Нападение на город было произведено 5 февраля 1855 года в 6 часов утра, а в 10 часов утра все русские орудия, подтянутые к Евпатории на 150 саженей, открыли огонь картечью, начав подготовку к штурму. Когда штурм был отбит, Хрулев, узнав к тому времени, что гарнизон Евпатории состоит из 40 000 человек, приказал отступить, чтобы не терять напрасно людей. Неудача под Евпаторией, хотя и была частным случаем в Крымской войне, оказалась последней каплей горечи, переполнившей чашу терпения императора.

Самоубийство Николая Павловича

Известие о неудаче под Евпаторией пришло в Петербург утром 12 февраля. К этому времени Николай уже неделю болел гриппом и депешу от Меншикова получил, лежа на походной кровати, застланной старым, тощим матрацем, и укрывшись поношенной шинелью с красной генеральской подкладкой, залатанной в нескольких местах. Врач считал, что император заболел легкой формой гриппа вечером 4 февраля. До 9 февраля он по совету врачей не выходил из Зимнего дворца еще и потому, что морозы в те дни превышали 20 °C.

А меж тем из Севастополя шли известия одно хуже другого, из-за чего Николай сильно нервничал и пребывал в постоянном унынии. Придворные понимали, что близящееся военное поражение заставит императора сесть за стол переговоров в качестве побежденного, а этого он не смог бы ни за что перенести. Николай стал раздражительным, несдержанным, склонным к необдуманным решениям. Совершенно странным было желание больного выехать утром 9 февраля на смотр маршевых батальонов. Причем Николай приказал подать себе не теплую шинель, а легкий плащ и, как обычно, открытые сани. Доктор Ф. Я. Карелль сказал: «Ваше Величество, в вашей армии нет ни одного медика, который позволил бы солдату выписаться из госпиталя в таком положении, в каком Вы находитесь, и при таком морозе в 23 градуса». Наследник и слуги стали просить Николая хотя бы одеться потеплее, но он сел в сани и умчался в Манеж, где было так же холодно, как и на улице. Он пробыл там несколько часов, а потом долго еще ездил по городу и приехал домой совершенно больной и с высокой температурой, которая держалась всю ночь. Тем не менее на следующее утро император снова выехал в Манеж инспектировать маршевые батальоны, хотя мороз стал еще крепче, к тому же поднялся сильный, пронизывающий ветер. Вернулся Николай совершенно больным и тут же свалился в постель. Но могучий организм победил болезнь. Утром 12 февраля он уже принимал с докладами и среди прочих сообщений узнал о том, что накануне в Макетном зале Инженерного замка, где стояли макеты всех крепостей России (в том числе и макет Севастополя) видели двух иностранцев, попавших туда неизвестно каким образом и свободно срисовывавших план города и крепости. Макетный зал считался секретным, и ключ от него находился только у коменданта училища – старого заслуженного генерала А. И. Фельдмана, причем тому категорически было запрещено пускать в зал посторонних. Ко всему прочему один из офицеров, бывших в зале, не задержал иностранцев, а просто предложил им уйти, что те немедленно и исполнили.

Николай, узнав об этом происшествии, пришел в страшную ярость и помчался в Инженерный замок. Он стал кричать, как только переступил порог, и выражение «Безмозглая скотина!» и «Старый идиот!» были самыми пристойными из тех, которые царь сказал. Высказав все при офицерах и юнкерах, он выскочил за порог, не попрощавшись, как и вошел, не поздоровавшись. Военные инженеры много раз встречались с Николаем, видели его в разных ситуациях, но столь разъяренным его никто из них никогда не видел. Совершенно расстроенный император вернулся в Зимний дворец, где его ожидало сообщение о неудаче, постигшей Хрулева под Евпаторией.

Известие это буквально подкосило Николая. Он бродил по залам Зимнего дворца, горестно восклицая: «Бедные мои солдаты! Сколько жизней принесено в жертву даром!» Одним из последних распоряжений, которые он успел сделать, была замена Меншикова генералом М. Д. Горчаковым. Однако это уже ничего не изменило, да и не могло изменить: всемогущий рок увлекал Россию в бездну «постыднейшего поражения». Именно так воспринимал все происходящее Николай, впавший в глубокое уныние и великую печаль. Картины осажденного Севастополя, к бастионам которого подходили все новые и новые силы союзников, постоянно стояли перед его глазами. В ночь на 13-е он то бродил по залам дворца, то молился, но ни на минуту не сомкнул глаз. С этого времени он перестал спать, никого не желал видеть и порой глухо рыдал. Он понимал, что гибнет дело всей его жизни, но не мог остановить эту гибель.

После 15 февраля болезнь хотя и не отступала от Николая, но и не усиливалась. Во всяком случае 17 февраля его лейб-медик М. Мандт успокоительным тоном говорил о состоянии больного, возле которого неотступно находился другой врач – доктор Карелль. И вдруг совершенно неожиданно, в 3 часа ночи на 18 февраля, Николай попросил его позвать Мандта.

Впоследствии Мандт, уехавший в Германию, рассказывал то, что с его слов знали самые близкие его друзья, оставшиеся в России. Он говорил, что, придя к Николаю, застал его в состоянии безысходной депрессии, и больной, подозвав его к себе, сказал:

– Был ты мне всегда предан, и потому хочу говорить с тобой доверительно. Исход войны раскрыл ошибочность всей моей внешней политики, но я не имею ни сил, ни желания измениться и пойти иной дорогой – это противоречило бы моим убеждениям. Пусть мой сын после моей смерти совершит этот переворот. Ему это сделать будет легче, столковавшись с неприятелем.

– Ваше Величество, – возразил царю Мандт, – Всевышний дал вам крепкое здоровье, и у вас есть силы и время, чтобы поправить дело.

– Нет, исправить дела к лучшему я не в состоянии и должен сойти со сцены. С тем и вызвал тебя, чтобы попросить помочь мне. Дай мне яд, который позволил бы расстаться с жизнью без лишних страданий, достаточно быстро, но не внезапно, чтобы не вызвать кривотолков.

Мандт отказался сделать это, но Николай все же настоял на своем и заставил врача дать ему медленно действующий яд. Выпив смертельное снадобье, Николай позвал к себе цесаревича и долго беседовал с ним, наставляя его на царствование. Александр вышел от умирающего отца весь в слезах, но никогда никому не передавал своего последнего разговора с ним.

Последнее распоряжение Николая было в его духе: он приказал одеть себя в мундир и велел привести к нему старшего своего внука – цесаревича Николая Александровича. Испуганный 12-летний мальчик опустился на колени перед кроватью грозного прежде деда и услышал только два слова: «Учись умирать». Последнее напутствие внуку оказалось пророческим: великий князь Николай Александрович не достиг уготованного ему трона – он умер от чахотки в 1865 году, не дожив до 22 лет.

Цесаревич, призванный к постели умирающего отца, записал ход событий следующим образом: «Мандт пришел за мной. Государь спросил Бажанова (священника, духовного отца императрицы). Причастился при нас всех. Голова совсем свежая. Удушье. Сильные мучения. Прощается со всеми – с детьми, с прочими. Я на коленях, держу руку. Жал ее. К концу чувствуется холод. В четверть первого все кончено. Последние ужасные мучения». Незадолго перед концом к императору вернулась речь, и одна из его последних фраз, обращенных к наследнику, была: «Держи все, держи все». Эти слова сопровождались энергичным жестом руки, обозначавшим, что держать нужно крепко (так рассказывала жена цесаревича, тоже присутствовавшая при кончине императора).

Версии смерти – официальная и неофициальная

После смерти Николая, была распространена официальная версия, что, будучи болен гриппом, император простудился, и это явилось причиной его кончины. Однако сразу же появилась и стойкая версия, что император был отравлен Мандтом по категорическому настоянию самого Николая. Это предположение получило серьезное подтверждение современников, которые могут считаться добросовестными и хорошо осведомленными людьми. Одним из первых авторитетных (хотя и косвенным) свидетелей обстоятельств смерти Николая был Венцеслав Венцеславович Пеликан – друг доктора Мандта, занимавший посты председателя Медицинского совета, директора Медицинского департамента Военного министерства и президента Медико-хирургической академии. Со слов Мандта ему было известно, что Николай сам приказал дать ему смертельную дозу яда, и врач не посмел отказать, хотя и сильно страдал.

Об отравлении царя Пеликан знал и от анатома Медико-хирургической академии Венцельгрубера, которому поручили бальзамировать тело Николая. Венцельгрубер не был ни царедворцем, ни дипломатом и как честный и объективный ученый впоследствии опубликовал в Германии составленный им протокол анатомо-патологического обследования тела умершего. Из протокола следовало, что царь был отравлен.

Семейные предания дворян Мосоловых рассказывают, что доктор Боссе (их родственник), вскрывая труп Николая I, был настолько поражен увиденным, что не удержался и воскликнул: «Какой сильный яд!» Но ему тут же было приказано молчать об этом.

Тело покойного долго оставалось в Зимнем дворце, и к нему не допускался никто, кроме взрослых членов семьи. 28 февраля все они были в сборе: в этот день из Севастополя вернулись Николай и Михаил, которые больше на театр военных действий не возвращались. Будущее воцарение старшего брата делало их присутствие в Петербурге более необходимым, чем в Севастополе, тем более что как только Николай умер, тут же появилась и надежда, что война скоро закончится.

Когда гроб с телом покойного был выставлен в Петропавловском соборе, в ходе прощания с усопшим версия о том, что император умер от яда, вновь нашла подтверждение. Инженерный офицер А. В. Эвальд, один из очевидцев прощания с покойным, писал: «Несмотря на то, что лицо его в гробу было прикрыто сложенной в несколько раз кисеей, видно было, что оно покрыто большими темными пятнами, которые произошли вследствие не совсем удачной бальзамировки».

ИСТОРИЧЕСКАЯ МОЗАИКА ВТОРОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX ВЕКА

Пять литературно-театральных историй

Почти по Гоголю

Весной 1836 года Николай получил новую пьесу Н. В. Гоголя «Ревизор». Он прочитал ее и разрешил к постановке. 19 апреля в Александрийском театре состоялась премьера. Присутствовавший (по должности) на этом спектакле инспектор репертуара российской труппы А. И. Храповицкий записал: «В первый раз „Ревизор“. Государь-император с наследником внезапно изволил присутствовать и был чрезвычайно доволен, хохотал от всей души. Пиеса весьма забавна, только нестерпимое ругательство на дворян, чиновников и купечество». Спектакль удался, может быть, еще и потому, что роль Марии Антоновны играла любовь императора – актриса В. Н. Асенкова. А по Петербургу пошел слух, что Николай после спектакля сказал: «Ну пьеска! Всем досталось, а мне более всех!»

Приведем еще один случай, заставивший императора вспомнить героев гоголевской пьесы и самого Гоголя. Николай очень любил быструю езду – сродни той, какую великий Гоголь обессмертил в выражении: «Эх, тройка! птица-тройка, кто тебя выдумал?» Однажды это пристрастие едва не обернулось для царя смертельной опасностью. Летом 1836 года Николай решил посетить город Чугуев – центр военных поселений Харьковской губернии, и потому статс-секретарь Д. Н. Блудов уведомил всех губернаторов, через губернии которых должен был ехать царь, чтобы они готовились к встрече.

Маршрут был кружным: из Петербурга в Москву, а затем во Владимир, Нижний Новгород, Симбирск, Пензу и Тамбов, где царь намерен был съехаться с Александрой Федоровной, и далее уже вместе двигаться к Чугуеву. Всем губернаторам было приказано исправлять и чинить гати, мосты и дороги, заготовлять в необходимом количестве лошадей. Государь также повелеть соизволил, «чтобы нигде к принятию Его Величества со стороны дворянства, градских и земских полиций и других начальствующих лиц никаких встреч не приготовлялось».

Взяв с собой адъютанта, графа В. Ф. Адлерберга, А. X. Бенкендорфа, лейб-медика Н. Ф. Арендта, состоявшего в этой должности уже 7 лет, и еще 10 человек свитских, чиновников и слуг, Николай отправился в путь. Путешествие, начавшееся по графику, благополучно продолжалось до самой Пензы, куда кортеж прибыл 24 августа. Посетив кафедральный собор, отужинав и переночевав в доме губернатора, Николай принял городское пензенское общество, сделал смотр гарнизонному батальону, посетил тюрьму, дом инвалидов, гимназию и училище садоводства. Отобедав с губернатором и местным предводителем дворянства, он в 5 часов пополудни 25 августа отбыл в Тамбов, посадив в свою коляску Бенкендорфа. И на этот раз Николай мчался как на пожар, останавливаясь только для того, чтобы перепрячь лошадей на станциях. Экипаж проскакал к полуночи более 100 верст, и мчавшаяся впереди всех коляска Николая во время спуска с не очень крутой горы вдруг пошла вбок и перевернулась. Император в это время дремал и, когда оказался на земле, от удара потерял сознание. К тому же у него оказалась сломанной левая ключица. Бенкендорф отделался довольно легким ушибом, ямщик разбился довольно сильно, а сидевший на козлах рядом с ним камердинер едва дышал. Стоявший на запятках форейтор совсем не пострадал, и когда Николай пришел в себя, то велел скакать в ближайший город Чембар за помощью. Только форейтор ускакал, как вдруг возле Бенкендорфа и Николая появился проходивший мимо отставной унтер-офицер Байгузов, отпущенный под «чистую» и пробивавшийся к своей деревне, до которой ему оставался всего один переход. Пораженный необычной встречей с царем в ночной глуши, а еще более тем, что царь лежит у его ног, Байгузов опустился на колени, снял с пояса манерку и дал Николаю напиться. А потом сел рядом, положил голову царя себе на колени, и они стали ждать помощи.

Бенкендорф в это время пытался привести в чувство впавшего в беспамятство камердинера, а ямщик лежал на земле и стонал, делая вид, что умирает. Арендта, свитских и слуг не было – они ездили не столь стремительно, как Николай, и обычно отставали на одну-две станции. Вскоре прибыли из Чембара уездный предводитель дворянства Я. А. Подладчиков, исправник, городничий и уездный доктор Цвернер.

Николай боялся, что врач, узнав его, с перепугу сделает что-нибудь не то, и приказал Бенкендорфу закрыть ему лицо платком.

Однако не тут-то было. Цвернер узнал государя и совершенно спокойно спросил: «Что с вами, Ваше Величество?» А потом так же спокойно сделал перевязку, которую подъехавший вскоре лейб-медик Арендт признал безукоризненной. Николая усадили в коляску предводителя дворянства, но из-за толчков царь тут же сошел на дорогу и 6 оставшихся до Чембара верст шел пешком.

В городе ему отвели помещение в доме уездного училища, заранее приготовленном для царского ночлега, предусмотренного маршрутным листом. К пензенскому губернатору Панчулидзеву было послано распоряжение о присылке в Чембар мебели, полного комплекта кухонных приборов, ста бутылок лучших вин, овощей, фруктов, живой рыбы, лучшей говядины и прочей снеди.

Николай был в прекрасном расположении духа, писал, читал, никого, кроме врачей, Бенкендорфа и не принимал. Но потом настроение его испортилось, ибо вина оказались плохими, судаки и лещи сонными, а не живыми, говядина – с душком. Пришлось за припасами гонять курьерские транспорты в Москву. Вслед за тем пошли к царю просители. Просьбы их чаще всего были противозаконны и нелепы. Потом Николай узнал, что местные грамотеи – коллежский секретарь Васильев, губернский секретарь Черноухов, коллежский регистратор Исаев и мещанин Пономарев – надоумили неграмотных земляков подавать на высочайшее имя прошения, беря с них за то немалую мзду. Оказалось также, что все эти господа нигде не служили, били баклуши и пьянствовали, за что государь повелел всех их отдать в солдаты, а просьбы оставить без внимания.

Поправившийся государь 5 сентября в 2 часа дня впервые вышел из дому и отправился на прогулку. Он осмотрел строящуюся на базарной площади Покровскую церковь, местную тюрьму и вернулся обратно. В ознаменование этого радостного события собравшиеся в Чембар со всего уезда дворяне и чиновники на следующий день отслужили благодарственный молебен и собрали 355 рублей для своих земляков-погорельцев из села Поляны. Николаю доложили и о молебне в его здравие, и о произведенном пожертвовании, и он дал погорельцам еще 500 рублей. Затем пригласил к себе местного протоиерея отца Василия Карского с причетником, чтобы отслужить благодарственный молебен по случаю своего выздоровления.

Облачившись, протоиерей начал службу, но когда должен был подключиться тенор-причетник, отец Василий вдруг услышал незнакомый бас. Протоиерей до того растерялся и оторопел, что забыл порядок службы и умолк. И тогда Николай, большой знаток не только военной службы, но и церковной, повел сам, а отец Василий и причетник, перед тем от волнения совсем лишившийся голоса, подтянули вслед за царем, и служба благополучно дошла до конца.

На другое утро, перед отъездом из Чембара, император принял предводителя дворянства, городничего, врача Цвернера, отца Василия, причетника, городского голову и исправника. Когда все они собрались в классе, который был превращен в рекреацию перед спальней государя, предводитель дворянства Яков Подладчиков наипочтительнейше попросил у государя позволения представить ему собравшихся для прощания дворян – первых людей города и уезда. Потом рассказывали, что, милостиво выслушав предводителя, Николай в ответ улыбнулся открыто и сердечно, и благородное чембарское дворянство столь же радостно заулыбалось, полагая великой милостью и честью для себя благорасположение государя.

И тогда предводитель, гордый и радостный, сказал: «Ваше императорское Величество! По случаю благополучного избавления Вашего императорского Величества от болезни, позвольте мне поздравить Ваше императорское Величество с исцелением от постигшего Вас недуга». И низко наклонил голову. В глубоком поклоне застыли и все присутствующие.

Затем предводитель добавил: «Позвольте, Ваше императорское величество, представить Вам верноподданных дворян Чембарского уезда». И только хотел представить первого из них, как Николай, все так же ласково улыбаясь, сказал: «Благодарю вас, но этого делать не следует, я и так прекрасно знаю всех этих господ». Радостное недоумение отразилось на лицах чембарцев: «Как! Государь знает каждого из нас! Вот что значит верная служба Отечеству!» Желая рассеять недоумение некоторых, а заодно подтвердить и только что сказанное, Николай произнес: «Перед отъездом к вам, господа, меня со всеми вами познакомил господин Гоголь». Никто, разумеется, не спросил: «А кто таков этот господин Гоголь?», но смекнули, что, по-видимому, это какой-нибудь новый статс-секретарь или же генерал-адъютант его величества.

И все же, прощаясь, государь поблагодарил их за гостеприимство и покой и пожаловал лекарю Цвернеру подарок ценой в 2000 рублей деньгами, а прочим – от 500 до 1000 рублей. Передав также на местную больницу и училище по 5000 рублей и на постройку храма 1000 рублей, государь сел в коляску и поехал дальше; а следом за ним потянулся длинный хвост колясок и дрожек тех, кто имел хоть малейшую причастность к этой истории.

В здании училища, где выздоравливал государь-император, была устроена домовая церковь «для отправления в оной во все торжественные и праздничные дни службы и молебствия о вожделенном здравии всемилостивейшего государя и всего августейшего дома». А училище перешло в каменный двухэтажный дом, пожертвованный в связи с этим купцом 1-й гильдии Хлюпиным.

Теперь домовой церкви в том доме нет, а приезжим и туристам рассказывают лишь о том, что с 1822 по 1824 год учился в нем «неистовый Виссарион» – революционный демократ Виссарион Григорьевич Белинский, а инспектировал училище в те же самые годы Иван Иванович Лажечников – автор известного романа «Ледяной дом».

Царь, поэт и жена поэта

Сюжет этой главы будет касаться вечного вопроса пушкинистики – мнимых и подлинных взаимоотношений Николая I с женой А. С. Пушкина, ибо вокруг этой истории накручено очень много всяких намеков, кривотолков, пересудов и сплетен. Автор постарается объективно подойти к этой теме, опираясь на наиболее беспристрастные источники, доступные ему.

В 1926-1927 годах вышла в свет знаменитая книга В. В. Вересаева «Пушкин в жизни», которая была воспринята как неординарное явление в пушкинистике. В ней впервые были собраны воедино все доступные автору подробности жизни Александра Сергеевича с 1826 года, когда он по приказу Николая был привезен из Михайловского в Москву, где проходили коронационные торжества, и до самой смерти поэта. А потом прослеживалась жизнь его вдовы и тех, кто продолжал окружать ее. Пушкинисты считали, что после появления в 1855 году первого систематического свода сведений о Пушкине, называвшегося «Материалы для биографии А. С. Пушкина» П. В. Анненкова, книга Вересаева была не менее крупным вкладом в изучение его жизни поэта, ибо составляла «систематический свод подлинных свидетельств современников».

Проблема взаимоотношений Пушкина, Николая I и Натальи Николаевны до сих пор интересует очень многих, поэтому имеет право на постановку вопрос: «А была ли какая-либо романическая связь между Н. Н. Пушкиной и Николаем?» Вопрос этот весьма деликатен, ибо речь пойдет о жене русского гения, матери четырех его детей, женщине, которую Пушкин любил более всех и к которой относились его слова «Моя мадонна», и ставшее «крылатым» выражение: «Чистейшей прелести чистейший образец». Автор – не пушкиновед, и потому «без гнева и пристрастия» представит все, что сочтет необходимым и возможным, чтобы пролить свет на взаимоотношения Натальи Пушкиной и императора Николая.

Идя по следам Вересаева и дополняя его «свод» другими работами, начнем с того, с чего начинает он свою главу «В придворном плену» – с выписки Высочайшего указа Придворной конторе: «Служащего в Министерстве иностранных дел титулярного советника Александра Пушкина Всемилостивейше пожаловали мы в звание камер-юнкера двора нашего. 31 декабря 1833 года». Широко известно, как разгневан был поэт назначением, считая, что это довольно неприлично, однако формально все было совершенно точно: чин титулярного советника по «Табели о рангах» относился к IX классу и к тому классу относилось придворное звание «камер-юнкер». Речь ведь шла о присвоении звания камер-юнкера не великому поэту Пушкину, а титулярному советнику Пушкину, «служащему в Министерстве иностранных дел», ибо поэты никогда в «Табели о рангах» не значились. Пушкин же о том давно забыл, числя себя «по России».

Зато Натали была в восторге, потому что это открывало ей доступ ко двору и к царским балам. Уже в январе 1834 года она была представлена ко двору, и представление это прошло с большим успехом. А вслед за тем она стала и участницей узкого придворного кружка, собиравшегося в Аничковом дворце. Вот что писал об этом избранном обществе барон М. А. Корф; «Император Николай был вообще очень веселого и живого нрава, а в тесном кругу даже и шаловлив… На эти вечера приглашалось особенное привилегированное общество, которое называли в свете „Аничковским обществом“ и которого состав, определявшийся не столько лестницею служебной иерархии, сколько приближенностью к царственной семье, очень редко изменялся. В этом кругу оканчивалась обыкновенно Масленица и на прощанье с нею в „прощенный день“ завтракали, плясали, обедали и потом опять плясали. В продолжение многих лет принимал участие в танцах и сам государь, которого любимыми дамами были: Бутурлина, урожденная Комбурлей, княгиня Долгорукая, урожденная графиня Апраксина, и, позже, жена поэта Пушкина, урожденная Гончарова».

Далее Корф сообщает, что проводы Масленицы начинались около часа дня и продолжались далеко за полночь. О легкости нравов свидетельствовал хотя бы такой факт: в Масленицу 1839 года, позднее 2 часов ночи, уже после конца танцев, Николай предложил посадить всех дам на стулья, а кавалерам сесть возле своих дам на пол и первым подал пример. При исполнении фигуры, в которой одна пара пробегает над всеми наклонившимися кавалерами, государь присел особенно низко и сказал, что научен опытом, потому что с него однажды сбили тупей – накладку на лысине (вроде небольшого паричка). Здесь кстати заметить, что император Николай рано стал терять волосы и потому долго носил тупей, который снял только в последние годы жизни. (На проводах Ма-сленицы в 1839 году Натальи Николаевны еще не было – она вдовела, вела замкнутый образ жизни. Однако подобные игры в Аничковом дворце бывали и раньше.)

Возвратимся, однако, в год 1834-й. Наталья Николаевна увлеклась балами столь сильно, что на Масленице 1834 года из-за чрезмерного пристрастия к танцам, у нее случился выкидыш. После этого лишь через 9 месяцев Пушкины вновь оказались на празднике, на сей раз в Аничковом дворце. С этого времени Натали вновь стала много выезжать и танцевать ежедневно.

В мае 1835 года у Пушкиных родился второй сын, и мать хотела назвать его Николаем, на что пушкинисты тоже обращали внимание, но отец предоставил ей выбор между Гаврилой и Григорием – именами своих предков, казненных в Смутное время. Наталья Николаевна согласилась и предпочла назвать сына Григорием. В 1834 году произошло ее знакомство с Дантесом, но для нас это не представляет особого интереса. В дальнейшем Дантес будет появляться на этих страницах только в тех случаях, когда без него нельзя будет понять взаимоотношений Натальи Николаевны с императором. Вместе с тем уместно привести здесь (безотносительно к только что сказанному) воспоминания А. П. Араповой – дочери Н. Н. Пушкиной от генерала П. П. Ланского, за которым вдова поэта была замужем вторым браком: «Года протекали. Время ли отозвалось пресыщением порывов сильной страсти, или частые беременности вызывали некоторое охлаждение в чувствах Александра Сергеевича, но чутким сердцем жена следила, как с каждым днем ее значение стушевывалось в его кипучей жизни… Пушкин только с зарей возвращался домой, проводя ночи то за картами, то в веселых кутежах в обществе женщин известной категории. Сам ревнивый до безумия, он даже мысленно не останавливался на сердечной тоске, испытываемой тщетно ожидавшей его женою, и часто, смеясь, посвящал ее в свои любовные похождения. К тому же именно в это время Пушкин стал по-крупному играть в карты, и часто – неудачно».

Наталья Николаевна, не перенося одиночества, много времени стала по-прежнему отдавать нарядам, выездам и балам, тем более что слава одной из красивейших женщин России продолжала кружить ей голову. Но именно в это время особенно обострилось финансовое положение поэта. Забегая вперед, скажем, что после его неожиданной смерти была учреждена опека над детьми и имуществом и было уплачено по 50-ти счетам около 120 тысяч рублей. Оказалось, что Пушкин был должен даже собственному камердинеру, что он заложил ростовщику Шишкину вещи Натальи Николаевны, серебро ее сестры Александры и 30 фунтов серебра своего друга С. А. Соболевского.

Меж тем расходы в доме не уменьшались. Натали блистала по-прежнему, а на балы, тем более царские, надобно было являться одетой по последней моде. И все это – стремление к роскоши, угасающее внимание мужа, утрированно-болезненная восторженность Дантеса и его приемного отца барона Геккерна – создали тот психологический климат, которым искусно воспользовались недоброжелатели поэта, ловко играя на струнах его всесокрушающей ревности и буквально засыпав его градом пасквилей, содержавших самые омерзительные намеки. О сгущавшейся грозовой атмосфере в отношениях между отцом и сыном Геккернами и Пушкиным и о вполне возможной дуэли стал говорить весь аристократический Петербург. 4 ноября 1836 года Пушкин и его близкие друзья получили гнусное письмо, оскорблявшее честь поэта. Считая, что автором его является барон Геккерн, Пушкин вызвал Дантеса на дуэль, но тот до истечения необходимого срока – принять вызов или отказаться от него – сделал официальное предложение родной сестре Натальи Николаевны – Екатерине Гончаровой. Оно было принято, это обстоятельство не позволяло Пушкину настаивать на дуэли – поединок был отменен. Тем не менее Пушкин по-прежнему не принимал Дантеса, не разговаривал с ним и на людях ограничивался лишь холодными поклонами. Но многие понимали, что это лишь отодвигает скорую и неминуемую развязку. Внимательно следившая за ходом дел императрица Александра Федоровна спрашивала свою камер-фрейлину Е. Ф. Тизенгаузен: «Мне бы так хотелось иметь через вас подробности о невероятной женитьбе Дантеса. Неужели причиной ее явилось анонимное письмо? Что это – великодушие или жертва? Мне кажется – бесполезно, слишком поздно». И как показало самое ближайшее будущее, императрица оказалась права.

Прошло совсем немного времени, и Александре Федоровне сообщили: существует основательное мнение, что Екатерина Гончарова в положении и отцом ее будущего ребенка является Дантес. Графиня С. А. Бобринская, близкая к императрице, писала: «Геккерн-Дантес женится! Вот событие, которое поглощает всех и будоражит стоустую молву. Под сенью мансарды Зимнего дворца тетушка плачет, делая приготовления к свадьбе. Среди глубокого траура по Карлу X видно лишь одно белое платье, и это непорочное одеяние невесты кажется обманом… Перед нами разыгрывается драма, и это так грустно, что заставляет умолкнуть сплетни». Но на сей раз сплетники оказались совершенно правы, в апреле 1837 года Екатерина Николаевна Геккерн-Дантес родила.

А теперь вновь вернемся в начало рокового 1837 года. Не только императрица была обеспокоена создавшейся ситуацией, небезразличен был к создавшемуся конфликту и Николай. «После женитьбы Дантеса, – рассказывал князь П. А. Вяземский историку и издателю П. И. Бартеневу, – государь, встретив где-то Пушкина, взял с него слово, что, если история возобновится, он не приступит к развязке (то есть к дуэли), не дав ему знать наперед».

Будучи человеком слова, Пушкин написал 21 ноября 1836 года на имя Бенкендорфа письмо, предназначенное для Николая, так как именно через шефа Третьего отделения его письма попадали на стол царя. В этом письме Пушкин подробно изложил историю с вызовом Дантеса на дуэль и поставил Бенкендорфа в известность о том, что утром 14 ноября он получил 3 экземпляра анонимного письма, оскорбительного для его чести и чести его жены. Убедившись в том, что это дело затеяно Геккерном, он и послал вызов Дантесу.

По дуэльному кодексу старик Геккерн не мог быть вызван на дуэль, и его «честь» должен был защищать сын. Кроме того, Геккерн был посланником Нидерландов и не имел права принять вызов и как дипломат, имеющий статус неприкосновенности. Следует иметь в виду и то, что королевой Нидерландов была сестра Николая – Анна Павловна. Это также осложняло создавшуюся ситуацию, превращая ее из личного дела в дипломатический скандал.

Заканчивалось письмо к Бенкендорфу так: «Будучи единственным судьей и хранителем моей чести и чести моей жены и не требуя вследствие этого ни правосудия, ни мщения, я не могу и не хочу представлять кому бы то ни было доказательства того, что утверждаю». Текст письма был таков, что и Николай, если бы прочитал его, не нашел ничего, что могло бы повредить поэту. По некоторым обстоятельствам письмо Бенкендорфу осталось неотправленным, но, уезжая на последнюю дуэль, Пушкин положил его в карман сюртука, в котором дрался на поединке. Письмо было обнаружено после смерти поэта и передано Бенкендорфу, который ознакомил с ним императора.

А за 3 дня до роковой дуэли Пушкин встретился с Николаем. Вот как донес до нас этот эпизод барон М. А. Корф, слышавший его лично от императора, когда обедал с царем и его ближайшими сановниками – графами Орловым и Вронченко. В связи с начавшимся разговором о лицее, речь за столом зашла и о Пушкине, и Николай стал рассказывать о разговоре с поэтом в дни коронационных торжеств и о самовольном отъезде его на Кавказ, а в заключение сказал: «Под конец жизни Пушкина, встречаясь часто в свете с его женою, которую я искренно любил и теперь люблю, как очень добрую женщину, я советовал ей быть сколь можно осторожнее и беречь свою репутацию и для самой себя, и для счастья мужа, при известной его ревности. Она, верно, рассказала это мужу, потому что, увидясь где-то со мною, он стал меня благодарить за добрые советы его жене. „Разве ты мог ожидать от меня другого?“ – спросил я. „Не только мог, – отвечал он, – но, признаюсь откровенно, я и вас самих подозревал в ухаживании за моею женой“.

Разговор за столом у царя происходил в апреле 1848 года. О том, что Пушкин ревновал свою жену к царю, знал и друг поэта П. B. Нащокин. Сам поэт говорил ему, что царь, как офицеришка, ухаживает за его женой. Нарочно по утрам по нескольку раз проезжает мимо ее окон, а ввечеру, на балах, спрашивает, отчего у нее всегда шторы опущены. Сам Пушкин сообщал Нащокину о своей совершенной уверенности в чистом поведении Натальи Николаевны. Вместе с тем припадки ревности у Пушкина были столь ужасны, что близко знавший его граф В. А. Соллогуб серьезно уверял П. И. Бартенева, что поэт иногда допрашивал свою жену в том, верна ли она ему, с кинжалом в руках.

В самый канун поединка Николай, узнав о дуэли, приказал Бенкендорфу предотвратить ее. Геккерна вызвали в Третье отделение, и он, предварительно посоветовавшись с ненавистницей Пушкина княгиней Белосельской, сделал то, что она придумала: назвал не то место, где должна была происходить дуэль, а совершенно противоположное, чтобы направить жандармов в другую сторону. Факт этот небесспорен, но говорили и об этом. Как бы то ни было, дуэль произошла, Пушкин погиб. Вскоре после его смерти Николай писал брату Михаилу, находившемуся тогда в Риме, о случившемся, в частности, следующее: «И хотя никто не мог обвинять жену Пушкина, столь же мало оправдывали поведение Дантеса, и в особенности гнусного его отца, Геккерна… он точно вел себя, как гнусная каналья». А в другом месте этого же письма добавлял: «Пушкин погиб, и, слава Богу, умер христианином».

Письмо это – личное, от брата к брату, и сомневаться в искренности Николая оснований нет. Тем более, что Пушкин перед смертью действительно исповедался, причастился и «исполнил долг христианина с таким благоговением и таким глубоким чувством, что даже престарелый духовник его был тронут и на чей-то вопрос по этому поводу отвечал: „Я стар, мне уже недолго жить, на что мне обманывать? Вы можете мне не верить, когда я скажу, что я для себя самого желаю такого конца, какой он имел“. Этому свидетельству мы должны верить, ибо оно исходило от одного из самых близких Пушкину людей – княгини Е. Н. Мещерской-Карамзиной.

Есть и еще одно важное свидетельство, относящееся к исповеди и причащению Пушкина. Как только стало известно о ранении поэта, к нему немедленно приехал личный врач императора Арендт. Он сразу же понял, что рана смертельна, и по просьбе Пушкина сказал ему об этом. Поэт поблагодарил его за честность и все оставшееся время вел себя безукоризненно и стойко. Прощаясь, Арендт сказал, что по обязанности своей он должен обо всем сообщить Николаю. Тогда Пушкин попросил сказать императору, чтобы не преследовали его секунданта Данзаса.

Ночью Арендт вернулся и привез от Николая собственноручно написанную им карандашом записку: «Если Бог не приведет нам свидеться в здешнем свете, посылаю тебе мое прощение и последний совет умереть христианином. О жене и детях не беспокойся, я беру их на свои руки». Пушкин был чрезвычайно тронут и просил оставить ему эту записку, но царь велел ее прочесть и немедленно возвратить.

Пушкин умирал в невероятных страданиях, проявляя еще более невероятное мужество и терпение. Князь Вяземский, не отходивший от постели умирающего до самого конца, писал через неделю после его смерти поэту-партизану Денису Давыдову: «Арендт, который видел много смертей на веку своем и на полях сражений, и на болезненных одрах, отходил со слезами на глазах от постели его и говорил, что он не видел никогда ничего подобного, – такого терпения при таких страданиях. Еще сказал и повторил несколько раз Арендт замечательное и прекрасное утешительное слово об этом несчастном приключении: „Для Пушкина жаль, что он не был убит на месте, потому что мучения его невыразимы. Но для чести его жены – это счастье, что он остался жив. Никому из нас, видя его, нельзя сомневаться в невинности ее и в любви, которую Пушкин к ней сохранил“. Эти слова Арендта, который не имел никакой личной связи с Пушкиным и был при нем, как был бы он при другом в том же положении, удивительно выразительны.

Когда Пушкин умер, Наталья Николаевна оказалась в состоянии близком к помешательству: она кричала и плакала, бросившись перед мертвым на колени, то склонялась лбом к его оледеневшему лбу, то к груди его, называла его самыми нежными именами, просила у него прощения, трясла его, чтобы получить ответ. Присутствовавшие при этом опасались за ее рассудок.

Затем у нее начались конвульсии, продолжавшиеся несколько дней. Они были так сильны, что ноги ее касались головы, а потом расшатались и все зубы. В состоянии крайнего экстаза она бросилась на колени перед святыми образами и сказала, что не имела никакой связи с Дантесом, допуская лишь ухаживания. Вслед за тем, схватив за руку доктора В. И. Даля, в отчаянии произнесла: «Я убила своего мужа, я – причина его смерти. Но Богом свидетельствую, я чиста душою и сердцем».

Может ли существовать более убедительное доказательство ее невинности и чистоты? Много писали и говорили обо всем этом, но из великого множества оценок ее роли в совершившейся драме наиболее объективной представляется та, какую дала упоминавшаяся уже Е. Н. Мещерская-Карамзина в письме к княгине М. И. Мещерской: «Собственно говоря, Наталья Николаевна виновна только в чрезмерном легкомыслии, самоуверенности и беспечности, при которых она не замечала той борьбы и тех мучений, какие выносил ее муж. Она никогда не изменяла чести, но она медленно, ежеминутно терзала восприимчивую и пламенную душу Пушкина. В сущности, она сделала только то, что ежедневно делают многие из наших блистательных дам, которых однако же из-за этого принимают не хуже прежнего. Но она не так искусно умела скрыть свое кокетство, и что еще важнее – она не поняла, что ее муж иначе был создан, чем слабые и снисходительные мужья этих дам».

Царь и вдова поэта

После смерти мужа Наталья Николаевна продолжала болеть и из-за этого не смогла проводить гроб в Псковскую губернию, куда по приказу Николая повез тело Пушкина его друг А. И. Тургенев. Но как только она встала на ноги, то преисполнилась решимости выполнить последнюю волю покойного мужа. Княгиня В. Ф. Вяземская вспоминала, что, умирая и прощаясь с Натальей Николаевной, Пушкин сказал: «Ступай в деревню, носи по мне траур два года и потом выходи замуж, но за человека порядочного».

16 февраля 1837 года она с сестрой Александрой, братьями, матерью и всеми детьми выехала в Полотняный завод, куда и приехала 21 или 22 февраля, не остановившись в Москве ни на один день. Но жизнь в Полотнянном заводе оказалась по многим причинам нелегкой, и в ноябре следующего года Наталья Николаевна возвратилась в Петербург. Она поселилась у своей сестры Александры на Аптекарском острове и жила там смиренной монашкой, никого не принимая и никуда не выезжая. Только позже стала она навещать двух своих теток – графинь Е. И. Загряжскую и С. И. де Местр. Затем круг ее посещений расширяется – она навещает семью поэта и критика П. А. Плетнева – одного из ближайших друзей Пушкина, которому поэт посвятил «Евгения Онегина». Одновременно Наталья Николаевна восстанавливает связи с Карамзиным и вскоре знакомится с М. Ю. Лермонтовым.

Сначала Лермонтов чуждался Натальи Николаевны, и она даже подозревала «предвзятую враждебность». Однако в 1841 году, перед отъездом на Кавказ, Лермонтов сердечно разговорился с ней, и Наталья Николаевна расценила это как свою победу, но не как «победу красоты», а как «победу сердца». И ей радостно было потом сознавать, что Лермонтов, вскоре тоже павший на дуэли, унес с собой в могилу не дурное мнение о ней.

15 мая 1841 года Наталья Николаевна впервые после смерти Пушкина выехала с детьми в Михайловское. Такая задержка объяснялась прежде всего тем, что из-за канцелярской волокиты ее долго не признавали законным опекуном. Только в январе 1841 года наконец признали, и она решила по весне ехать в Михайловское. 19 мая она приехала в деревню и на следующий день отправилась на могилу мужа. Там, с мая по август, произошло второе перезахоронение Пушкина: могила его была превращена в склеп, а над ним поставлен памятник, сделанный известным петербургским мастером Пермагоровым и привезенный в Святые Горы еще до ее приезда.

В октябре 1841 года вся семья возвратилась в Петербург, а через два месяца у Натальи Николаевны произошла довольно неожиданная встреча. В конце декабря она поехала в английский магазин, чтобы купить рождественские подарки детям, и встретила там Николая, который, по обыкновению, в этот же день приезжал за подарками для своих детей. Он очень милостиво разговаривал с ней, впервые встретив Наталью Николаевну после смерти Пушкина. И только после этой встречи она снова появилась в свете.

«Император часто осведомлялся о ней у престарелой фрейлины Екатерины Ивановны Загряжской и выражал желание, чтобы Наталья Николаевна по-прежнему служила одним из лучших украшений его царских приемов. Одно из ее появлений при дворе обратилось в настоящий триумф. В залах Аничковского дворца состоялся костюмированный бал в самом тесном кругу. Е. И. Загряжская подарила Наталье Николаевне чудное одеяние в древнееврейском стиле – по известной картине, изображавшей Ревекку… Как только начались танцы, император Николай Павлович направился к Наталье Николаевне, взяв ее руку, повел к императрице и сказал во все-услышание: „Смотрите и восхищайтесь!“ Императрица Александра Федоровна навела лорнет на нее и ответила: „Да, прекрасна, в самом деле прекрасна! Ваше изображение таким должно бы перейти к потомству“. Император поспешил исполнить желание, выраженное супругой. Тотчас после бала придворный живописец написал акварелью портрет Натальи Николаевны в библейском костюме для личного альбома императрицы».

Далее царь продолжал относиться к Наталье Николаевне с заботой и вниманием. А меж тем настала пора, когда с ней готовы были разделить свою судьбу и блестящий дипломат Н. А. Столыпин, и штабс-капитан лейб-гвардии конной артиллерии князь A. С. Голицын, и секретарь неаполитанского посольства в Петербурге Гриффео, и иные не менее достойные люди, имена которых не дошли до нас. А воздыхателям без серьезных намерений, как и прежде, не было числа!

Но судьбу свою Наталья Николаевна связала с 44-летним холо-стым генералом Петром Петровичем Ланским, с которым познакомилась в начале 1844 года. Главным отличием Ланского от прочих претендентов на руку Натальи Николаевны было то, что он искренне полюбил не только ее, но и ее детей, а это для матери было важнее всего. Сватовство, а потом и женитьба очень помогли карьере Ланского. Он исполнял обязанности командира лейб-гвардии Конного полка, шефом которого был Николай. Узнав о намечающейся свадьбе, император вызвался быть посаженным отцом. Однако Наталья Николаевна уклонилась от этого, настояв, чтобы свадьба была самой скромной и присутствовали бы на ней одни родственники. 18 июля 1844 года в Стрельне, в окрестностях Петергофа, где стоял полк Ланского, состоялось венчание. Николай прислал новобрачной в подарок бриллиантовый фермуар (нарядную застежку на ожерелье), велев при этом передать, что от будущего кумовства не дозволит так отделаться. И в самом деле, когда у них родилась старшая дочь Александра, государь лично приехал в Стрельню для ее крестин.

Женитьба Ланского на Пушкиной, конечно же, не остались незамеченными в свете. М. А. Корф 28 мая 1844 года записал в своем дневнике: «После семи лет вдовства вдова Пушкина выходит за генерала Ланского… В свете тоже спрашивают: „Что вы скажете об этом браке?“, но совсем в другом смысле: ни у Пушкиной, ни у Ланского нет ничего, и свет дивится только этому союзу голода с жаждой. Пушкина принадлежит к числу тех привилегированных молодых женщин, которых государь удостаивает иногда своим посещением. Недель шесть тому назад он тоже был у нее, и вследствие этого визита или просто случайно, только Ланской вслед за этим назначен командиром Конногвардейского полка, что по крайней мере временно обеспечивает их существование, потому что, кроме квартиры, дров, экипажа и прочего, полк, как все говорят, дает тысяч до тридцати годового дохода».

Впоследствии, навещая полк, Николай непременно приходил в дом Ланских. Когда же в полку праздновалось 20-летие его шефства (незадолго до смерти Николая), Ланской попросил разрешения поднести императору памятный альбом. «Государь дал свое согласие, выразив при этом желание, чтобы во главе альбома был портрет Натальи Николаевны Ланской как жены командира полка. Желание его было исполнено. Портрет Натальи Николаевны был нарисован известным в то время художником Гау. (Тем самым, который написал большинство портретов для Военной галереи Зимнего дворца, а также портрет Натальи Николаевны в альбом императрице в 1843 году. – В. Б.) С тех пор этот альбом хранится в Зимнем дворце».

Портреты, сделанные Гау в альбом императрицы и в памятный альбом Конного полка, были не единственными изображениями Натальи Николаевны, хранившимися в царской семье. Было и еще одно ее изображение, спрятанное от посторонних глаз императором, нежно и платонически любившим ее до конца своих дней. В. В. Вересаев записал со слов профессора В. А. Городцова, много лет проработавшего в Московском государственном историческом музее и при том присутствовавшего, что «лет двадцать назад, по-видимому, в самом начале XX века, в музей пришел какой-то немолодой человек и предложил приобрести у него золотые закрытые мужские часы с вензелем Николая I. Запросил этот человек за часы две тысячи рублей. На вопрос, почему он так дорого их ценит, когда такие часы с вензелем императора не редкость, принесший ‹…› сказал, что часы эти особенные. Он открыл заднюю крышку: на внутренней стороне второй крышки была миниатюра – портрет Наталии Николаевны Пушкиной. По словам этого человека, дед его служил камердинером при Николае Павловиче. Часы эти постоянно находились на письменном столе, дед знал их секрет, и когда Николай I умер, взял эти часы, „чтобы не было неловкости в семье“. Часы почему-то не были приобретены в Исторический музей. И так и ушел этот человек с часами, и имя его осталось неизвестным».

Цесаревич Александр и ссыльные декабристы

В те дни, когда Петербург, потрясенный внезапной смертью великого поэта, прощался с ним, цесаревичу Александру шел девятнадцатый год, и он готовился совершить два важных и нелегких для него дела: сдать выпускные экзамены и потом отправиться в большое путешествие по России. Минувшее в 1834 году шестнадцатилетие, когда он был признан совершеннолетним, не освободило Александра от учебных занятий и не стало поводом для их прекращения, как это было принято в отношении принцев на Западе. Изменился лишь уровень преподавания – оно стало напоминать сочетание университета с военной академией. По-прежнему вели свои курсы Сперанский и Жуковский, академики П. А. Плетнев и К. И. Арсеньев.

Болгарский академик В. Николаев (лучший знаток биографии Александра II) считает, что «фактически Александр получил блестящее образование, которое в полном смысле слова было равноценно подготовке к докторской степени в лучших западных университетах». Особенно интенсивной была военная подготовка и сильно увеличилась нагрузка по языкам, которые Александр любил и прекрасно усваивал. Лучше прочих языков знал он польский, великолепно владел французским, немецким и английским, удивляя потом степенью совершенства и поляков, и немцев, и французов, и англичан.

Весной 1837 года вместе с Паткулем и Вильегорским (юношами-аристократами, учившимися вместе с ним) – он сдал выпускные экзамены, заняв среди способных сверстников твердое первое место. А 2 мая уже отправился в первое большое путешествие по родной стране, которую ему предстояло если и не узнать, то хотя бы увидеть, чтобы представлять, чем и кем предстоит управлять, когда наступит его время.

Путешествие цесаревича проходило весьма стремительно и походило на возвращение победителя-триумфатора с полей победоносных сражений: всюду гремели пушки и звонили колокола. Сопровождавший его В. А. Жуковский писал, что эта поездка напоминала чтение книги, в которой августейший путешественник читает лишь оглавление. «После, – писал Жуковский, – он начнет читать каждую главу особенно. Эта книга – Россия». Останавливались они чаще всего в больших городах, и маршрут был таков: Новгород, Вышний Волочек, Тверь, Углич, Рыбинск, Ярославль, Ростов Великий, Переяславль-Залесский, Юрьев-Польской, Суздаль, Шуя, Иваново, Кострома. Города следовали почти беспрерывной чередой. Почти каждый день перед цесаревичем появлялся новый город с неизменными балами и фейерверками, депутациями, речами, приемами и тостами. Разнообразие вносили только переходы с парохода на сушу, в экипажи, а затем снова – из экипажей на пароход. От Ярославля кружным путем Александр поехал со свитой до Костромы, а оттуда направился через леса и деревни в Вятку, где в его честь должна была открыться богатая промышленная выставка. Одним из ее устроителей был А. И. Герцен, сосланный в Вятку за «вольнодумство и распевание пасквильных песен, порочащих царствующую фамилию». Здесь вольнодумец и пасквилянт был принят на службу в губернское правление, а когда цесаревич прибыл в Вятку, был приставлен к нему гидом. Герцену было 25 лет, Александру – 19, и случилось так, что молодые люди с первого же взгляда понравились друг другу. Герцен откровенно рассказал цесаревичу о преследованиях жандармов, об университетской колонии и о декабристах, сосланных в Сибирь. Эта встреча произвела на Александра сильное впечатление и заставила задуматься о многом.

Из Вятки цесаревич проехал в Ижевск, а затем через Воткинские оружейные заводы добрался до Перми. Здесь он принял депутации ссыльных поляков и раскольников, ласково и внимательно выслушал их, хотя местные власти не советовали ему делать этого, и обрел среди них прочную репутацию народного заступника.

В селение Решты, что лежало возле перевала через Уральский хребет, Александр прибыл 26 мая и в тот же день переехал в Азию. К вечеру он был уже в Екатеринбурге, а потом объехал железоделательные заводы, золотые прииски и рудники, всюду встречаясь с купцами, заводчиками, инженерами, рабочими и самыми простыми людьми, выслушивая всех и вникая в их рассказы и судьбы. Границы Сибири он достиг 31 мая. Там он посетил Тюмень и Тобольск, ставший самым восточным городом, который навестил. На обратном пути Александр побывал в Челябинске и Златоусте, а потом заехал в Ялуторовск и Курган, где встретился с ссыльными декабристами. Он был опечален их несчастной судьбой и пообещал попросить у царя смягчения их участи. Александр тут же написал Николаю письмо, и, еще не успев возвратиться в Петербург, получил с фельдъегерем ответ о решительном облегчении их судьбы.

Побывав в Оренбурге, Казани, Симбирске, Саратове, Пензе, Тамбове, Воронеже и Туле, цесаревич поехал далее по местам сражений Отечественной войны 1812 года – от Смоленска до Бородина, и в ночь с 23 на 24 июля въехал в Москву. Здесь, как и везде, он осмотрел все достопримечательности и святыни, провел обязательные смотры и парады, побывал на торжественных обедах и балах и 9 августа отправился дальше на юг. За 4 месяца он обследовал все южные области России и вернулся в Петербург лишь 10 декабря, увидев за время своего путешествия очень много. Самое сильное впечатление на него произвели встречи с ссыльными поляками и декабристами, и он стал их последовательным и принципиальным защитником. А когда вступил на престол, то всем им вернул свободу.

Свадьба Алексея Столыпина и Марии Трубецкой

Познакомив читателей с малоизвестными фактами об отношениях Николая и четы Пушкиных, нам очень кратко хотелось бы рассказать и об отношении царской четы к М. Ю. Лермонтову, так как они довольно далеки от представлений, внушенных нам на школьной скамье. 15-летний Лермонтов впервые увидел Николая, когда тот 11 марта 1830 года внезапно, без свиты и без предупреждения, появился в Московском университетском благородном пансионе. Была перемена, дети бегали и шалили, и император поразился этой атмосфере вольности и недисциплинированности. Вскоре Николай повелел преобразовать пансион в 1-ю дворянскую гимназию с полувоенным укладом. Лермонтов 16 апреля 1830 года ушел из пансиона, недоучившись в выпускном классе нескольких месяцев.

Николай обратил внимание на поэта в связи с его знаменитым, прогремевшим на всю Россию, стихотворением «Смерть поэта». Бенкендорф определил конец этого произведения как «бесстыдное вольнодумство, более чем преступное». И 25 февраля 1837 года корнет Лермонтов из лейб-гвардии гусарского полка был переведен в армейский Нижегородский драгунский полк, расквартированный на Кавказе, с тем же чином, хотя при переводе из гвардии в армию офицер становился двумя чинами старше. Однако в октябре того же года Лермонтова по приказу Николая возвратили в Петербург, в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк. Здесь поэт и сблизился с великим князем Михаилом Павловичем и императрицей. 4 июля 1838 года Михаил Павлович (командир Отдельного гвардейского корпуса) перевел Лермонтова, по его просьбе, в его старый полк – гусарский и потом не раз проявлял к нему сочувственное отношение.

В начале 1839 года Лермонтов впервые оказался при дворе. 22 января состоялась свадьба его любимого двоюродного дяди Алексея Григорьевича Столыпина с одной из любимых фрейлин императрицы и ближайшей подругой великой княжны Марии Николаевны – Марией Васильевной Трубецкой (одной из шести дочерей князя Василия Сергеевича). Говорили, что любовь императрицы к своей фрейлине распространялась и на ее старшего брата Александра Васильевича. А ее жених А. Г. Столыпин был однополчанином Лермонтова и адъютантом герцога Максимилиана Лейхтенбергского – в те дни официального жениха Марии Николаевны. На этой свадьбе были и Николай, и императрица, и Мария Николаевна, и герцог. Через 2 дня императрица написала своему старшему сыну письмо, в котором сообщала: «Это была прямо прелестная свадьба. Жених и невеста… восхищенные родственники той и другой стороны. Мы, принимающие такое участие, как будто невеста – дочь нашего дома. Назавтра все явились ко мне – отец, мать, шафера с коробками конфет и молодожены, прекрасно одетые». Одним из шаферов был Алексей Аркадьевич Столыпин («Монго»), вторым – Александр Трубецкой. Был на этой свадьбе и М. Ю. Лермонтов.

После венчания в церкви Аничкова дворца царь, царица, трое их старших дочерей и все приглашенные на свадьбу родственники Столыпиных (в их числе и М. Ю. Лермонтов), как сообщается в «Камер-фурьевском журнале», вместе с другими «кушал шампанское вино и чай» в Белом зале Аничкова дворца. Появление Лермонтова в столь избранном кругу объясняется, прежде всего, тем, что оба Столыпина – и жених, и шафер («Монго») – были двоюродными дядьями поэта и однополчанами по лейб-гвардии гусарскому полку. Однако окончательный список приглашенных утверждал сам Николай, и у него не было возражений против того, чтобы корнет Лермонтов приехал в Аничков дворец, где собирались только самые близкие царю люди.

На одном из маскарадов, произошедших в том же году, Лермонтов столкнулся с двумя дамами: одна из них была в розовом домино, другая – в голубом. Одной из дам была императрица, другой – одна из ее дочерей. Вскоре появилось стихотворение Лермонтова, навеянное этой встречей и вызвавшее глубокое неудовольствие и Бенкендорфа, и Николая. В нем были такие строчки:

О, как мне хочется смутить веселость их

И дерзко бросить им в глаза железный стих,

Облитый горечью и злостью!…

Несмотря на это, императрица с глубокой симпатией относилась к поэту, внимательно следила за его творчеством и справедливо почитала Лермонтова преемником Пушкина.

Положение Лермонтова осложнилось после его дуэли с сыном французского посла Эрнестом де Барантом, произошедшей 18 февраля 1840 года за Черной речкой. Дуэль закончилась бескровно, но поединки в России считались уголовным преступлением, и Лермонтова после недолгого содержания на гауптвахте отправили на Кавказ, в Тенгинский пехотный полк, а Баранта выслали из России. Императрица пыталась уговорить Николая простить Лермонтова, но он отказал ей в этом. Лишь в декабре того же года Лермонтову был разрешен 2-месячный отпуск, и 30 января 1841 года поэт приехал в Петербург. Здесь его сочувственно встретил Михаил Павлович, добившийся для Лермонтова продления отпуска.

Однако по причинам (до сих пор невыясненным) в начале апреля Лермонтов был выслан обратно на Кавказ. Предписание об этом ему вручил Клейнмихель (тогда дежурный генерал Главного штаба), питавший к поэту глубокую неприязнь, часто перераставшую в открытую враждебность. 14 апреля Лермонтов уехал на Кавказ, а 15 июля погиб на дуэли.

7 августа 1841 года, получив известие о смерти поэта, императрица записала в своем дневнике: «Гром среди ясного неба. Почти целое утро с великой княгиней читали стихотворения Лермонтова». («Великой княгиней», упомянутой здесь, была Мария Павловна – старшая сестра Николая. – В. Б.). А еще через 5 дней Александра Федоровна писала графине Бобринской: «Вздох о Лермонтове, об его разбитой лире, которая обещала русской литературе стать ее выдающейся звездой».

Страницы архитектурной истории Петербурга

Архитектурная мания величия

Одной из неотъемлемых черт характера Николая была мания величия, но не собственной личности, а его империи. Ярче всего она выражалась в приверженности императора к помпезности, торжественности и грандиозности, что и привело к господству в архитектуре Петербурга так называемого «позднего классицизма». Так как ни одно общественное здание, ни одна церковь (не говоря уже о казармах, арсеналах, гауптвахтах и административных зданиях) не строились без утверждения проекта лично Николаем, и не только в Петербурге, но и по всей России, то в Северной Пальмире главенство любимого императором стиля было обеспечено. Так, в 1827 году началось строительство Нарвских триумфальных ворот, заложенных 26 августа, в день 15-й годовщины Бородинской битвы, а открытых 17 августа 1834 года – в день 21-й годовщины победы при Кульме.

Все свое царствование Николай надзирал за строительством Исаакиевского собора – главного храма Петербурга, грандиозного сооружения «дивной красы и великой соразмерности». Но император не дожил до окончания строительства, хотя и процарствовал 30 лет. С 1829 по 1834 годы капитально перестраивались два огромных здания на Сенатской площади, вначале сильно отличавшиеся друг от друга, но в конце строительства воспринимаемые уже как единый ансамбль безукоризненной красоты. Это были здания Правительствующего Сената и Святейшего Синода.

В 1828 году началось строительство Троицкого (Измайловского) собора, находившегося на территории слободы лейб-гвардии Измайловского полка. (Его не следует путать с другим Троицким собором, построенным в 1776-1790 годах в Александро-Невской лавре. – В. Б.)

В 1831-1833 годах по проекту архитектора А. П. Брюллова был выстроен Михайловский театр, первоначально использовавшийся как концертный зал, а затем ставший постоянным пристанищем французской труппы. В 1834-1838 годах в память о победе в русско-турецкой войне 1828-1829 годов по проекту архитектора В. П. Стасова и скульптора Б. И. Орловского были воздвигнуты монументальные 12-колонные Московские триумфальные ворота высотой 24 м и шириной в 36 м. Тогда же было построено здание Дворянского собрания, а в 1839-1844 годах на месте Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, в которой учился М. Ю. Лермонтов, был построен Мариинский дворец. Первой хозяйкой которого была великая княгиня Мария Николаевна. Восемью годами позже завершилось строительство Нового Эрмитажа и гигантского здания Главного штаба на Дворцовой площади. При Николае была сооружена Тучкова набережная, возле Академии художеств, построен гранитный спуск к Неве, украшенный изваяниями двух сфинксов, настлана до сих пор существующая торцовая мостовая на Невском проспекте, проложен Конногвардейский бульвар, построено множество мостов.

Памятная колонна

В 1830-1834 годах шли работы по созданию памятника Александру I – Александрийской (Александровской) колонны. За два года перед тем в каменоломне неподалеку от Выборга начали добывать, а затем обрабатывать гигантский монолит красного гранита, придавая ему форму циклопической колонны длиной более 25 м и диаметром более 3 м. Когда колонну огранили, то ее вес составлял около 600 т. Громадину погрузили на специально сооруженное для нее плоскодонное судно и двумя пароходами отбуксировали в Петербург. Под площадку, на которой должна была встать колонна, было забито 250 шестиметровых свай. Затем лежащую на Дворцовой площади колонну окружили мощными лесами, сколоченными из стволов гигантских лиственниц, укрепив на них 60 кабестанов и множество блоков.

Когда 3000 рабочих, солдат и матросов начали подъем грандиозного столпа, то сердца многих тысяч зрителей замерли в ожидании его неминуемого, как им казалось, падения. Но прошло всего около двух часов, и столп вознесся над Петербургом, утвердившись на постаменте собственной тяжестью. А еще через 2 года в тот же самый день, 30 августа, состоялся парад гвардейских полков; к этому времени была выбита и памятная медаль. Колонну назвали Александрийской в честь победы России в Отечественной войне 1812 года и в память императора Александра I, возглавлявшего в этой войне армию, страну и народ. Александрийский столп венчала бронзовая фигура ангела с лицом императора Александра, попирающего поверженного змея. Вместе с постаментом и навершием высота Александрийского столпа равнялась 47,5 м.

Присутствовавшие на торжестве ветераны войны против Наполеона вспоминали, как в 1814 году русский император, оказавшись в Париже и впервые увидев Вандомскую колонну, сделанную из стволов трофейных неприятельских пушек, которую венчала статуя Бонапарта, сказал: «У меня закружилась бы голова на такой высоте». А между тем Вандомская колонна была на 4 м ниже Александрийской.

Пожар в Зимнем дворце 17 декабря 1837 года

Вечером 17 декабря Николай, императрица и цесаревич отправились в Мариинский театр. Там давали балет «Баядерка», и в главной роли блистала Тальони. Все шло прекрасно, как вдруг в царскую ложу вошел дежурный флигель-адъютант и шепотом, чтобы не испугать императрицу, доложил императору, что в Зимнем дворце начался пожар. Младшие дети царя оставались там, и, кроме того, во дворце постоянно находилось несколько тысяч слуг. Ни слова не сказав, Николай вышел из ложи.

Пожар начался с чердака, где ночевали слуги. На случай пожара во дворце имелось множество приспособлений и своя пожарная команда, поэтому пожарные решили, что легко справятся сами. Они даже не известили о случившемся дворцовое начальство и тем более министра двора князя Волконского, которого все боялись пуще огня. Однако на всякий случай от каждого из гвардейских полков к дворцу были вызваны по одной пожарной роте, но общего командования создано не было, и роты (каждая по отдельности) стояли на площади под сильным ветром. Солдаты и офицеры с недоумением глядели на темный и тихий Зимний дворец, не видя никаких признаков пожара.

И вдруг одновременно из множества окон бельэтажа с шумом и треском вывалились рамы и стекла, в проемы вылетели наружу горящие шторы и стали виться на ветру огненными языками, а дворец из совершенно темного весь мгновенно превратился в огненный. И тотчас на площадь выплеснулись волны густого и черного дыма, а над крышей вспыхнуло гигантское зарево, которое, как утверждали очевидцы, было видно за 50 верст.

К этому времени на площади собрались тысячи других людей, замерев, глядели на происходящее. В это самое время к Зимнему подкатил в открытых санках император Николай. Он сошел с саней, и возле него тут же встали полукругом генералы и офицеры, сановники и дипломаты, оказавшиеся рядом как по мановению волшебной палочки. Николай приказал солдатам и офицерам войти во дворец через все входы и выносить все, что можно вынести.

Дворец горел трое суток, пока не выгорел дотла, оставив только закопченные, черные стены, груды пепла, золы и горящих углей. Но благодаря героизму солдат, находившихся во внутренних караулах, и тех, кто оказался в помещениях, еще не охваченных огнем, удалось спасти множество дорогих вещей – мебель, картины, зеркала, знамена, почти все портреты «Военной галереи 1812 года», утварь обеих дворцовых церквей и святые мощи, трон и драгоценности императорской фамилии.

Разумеется, как только пожар вспыхнул, были немедленно вывезены в Аничков дворец все члены царской фамилии, а затем стали разбирать переходы между Зимним дворцом и Эрмитажем, закладывая проемы кирпичом и тем самым создавая надежный заслон огню. Таким образом, огонь остановился перед Эрмитажем, и главные ценности были спасены.

Еще не остыли угли и пепел пожарища, как начала работать комиссия, которая должна была установить причины возникновения пожара. Руководил ею А. X. Бенкендорф, и кандидатура его была отнюдь не случайной. Расследование показало, что виной всему «был отдушник, оставленный незаделанным при последней переделке Большой Фельдмаршальской залы, который находился в печной трубе, проведенной между хорами и деревянным сводом залы Петра Великого, расположенной бок о бок с Фельдмаршальской, и прилегал весьма близко к доскам задней перегородки. В день несчастного происшествия выкинуло его из трубы, после чего пламя сообщилось через этот отдушник доскам хоров и свода зала Петра Великого; ему предоставляли в этом месте обильную пищу деревянные перегородки; по ним огонь перешел к стропилам. Эти огромные стропила и подпорки, высушенные в течение 80 лет горячим воздухом под накаливаемой летним жаром железной крышей, воспламенились мгновенно».

Такой была официальная версия причины пожара. Однако Мирбах – начальник караула, стоявшего в большой Фельдмаршальской зале, настаивал в своих воспоминаниях на другой версии. Он видел, как из-под пола у порога Фельдмаршальской залы, рядом с которой были комнаты министра двора, показался дым. Мирбах спросил оказавшегося рядом старого лакея:

– А скажи, пожалуй, в чем дело?

И тот ответил:

– Даст Бог, ничего – дым внизу, в лаборатории (лаборатория дворцовой аптеки. – В. Б.). Там уже два дня, как лопнула труба; засунули мочалку и замазали глиной, да какой это порядок. Бревно возле трубы уже раз загоралось, потушили и опять замазали; замазка отвалилась, бревно все тлело, а теперь, помилуй Бог, и горит. Дом старый, сухой, сохрани Боже.

Пол возле порога Фельдмаршальской залы тут же вскрыли пожарные и из-под него мгновенно взметнулось пламя. Мирбах велел закрыть двери в соседние залы и остался на посту.

Незаделанный ли в трубе отдушник или отвалившаяся в очередной раз замазка возле уже неоднократно горевшего бревна, – но причина была одна: беспечность, надежда на авось, халатность и разгильдяйство. Любопытно, что только два человека были наказаны за этот пожар – вице-президент гоф-интендантской конторы Щербинин и командир дворцовой пожарной роты капитан Щепетов. Первого признали виновным в том, что его контора не имела подробных планов деревянных конструкций дворца, а второго – что он недооценил пожароопасность деревянных конструкций. И тот и другой были уволены в отставку.

Почему же наказание оказалось не более, чем символическим? Потому что главным виновником случившегося был сам Николай. Когда в 1832 году Монферран создавал те залы, где начался пожар (Петра Великого и Фельдмаршальский), то ни единой детали убранства, а тем более конструкций, он не делал без разрешения Николая. Именно император утвердил и схему отопления этих помещений, и создание деревянных конструкций.

Воскрешение из пепла

21 декабря состоялось первое заседание комиссии по восстановлению Зимнего дворца под председательством князя П. М. Волконского. В ее состав вошли инженер А. Д. Готман и архитекторы А. П. Брюллов, В. П. Стасов и А. Е. Штеуберт. Через 8 дней комиссия была высочайше утверждена, а вскоре расширилась до трех десятков человек. Прежде всего решено было провести свинцовые водопроводные трубы, строить каменные и чугунные лестницы, кованые и железные двери и ставни, заменяя повсюду дерево чугуном, железом, кирпичом и керамикой.

Президент Академии художеств А. Н. Оленин предложил использовать предстоящие работы по строительству и отделке дворца как практическую школу для воспитанников Академии. Руководить двенадцатью архитекторами, скульпторами и художниками был назначен А. П. Брюллов – родной брат живописца Карла Брюллова. Главным распорядителем всех работ назначался Стасов. Ему же поручалось «возобновление дворцового здания вообще, наружная его отделка и внутренняя отделка обеих церквей и всех зал». Общее руководство работами Николай поручил все тому же Клейнмихелю. И тот со своей задачей справился, разумеется, не без большой пользы для себя.

Через несколько дней вокруг уцелевших от огня кирпичных стен дворца начали ставить строительные леса, через 3 недели уже воздвигли временную кровлю, и одновременно с этим начали самым интенсивным образом очищать внутренние залы дворца от золы, пепла, мусора и обгоревших трупов.

Офицер-преображенец Дмитрий Гаврилович Колокольцов, очевидец и участник этих событий, писал через 45 лет, что в очистке дворца участвовали «все гвардейские полки беспромежуточно, по крайней мере, с месяц времени… Находили иных людей как заживо похороненных, других обезображенных и покалеченных. Множество трупов людей обгорелых и задохшихся от дыма было усмотрено почти по всему дворцу». (Справедливости ради следует сказать, что всем родственникам погибших Николай приказал выплачивать пенсии).

Когда мусор вывезли, а трупы похоронили, во дворец шли 2000 каменщиков и начали возводить стены, колонны, потолки и лестницы. А вскоре на строительство и отделку дворца каждый день выходили 6000-8000 человек. Стены, перекрытия и кровля дворца были возведены необычайно быстро, и без всякого промедления начались внутренние отделочные работы. Главной задачей было интенсивное и эффективное осушение только что воздвигнутых, совершенно сырых помещений. Для этого поставили 10 огромных специальных печей, непрерывно обогреваемых коксом, и 20 вентиляторов с двойными рукавами, выведенными в форточки. Все это, прогревая помещения и выкачивая сырость и вредные пары от красок, клея и других химических веществ делало воздух в помещениях сухим и чистым, поддерживало температуру на уровне +36 °C.

И все же де Кюстин, побывавший в Зимнем дворце сразу же после его второго рождения, писал: «Во время холодов от 25 до 30° шесть тысяч неизвестных мучеников, мучеников, не заслуживших этого, мучеников невольного послушания были заключены в залах, натопленных до 30° для скорейшей просушки стен. Таким образом, эти несчастные, входя и выходя из этого жилища великолепия и удовольствия, испытывали разницу в температуре от 50 до 60°. Мне рассказывали, что те из них, которые красили внутри самых натопленных зал, были принуждены надевать на голову шапки со льдом, чтобы не лишиться чувств в той температуре. Я испытываю неприятное чувство с тех пор, как видел этот дворец, после того, как мне сказали жизней скольких людей он стоил. Новый императорский дворец, вновь отстроенный, с такими тратами людей и денег, уже полон насекомых. Можно сказать, что несчастные рабочие, которые гибли, чтобы скорее украсить жилище своего господина, заранее отомстили за свою смерть, привив своих паразитов этим смертоносным стенам, уже несколько комнат дворца закрыты, прежде чем были заняты».

Как бы то ни было, но уже в марте 1839 года состоялось торжество, посвященное окончанию восстановления парадных залов. И хотя отделка покоев императорской фамилии продолжалась еще полгода, следует признать, что столь скорого исполнения необычайно сложных и многоплановых работ мировая практика прежде не знала. Да, пожалуй, и впоследствии ничего подобного не было. И совершенно справедливо, что все архитекторы, инженеры, скульпторы, художники и прочие созидатели нового дворца были осыпаны деньгами, подарками, чинами и орденами.

А Петр Андреевич Клейнмихель 29 марта 1839 года был возведен в графское Российской империи достоинство с пожалованием девиза «Усердие все превозмогает». Однако завистники, коих у новоиспеченного графа было более чем достаточно, тут же измыслили для его сиятельства уничижение, посетовав, что государю по примеру Румянцева-Задунайского, Суворова-Рымникского и Потемкина-Таврического надо бы было наречь нового графа Клейнмихелем-Дворецким.

Пестрый калейдоскоп

Алмаз «Шах»

В Алмазном фонде России есть камень весом в 88,7 карата, носящий название «Шах». По описанию французского путешественника Жана Тавернье, над троном Великих Моголов, украшенным сотнями изумрудов и рубинов, находился усыпанный драгоценными камнями балдахин. В центре его висел крупный алмаз «Шах», окруженный изумрудами и рубинами. Это подтверждается тем, что на «Шахе» есть бороздка для нити глубиной 0,5 мм.

По одной из версий, появление алмаза «Шах» в России связано с трагическим убийством Александра Сергеевича Грибоедова. Как говорилось выше, в апреле 1828 года он был направлен в Тегеран послом, где проводил жесткую линию, направленную на выполнение условий Туркманчайского мира. 30 января 1829 года толпа фанатиков-мусульман разгромила здание русской миссии в Тегеране и убила посла Грибоедова. Чтобы каким-то образом загладить вину перед русским царем, в Петербург с персидским принцем Хозреф-Мирзой был послан великолепный алмаз «Шах».

Чье мнение важнее

Проводя в начале 1840-х годов очередную малопопулярную финансовую реформу, министр финансов Е. Ф. Канкрин услышал обычное восклицание: «Что скажет Европа?». – «Эх, господа, – ответил он на это, – у нас только и разговору да беспокойства: „Что скажет Европа?“ Что скажет Россия, вот что для нас должно быть важнее всего».

Курьез фамилии

Известный литератор Нестор Васильевич Кукольник (1809-1868) – приехав однажды в Севастополь, нанес визит градоначальнику. Тот, услышав фамилию и не зная, кто перед ним, раздраженно ответил: «Ну, хорошо, хорошо. Обратитесь в полицию и вам отведут место на площади». Увидев удивление на лице посетителя, он добавил: «Мне, батюшка, нет времени возиться со всякими фокусниками, кукольниками, а уж когда устроите на площади свой балаган, я как-нибудь зайду взглянуть на ваших кукол».

Василий, ставший Василисой

Александр Иванович Герцен (1812-1870) в 1837 году во время службы в Вятке натолкнулся при ревизии на «Дело о перечислении крестьянского мальчика Василия в женский пол». Затребовав к себе это дело, он узнал, что лет 15 тому назад пьяненький священник окрестил девочку вместо Василисы Василием, внеся ее под мужским именем в метрику. Когда подошла пора рекрутского набора, отец девочки, не желая платить за несуществующего сына и рекрутскую, и подушную подать, так как ту и другую платили только за сыновей, подал прошение в полицию. Полиция отказала мужику на том основании, что он пропустил 10-летнюю давность. Тот пошел к губернатору, который и распорядился произвести медицинское переосвидетельствование, параллельно начав переписку с духовной консисторией, которая через несколько лет признала девочку девочкой.

Бессилие самодержца

Берлинскому художнику Францу Крюгеру (1797-1857) за отлично написанный портрет Николай I велел подарить золотые часы, усыпанные бриллиантами. Однако чиновники дворцового ведомства принесли Крюгеру только золотые часы, на которых не было ни одного бриллианта. Николай I, узнав об этом, сказал художнику: «Видите, как меня обкрадывают! Но если бы я захотел по закону наказать всех воров моей империи, для этого мало было бы и всей Сибири, а Россия превратилась бы в такую же пустыню, как Сибирь».

30 сребреников в огласку всем

Однажды с петербургской гауптвахты на имя Николая I поступил донос, написанный содержащимся там под стражей морским офицером. Моряк писал, что вместе с ним сидел один гвардейский офицер, которого на несколько часов отпустил домой заступивший на караул новый караульный начальник, оказавшийся другом арестованного.

Николай, установив, что жалобщик прав, отдал обоих офицеров – и арестованного, и освободившего его начальника караула – под суд, который разжаловал того и другого в рядовые. Император внутренне испытывал омерзение к доносчику, однако законник победил в Николае рыцаря, и он велел выдать моряку одну треть месячного жалования, но обязательно записать в его послужном формуляре, за что именно тот получил царскую награду.

Верность данному слову

Больной и старый адмирал Михаил Петрович Лазарев (1788-1851) был на прощальной аудиенции у Николая I и так растрогал императора, что тот пригласил его остаться на обед.

– Не могу, государь, я дал слово обедать у адмирала…

И Лазарев назвал фамилию своего старого сослуживца, который был тогда в крайней немилости у Николая. Взглянув на хронометр, Лазарев поклонился и вышел. Вошедшему в кабинет А. Ф. Орлову царь сказал: «Представь себе, есть в России человек, который не захотел со мной обедать».

«Помо д’оро» – «яблоко золотое»

Помидоры были привезены в Европу из Америки и назывались сначала «перуанскими золотыми ябло-ками» войдя в обиход, как декоративные комнатные растения. Затем за ними утвердилось итальянское название «помо д’оро» – «яблоко золотое», отсюда и «помидор». Съедобными помидоры стали в начале XIX века – сначала в Италии, а потом в Чехии и Португалии. В Россию помидоры попали в 1850 году. Их начали возделывать в Крыму и в окрестностях Одессы, затем по всей Новороссии, а потом уже и в более северных областях.

«Спешите делать добро»

В Москве в переулке Мечникова, во дворе дома № 5, установлен бюст «святому доктору» – врачу-филантропу Федору Петровичу Гаазу (1780-1853). Этот бюст работы скульптора Николая Андреевича Андреева (1873-1932) был установлен в 1909 году во дворе больницы, где работал доктор и которая в памяти множества людей осталась «гаазовской больницей», хотя официально называлась «Полицейской больницей». В нее собирали больных бродяг, арестантов и нищих.

Доктор Гааз приехал в Россию из Германии в начале XIX века, поселился в Москве и вскоре был назначен главным врачом Павловской больницы на Серпуховке. В 1812 году он стал военным врачом, а с 1828 года являлся членом московского губернского Тюремного комитета. Здесь в полной мере и проявились филантропические склонности, милосердие и великое человеколюбие Гааза. Став в 1829 году главным врачом всех московских тюрем, Гааз добился отмены кандалов для больных и старых арестантов, а прочим – замены тяжелых кандалов на более легкие («гаазовские»). Он добился, чтобы открыли специальную тюремную больницу на 120 коек, а сам жил во флигеле «Полицейской больницы», раздавая все, что заработал, бедным и увечным.

Гааз написал книгу «Обращение к женщинам», одна из фраз которой могла бы стать девизом его жизни: «Спешите делать добро». Эту фразу скульптор Андреев поместил на постаменте памятника «святому доктору».

Первая Всемирная выставка

1 мая 1851 года в Лондоне торжественно открылась первая Всемирная выставка. 39 стран в специально построенном «Хрустальном дворце» представили около 800 000 экспонатов. Русский отдел размещался на площади 13 000 кв. футов, которая была в 6 раз меньше французской и в 2 раза меньше бельгийской. Но даже и эта площадь не была заполнена полностью: 400 русских экспонентов выставили главным образом сырье и продукцию сельского хозяйства (рожь, ячмень, кукурузу, шафран, хлопок). Особое одобрение жюри получили манная и гречневая крупы, неоднократно испытанные при приготовлении разных блюд и неизменно нравившиеся англичанам. Впервые попробовали они и черную икру.

Из 130 наград, присвоенных русским экспонатам, около 40 получила продукция сельского хозяйства, а 3 самые высшие – придворные ювелиры: владелец фабрики серебряных изделий, член Петербургской академии художеств И. Сазиков и владелец малахитовой фабрики А. Н. Демидов. Особый интерес проявили посетители к изделиям из малахита. На первом месте безусловно, были малахитовые двери высотой 5,5 м, покрытые 30 000 кусочков малахита, подобранных и склеенных по оттенкам и рисунку камня. Эту дверь 350 рабочих делали целый год.

Награду получил и 8-пудовый серебряный подсвечник, у основания которого была изваяна из серебра скульптурная группа. Она изображала раненного на Куликовом поле Дмитрия Донского, выслушивающего сообщение об одержанной победе от стоящего перед ним спешенного конника, держащего под уздцы коня. Авторами этой группы были знаменитые скульпторы Петр Карлович Клодт (1805-1867) и Иван Петрович Витали (1794-1855).

Из других изделий англичане отметили русские ситцы, миткаль, плис, парчу, шелка, бархат и плюш, а также образцы холодного оружия – клинки и кинжалы.

ОТЗЫВЫ СОВРЕМЕННИКОВ О МИНУВШЕМ ЦАРСТВОВАНИИ

Царствование Николая I получило самые разные оценки, но наиболее умные и честные люди считали его апофеозом самодержавного произвола.

Благодетельные распоряжения хуже разгула стихий

Член Государственного совета, адмирал, граф Николай Семенович Мордвинов, единственный из членов Верховного уголовного суда над декабристами, отказавшийся подписать им смертные приговоры, человек, которого за ум и благородство называли «русским Вашингтоном», сказал о делах в государстве: «У нас решительно ничего нет святого. Мы удивляемся, что у нас нет предприимчивых людей, но кто же решится на какое-нибудь предприятие, когда не видит ни в чем прочного ручательства, когда знает, что не сегодня, так завтра по распоряжению правительства его законно ограбят и пустят по миру. Можно принять меры противу голода, наводнения, противу огня, моровой язвы, противу всяких бичей земных и небесных, но противу благодетельных распоряжений правительства – решительно нельзя принять никаких мер».

Легче умереть, чем признать свою вину

Выпускник Пажеского корпуса и Академии генерального штаба гвардейский офицер Иван Федорович Савицкий, вскоре после смерти Николая вышедший в отставку, а затем эмигрировавший, высказал о причинах самоубийства императора следующее соображение: «30 лет это страшилище в огромных ботфортах, с оловянными пулями вместо глаз, безумствовало на троне, сдерживая рвущуюся из-под кандалов жизнь, тормозя всякое движение, расправляясь с любым проблеском свободной мысли, подавляя инициативу, срубая каждую голову, осмеливающуюся подняться выше уровня, начертанного рукою венценосного деспота. Окруженный льстецами, лжецами, не слыша правдивого слова, он очнулся только под гром орудий Севастополя и Евпатории. Гибель его армии – опоры трона – раскрыла царю глаза, обнаружив всю пагубность и ошибочность его политики.

Но для деспота, одержимого непомерным тщеславием и самомнением, легче оказалось умереть, наложить на себя руки, чем признать свою вину».

«Ты был не царь, а лицедей»

Близкий ко двору поэт Федор Иванович Тютчев написал в связи со смертью Николая I следующее:

Ты был не царь,

а лицедей,

Не Богу ты служил

и не России.

Служил ты суете своей.

ВЫДАЮЩИЕСЯ ПИСАТЕЛИ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX ВЕКА

Александр Сергеевич Пушкин (1825-1837)

С конца 1820-х годов поэт стал уделять много внимания истории России. В 1828 году появилась его поэма «Полтава», в 1833 году – «Медный всадник» и «История пугачевского бунта», а в 1836 году – повесть «Капитанская дочка».

В это же время достигает расцвета и поэтическое творчество А. С. Пушкина, что особенно ярко подтвердила осень 1830 года, проведенная им в селе Болдино Нижегородской губернии, где он написал около 30 прекрасных стихотворений. В начале 1831 года Пушкин венчается в Москве с Н. Н. Гончаровой, сыгравшей – не по ее воле – роковую роль в его судьбе.

Фрагменты стихотворений, афоризмы и крылатые слова Пушкина

• А счастье было так возможно, так близко.

• Блажен, кто смолоду был молод, Блажен, кто вовремя созрел.

• Бойцы вспоминают минувшие дни…

• Властитель дум.

• Гений и злодейство – две вещи несовместные.

• Глаголом жги сердца людей.

• Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно. Не уважать оной есть постыдное малодушие.

• Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.

• Да здравствует Солнце! Да скроется тьма!

• Здравствуй, племя, младое, незнакомое!

• И всюду страсти роковые, И от судеб защиты нет.

• Иных уж нет, а те далече.

• И пыль веков от хартий отряхнув…

• Нет правды на земле, но правды нет и выше.

• Ох, тяжела ты, шапка Мономаха!

• Чтение – вот лучшее ученье!

• Что день грядущий мне готовит?

• Что слава? Яркая заплата На ветхом рубище певца.

Петр Яковлевич Чаадаев

Петр Яковлевич Чаадаев родился 27 мая 1794 года в Москве. Его отец вел происхождение от одного из сыновей Чингисхана – Чагатая. Не менее знатной была и его мать – урожденная княжна Щербатова. Получив прекрасное домашнее образование, в 1808 году он поступил в Московский университет и через 3 года окончил его. В университете сблизился с будущими декабристами – Н. И. Тургеневым и И. Д. Якушкиным. В 1812-1814 годах участвовал в Отечественной войне и Заграничных походах. С 1816-го – член московской масонской ложи «Соединенные друзья», в которой состояли и другие будущие декабристы. В 1819 году вступил в декабристский «Союз благоденствия», а в 1821-м – в «Северное общество», но активной деятельностью не занимался. В 1823-1826 годах путешествовал по Европе, побывал в Германии, Франции и Англии. Познакомился с выдающимися религиозными философами Фридрихом Шеллингом и Фелисите Ламенне, оказавшими на него глубокое и сильное влияние. Возвратившись на родину, жил в Москве. В 1829-1831 годах написал свое главное произведение – «Письма о философии истории», более известное как «Философические письма». В 1836 году опубликовал первое письмо в журнале «Телескоп», после чего журнал был закрыт, а главный редактор Н. И. Надеждин сослан в Усть-Сысольск. Чаадаева объявили сумасшедшим и подвергнули длительному домашнему аресту. Его сетования по поводу того, что Россия из-за ксенофобии и принадлежности к православию оказалась оторванной от Европы и католического мира, а из-за национального самодовольства русских воспринималась миром как чужеродный элемент, были совершенно неприемлемы для официальной государственной идеологии «Православия, Самодержавия и Народности».

Умер Чаадаев 14 апреля 1856 года в Москве.

Избранные места из произведений и писем Чаадаева

• Вся наша история – продукт природы того необъятного края, который достался нам в удел. Это она расселяла нас во всех направлениях и разбросала в пространстве с первых же дней нашего существования.

• Глуповатое благополучие, блаженное самодовольство – вот наиболее выдающаяся черта эпохи у нас, и что особенно замечательно, это то, что как раз в то время, когда все эти слепые и страстные национальные самоутверждения, враждебные друг другу, унаследованные христианскими народами от времени язычества, сглаживаются и все цивилизованные нации начинают отрекаться от презрительного самодовольства в своих отношениях, нам взбрело в голову стать в позу бессмысленного созерцания наших воображаемых совершенств.

• Думаете ли вы, что такая страна, которая в ту самую минуту, когда она призвана взять в свои руки принадлежащее ей по праву будущее, сбивается с истинного пути настолько, что выпускает это будущее из своих неумелых рук, действительно достойна этого будущего?

• Приходится решить, может ли народ, раз осознавший, что он в течение века шел по ложному пути, в один прекрасный день простым актом сознательной воли вернуться по пройденному следу, порвать с ходом своего развития, начать его сызнова, воссоединить порванную нить своей жизни на том самом месте, где она некогда, не очень-то ясно каким образом, оборвалась.

• Россия, если только она уразумеет свое призвание, должна принять на себя инициативу проведения всех великодушных мыслей, ибо она не имеет привязанностей, страстей, идей и интересов Европы.

• Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, со склоненной головой, с закрытыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если хорошо понимает ее. Я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной. Я люблю мое Отечество, как Петр Великий научил меня любить его. Мне чужд, признаюсь, этот блаженный патриотизм, этот патриотизм лени, который умудряется все видеть в розовом свете и носится со своими иллюзиями.

Александр Сергеевич Грибоедов

А. С. Грибоедов родился 4 января 1795 года в Москве, в старинной дворянской семье. Получил всестороннее домашнее образование. В 11 лет поступил в Московский университет и в 1810 году – в 15 лет – окончил два факультета (словесности и юридический) затем продолжал учиться на физико-математическом факультете. В 1812 году поступил добровольцем в армию, но в военных действиях не участвовал.

В 1817 году стал служить в Министерстве иностранных дел. В Санкт-Петербурге познакомился с А. С. Пушкиным и П. Я. Чаадаевым. К этому времени относятся и первые драматургические опыты Грибоедова – комедии «Своя семья» и «Студент». В 1818 году его назначили секретарем русской миссии в Тегеране, а с 1822 года он стал еще и секретарем по дипломатической части генерала от инфантерии А. П. Ермолова – командующего русскими войсками на Кавказе и одновременно чрезвычайного и полномочного посла в Тегеране. Находясь в Тифлисе, Грибоедов начал писать комедию «Горе уму», впоследствии более известную под названием «Горе от ума», а завершил работу над главным произведением своей жизни в 1824 году в Санкт-Петербурге. Цензура запретила публикацию текста пьесы, и в 1825 году были опубликованы лишь небольшие отрывки из нее в альманахе «Русская Талия». Познакомившись с текстом комедии, Пушкин так охарактеризовал ее: «О стихах я не говорю: половина должна войти в пословицу». Возвратившись в 1825 году на Кавказ, Грибоедов вскоре был арестован и отвезен в Санкт-Петербург, где провел несколько месяцев как подследственный по делу декабристов. Однако доказательств его вины не было, и он вернулся в Тифлис, а в апреле 1828 года был назначен послом в Тегеран. Проводил твердую политическую линию уважения к России и ее требованиям. Это вызвало ненависть реакционных кругов Ирана к русскому послу. И 30 января 1829 года он был убит толпой религиозных фанатиков, совершивших нападение на русскую миссию.

Тело Грибоедова было перевезено в Тифлис и похоронено в пантеоне Грузии, на горе Мтацминда.

«Крылатые» слова и афоризмы из комедии «Горе от ума»

• А впрочем, он дойдет до степеней известных, Ведь нынче любят бессловесных.

• А судьи кто?

• Ах, боже мой! Что станет говорить Княгиня Марья Алексевна!

• Ах! Злые языки страшнее пистолета.

• Ба! Знакомые все лица!

• Блажен, кто верует, тепло ему на свете!

• В мои лета не должно сметь Свои суждения иметь.

• Минуй нас пуще всех печалей И барский гнев, и барская любовь.

• Служить бы рад, прислуживаться тошно.

• Смешенье языков французского с нижегородским.

• Свежо предание, а верится с трудом.

• Числом поболее, ценою подешевле.

• Шел в комнату, попал в другую.

• Шумим, братец, шумим.

Николай Васильевич Гоголь

Н. В. Гоголь родился 20 марта 1809 года в селе Большие Сорочинцы Миргородского уезда Полтавской губернии, в семье небогатых помещиков. С 1821 по 1828 год учился в Нежинской гимназии высших наук на Черниговщине, основанной за год до его поступления князем А. А. Безбородко. Здесь у Гоголя проявилась любовь к литературе, театру и живописи. Окончив гимназию, он переехал в Санкт-Петербург и в 1829 году опубликовал свой первый литературный труд – поэму «Ганц Кюхельгартен», который не имел никакого успеха. В 1831 году Гоголь познакомился с Пушкиным, и это оказало сильное положительное влияние на становление и развитие его творческого характера. В 1831-1832 годах Гоголь написал «Вечера на хуторе близ Диканьки», сделавшие его знаменитым. После публикации сборников «Арабески» и «Миргород» (оба в 1835 году) В. Г. Белинский назвал Гоголя «главою литературы, главою поэтов». В 1836 году на сцене Александринского театра был поставлен «Ревизор». Постановка пьесы вызвала у Гоголя глубокое разочарование, так как его социальная комедия была низведена до уровня водевиля. Он впал в глубокую депрессию и летом того же года уехал в Рим, где начал работу над романом «Мертвые души» (первый том был опубликован в 1842 году.). Вскоре вышло 4-томное собрание его сочинений, в котором была напечатана и повесть «Шинель», ставшая вместе с «Мертвыми душами» манифестом зарождающегося русского критического реализма. Последующие годы прошли у Гоголя в религиозно-философских поисках и осмыслении своего места и своих задач в жизни. Плодом этих исканий стали «Выбранные места из переписки с друзьями» (1847), представлявшие собой наставление всему русскому обществу к моральному обновлению. В 1848 году он вернулся в Россию, продолжил работу над вторым томом «Мертвых душ», но не был удовлетворен тем, что написал, и 12 февраля 1852 года сжег рукопись романа. А через 9 дней после этого, впав в мрачное, непреходящее уныние, скончался. Н. Г. Чернышевский назвал его «мучеником скорбной мысли и благих намерений».

Умер Гоголь 21 февраля 1852 года в Москве.

Избранные мысли и «крылатые» слова Гоголя

• Архитектура – тоже летопись мира: она говорит тогда, когда уже молчат и песни, и преданья.

• Ах, какой пассаж!

• Борзыми щенками брать.

• Галантерейное, черт возьми, обхождение.

• Дама приятная во всех отношениях.

• Едва ли есть высшее наслаждение, как наслаждение творить.

• Какого горя не уносит время? Какая страсть уцелеет в неравной борьбе с ним?

• Легкость необыкновенная в мыслях.

• Мертвые души.

• Не по чину берешь!

• Нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырывалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово.

• Театр – это такая кафедра, с которой можно много сказать миру.

• Унтер-офицерская вдова сама себя высекла.

• Чем истины выше, тем нужно быть осторожнее с ними, иначе они вдруг обратятся в общие места, а общим местам уже не верят.

• Чему смеетесь? Над собой смеетесь!

Михаил Юрьевич Лермонтов

М. Ю. Лермонтов родился 3 октября 1814 г. в Москве, в семье отставного капитана. Мать его – Мария Михайловна Лермонтова (урожденная Столыпина) рано умерла, и мальчика взяла к себе богатая и знатная бабушка – Е. А. Арсеньева, в усадьбе которой, в селе Тарханы Пензенской губернии, и прошло его детство. Он получил разностороннее образование. С 4 до 11 лет Лермонтов трижды побывал с родными на Кавказе, что производило на него всякий раз сильное впечатление. В 1828-1830 годах он учился в Благородном пансионе, а в 1830-1832 годах – в Московском университете, одновременно с В. Г. Белинским и А. И. Герценом. Не окончив университет, Лермонтов уехал в Санкт-Петербург, где поступил в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, проведя в ней два «страшных года, заполненных муштрой». В 1834 году он был выпущен корнетом и начал службу в лейб-гвардии гусарском полку, дислоцированном в Царском Селе. Наблюдения за жизнью света позволили Лермонтову написать драму «Маскарад» (1835). В 1837 году, сразу после смерти Пушкина, он написал стихотворение «Смерть Поэта», мгновенно разошедшееся в списках по всей России, за что был арестован и переведен в Нижегородский гусарский полк, стоявший в Грузии. 1838-1840-е годы Лермонтов провел в Петербурге, в своем старом полку, создав здесь множество прекрасных стихотворений, регулярно публикуемых в журналах и альманахах. Это и романтическая поэма «Мцыри», и основная часть поэмы «Демон», и программные стихи «Поэт» и «Завещание». B феврале 1840 года Лермонтов за дуэль с сыном французского посла Барантом был предан военному суду и снова выслан на Кавказ. Там он написал лучшие свои стихотворения: «Родина», «Утес», «Спор», «Листок», «Нет, не тебя так пылко я люблю», «Пророк» и др. Все они были созданы незадолго до смерти. Смерть настигла его во время дуэли с отставным майором Н. С. Мартыновым в окрестностях Пятигорска 15 июля 1841 года.

Похоронен Лермонтов в селе Тарханы Пензенской губернии.

Предание из детства Лермонтова

О детстве М. Ю. Лермонтова сохранилось несколько преданий. Одно из них живет до наших дней среди крестьян селаТарханы.

Однажды в день рождения Миши Лермонтова его бабушка Елизавета Алексеевна Арсеньева, безумно любившая рано осиротевшего внука, спросила его:

– Что подарить тебе, Мишенька?

И он ответил:

– Дайте мне один день поуправлять имением.

Бабушка согласилась, а когда к барскому дому пришли крестьяне, чтобы поздравить мальчика с днем рождения, он подарил им рощу, Долгую рощу, как ее называли.

На следующий день бабушка отобрала ее назад.

Однако в следующий день рождения Мишенька сумел настоять на своем. Тогда крестьяне собрали на подарок молодому барину 36 рублей – немалые деньги – и купили красивого серого коня. Мальчик был несказанно рад чудесному подарку и упросил бабушку дать мужикам из Долгой рощи столько леса, сколько нужно будет каждому из них, чтобы построить для себя по новой избе. Бабушка разрешила, и вскоре в деревне появилась новая улица, над каждой избой которой красовался искусно вырубленный деревянный конек.

Фрагменты стихотворений и избранные мысли Лермонтова

• А он, мятежный, просит бури, Как будто в бурях есть покой!

• Была без радости любовь, Разлука будет без печали.

• Все это было бы смешно, Когда бы не было так грустно.

• Где нам, дуракам, чай пить.

• Герой нашего времени.

• Забыться и заснуть.

• И скучно, и грустно, и некому руку подать.

• К добру и злу постыдно равнодушны.

• На ловлю счастья и чинов.

• Насмешка горькая обманутого сына Над промотавшимся отцом.

• Одна, но пламенная страсть.

• Хуже смерти ничего не случается – а смерти не минешь.

Федор Иванович Тютчев

Ф. И. Тютчев родился 23 ноября 1803 года в селе Овсуг, неподалеку от Брянска, в старинной дворянской семье. Поступив в Московский университет в 16 лет, Тютчев в тот же год (1819) выступил в печати с первым стихотворением – вольным переложением из Горация. В 1821 году он окончил словесное отделение историко-филологического факультета и был зачислен на дипломатическую службу. В 1822-1837 годах состоял при русской миссии в Мюнхене (Бавария), а в 1837-1839 годах в Турине – столице Сардинского королевства (Италия). В 1836 году Пушкин, восхищенный стихами Тютчева, напечатал их в журнале «Современник». В 1844 году Тютчев возвратился в Россию и с 1848 года стал служить старшим цензором Министерства иностранных дел. В 1854 году вышел первый сборник его стихов, и Тютчев сразу же занял свое место среди лучших поэтов России. Революции 30-40-х годов XIX века в Европе, с их баррикадами и кровью, заставляют Тютчева признать благодетельную силу русского самодержавия, которое, по его мысли, должно стать оплотом для славянских народов, миссией коих является борьба с европейскими революциями.

Лирика Тютчева была пронизана тревогой за судьбы мира, природы и человека, который, как считал поэт и мыслитель, обречен на вечный бой со всеми зловещими силами природы и общества, на борьбу отчаянную и безнадежную, но все же составляющую существо человече-ского бытия. Другая важнейшая часть лирики Тютчева – природа, причем он одним из первых русских поэтов увидел в русских пейзажах, метелях и грозах особый национальный колорит, который впоследствии стал доминирующим мотивом в стихах многих поэтов XIX-XX веков.

Многие стихи Тютчева, музыкальные и выразительные, стали романсами и песнями.

Скончался Тютчев 15 июля 1873 года в Царском Селе.

Тютчев о смерти Пушкина

Ф. И. Тютчев искренне почитал великого поэта. В 1837 году на смерть Пушкина откликнулись многие поэты, среди них был и Ф. И. Тютчев. Он написал стихотворение «29 января 1837», заканчивающееся знаменитым четверостишием:

Вражду твою пусть Тот рассудит,

Кто слышит пролитую кровь…

Тебя ж, как первую любовь,

России сердце не забудет!..

Гнилой Запад и милая Россия

Возвращаясь в Россию из-за границы, Тютчев написал жене своей из Варшавы: «Я не без грусти расстался с этим гнилым Западом, таким чистым и полным удобств, чтобы вернуться в эту многообещающую в будущем грязь милой Родины».

Огонь из мыла

В 1869 году Московская городская дума выступила с политическим адресом (заявлением), причем довольно умеренным. Однако и на него правительство прореагировало крайне раздраженно. По этому поводу Тютчев сказал: «Всякие попытки к политическим выступлениям в России равносильны стараниям высекать огонь из куска мыла».

Избранные фрагменты из стихотворений Тютчева

Напрасный труд – нет, их не вразумишь.

Чем либеральней, тем они пошлее.

Цивилизация для них – фетиш.

Но недоступна им ее идея.

Как перед ней не гнитесь, господа,

Вам не снискать признанья от Европы:

В ее глазах вы будете всегда

Не слуги просвещенья, а холопы.

//-- * * * --//

Счастлив, кто гласом твердым, смелым,

Забыв их сан, забыв их трон,

Вещать тиранам закоснелым

Святые истины рожден!

И ты великим сим уделом

О, муз питомец, награжден!

//-- * * * --//

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать -

В Россию можно только верить.

Виссарион Григорьевич Белинский

В. Г. Белинский родился 30 мая 1811 года в крепости Свеаборг близ Хельсинки (Финляндия), в семье флотского фельдшера. В 1816 году семья переехала в уездный город Чембар Пензенской губернии, где его отец стал служить лекарем. В 1822-1824 годах Белинский учился в Чембарском уездном училище, а потом еще 4 года в Пензенской гимназии, после чего в 1829 году поступил на словесное отделение Московского университета. В 1831 году он выступил в журнале «Листок» с первыми стихами и рецензией на драму А. С. Пушкина «Борис Годунов». На следующий год был исключен из университета за «дурное направление мыслей», которое было обнаружено в его трагедии «Дмитрий Калинин». В 1833 году критические литературные статьи Белинского появились в журнале «Телескоп», а на следующий год в газете «Молва» была напечатана его первая большая статья «Литературные мечтания», отличавшаяся целостностью концепции, основанной на трудах передовых немецких философов: Канта, Фихте и Гегеля. В 1837 году он уехал лечиться от туберкулеза в Пятигорск и здесь познакомился с М. Ю. Лермонтовым. Осенью 1839 года Белинский переехал в Санкт-Петербург, где стал работать в журнале «Отечественные записки», сотрудничая с А. И. Герценом и И. С. Тургеневым. Добился признания как лучший литературный критик России. Разойдясь с редактором «Отечественных записок» А. А. Краевским в вопросах мировоззренческих и методологических, Белинский ушел из журнала, а с начала 1847 года и до конца своих дней руководил отделом критики журнала «Современник», редактором которого был Н. А. Некрасов. Болезнь Белинского все более обострялась, и летом 1846 года он был на юге России, а с мая по октябрь 1847 года лечился в Силезии; побывал он и в Париже, где встретился с Герценом. В июне 1847 года, находясь на курорте Зальцбрунн, он написал «Письмо к Гоголю», в котором дал резко отрицательную оценку его книги «Выбранные места из переписки с друзьями». Важнейшими сочинениями Белинского оставались ежегодные обзоры состояния русской литературы. Практически ни одно значительное явление русской литературы не проходило мимо его внимания и принципиальной оценки.

Умер он 26 мая 1848 года в Санкт-Петербурге.

Избранные мысли и афоризмы Белинского

• Апатия и лень – истинное замерзание души и тела.

• Без страстей и противоречий нет жизни, нет поэзии. Лишь бы только в этих страстях и противоречиях была бы разумность и человечность, и их результаты вели бы человека к его цели.

• Борьба есть условие жизни: жизнь умирает, когда оканчивается борьба.

• Брак есть действительность любви. Любить истинно может только вполне созревшая душа, и в таком случае любовь видит в браке свою высочайшую награду и при блеске венца не блекнет, а пышнее распускает свой ароматный цвет, как при лучах солнца.

• Вдохновение не есть исключительная принадлежность художника: без него недалеко уйдет и ученый, без него немного сделает даже и ремесленник, потому что оно везде, во всяком деле, во всяком труде.

• Видеть и уважать в женщине человека – не только необходимое, но и главное условие возможности любви для порядочного человека нашего времени.

• Всякая благородная личность глубоко сознает свое кровное родство, свои кровные связи с Отечеством.

• Всякая крайность есть родная сестра ограниченности.

• Глупо для переезда через лужу на челноке раскладывать перед собою морскую карту.

• Есть много родов образования и развития, и каждое из них важно само по себе, но всех их выше должно стоять образование нравственное.

• Из всех критиков самый великий, самый гениальный, самый непогрешимый – время.

• Из всех родов славы самая лестная, самая великая, самая неподкупная слава – народная.

• Из всех страстей человеческих, после самолюбия, самая сильная, самая свирепая – властолюбие.

• Истина выше людей и не должна бояться их.

• Найти свою дорогу, узнать свое место – в этом все для человека, это для него значит сделаться самим собой.

• Не надо и в шутку лгать и льстить. Пусть думает о тебе всякий, что ему угодно, а ты будь тем, что ты есть.

• Подлецы потому и успевают в своих делах, что поступают с честными людьми, как с подлецами, а честные люди поступают с подлецами, как с честными людьми.

• Пьют и едят все люди, но пьянствуют и обжираются только дикари.

• Только в силе воли заключается условие наших успехов на избранном поприще.

• Только золотая посредственность пользуется завидною привилегией – никого не раздражать и не иметь врагов и противников.

• Убеждение должно быть дорого потому только, что оно истинно, а совсем не потому, что оно наше.

• У души, как и у тела, есть своя гимнастика, без которой душа чахнет, впадает в апатию бездействия.

• Человек страшится только того, чего не знает, знанием побеждается всякий страх.

• Человек ясно выражается, когда им владеет мысль, но еще яснее, когда он владеет мыслию.

• Эгоизм изворотлив, как хамелеон.

НАЧАЛО ЦАРСТВОВАНИЯ АЛЕКСАНДРА II

Первые шаги нового императора

Новый император Александр II на следующий день после смерти своего отца, выступая 19 февраля 1855 года в Государственном совете, заявил: «Покойный родитель в последние часы жизни сказал мне: „Сдаю тебе мою команду, но, к сожалению, не в том порядке, как желал, оставляю тебе много трудов и забот“. На первых порах эти многие „труды и заботы“ оказались для Александра непосильными. А. Ф. Тютчева, внимательно наблюдавшая за царской четой, менее чем через год, в январе 1856 года, записала:

«Император – лучший из людей. Он был бы прекрасным государем в хорошо организованной стране и в мирное время, там, где приходилось бы только охранять, но ему недостает темперамента преобразователя. У императрицы тоже нет инициативы… Они слишком добры, слишком чисты, чтобы понимать людей и властвовать над ними. В них нет той мощи, того порыва, которые овладевают событиями и направляют их по своей воле; им недостает струнки увлечения… Сам того не ведая, он вовлечен в борьбу с могучими силами и страшными стихиями, которых он не понимает».

А русское общество (по крайней мере, просыпавшаяся российская интеллигенция), понимало, что дела в стране обстоят довольно грустно. Горько было видеть, что оставил после себя «Незабвенный» – император Николай I. И вот под названием «Грустное» в списках появилось стихотворение неизвестного автора, имевшее подзаголовок: «На восшествие Александра II на престол»:

Грустно матушке России,

Грустно юному царю.

Царь покойный гнуть лишь выи

Дворню выучил свою.

Грустно! – думаю я часто

Про отечество отцов:

Незабвенный лет ведь на сто

Под себя, – ведь это каста, -

Заготовил молодцов.

В тот же день, 19 февраля, в соборе Зимнего дворца министр юстиции граф В. Н. Панин зачитал «Манифест» о воцарении, а духовник царя и царицы протопресвитер В. Б. Бажанов привел всех присутствующих сановников к присяге. Каждый из них приложился к Евангелию и кресту и подписал присяжный лист.

Все высшие сановники империи остались на своих местах. Перемены произошли только в армии и на флоте. Из-за отставки А. С. Меншикова, который был и командующим армией в Крыму, и военно-морским министром, в Крым был назначен князь М. Д. Горчаков, а главным начальником флота и руководителем морского ведомства стал брат императора – великий князь Константин Николаевич.

В это же самое время канцлер князь А. М. Горчаков вот уже третий месяц находился на переговорах в Вене, где шла речь об условиях будущего мира. Но пока тянулись совершенно бесплодные прения, союзники активизировали действия в Крыму и 28 марта 1855 года начали самую ожесточенную бомбардировку Севастополя, продолжавшуюся 9 суток. Горчаков покинул Вену, и война в Крыму ожесточилась еще более. 26 мая союзники овладели Волынским и Селенгинским редутами и Камчатским люнетом, после чего артиллерийский огонь союзников стал убийственным: Нахимов был убит, Тотлебен тяжело ранен. Ежедневно потери составляли до 300 человек.

Горчаков под сильнейшим давлением царя вынужден был решиться на контрнаступление и 4 августа начал атаку на Черной речке, хотя и сам он, и все генералы были убеждены в неудаче. Так и случилось: атака была отбита, и русские, потеряв около 10 000 человек, отошли на исходные позиции. На следующий день союзники еще более усилили огонь по городу, сделав его практически непрерывным, в результате чего ежедневные потери стали превышать 1000 человек, а в конце августа – около 3000. После генерального штурма союзников 28 августа русские оставили южную сторону Севастополя, взорвав пороховые погреба и затопив последние корабли. Героическая оборона, продолжавшаяся 349 дней и стоившая России более 100 000 жизней, закончилась. Но Александр решил бороться дальше.

В сентябре 1855 года вместе со всеми своими братьями он посетил Крым и Николаев, демонстрируя решимость стоять до конца. Он объехал позиции, вникая во все детали истинного положения войск, приказал готовить город и порт Николаев к обороне и распорядился наградить всех участников обороны Севастополя серебряной медалью на георгиевской ленте «За защиту Севастополя».

Заключение мира и правительственные перемены

После нескольких попыток прозондировать возможность заключения мира без выплаты Россией контрибуции и территориальных уступок Александр 20 декабря 1855 года собрал совещание ближайших своих сановников: Нессельроде, военного министра Долгорукова, Киселева, Орлова, Воронцова, статс-секретаря графа Блудова и великого князя Константина Николаевича, чтобы принять решение, на каких условиях и каким образом должен быть заключен мир. П. Д. Киселев, начавший прения, заявил, что перспектив победить союзников у России нет, а дальнейшие кампании только ухудшат положение. Большинство высказалось так же.

3 января 1856 года состоялось второе совещание, оказавшееся еще более единодушным, и Александр согласился на мирные переговоры. Они начались в Париже 13 февраля и продолжались до 18 марта. Россия возвратила Карс, а союзники – Севастополь. Черное море объявлялось нейтральным, все державы дали обязательство не вмешиваться в дела Турции, – такими были главные итоги Парижского мирного договора.

Стабилизировав внешнеполитическое положение страны, Александр тотчас же приступил к приведению в устойчивое состояние и дел внутриполитических. Сразу же после подписания мирного договора произошли серьезные перемены в правительстве. Был отставлен председатель Государственного совета и Комитета министров князь А. И. Чернышев, передавший свои посты графу А. Ф. Орлову, возглавлявшему русскую делегацию на конгрессе в Париже. На его место – шефа жандармов и начальника Третьего отделения – был назначен бывший военный министр князь В. А. Долгоруков, которого заменил Н. О. Сухозанет. Министром внутренних дел стал С. С. Ланской, а место Клейнмихеля занял К. В. Чевкин. Сменен был и «вечный канцлер» К. В. Нессельроде. Его преемником стал князь А. М. Горчаков. Были произведены замены и на других важнейших постах империи: наместником в Польше вместо умершего в январе 1856 года И. Ф. Паскевича стал князь М. Д. Горчаков, а наместником на Кавказе – фельдмаршал князь А. И. Барятинский, сменивший ушедшего в отставку Н. Н. Муравьева. Новыми для нас людьми являются здесь Ланской, Сухозанет и Чевкин.

Сергей Степанович Ланской, 68-ми лет, начавший служить еще при Павле, сделал свою карьеру прежде всего из-за родственных связей: его отец был членом Государственного совета и гофмаршалом двора, дядя (с 1823 по 1828 год) – министром внутренних дел, а его тетка была матерью всесильного военного министра А. И. Чернышева. Помогла карьере и выгодная женитьба на княжне Варваре Ивановне Одоевской единственной наследнице многочисленных богатых поместий с 8000 крепостных.

Получив хорошее домашнее образование, Ланской уже в 13 лет начал служить переводчиком в Коллегии иностранных дел, а потом – в разных департаментах, комиссиях и министерствах, в столицах и провинциях, более всего проявляя постоянство не в службе, а в своих масонских пристрастиях, где он добился высокой степени «мастера стула». Он был и членом декабристского «Союза благоденствия», но, почуяв недоброе, вышел из него задолго до 14 декабря 1825 года. Прослужив еще в добром десятке комитетов и получив несколько орденов, он стал членом Государственного совета, а по случаю 50-летнего юбилея службы был произведен в действительные тайные советники – «высшую гражданскую степень в парнике дураков, именуемом Табелью о рангах», как выразился об этом «князь-республиканец» П. В. Долгоруков. Годом раньше Ланской был назначен и членом Государственного совета, занимая одновременно и должность товарища министра внутренних дел, которым был Д. Г. Бибиков. Исполняя его обязанности, пока тот 4 месяца лечился за границей, Ланской так понравился А. Ф. Орлову и Л. В. Дубельту, что те сделали все возможное, чтобы 68-летний Сергей Степанович стал министром. Однако Николай, слишком хорошо знавший его, на это не пошел, и только через полгода после того, как на троне оказался Александр II, Ланской достиг желаемого поста. И с ним тотчас же произошла метаморфоза: он неожиданно превратился в энергичного, четкого, мыслящего государственного человека, став одним из активнейших деятелей реформы по освобождению крестьян от крепостной зависимости.

Николаю Онуфриевичу Сухозанету 17 апреля 1856 года – в день вступления в должность военного министра – было 62 года. Он служил в армии уже полвека и был одним из немногих оставшихся в строю ветеранов войны 1812-1814 годов. Сухозанет участвовал в войнах с Турцией и Польшей и, казалось бы, не мог не быть типичнейшим продуктом военной среды. Однако же на деле все обстояло иначе. На посту военного министра он пробыл до 9 ноября 1861 года, уступив его потом Д. А. Милютину. За 5 лет руководства министерством он сделал много полезного благодаря тому, что подобрал хороших помощников, хотя сам, по мнению многих, был не очень-то хорошо образован. По инициативе Сухозанета были окончательно упразднены военные поселения, и уже 21 сентября 1856 года (через 5 месяцев после назначения его министром) все военные поселенцы стали простыми хлебопашцами в Министерстве уделов. 378 000 кантонистов были обращены в свободное податное сословие, в то время как прежде они от рождения не могли заниматься ничем другим, как пожизненной солдатчиной. Был сокращен срок солдатской службы с 25 до 15 лет, запрещено отдавать в солдаты как наказание за совершенные преступления, а также проведена серьезная реорганизация структуры вооруженных сил и управления ими.

Константин Владимирович Чевкин тоже не был инородным телом в новом правительстве. Он носил звание генерал-адъютанта, с 1834 по 1845 год был начальником штаба Горного корпуса, а затем 10 лет пребывал в звании сенатора. С 1855 года он стал главноуправляющим путями сообщения и публичными зданиями, заменив одиозного П. А. Клейнмихеля. По единодушному мнению, Чевкин обладал характером сильным, но часто вздорным, и, по высказыванию публициста и историка П. В. Долгорукова, «избежать ссоры с Чевкиным столь же легко, как и отыскать квадратуру круга». Недаром Константина Владимировича прозвали «ежом в генеральских погонах». Вместе с тем тот же В. П. Долгоруков дал Чевкину и такую характеристику: «Человек, обладающий обширными познаниями, одаренный умом замечательным, способностями несомненными, трудолюбием редким». Он усердно и искренне служил делу уничтожения крепостного права, но систему в целом считал неприкосновенной и потому всегда занимал охранительно-ретроградные позиции в борьбе и с радикалами, и с националистами – патриотами Польши, Финляндии и других регионов империи.

Восшествие на престол

Летом 1856 года наступило время коронации. Впервые коронационный выезд осуществлялся по железной дороге, но не только это было новацией в предстоящих торжествах. После трех дней пребывания в Петровском дворце, расположенном у въезда в Москву, 17 августа Александр, вся его семья и блестящая свита въехали на Тверскую улицу, которую называли также «Царской» из-за традиционных торжественных въездов в Первопрестольную царствующих особ. Александр въехал в Москву под звон колоколов и грохот пушек, окруженный братьями и двумя старшими сыновьями – 13-летним Николаем и 11-летним Александром. Через неделю, начиная с 23 августа, в Москве 3 дня шли народные гуляния и угощение простого народа.

В Успенском соборе 26 августа прошла коронация со строгим соблюдением всего «чина». Вел торжество 74-летний митрополит Филарет. Сначала все шло как нельзя лучше, как вдруг старик Горчаков, стоявший с «державой», лежавшей на круглой бархатной подушке, вдруг зашатался, потерял сознание и упал. Шарообразная «держава» со звоном покатилась по каменному полу. Присутствующие ахнули, почитав произошедшее верным признаком несчастья. Александр же не переменился в лице, а когда коронация кончилась, сказал Горчакову: «Не беда, что свалился. Главное, что стоял твердо на полях сражений». Так вспоминал этот эпизод Аркадий Столыпин (правнук Горчакова), передавая сохранившееся в их семье предание, впрочем, совершенно достоверное.

По примеру прежних царствований после коронации были розданы чины, титулы и «многие милости». А. Ф. Орлов, председатель Государственного совета и Комитета министров, подписавший в Париже мир с союзниками, был возведен в княжеское достоинство. Князь М. С. Воронцов стал фельдмаршалом, четыре сановника – графами. Царь на 3 года отменил рекрутские наборы, простил недоимки, амнистировал или облегчил участь почти всем преступникам, в том числе декабристам и петрашевцам. Всем амнистированным было разрешено возвратиться вместе с семьями из ссылки и жить, где пожелают, кроме Петербурга и Москвы. Им возвращалось дворянство, а князьям, графам и баронам – их титулы, а также конфискованные по суду имения. Среди тех, кто вернулся из ссылки, был и Ф. М. Достоевский. Отдельным актом были отменены высокие пошлины на заграничные паспорта, введенные Николаем и препятствовавшие выезду за границу.

Радость и надежды на лучшее будущее воскресли в сердцах многих людей, но более всего начинаниями нового императора были воодушевлены те, кто занимал крайне враждебные позиции по отношении к его отцу – Николаю.

Присоединение Дальнего Востока и покорение Кавказа

Чрезвычайно важными событиями начала царствования Александра II стали покорение Кавказа и окончательное присоединение к России устья Амура и бассейна реки Уссури. В местечке Айгунь на южном берегу Амура 16 мая 1858 года Н. Н. Муравьев подписал договор, по которому Китай признал левобережье Амура (от реки Аргунь до его устья) русской территорией. 14 ноября 1860 года в Пекине был подписан еще один договор, по которому к России переходила и территория по реке Уссури, ранее находившаяся в совместном русско-китайском владении. Благодаря этому Россия утвердила свое владычество на Тихом океане, закрепив за собой земли, на которых чуть раньше был построен военный пост Владивосток.

В эти же годы решительный перелом произошел и на Кавказе, завоевание которого началось еще при Петре I и с перерывами продолжалось полтора века. Война завязалась здесь в 1817 году, когда генерал А. П. Ермолов начал окружать горные районы кордонами, прорубать просеки в лесах, сжигать непокорные аулы, а оставшихся в живых горцев выселять в долины под надзор русских гарнизонов. В 1827 году Ермолова сменил Паскевич, дополнивший эту тактику ка-рательными набегами на аулы, усилив также строительство укрепленных линий с опорными пунктами и крепостями. С середины 1830-х годов во главе свободолюбивых народов Чечни и Дагестана встал третий имам Шамиль – сын крестьянина, ученый богослов, человек выдающейся храбрости и красноречия, необычайно популярный в среде простых людей. Натиск его войск оказался настолько сильным, что царские войска перешли к обороне. Получив подкрепления из двух дивизий, новый главнокомандующий граф М. С. Воронцов начал поход на аул Дарго – резиденцию Шамиля. Взяв аул, он сжег его, но окончательной победы не добился: Шамиль ушел в горы и продолжил борьбу, которая достигла высочайшей степени ожесточения. В связи с этим следует вспомнить повесть «Хаджи-Мурат» Л. Н. Толстого, который в годы своей молодости (1851-1853) воевал на Кавказе и воспринимал все там происходящее, как и свойственно молодому человеку – возвышенно и романтично. Однако к концу жизни, будучи уже великим писателем и одним из выдающихся мыслителей своего времени, он по-новому взглянул на Кавказскую войну.

Крымская война придала силы горцам, получившим к тому же поддержку турок, но с падением Карса и уходом турецкой Анатолийской армии преобладание русских вновь стало безусловным. После подписания Парижского мирного договора 1856 года Россия сосредоточила на Кавказе 200-тысячную армию. Вставший во главе ее князь А. И. Барятинский стал энергично сжимать кольцо блокады вокруг территорий, подвластных Шамилю. Барятинский и начальник его штаба, 40-летний генерал Д. А. Милютин (будущий военный министр, выдающийся военный теоретик и государственный деятель), разработали план последовательного продвижения от рубежа к рубежу, с прочным закреплением занятых территорий. Весной 1859 года кольцо русских войск сомкнулось возле чеченского села Ведено, где сосредоточились главные силы Шамиля. Горцы, попав в окружение, дрались отчаянно, но потерпели поражение. Шамиль с небольшим отрядом мюридов сумел бежать в дагестанский аул Гуниб. 25 августа он вынужден был сложить оружие и сдался в плен.

Барятинский лично руководил взятием Гуниба и пленением Шамиля. Как только имам и его семья оказались у него в руках, князь тут же сообщил об этом императору и получил приказ отправить Шамиля и его близких на поселение в Калугу. Под большим конвоем, который по мере продвижения на север, все уменьшался, Шамиль вскоре оказался в Харькове. Здесь его и одного из его сыновей отделили от семьи и повезли в Чугуев, где в то время находился Александр II. При встрече император обнял и поцеловал Шамиля и назначил местом его пребывания Калугу. Побывав в Петербурге, Москве и Туле, Шамиль с двумя своими женами, двумя сыновьями и тремя дочерьми поселился в Калуге, но после того как по собственному желанию присягнул на верность России, переехал со всей семьей в Киев. Оттуда он совершил паломничество в Мекку и Медину для поклонения святым местам. Там он и умер в марте 1871 года, там и был похоронен.

После пленения Шамиля, но еще задолго до окончания Кавказской войны Александр осенью 1861 года, прервав свой отдых в Ливадии, 11 сентября высадился в Тамани и, переночевав в Екатеринодаре, утром выехал в действующую армию. Он проехал по новым крепостям – от Дмитриевской до Майкопа, к 18 сентября в военном лагере принял делегацию от 60 непокорных племен, не желавших покидать свои аулы и переселяться в долины. Александр сказал, что дает им месяц на размышление, а если они не согласятся с русскими требованиями, то им останется одно – переселиться в Турцию.

В Ливадию царь вернулся 29 сентября и вскоре выехал в Петербург.

6 декабря 1862 года Барятинский из-за серьезной и продолжительной болезни вышел в отставку, а на его место был назначен великий князь Михаил Николаевич. 14 февраля 1863 года он приехал в Ставрополь и вступил в командование войсками Отдельной Кавказской армии и управление краем, продолжив войну с последними непокорными племенами шапсугов и убыхов, жившими в районе Туапсе и Сочи. 21 мая 1864 года пал последний оплот повстанцев – урочище Кбаада в верховьях реки Мзымта. Этот день стал официальной датой окончания Кавказских войн, хотя отдельные восстания периодиче-ски вспыхивали то в одном, то в другом районе Кавказа.

ОСВОБОЖДЕНИЕ КРЕСТЬЯН

Предыстория Крестьянской реформы

Среди «многих трудов и забот», оставленных Николаем I своему сыну, был один из самых «проклятых» – вопрос о крепостном праве, которое было сродни и древневосточному рабству, и монгольскому игу. Попытка обсудить положение крестьян была предпринята Николаем I сразу после коронации. 6 декабря 1826 года под председательством князя В. П. Кочубея и при активном участии М. М. Сперанского начал работу первый «Секретный комитет», который должен был выработать проект реформы по освобождению крестьян. Многолетняя деятельность этого комитета ни к чему не привела, и в 1835 году был создан второй «Секретный комитет», в котором ведущие роли играли Сперанский, Е. Ф. Канкрин и П. Д. Киселев, но из-за появления новых людей деятельность комитета не стала более результативной. До 1848 года, пока не произошли революции в Европе, правительство еще несколько раз пыталось разрешать то одну, то другую частные проблемы освобождения крестьян, но эти попытки оставались тщетными.

В январе 1857 года Александр II приказал создать последний «Секретный комитет» – «для обсуждения мер по устройству быта помещичьих крестьян», который уже в начале следующего года был преобразован в Главный комитет по крестьянскому делу и в этом качестве довел реформу до конца.

Император и его сподвижники-реформаторы

В советское время существовала лишь одна точка зрения на роль царя в проведении реформы: он очень не хотел отмены крепостничества, но и не мог оставить все по-старому. Факты же свидетельствуют, что Александр играл исключительно важную роль в подготовке и проведении реформы. Главными проводниками и авторами ее были: сам Александр II, его брат – великий князь генерал-адмирал Константин, митрополит Филарет, профессор истории К. Д. Кавелин, предводитель тверского дворянства А. М. Унковский, генерал-адъютант Я. И. Ростовцев, видный публицист-славянофил Ю. Ф. Самарин, другой славянофил – прогрессивный помещик и предприниматель А. И. Кошелев, министр внутренних дел С. С. Ланской, его товарищ Н. А. Милютин и великая княгиня Елена Павловна – вдова дяди императора, великого князя Михаила Павловича, которая после смерти мужа с головой ушла в политику.

30 марта 1856 года, находясь в Москве, император обратился к предводителю дворянства «первопрестольной» и уездным предводителям дворянства Московской губернии с речью, в которой сказал: «Слухи носятся, что я хочу дать свободу крестьянам; это несправедливо, и вы можете сказать это всем направо и налево; но чувство враждебное между крестьянами и их помещиками, к несчастью, существует, и от этого было уже несколько случаев неповиновения помещикам. Я убежден, что рано или поздно мы должны к этому прийти. Я думаю, что и вы одного мнения со мною, следовательно, гораздо лучше, чтобы это произошло сверху, нежели снизу».

То, что Александр II произнес эти слова в Москве, едва ли было случайностью. Издавна Москва воспринималась передовыми русскими людьми как имперский центр крепостничества, в то время как за Петербургом прочно укрепилась репутация имперского центра бюрократии. «Чем ближе к Москве, тем сильнее рабство», – говорили декабристы. И в самом деле, Сибирь, Русский Север, казачьи области (Дон, Кубань, Урал, Астрахань и др.) были свободны от ярма крепостничества. И чем ближе та или иная область была расположена к Москве, тем численность крепостных в ней была выше, а крепостнические порядки – жестче.

Увидев, что многие члены Главного комитета по крестьянскому делу всячески тормозят реформу, царь поставил во главе его неутомимого генерал-адмирала Константина Николаевича, и тот, проведя три бурных заседания – 14, 17 и 18 августа 1857 года, сдвинул дело с мертвой точки, убедив собравшихся в необходимости осторожного, но непрерывного движения вперед. А в конце октября в Петербург прибыл виленский генерал-губернатор В. И. Назимов с адресом от дворян Виленской, Ковенской и Гродненской губерний, в котором они просили позволения освободить своих крестьян. Это обращение дало возможность Александру обратить внимание помещиков других губерний на произошедшее и призвать их последовать примеру литовских и белорусских собратьев. Первыми откликнулись дворяне Санкт-Петербургской губернии, а вслед затем по всей России стали возникать губернские комиссии по подготовке освобождения крестьян.

Осенью 1858 года, путешествуя по внутренним губерниям страны, Александр в каждой из них прежде всего знакомился с работой такой комиссии. В Твери, Костроме, Нижнем Новгороде, Владимире, Москве, Смоленске и Вильно царь разъяснял свою позицию, доказывал необходимость отмены крепостного права и настойчиво добивался поддержки, иногда высказывая резкое недовольство тем, что реформа тормозится. При этом император и его единомышленники опирались на прогрессивных либералов-интеллигентов, которые сочувствовали идее реформы, но подходили к вопросу о путях ее решения совершенно неоднозначно. Познакомьтесь с некоторыми суждениями этих людей.

Письмо К. Д. Кавелина С. М. Соловьеву от 16 января 1856 года

Константин Дмитриевич Кавелин (1818-1885) – русский историк и публицист; преподавал курс русской истории наследнику престола цесаревичу Александру Александровичу – будущему императору Александру III. Был одним из известнейших деятелей по подготовке реформы 1861 года по отмене крепостного права. Ниже приводятся фрагменты из его письма одному из выдающихся русских историков – профессору Московского университета Сергею Михайловичу Соловьеву (1820-1879), которое распространялось в списках между либерально настроенными интеллигентами России.

«По некоторым отрывочным фактам судя, положение наше теперь самое страшное. Казна истощена совершенно. Если бы Вы знали сумму бумажек, пущенных в ход, Вы бы, не обинуясь, сказали, что больше выпускать их было бы совершенным безумием. O новых рекрутских наборах думать нечего не только потому, что людей нет (брали уже кривых и без девяти зубов – это факты), но потому, что нечем нести денежную рекрутскую повинность, которая сопровождает натуральную; войска наши в таком же ужасном положении; грабеж начальства и происходящий от того мор рекрут и солдат превосходит всякое вероятие. В Крымской армии дисциплины нет: наружная палочная исчезла, а внутренняя – где ее взять? Разве ее безумно не искореняли 40 лет?..

Что касается до наших внутренних дел, сколько можно, конечно, судить по Петербургу, то вы решительно не можете себе представить, до какой степени общественное мнение выросло и переродилось. Как будто по мановению какого-то волшебного жезла все изменилось вокруг вас: вы живете в новом каком-то мире и не узнаете ничего и никого. Часто приходит не шутя в голову, что либо все вокруг вас безумцы или дети, или что вы все это видите во сне, или в бреду горячки и сумасшествия. Это не то, что подлецы из низости и расчетов стали вторить новому голосу нового владыки, чтоб получить новые аренды, звезды и всемилостивейшее благоволение. Нет! Это скорее похоже на то, как будто бы публика вдруг одумалась, очнулась и поняла, что она до сих пор делала какой-то неестественный вздор. И поверьте, все это делается не по давлению и камертону свыше, а как-то самопроизвольно, вследствие внутреннего какого-то непреодолимого толчка».

Н. Г. Чернышевский о перестройке конца 50-х годов XIX века

В январе 1859 года Н. Г. Чернышевский опубликовал в журнале «Современник» статью «Политика», в которой писал: «Исторический прогресс совершается медленно и тяжело… Только если мы будем брать большие промежутки времени, лишь тогда заметим мы значительные изменения, значительную разницу… Она постоянно подготовлялась тем, что лучшие люди каждого поколения находили жизнь своего времени чрезвычайно тяжелою; мало-помалу хотя немногие из их желаний становились понятны обществу, и потом, когда-нибудь через много лет, при счастливом случае, общество полгода, год, много – три или четыре года работало над исполнением хотя некоторых из тех немногих желаний, которые проникли в него от лучших людей. Работа никогда не была успешна: на половине дела уже истощалось усердие, изнемогала сила общества, и снова практическая жизнь общества впадала в долгий застой, и по-прежнему лучшие люди, если переживали внушенную ими работу, видели свои желания далеко не осуществленными и по-прежнему должны были скорбеть о тяжести жизни. Но в короткий период благородного порыва многое было переделано…

Конечно, переработка шла наскоро, не было времени думать об изяществе новых пристроек, которые оставались не отделаны начисто, некогда было заботиться о субтильных требованиях архитектурной гармонии новых частей с уцелевшими остатками, и период застоя принимал перестроенное здание со множеством мелких несообразностей и некрасивостей. Но этому ленивому времени был досуг внимательно всматриваться в каждую мелочь, и так как исправление не нравившихся ему мелочей не требовало особенных усилий, то понемногу они исправлялись, а пока изнеможенное общество занималось мелочами, лучшие люди говорили, что перестройка не докончена, доказывали, что старые части здания все больше и больше ветшают, доказывали необходимость вновь приняться за дело в широких размерах.

Сначала их голос отвергался уставшим обществом как беспокойный крик, мешающий отдыху; потом, по восстановлении своих сил, общество начинало все больше и больше прислушиваться к мнению, на которое негодовало прежде, понемногу убеждалось, что в нем есть доля правды, с каждым годом признавало эту долю все в большем размере, наконец, готово было согласиться с передовыми людьми в необходимости новой перестройки, и при первом благоприятном обстоятельстве с новым жаром принималось за работу, и опять бросало ее, не кончив, и опять дремало, и потом опять работало».

Россия в начале нового пути

Опираясь на своих единомышленников и убирая одно препятствие за другим, Александр шаг за шагом довел дело до конца. 19 февраля 1861 года он подписал «Положение о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости» и соответствующий «Манифест», которые были опубликованы с 5 марта по 2 апреля – сначала в обеих столицах, а затем и в провинции. 19 февраля 1861 года писал брату Константину Николаевичу: «Мы можем ныне же со спокойной совестью сказать себе, что нами употреблены для свержения оного все бывшие во власти нашей средства». С этого дня – 19 февраля 1861 года – Россия вступила в новую фазу развития, к которой привел ее Александр II, оставшийся в истории с именем «Освободитель», столь же неотделимым от него, как и прозвания Петра I и Екатерины II – «Великие».

Александр II даровал волю десяткам миллионов своих подданных. Он освободил не только русских, украинцев, белорусов, но и крестьян Закавказья, Северного Кавказа, Казахстана, а затем и Средней Азии, положение которых во многом было подобно состоянию русских крестьян. Однако упоминавшийся уже А. М. Унковский определял положение, создавшееся в России после отмены крепостного права как перемену, при которой на место крепостника-помещика становится крепостник-чиновник, ибо могущество бюрократии не только не ослабло, но еще более усилилось. «Вся исполнительная власть находится в руках чиновников-бюрократов, чуждых народу и ответственных перед судом только тогда, когда это будет угодно их начальникам, таким же бюрократам. Вся жизнь народа взята под опеку правительства, и потому дел бездна. Нет ни одной мелочи, безусловно доверенной самому народу; все делается с разрешения высших властей. Народ не смеет нанять общими средствами одной подводы или лачужки для исполнения подводной или квартирной повинности; не может починить дрянного мостика; даже не имеет права нанять общего учителя грамоте; на все нужно позволение разных властей. Наконец, эта централизация доведена до того, что планы самых незначительных общественных строений, не стоящих внимания, должны быть представляемы на утверждение высших властей. При всем этом исполнительной власти вручены все роды дел: и хозяйственные, и полицейские, и судебно-следственные, и даже чисто судебные…

Ясно, что этот порядок вовсе не может держаться по освобождении помещичьих крестьян. При этой реформе он не будет иметь никакой опоры. Если управление останется по-прежнему, то помещичьи крестьяне должны неминуемо подпасть под необузданный произвол чиновников. В сущности, ведь все равно – быть ли крепостным помещика или крепостным чиновника, и даже еще лучше быть крепостным помещичьим. Помещик имеет выгоду в благосостоянии крепостных людей, и власть его не переходит из рук в руки; к произволу одного скорей можно привыкнуть. Поэтому помещичьи крестьяне останутся в таком же положении, как теперь, если не в худшем…

Для охранения общественного порядка нужно прочное обеспечение строгого исполнения законов, а при нынешнем управлении где это обеспечение? Иные говорят, что прибавка жалованья или возвышение должностей разными отличиями могут привлечь лучших людей к государственной службе, но они забывают, что алчность человеческая, а еще более чиновничья, не удовлетворится никаким жалованьем; они забывают, что и теперь некоторые чиновники, получающие 300-400 рублей и не имеющие никакого состояния, проживают 8-10 тысяч. Возвышение должности внешними отличиями не соблазнит никого, кроме мелочных людей, которые всегда оказываются ни к чему не способными».

«Молодая Россия» П. Г. Заичневского

Одним из самых крайних русских радикалов пореформенной России был Петр Григорьевич Заичневский (1842-1896) – мелкопоместный орловский дворянин, недоучившийся студент, организатор нескольких революционных кружков. После встреч с Н. Г. Чернышевским и знакомства с произведениями А. И. Герцена и западноевропейских социалистов-утопистов, он летом 1861 года стал выступать с речами перед крестьянами Подольского уезда Московской губернии и Мценского уезда Орловской губернии. Он призывал крестьян к неповиновению властям и общинному владению землей. Его арестовали, и, находясь в тюрьме, Заичневский весной 1862 года написал прокламацию «Молодая Россия», получившую необычайно громкий резонанс. Ниже приводятся фрагменты этого документа.

«Россия вступает в революционный период своего существования. Проследите жизнь всех сословий, и вы увидите, что общество разделяется в настоящее время на две части, интересы которых диаметрально противоположны и которые, следовательно, стоят враждебно одна к другой.

Снизу слышится глухой и затаенный ропот народа – народа, угнетаемого и ограбляемого всеми…

Сверху… стоит небольшая кучка людей довольных, счастливых. Это помещики… потомки бывших любовников императриц, щедро одаренных при отставке; это купцы, нажившие себе капиталы грабежом и обманом; это чиновники, накравшие себе состояния… Во главе царь… Это партия императорская…

Между этими двумя партиями издавна идет спор, почти всегда кончавшийся не в пользу народа…

К этой безурядице, к этому антагонизму партий… присоединяется и невыносимый общественный гнет, убивающий лучшие способности современного человека…

Мы требуем изменения современного деспотического правления в республиканско-федеративный союз областей, причем вся власть должна перейти в руки национального и областных собраний… Каждая область должна состоять из земледельческих общин… Земля, отводимая каждому члену общины, отдается ему не на пожизненное пользование, а только на известное количество лет, по истечении которых мир производит передел земель…

Мы требуем, чтобы все судебные власти выбирались самим народом; требуем, чтобы общинам было предоставлено право суда над своими членами во всех делах, касающихся их одних…

Национальное собрание решает все вопросы иностранной политики, разбирает споры областей между собой, вотирует законы, наблюдает за исполнением прежде постановленных, назначает управителей по областям, определяет общую сумму налога. Областные собрания решают дела, касающиеся до одной только той области, в главном городе которой они собираются…

Мы требуем правильного распределения налогов, желаем, чтоб он падал всей своей тяжестью не на бедную часть общества, а на людей богатых…

Мы требуем заведения общественных фабрик, управлять которыми должны лица, выбранные от общества, обязанные по истечении известного срока давать ему отчет, требуем заведения общественных лавок… общественного воспитания детей, требуем содержания их на счет общества до конца учения… содержания на счет общества больных и стариков…

Мы требуем предоставления всем областям возможности решить по большинству голосов, желают ли они войти в состав Федеративной Республики Русской.

Без сомнения, мы знаем, что такое положение нашей программы как федерация областей, не может быть приведено в исполнение тотчас же. Мы даже твердо убеждены, что революционная партия… должна сохранить теперешнюю централизацию, без сомнения политическую, а не административную, чтобы при помощи ее ввести другие основания экономического и общественного быта в наивозможно скорейшем времени. Она должна захватить диктатуру в свои руки и не останавливаться ни перед чем…

Мы надеемся на народ… Мы надеемся на войско, надеемся на офицеров, возмущенных деспотизмом двора… Но наша главная надежда на молодежь… Помни же, молодежь, что из тебя должны выйти вожаки народа, что ты должна стать во главе движения, что на тебя надеется революционная партия!

…Скоро, скоро наступит день, когда мы распустим великое знамя будущего, знамя красное, и с громким криком «Да здравствует социальная и демократическая республика русская!» двинемся на Зимний дворец, истреблять живущих там… Тогда бей императорскую партию не жалея, как не жалеет она нас теперь…

А если восстание не удастся… пойдем на эшафот нетрепетно, бесстрашно и, кладя голову на плаху или влагая ее в петлю, повторим тот же великий крик: «Да здравствует социальная и демократическая республика русская!»

Авторство Заичневского правительством обнаружено не было, но за подстрекательство крестьян к бунту и неповиновению властям он был приговорен к двум годам и восьми месяцам каторги. Возвратившись с каторги в Орел, он продолжал организовывать революционные кружки якобинского толка, за что неоднократно арестовывался и ссылался.

Умер он в 1896 году в Смоленске, вернувшись из очередной ссылки в Сибирь.

СОБЫТИЯ В РОССИИ И ПОЛЬШЕ

Начало борьбы радикалов с правительством

После отмены крепостного права началась многолетняя борьба радикалов с правительством – от студенческих волнений до покушений на сановников и вооруженных восстаний. Радикальные концепции получили широкое распространение благодаря деятельности А. И. Герцена, пропагандировавшего их в «Колоколе» и «Полярной звезде». Эти же идеи многие профессора университетов развивали в лекциях, находя сочувственный отклик в сердцах слушателей.

Правительство быстро отреагировало на создавшееся положение и ужесточило режим. С. С. Ланской был уволен, его товарищ Н. А. Милютин отстранен от должности. Министром внутренних дел стал 46-летний либерал Петр Александрович Валуев – весьма опытный администратор, выдвинувшийся уже в годы нового царствования. Он был и директором Сельскохозяйственного департамента, и председателем Ученого комитета Министерства государственных имуществ и, наконец, управляющим делами Комитета министров, носившим звание статс-секретаря.

Валуев был хорошо образованным и трудолюбивым человеком, прекрасно говорил по-русски, что являлось большой редкостью среди высших сановников империи. Кроме того, он был хорош собой: высок ростом, сановит, всегда по последней моде одет, умел прекрасно держаться в любом обществе, что для министра внутренних дел было весьма важно.

Был смещен и министр народного просвещения Г. П. Ковалевский, занимавший эту должность всего 3 года и оказавшийся слишком мягким и нерасторопным в борьбе с университетской крамолой. Царь заместил его графом, адмиралом и генерал-адъютантом Евфимием Васильевичем Путятиным, назначенным для наведения военного порядка в университетах как среди студентов, так и среди преподавателей. Первым шагом Путятина было издание новых университетских правил, вводивших строгую дисциплину и усиление надзора, но продержался он в новом кресле всего полгода.

На введение новых «Правил» студенты Петербургского университета ответили сходками и митингами протеста, которые начались сразу же после окончания летних каникул. 22 сентября состоялась первая сходка, завершившаяся демонстрацией к дому попечителя Санкт-Петербургского учебного округа генерал-лейтенанта Филипсона. Но вместо объяснения последовал арест зачинщиков, а через 10 дней, после следующей сходки, были арестованы еще 35 человек. Студенты ответили митингом протеста, а когда полиция, жандармы и войска попытались их разогнать, началась кровавая драка, после которой 300 человек были заключены в Петропавловскую крепость. В знак солидарности студенты Московского университета собрались на Тверской площади у дома генерал-губернатора и потребовали освобождения своих петербургских товарищей и отмены путятинских «Правил». Вслед за тем волнения и беспорядки прокатились по всем высшим учебным заведениям России, по некоторым гимназиям, захватив и военные школы.

Попытка примирения – смена чиновников

Во время студенческих волнений Александр находился в своем крымском имении Ливадия. Все произошедшее в Петербурге он воспринял не как частный случай, а как общественное явление, над которым следует хорошо подумать и сделать глубокие выводы. И царь решился на серьезные меры.

Александр тотчас же выехал в Петербург и по прибытии снял с должности Петербургского генерал-губернатора генерал-адъютанта П. Н. Игнатьева, заменив его прибалтийским генерал-губернатором светлейшим князем Александром Аркадьевичем Суворовым – внуком великого полководца, известным своим либерализмом, интеллигентностью и мягкостью. Вскоре император сместил и других министров. Старика Сухозанета заменил тогда молодой, выдающийся генерал Дмитрий Алексеевич Милютин – последний русский фельдмаршал, получивший это звание в 1898 году, в 82-летнем возрасте. Адмирал Путятин был заменен Александром Васильевичем Головниным (личным секретарем Константина Николаевича). Новый министр в свое время блестяще закончил Царскосельский лицей и даже среди первых по выпуску отличался редким умом, трудолюбием и энергией. Он обладал и рядом других прекрасных качеств: был честен и неподкупен, умел влиять на людей и мастерски руководить ими, слывя к тому же тонким психологом и знатоком человеческих сердец.

Вместо министра государственных имуществ – казнокрада и стяжателя М. Н. Муравьева – был поставлен его бывший товарищ Александр Алексеевич Зеленой, обязанный этим назначением своему бывшему шефу. А министром финансов стал еще один ближайший сотрудник Константина Николаевича – чиновник особых поручений Морского министерства Михаил Христофорович Рейтерн (будущий граф и председатель Комитета министров). И наконец, изменения в правительстве коснулись и главного поста в администрации империи – председателя Государственного совета и Комитета министров. Занимавший его князь Алексей Федорович Орлов – опора крепостников и ретроградов – умер вскоре после отмены рабства. После недолгого перерыва первым чиновником России стал граф Дмитрий Николаевич Блудов – 76-летний сановник, прошедший огонь, воду и медные трубы по крутой и высокой иерархической лестнице государственной службы. Он начал свою деятельность в первые годы царствования Александра I, поступив в Архив Министерства иностранных дел, затем перешел на дипломатическую службу, сблизился со многими царедворцами самого высокого ранга. По протекции Н. М. Карамзина он стал известен Николаю I и был назначен правителем канцелярии при Верховном уголовном суде над декабристами. Блудов составил угодное царю заключение и после того попал в разряд высших государственных чиновников, занимая последовательно должности товарища министра народного просвещения, министра внутренних дел, министра юстиции и председателя Департамента законов Государственного совета. Через всю жизнь пронес он раскаяние в невольном своем грехе перед декабристами и всегда страдал из-за того, что служит в окружении людей, «которые ровно ничего не понимают и всего боятся, всего решительно! Глупость у них рождает трусость, а от трусости они еще более глупеют».

И хотя Блудов занимал свой последний пост всего 3 года (в 1864 году он умер), он успел завершить главное дело своей жизни. За полтора месяца до смерти он утвердил «Положение о губернских и уездных земских учреждениях», по которому в России на местах впервые возникала система органов местного самоуправления (земств), в значительной степени независимых от государственной власти.

Революционный взрыв в Царстве Польском

В то время как в России происходили все эти события, в Варшаве 15 февраля 1861 года (за 4 дня до подписания документов об освобождении крестьян), начались уличные шествия и демонстрации, при разгоне которых русские войска открыли огонь и убили 5 человек. Наместник в Царстве Польском князь М. Д. Горчаков решительно пресек дальнейшее кровопролитие, пойдя на уступки манифестантам и желая во что бы то ни стало сохранить мир и спокойствие. Но события обострялись, и 27 марта произошло новое кровопролитие.

17 мая князь Горчаков умер, и в Варшаву прибыл военный министр Н. О. Сухозанет, вступивший в должность командующего 1-й армией. 12 августа туда же приехал новый наместник генерал-адъютант граф К. К. Ламберт – католик по вероисповеданию. Меж тем Варшава продолжала бурлить: любой праздник, любая историче-ская дата (от воссоединения Литвы и Польши в 1413 году до именин Александра II) становились поводом для демонстраций, траурных или торжественных богослужений, уличных шествий и митингов.

1 октября – в день памяти Тадеуша Костюшко – в ожидании новых беспорядков Ламберт объявил всю Польшу на военном положении, запретив любые политические действия. Но и это не остановило поляков, и тогда Ламберт, потеряв остатки уверенности, попросился в отставку. На его место прибыл еще один генерал-адъютант – бывший главнокомандующий Крымской армией, а тогда одесский генерал-губернатор граф А. Н. Лидере. Он сумел навести порядок, но только внешний, загнав болезнь внутрь. 15 июня 1862 года в Саксонском саду среди бела дня на него было совершено покушение: неизвестный выстрелил из пистолета и попал ему в челюсть, а сам сумел скрыться. Через полторы недели наместником Польши был назначен великий князь Константин Николаевич. 20 июня он приехал в Варшаву вместе с женой, и уже на следующий вечер, выходя из театра, получил пулю в плечо. Покушавшийся был схвачен. Он оказался подмастерьем портного, фамилия его была Ярошинский. Вслед за тем последовали еще два покушения, оба неудачные, – на маркиза Александра Велепольского – решительного проводника мирной, конструктивной политики сотрудничества с русскими и вместе с тем несомненного польского патриота. Покушавшиеся на него тоже были арестованы и вместе с Ярошинским повешены на валу Варшавской цитадели.

Однако и это не остановило движения: все лето проходили демонстрации, в костелах гремели революционные песни, и любое богослужение заканчивалось пением национального гимна и сбором пожертвований на революцию.

Тысячелетие России и пожары в Петербурге

Смена Кабинета министров и волнения в Польше произошли накануне важного юбилея – тысячелетия России, который было решено отмечать осенью 1862 года. В первой русской летописи «Повесть временных лет» первой датой является 852-й год, когда, по мнению летописца Нестера, «начася прозывати Руска земля», а год 862-й – это год призвания новгородцами варяжского князя Рюрика, основавшего первую правящую династию Рюриковичей, в родстве с которой была и династия Романовых. Потому и решено было отмечать тысячелетие России в 1862 году.

Однако юбилейный год начался неспокойно. В Петербурге разбрасывались прокламации, призывавшие к топору и «красному петуху», а в мае в столице вспыхнули грандиозные пожары, охватившие сначала кварталы бедноты, а к концу месяца перекинувшиеся в центр. 28 мая дотла сгорели Апраксин и Щукин дворы с 2000 лавок, здание Министерства внутренних дел, в подвалах которого хранились тысячи дел об освобождении крестьян. Огонь прорвался на Невский проспект, угрожая Гостиному двору и Публичной библиотеке.

Александр II сам руководил борьбой с пожарами и присутствовал при их тушении; наконец неистовство огня было сломлено. Созданная по приказу царя следственная комиссия не смогла обнаружить поджигателей, но собранные ею сведения отличались большим разбросом мнений – от лондонских агентов Герцена и польских повстанцев (в то время в Польше вновь происходило сильное брожение) до помещиков-ретроградов, желавших реставрации крепостничества. Как бы то ни было, но ближайшим следствием пожаров стало ужесточение цензуры, закрытие воскресных школ, приостановление выпуска журналов «Современник» и «Русское Слово», а среди отданных под суд оказался и Н. Г. Чернышевский, попытавшийся издавать «Современник» в Лондоне и идейно вдохновлявший создателей революционной организации «Земля и воля».

В начале сентября Александр II с семьей отправился в Новгород Великий, ставший центром юбилейных торжеств, ибо именно здесь 1000 лет назад появился легендарный Рюрик – первый, достоверно известный князь, правитель России. 7 сентября царская семья прибыла в Новгород на пароходе, пришедшем по Волхову. 8 сентября после торжественного молебна в Софийском соборе крестный ход прошел на площадь, где был воздвигнут памятник «Тысячелетие России», созданный по проекту скульптора Михаила Осиповича Микешина и еще скрытый от людских взоров полотняным чехлом. Александр был единственным, кто не шел в процессии, а ехал за ней верхом на коне, а уже за ним шли императрица, великие князья и княжны.

У памятника все, кто пришел, опустились на колени и слушали молитву митрополита Исидора, написанную престарелым Филаретом. Под гром пушек и колокольный звон завеса с памятника спала, и люди увидели десятки бронзовых фигур выдающихся исторических деятелей России, стоящих вокруг символа – царской державы. И как только завеса пала, Александр обнял стоявшего рядом с ним цесаревича, которому именно в этот день исполнилось 19 лет. Затем торжества в течение полутора месяцев продолжались в Москве, после чего, незадолго перед новым, 1863 годом, царь с семьей возвратились в Петербург.

Начало польской революции 1863-1864 годов

1863-й год начался вооруженными выступлениями в разных городах Польши. Поводом к беспорядкам послужил рекрутский набор, при помощи которого власти хотели избавиться от молодых мужчин, замешанных в волнениях. В ночь с 10 на 11 января по всей Польше, кроме Варшавы, одновременно во множестве сел и городов вспыхнули восстания. Константин Николаевич немедленно объявил военное положение на территории всей Польши и вызвал на помощь 2-ю гренадерскую дивизию и несколько казачьих полков. Началась война между регулярной русской армией и множеством небольших разрозненных повстанческих отрядов, которые появились и за пределами Польши – в Литве, Белоруссии, Подолии. На Пасху Александр издал «манифест», которым обещал амнистию всем сдавшим оружие и дальнейшее расширение местного самоуправления. Однако Центральный комитет повстанцев отверг предложения царя и объявил себя Народным правительством, требующим полной независимости Польши, Литвы и Руси1, как нераздельных частей единого Польского государства.

Желая подтвердить, что Россия стала совсем другой и более надеется на мирное, цивилизованное развитие, Александр 17 апреля подписал указ об отмене телесных наказаний и в тюрьмах, и на каторге, и в армии, и во флоте. В западных губерниях правительство начало немедленный выкуп земель, чтобы погасить недовольство крестьян и лишить революционеров поддержки среди сельских жителей края. Однако это не привело к желаемым результатам, и Александр встал на испытанный имперский путь разрешения конфликтов – путь беспощадной войны и тотального подавления. Для этой роли им был выбран бывший министр государственных имуществ генерал-адъютант Михаил Николаевич Муравьев, назначенный генерал-губернатором Северо-Западного края.

Михаил Николаевич Муравьев («вешатель»)

Корни дворянского клана Муравьевых уходили в XV век, и их родословное древо дало обильные и очень разные плоды. Среди них были, например, офицеры-декабристы братья Муравьевы и Муравьевы-Апостолы, и все они были в родстве с Михаилом Николаевичем, а некоторые из них имели на него сильное влияние. В 1816 году Михаил Николаевич вступил в «Союз спасения», в 1818-м – в «Союз благоденствия», но через 3 года порвал связи с декабристами. В 1825 году он был арестован, однако не только сумел оправдаться, но и получил чин статского советника и место вице-губернатора в Витебске, а в 1828 году стал губернатором в Могилеве. Столь внезапное возвышение М. Н. Муравьева связывали с тем, что он выдал многих своих родственников и товарищей, купив себе свободу и карьеру. Его продвижению по службе способствовало и то, что в родстве с ним находились и Н. Н. Муравьев-Карский, и Н. Н. Муравьев-Амурский – оба генералы от инфантерии и члены Государственного совета.

Во время польского восстания 1830-1831 годов Михаил Николаевич ушел в армию с чином генерал-майора и беспощадно расправлялся с повстанцами. После взятия Паскевичем Варшавы он стал военным губернатором в Гродно. И там ему рассказали, что один из местных жителей спросил: «Наш новый губернатор родня ли моему бывшему знакомому, Сергею Муравьеву-Апостолу, который был повешен в 1826 году?» Муравьев ответил: «Скажите этому ляху, что я не из тех Муравьевых, которые были повешены, а из тех, которые вешают!» Попав тем самым в фавор к Николаю Павловичу, Муравьев достиг высших ступеней власти и в 1863 году стал генерал-губернатором Северо-Западного края с чрезвычайными полномочиями. Здесь его призвание «вешателя» проявилось в полной мере, ибо он был не только жесток, но и весьма энергичен. Ненавидевший его князь П. В. Долгоруков все же признавал, что «Муравьев по уму и образованию человек истинно замечательный. Познания его обширны, многосторонни и основательны, деятельность изумительна благодаря своему здоровью, столь же медвежьему, как и характер, он может работать по четырнадцать часов в сутки, но сколь высоко стоит он по уму и по образованию, столь низко стоит он по нравственным свойствам своим. Характер его составлен из двух стихий, двух стремлений алчных и ненасытимых: властолюбия и жадности к деньгам. Чувство личного достоинства, честь, совесть для него не существуют; все это для него пустые звуки; власть, деньги – вот его религия».

Конец польской революции

Между тем руководство восстанием постоянно переходило из одних рук в другие. В феврале из Франции прибыл приглашенный на роль диктатора Людвик Мерославский – активный участник революции 1830-1831 годов, написавший в эмиграции обширный военно-теоретический труд о ходе и причинах ее поражения, из-за чего стал признанным авторитетом в военном деле. Однако два первых сражения, которыми он командовал – 19 февраля под Кшивосонзом и 21 февраля под Новой Весью, окончились поражением. Сам он был ранен и уехал за границу.

Вторым диктатором с 10 по 19 марта стал Мариан Лангевич, но он был арестован австрийцами при переходе границы. Затем руководителем стал Зигмунд Сераковский – бывший офицер русской армии, друг и последователь Н. Г. Чернышевского, близкий к Герцену и Гарибальди. 28 апреля он попал в плен и 15 июня был повешен. Наконец, осенью 1863 года главой восстания был назначен бывший полковник русских инженерных войск Ромуальд Траугутт. 27 января 1864 года он объявил о сборе «посполитого рушения» – всенародного ополчения. Однако весной Траугутт попал в плен и 5 августа был повешен. С его гибелью восстание пошло на убыль. Отдельные партизанские действия еще продолжались, но это была уже агония. В марте 1865 года был разбит последний отряд, а его командир – батрацкий сын Бжозка, ставший сельским ксендзом, тоже кончил жизнь на виселице.

Так закончилось восстание в Польше, после которого тысячи повстанцев были сосланы в Сибирь, создав там новую этническую общность, весьма благотворно повлиявшую на развитие этого края.

ВАЖНЕЙШИЕ РЕФОРМЫ 60-70-х ГОДОВ XIX ВЕКА

Самой великой реформой эпохи Александра II, конечно же, была крестьянская, которая повлекла за собой ряд других. Их было много, однако главными следует считать земскую, судебную, военную и городскую реформы.

Земская реформа 1864 года

Высочайшим повелением при Министерстве внутренних дел в марте 1859 года была создана Комиссия о губернских и уездных учреждениях. Ее возглавил товарищ министра Н. А. Милютин, разработавший проект реформы на принципах выборности и бессословности, которые были приняты императором. 1 января 1864 года «Положение о губернских и уездных земских учреждениях» вступило в действие и получило силу закона. В 1865 году земства были открыты в 19 губерниях, а к 1916 году – уже в 43 из 94 губерний Российской империи.

Земства строились на началах самоуправления и самофинансирования. В круг их деятельности входили сбор налогов для своего функционирования, открытие школ и больниц, а губернские земства организовывали и учительские семинарии, в которых готовились учителя начальных классов. Впоследствии земства были вовлечены в решение вопросов кооперации (как производ-ственной, так и торговой) и т. д.

Судебная реформа 1864 года

Вопрос о частичной реформе суда ставился еще в предыдущее царствование – в 1840-е годы. 20 ноября 1864 года были утверждены судебные уставы, представлявшие собой важнейшую составную часть документов, лежавших в основании судебной реформы, которая по справедливости считается наиболее демократической и наиболее последовательной из всех российских реформ того времени.

В 1860 году следствие было изъято у полиции и передано в руки нового института – судебных следователей, а в 1861 году началась подготовка и самой судебной реформы – всеобъемлющей и разносторонней. Руководил ею статс-секретарь Владимир Петрович Бутков (сын историка, академика П. Г. Буткова). В. П. Бутков был опытным юристом, занимал самые разные должности в различных звеньях госаппарата. С 1857 года он наблюдал за производством всех дел в Секретном комитете по крестьянскому делу. В октябре 1861 года он доложил Александру II о затруднениях, возникающих в Государственном совете при обсуждении проектов гражданского и уголовного судопроизводства из-за отсутствия строго определенных основных начал.

Император поручил Буткову разработать такие «начала», разрешив привлечь к работе большую группу юристов.

Опросив 448 профессоров, чиновников судебного ведомства и других специалистов, Особая комиссия для подготовки проектов уставов уголовного и гражданского судопроизводства, председателем которой был В. П. Бутков, выработала рекомендации, касавшиеся не только практики судебного дела, но и вопросов юридического образования и юридической науки. В сентябре 1862 года Александр II одобрил и утвердил основные начала новых судебных уставов: отделение суда от администрации; равенство всех граждан независимо от сословия перед законом; гласность, состязательность судебного процесса; несменяемость судей и следователей; создание суда присяжных и института адвокатов – присяжных поверенных. Предусматривалось два вида судов – мировой и коронный. Мировые суды создавались в губерниях и уездных городах; коронные суды состояли из окружных судов первой и второй инстанций, называвшихся судебными палатами. Таких судов в каждой губернии было от одного до трех. Для суда над министрами и членами Государственного совета учреждался Верховный уголовный суд.

Решения всех судов могли быть обжалованы в Правительствующий сенат, в котором находился специальный Кассационный департамент.

Эта система просуществовала до 5 декабря 1917 года, но сегодня отдельные ее элементы (суд присяжных, гласность, подлинная состязательность) еще ждут своего второго рождения.

Военные реформы и Д. А. Милютин

Среди «великих реформ», как стал и называть грандиозные преобразования через 30 лет после отмены крепостного права, были и военные реформы, сильно изменившие армию и флот, сделавшие их более современными и эффективными. Главным деятелем военных реформ был военный министр Дмитрий Алексеевич Милютин, назначенный на этот пост в ноябре 1861 года, когда ему было 45 лет. Он был племянником уже упоминавшегося здесь графа П. Д. Киселева.

Д. А. Милютин с 1836 года – с 20 лет – служил в Генеральном штабе, активно сотрудничал в журнале «Отечественные записки», в энциклопедиях Плюшара и Зедделера. С юности его героем был А. В. Суворов, наследие которого он внимательно изучал и пропагандировал. С 1839 по 1844 год служил в штабе Отдельного Кавказского корпуса. С 1845 года возглавлял воспитательное отделение Штаба военно-учебных заведений, одновременно был профессором военной географии. В 1853 году за 3-томный труд «История войны России с Францией в царствование императора Павла I в 1799 году» удостоен Демидовской премии Петербургской академии наук и избран ее членом-корреспондентом.

Так, сочетая занятия наукой со службой в армии и заявив себя убежденным либералом и демократом, Милютин сблизился с прогрессивистами из высших кругов – великой княгиней Еленой Павловной – теткой Александра II, его братом – великим князем Константином Николаевичем и идейными сторонниками своего дяди графа П. Д. Киселева – А. В. Головниным, А. П. Заблоцким-Десятовским, В. И. Далем, К. Д. Кавелиным, Ю. Ф. Самариным, М. Е. Салтыковым-Щедриным и Т. Н. Грановским, которые сыграли выдающуюся роль в подготовке крестьянской реформы 1861 года.

По вступлении Александра II на престол Милютин подал ему записку «Мысли о невыгодах существующей в России военной системы и о средствах к устранению оных», которая легла в основание реформы вооруженных сил. Став военным министром, а вскоре и членом Государственного совета, Милютин с благословения императора начал военные реформы, растянувшиеся на полтора десятилетия. Прежде всего почти на одну треть была сокращена численность армии – с 1 132 000 до 742 000 солдат и офицеров, но в резерв было выведено более 550 000 обученных солдат. В 1862-1864 годах было реформировано местное военное управление – корпусную систему заменили 15 военными округами, а затем подверглось коренному изменению и Военное министерство, в результате чего все отрасли военного управления и все виды войск стали подчиняться военному министру.

Кадетские корпуса преобразовывались в военные гимназии и военные училища, были созданы юнкерские училища для юношей, не имевших среднего образования. Улучшилось качество высшего военного образования в академиях Генерального штаба, Артиллерийской и Инженерной академиях, а в 1867 году была создана и Военно-юридическая академия.

1 января 1874 года был издан указ о введении всеобщей воинской повинности. Призыву подлежали все физически годные мужчины с 21 года независимо от их происхождения. Срок действительной службы устанавливался в 6 лет, а после этого надлежало 9 лет прослужить в запасе. Лица, имевшие среднее и высшее образование, служили на действительной службе всего 6 месяцев.

Не призывались в армию единственные сыновья и единственные кормильцы, которых зачисляли в ополчение, созываемое только во время войны. Казаки отбывали военную службу на особых условиях, а народы Севера, Сибири, Кавказа и Средней Азии вообще не призывались.

Важной частью реформ было перевооружение армии с гладкоствольных ружей на нарезные и переход артиллерии на орудия, заряжающиеся с казенной части. Перевооружение армии потребовало серьезных изменений в боевой подготовке войск, издания новых уставов, наставлений и учебных пособий.

Было улучшено материальное положение офицеров, заведены кассы с заемным капиталом и военно-эмеритальная касса для офицеров, уходивших в отставку. Военно-эмеритальные кассы выдавали специальные пенсии отставникам.

Были отменены телесные наказания, улучшено питание и обмундирование войск, введено обязательное обучение солдат грамоте, значительно улучшены санитарные и хозяйственные части. Совокупность принятых мер привела к качественному изменению армии, уже в 1877-1878 годах прекрасно продемонстрировавшей свое преимущество над отсталой турецкой армией в ходе войны за освобождение Болгарии.

В военно-морском флоте началось массовое строительство паровых бронированных кораблей – броненосцев береговой обороны, мониторов, плавучих батарей, канонерских лодок и эскадренных броненосцев. В 1870 году были заложены два первых броненосных крейсера, а в 1878 году – первый миноносец. Появились первые торпеды, подводные лодки и минные заградители. Срок службы во флоте по Указу от 1 января 1874 года равнялся 7 годам. Создание современного флота было заслугой военно-морского министра великого князя Константина Николаевича и передовых русских адмиралов Г. И. Бутакова и С. О. Макарова.

В 1881 году была разработана судостроительная программа на 20 лет. По этой программе следовало построить около 200 военных кораблей всех классов.

Д. А. Милютин сохранил свою яркую индивидуальность и многогранность до конца жизни: в 1866 году он стал почетным членом Академии наук, в 1878 году возведен в графское достоинство, после смерти Александра II Милютин оставался сторонником реформ, подав 30 апреля 1881 года в отставку в знак несогласия с курсом Александра III. В 1898 году (в возрасте 86-ти лет) Д. А. Милютин получил звание генерал-фельдмаршала – последним из русских военнослужащих.

«Городовое положение 1870 года»

«Городовое положение» получило силу закона 16 июня 1870 года – после 8-летней работы над ним специальных комиссий и комитетов в Министерстве внутренних дел и 509 комиссий на местах. Оно заменило сословные органы городского самоуправления всесословными. По «Городовому положению» в городах создавались распорядительные органы (Городские думы) и исполнительные (Городские управы).

Избирательное право получили все горожане-мужчины, достигшие 25 лет и платившие в городскую казну налоги и сборы. Это были владельцы недвижимости, хозяева торговых и производственных заведений, обладатели купеческих и промысловых свидетельств и приказчики 1-го разряда. Наряду с ними избирательные права получили различные ведомства и учреждения, общества и товарищества, церкви и монастыри, платившие сборы в городской бюджет.

Избирательная система состояла из трех курий – крупных, средних и мелких налогоплательщиков. Каждая курия избирала одну треть гласных Городской думы: в провинциальных городах Дума могла иметь от 30 до 72 гласных (в зависимости от количества избирателей), в Москве – до 180, в Петербурге – до 250.

Городская управа занималась благоустройством

города: отоплением, освещением, водоснабжением, очисткой, транспортом, устройством улиц, площадей, набережных и мостов; народным образованием (преи-

мущественно хозяйственной стороной вопроса); здравоохранением, общественным призрением (детскими домами, сиротскими приютами, богадельнями и т. п.); попечением о развитии торговли, промышленности и банковского дела.

На Городскую думу были возложены обязанности по содержанию полиции, тюрем, пожарной охраны и армейских казарм.

Деньги на все это городская казна получала от налогов и сборов на недвижимость, а также от городских имуществ торговых предприятий, бань, боен, складов и т. п.

Городская дума избирала городского голову, его товарища и членов Городской управы. Надзор за соблюдением законности в Думе и Управе осуществляло Губернское по городским делам присутствие, находившееся под председательством губернатора.

ЛЮБОВЬ ПОД ПУЛЯМИ

Пролог великого царского романа

Ранней весной 1865 года 47-летний император в сильном волнении ходил по аллеям Летнего сада, ожидая первого свидания с 18-летней выпускницей Смольного – княжной Катенькой Долгоруковой. Прогуливаясь, царь вспоминал о том, что этому предшествовало.

Александр знал ее давно. Летом 1857 года, оказавшись на больших маневрах под Полтавой, он останавливался в имении ее отца – князя Михаила Михайловича Долгорукова – и тогда впервые увидел 9-летнюю Катеньку. Девочка поразила его ласковостью, непосредственностью и грацией, и царь запомнил ее. Через несколько лет Долгоруковы разорились. Из-за непрактичности и широкого образа жизни их усадьба несколько раз была описана кредиторами, и только продав фамильные бриллианты и золото, княгиня Вера Долгорукова смогла уплатить проценты и спастись от публичных торгов. Подкосила их и реформа 1861 года, а еще более – неожиданный пожар, погубивший большой и богатый дом. После этого княгиня Вера написала Александру о постигших их несчастьях, и царь велел определить четверых мальчиков в петербургские кадетские корпуса, а Катеньку и Машеньку – в Смольный. Кроме того, Александр остановил «экзекуцию» банков и тем самым спас семью от окончательного разорения. Однако переживания последних лет подорвали здоровье князя Долгорукова, и он вскоре умер, а его вдова переехала в Петербург, где, сняв скромную квартирку, жила от воскресенья до воскресенья, когда к ней могли прибегать сыновья, а иногда и сама навещала дочерей, прилежно учившихся и мечтавших попасть при выпуске на мраморную доску. Самой большой радостью для девочек были посещения матери и «царские дни», когда в Смольный приезжал царь, и визит его сопровождался роскошным обедом и многочисленными подарками.

Александр приехал в Смольный в Вербное воскресенье 1865 года, и ему были представлены все преподаватели, наставницы и воспитанницы старших классов. Среди последних были и сестры Долгоруковы, которых он сразу же узнал. Сестры, с самого начала оказавшиеся в числе наиболее красивых воспитанниц, не походили друг на друга: Катенька была шатенкой с лицом цвета слоновой кости, Машенька – ярко выраженной блондинкой с лилейным цветом кожи и привлекательной соразмерной полнотой. Увидев Катю, Александр понял, что влюбился в нее. Промучившись несколько дней, он доверил тайну самой «надежной» фрейлине Вареньке Шебеко и стал посылать с нею сестрам Долгоруковым сладости и фрукты. Выбор им посредницы объяснялся еще и тем, что начальница Смольного института – мадам Леонтьева – была родственницей Шебеко. Она, конечно же, догадывалась о происходившем, но не только не препятствовала, но и всячески способствовала зарождению и развитию царского романа.

Вскоре после визита императора Катенька простудилась, и ее положили в смольнинскую больницу, в небольшую отдельную палату. Шебеко тайно провела царя к больной (Александр, конечно же, сохранял инкогнито), и они впервые остались наедине. Как бы ни была княжна наивна, а все же она догадалась, что очень нравится императору. И после его ухода верила и не верила произошедшему, не зная, что делать.

А Вера Шебеко поехала к матери Кати и Маши, нашла ей приличную квартиру, оплатила ее и еще дала денег, сказав, что эта помощь исходит от царя, но одновременно попросила сохранить все это в тайне, чтобы в городе не возникло никаких кривотолков. Шебеко даже сказала, что это – семейное счастье Вишневских, подчеркивая, что в девичестве княгиня Вера носила эту фамилию, и именно ее прапрадед был тем самым полковником Вишневским, который привез в Петербург пастушка Алешу Розума, ставшего фаворитом, а потом и мужем императрицы Елизаветы Петровны – графом Алексеем Григорьевичем Разумовским. Княгиня Долгорукова усмотрела в последней фразе намек на Катю и поняла, что ее дочь очень нравится императору.

Что касается самой Кати, то она представляла собой истинную, эталонную смольнянку, идеалом которой всегда была пушкинская Татьяна. Поэтому она оставалась чистой, целомудренной и неприступной, чем еще более разжигала страсть Александра, не устававшего твердить ей о пламенной и нежной любви.

…В Летнем саду княжна появилась вовремя и показалась царю еще более прекрасной, чем прежде. Застенчивая и невинная красавица была подобна юной весталке-жрице языческой богини Весты, обреченной на целомудрие. Как весталка, она была невозмутима и совершенно спокойна, что сбивало с толку ничего не понимавшего Александра, перед которым почти все – и мужчины, и женщины – терялись, волновались и заискивали, добиваясь протекции. Спокойствие княжны еще сильнее интриговало императора. Наконец, благодаря настойчивым разъяснениям Шебеко и матери, Катя поняла, что она должна дать царю хотя бы маленькую надежду на то, что со временем все переменится.

А между тем постоянные посетители Летнего сада приметили статного и красивого пожилого сановника, часто гулявшего с хорошенькой молоденькой барышней. Чтобы не искушать судьбу, Варвара Шебеко предложила перенести свидания на острова – Елагинский, Крестовский или Каменный, где их еще ни разу не видели. Так они и сделали, продолжая встречаться до самого конца 1865 года, а потом и всю зиму 1866-го. За это время Катя привыкла к императору, но ее страшно смущало то, что Александр Николаевич был на 30 лет старше. Это тоже сильно мешало ей, 18-летней, чувствовать себя естественно.

И все же княжна полюбила его. Это случилось после того, как однажды при встрече царь показался ей несчастным и нуждающимся в ее поддержке, в ее жалости и сострадании. Поначалу именно эти чувства определили перемену в ее отношении к Александру. Почувствовав, что она необходима этому человеку, именно человеку, а не царю, Екатерина Михайловна совсем по-другому взглянула и на самое себя, ощутив, что она уже не инфантильная смольнянка, а женщина, готовая к глубочайшей самоотверженности.

Первое покушение

В четвертом часу дня 4 апреля 1866 года Александр прогуливался в Летнем саду. Окончив променад, он вышел за ворота, где стояла его коляска, и только собрался сесть в нее, как вдруг рядом появился молодой мужчина и направил пистолет прямо ему в грудь. Но один из стоявших возле него зевак сделал резкое движение рукой (потом утверждали, что он ударил стрелявшего по руке). Раздался выстрел, но пуля пролетела мимо. Жандармы и некоторые из очевидцев случившегося бросились на стрелявшего и повалили его. «Ребята! Я за вас стрелял!» – кричал террорист. Александр приказал отвести его к экипажу и спросил:

– Ты поляк?

– Русский, – ответил террорист.

– Почему же ты стрелял в меня? – удивился царь.

– Ты обманул народ, обещал ему землю, да не дал.

– Отвезите его в Третье отделение, – сказал Александр, и стрелявшего вместе с тем, кто вроде бы помешал ему попасть в царя, повезли к жандармам.

Стрелявший назвал себя крестьянином Алексеем Петровым, а другой задержанный – петербургским картузником Осипом Комиссаровым, происходившим из крестьян Костромской губернии. Среди благородных свидетелей случайно оказался герой Севастополя генерал Э. И. Тотлебен, заявивший, что отчетливо видел, как Комиссаров подтолкнул террориста и тем спас жизнь императора.

Александр с места покушения отправился в Казанский собор, где горячо поблагодарил Бога за свое чудесное спасение. А вокруг Зимнего дворца уже собралась ликующая толпа, встретившая его криками «Ура!» и не расходившаяся до полуночи. Вечером во всех церквах прошли благодарственные молебны, а во дворце собрались члены Государственного совета, сенаторы, министры и генералы, тоже кричавшие «Ура!» и непрерывно поздравлявшие Александра с чудесным избавлением от смерти.

Офицерская газета «Русский инвалид» вскоре сообщила, что 4 апреля вечером, перед спектаклем, зрители потребовали исполнить гимн, и оркестр исполнял его трижды, а публика махала платками и шляпами и тоже кричала «Ура!».

В середине первого действия все взоры вдруг обратились на купца, сидевшего у амфитеатра, который, по слухам, был очевидцем случившегося у Летнего сада. В антракте зрители окружили свидетеля покушения и попросили рассказать о том, что он видел. Купец, встав перед первым рядом, стал рассказывать, и у рампы тут же собрались актеры в сценических костюмах и в гриме, бутафоры и плотники, а когда рассказ был окончен, то весь театр запел гимн: «Боже, Царя храни!»

Подобные демонстрации происходили в то же самое время и в других театрах Петербурга, а также везда, где служились молебны или происходили собрания. Тем более радостно и торжественно отмечали «чудесное избавление Государя» в Зимнем дворце, где при огромном стечении народа Александр обнимал и целовал своего «спасителя», а затем возвел Осипа Ивановича Комиссарова-Костромского в потомственные дворяне. Из уст в уста передавали, что Осип Иванович родился в селе Молитвино Костромской губернии, в 42-х верстах от знаменитого села Домнино – родины Ивана Сусанина. И конечно же, нового спасителя тут же стали называть «вторым Иваном Сусаниным».

Не менее торжественно и бурно отметили «подвиг» Комиссарова и в Москве. В его честь в Английском клубе был устроен грандиозный банкет, сам он был избран почетным членом, а московское дворянство поднесло Осипу Ивановичу золотую шпагу. Ревность дворянства воистину не знала границ: в честь Комиссарова была объявлена подписка на сбор средств, чтобы купить для него имение. Дворяне быстро собрали деньги и купили Осипу Ивановичу и дом, и усадьбу. Да только, сделавшись помещиком и богачом, бывший картузник запил и в пьяном виде повесился.

А доставленный в Третье отделение террорист лишь на шестые сутки сознался, что он – вовсе не крестьянин Петров, а саратовский дворянин Дмитрий Владимирович Каракозов. Следствие по его делу было поручено особой Комиссии во главе с М. Н. Муравьевым, и тот вскоре дознался, что за Каракозовым стоит революционная организация – Московский кружок, возглавляемый его двоюродным братом Н. А. Ишутиным, вольнослушателем университета. Тот установил связи с разрозненными подпольными кружками разгромленной революционной организации «Земля и воля», вдохновителем и устроителем которой был Чернышевский, а заграничными помощниками и единомышленниками – Герцен и анархист М. А. Бакунин.

Суд приговорил Каракозова к смертной казни, и он был повешен 3 сентября 1866 года на Смоленском поле в Петербурге, а Ишутин умер на каторге в 1879 году. По их делу были арестованы 197 человек, но суду были переданы 36. Все они получили разные сроки каторги и ссылки.

По делу ишутинцев правительство сделало выводы: ужесточило режим. Во-первых, были закрыты журналы «Современник» и «Русское Слово», в которых печатались произведения Чернышевского, Салтыкова-Щедрина, Успенского, Писарева, Шелгунова и других радикалов и прогрессистов. Был уволен с поста министра народного просвещения либерал А. В. Головнин, а на его место назначен обер-прокурор Святейшего Синода граф Д. А. Толстой (впоследствии министр внутренних дел). Петербургским генерал-губернатором вместо А. А. Суворова был назначен ревностный сподвижник М. Н. Муравьева в Польше генерал Трепов, а шефом жандармов стал молодой и энергичный генерал-майор свиты граф Петр Андреевич Шувалов, вскоре прозванный «Петром IV» из-за необъятной власти, которую он получил.

Павильон «Бабигон» и Зимний дворец

Вот в таких обстоятельствах – в избавлении от смерти, в необходимости казнить 25-летнего Каракозова и в растерянности от того, что за все свои благодеяния он почти получил пулю, Катенька Долгорукова и пошла навстречу мольбе Александра подарить ему свою любовь. Об этом царя известила Шебеко, и он назначил местом встречи петергофский павильон «Бабигон», находившийся в 3 верстах от главного петергофского дворца, в котором останавливались царские гости. «Бабигон» стоял в конце большого Петергофского парка. Окруженный кустарниками и цветами, уединенный и тихий, он и стал хранителем тайны их первого любовного свидания.

Впоследствии княгиня Долгорукова говорила, что во время этой встречи она была близка к обмороку и что – совсем уж неожиданно для нее – почти в таком же состоянии трепета и восторга был и ее возлюбленный. Расставаясь, царь сказал: «Я не свободен сейчас, но при первой же возможности я женюсь на тебе, ибо отныне и навеки я перед Богом считаю тебя своею женой. До завтра! Храни и благослови тебя Бог!»

С этого дня княжна стала чуть ли не каждый день приходить в «Бабигон». А когда наступила осень и пошли затяжные дожди, местом их свиданий стал Зимний дворец. Александр приспособил для встреч с нею кабинет Николая I, располагавшийся на первом этаже и имевший отдельный вход прямо с площади. Кабинет был невелик: мебель, картины, портьеры – все в нем оставалось прежним, только теперь сюда никто не входил. Некоторое время никто ничего не подозревал, ибо другой вход в кабинет был потайным, так как он соединялся с апартаментами Александра, расположенными на втором этаже. Здесь до поры и времени и происходили тайные свидания царя и Катеньки Долгоруковой.

Сватовство, обручение и венчание цесаревича

В то время, когда происходили эти события, цесаревич Александр Александрович решил жениться и остановил свой выбор на датской принцессе Дагмаре, которая вот уже более года безраздельно владела его сердцем. Но он был скромен и очень застенчив и не осмеливался говорить ей о своих чувствах, хотя догадывался, что бывшая невеста покойного брата, кажется, неравнодушна к нему. (Он познакомился с Дагмарой год назад у постели своего умирающего старшего брата Николая, и она очень понравилась ему.) Летом 1866 года цесаревич уехал путешествовать в Европу с намерением заехать в Копенгаген и там еще раз проверить свои чувства к Минни, как звали Дагмару в узком семейном кругу Романовых. Когда цесаревич увидел ее снова, решимость объясниться с Дагмарой, стала необоримой. И все же он не решался сделать последний шаг, не зная, как отнесется к этому датская принцесса.

Сначала цесаревич решил посоветоваться с отцом: «Я чувствую, что могу, и даже очень, полюбить милую Минни, тем более, что она так нам дорога. Дай Бог, чтобы все устроилось, как я желаю. Решительно не знаю, что скажет на все это милая Минни, я не знаю ее чувства ко мне, и это меня очень мучает. Я уверен, что мы можем быть так счастливы вместе. Я молюсь усердно Богу, чтобы Он благословил меня и устроил мое счастье».

Наконец 11 июня он решился сделать предложение, о чем в тот же день писал отцу. «Я уже собирался несколько раз говорить с нею, но все не решался, хотя и были несколько раз вдвоем. Когда мы рассматривали фотографические альбомы вдвоем, мои мысли были совсем не на карточках; я только и думал, как бы приступить с моею просьбой. Наконец я решился и даже не успел всего сказать, что хотел… Минни бросилась ко мне на шею и заплакала. Я, конечно, не мог также удержаться от слез. Я ей сказал, что милый наш Никса много молится за нас, конечно, в эту минуту радуется с нами. Слезы у меня так и текли. Я ее спросил, может ли она любить еще кого-нибудь, кроме милого Никса. Она отвечала мне, что никого, кроме его брата, и снова мы крепко обнялись. Много говорили и вспоминали о Никсе, о последних днях его жизни в Ницце и его кончине. Потом пришла королева, король и братья, все обнимали нас и поздравляли. У всех были слезы на глазах».

17 июня 1866 года цесаревич был помолвлен в Копенгагене, а через 3 месяца нареченная невеста прибыла в Кронштадт, где ее встретили император, императрица и другие члены семьи. Из Кронштадта они все поехали в Царское Село, а 17 сентября 1866 года, в день Веры, Надежды, Любови и матери их Софьи – в ясный и по-летнему теплый день въехали в Петербург. Весь Невский проспект был заполнен бесконечной вереницей золоченых придворных карет, многочисленной свитой, следовавшей верхами за каретой, в которой рядом с невестой сидела и императрица-мать, и гвардейскими полками, стоявшими шпалерами вдоль проспекта. Дома были украшены цветами, коврами, русскими и датскими флагами.

Возле Казанского собора кортеж остановился, и члены царской фамилии взошли на ступени храма, где их встретили митрополит Исидор и причт, окруженный клиром в парадным облачением. После молебна все поехали в Зимний дворец, и по дороге туда, принцесса непрерывно кланялась на обе стороны, прижимая руки к сердцу. Толпы народа стояли и возле Зимнего дворца, приветствуя невесту цесаревича, и потому Дагмара много раз выходила на балкон, чтобы поклонами благодарить своих новых подданных. А вечером цесаревич, Дагмара и императрица Мария Александровна проехали по главным улицам Петербурга, встречаемые радостными и восторженными криками.

13 октября состоялся обряд обручения, миропомазания и наречение новым именем – великой княжной Марией Федоровной, а еще через полмесяца был издан «манифест» о вступлении в брак Александра Александровича и Марии Федоровны. В честь их бракосочетания объявили амнистию, а с неисправных должников были сложены недоимки и взыскания.

Датской принцессе было непросто занять подобающее ей место в российской императорской семье и при петербургском дворе, но она успешно справилась с этим. Правда, вызвала неудовольствие партии великого князя Константина Николаевича и радость его политических противников, потому что была откровенной ретроградкой, а Константин Николаевич слыл либералом. Поэтому Мария Федоровна опиралась на тех царедворцев, которые были близки ей по духу и взглядам. Первым из них оказался шеф жандармов и начальник Третьего отделения граф Петр Андреевич Шувалов, а вторым – его двоюродный дядя, гофмаршал двора цесаревича, Владимир Яковлевич Скарятин – сын Якова Федоровича Скарятина, одного из убийц императора Павла.

Второе покушение

16 мая 1867 года император с сыновьями Александром и Владимиром и в сопровождении большой свиты выехал в Париж на Всемирную выставку. 20 мая они прибыли в столицу Франции, где их встречал Наполеон III, поселивший высоких гостей в Елисейском дворце – в тех же апартаментах, которые в 1814 и 1815 годах занимал Александр I. Каждый день пребывания императора и великих князей в Париже сопровождался пышными и блестящими торжествами и празднествами – обед и бал в Тюильри сменился парадным спектаклем в опере, а затем последовало и посещение выставки. Однако официальный протокол не отражал всего разнообразия мероприятий, которые Александр II посетил в Париже. Не знали об этом приставленные к царю французские агенты и даже шеф Третьего отделения граф Орлов, сопровождавший царя. Дело было в том, что Александр собрался в Париж не только потому, что ему хотелось увидеть великий город, двор Наполеона III и Всемирную выставку, но еще и потому, что там в то время его ждала Катенька Долгорукова.

В первый же день приезда Александр отправился в Комическую оперу, но уехал со спектакля, заявив, что он скучен. Вернувшись в Елисейский дворец, царь около полуночи постучал в двери апартаментов графа Адлерберга и попросил у него денег.

– Сколько вам нужно? – спросил удивленный граф.

– Даже не знаю, может быть, сотню тысяч франков?

Адлерберг дал Александру 100 000. Но как только царь вышел, министр двора тут же сообщил находившемуся в том же дворце шефу жандармов Шувалову, что император ушел, как он сказал, на прогулку и просил его не сопровождать. Шувалов не забеспокоился, потому что по инструкции за царем, куда бы он ни пошел, русские агенты должны были следовать, без всякого дополнительного распоряжения. Однако время шло, а Александра не было. Он вернулся во дворец только в 3 часа ночи. А утром агенты доложили, что царь взял наемный фиакр и поехал в дом, где остановились, как выяснили агенты, две знатные дамы: одной из них была Китти Долгорукова, второй – жена ее брата Михаила (до замужества итальянская графиня Вулкано).

25 мая в честь Александра на Лоншанском поле был устроен смотр войск. После смотра Александр, Наполеон III и свиты обоих императоров неспешно и торжественно ехали к городу через Булонский лес. Наполеон, Александр и великие князья ехали в одной открытой коляске, как вдруг раздался выстрел, но пуля попала в лошадь французского шталмейстера, следовавшего рядом. Стрелявшего задержали. Им оказался 20-летний польский эмигрант Антон Иосифович Березовский – сын бедного дворянина Волынской губернии. 16-ти лет он участвовал в восстании 1863 года, а потом бежал за границу. Два года он работал в слесарной мастерской и, как выяснилось, не был связан ни с какими революционными организациями. Когда его предали французскому суду присяжных заседателей, он заявил, что покушение на царя было задумано и осуществлено им одним, без чьей-либо помощи и соучастия. Покушение он считает своим личным делом и просит рассматривать его как акт мести за вековое угнетение Польши и за те жестокости, которые совершали русские войска и царская администрация при подавлении восстания 1863 года. Симпатии к Польше были во Франции многовековой традицией, Березовский был молод, и суд присяжных приговорил его к пожизненной каторге.

Мужество и невозмутимость Александра, проявившееся при втором покушении на его жизнь, стали, похоже, неотъемлемой чертой характера императора. Всякий раз, когда это впоследствии случалось (а на жизнь Александра покушались еще 6 раз), безбоязненность и неустрашимость ни разу не оставили царя. В Париже, как и в Петербурге после покушения Каракозова, русский царь стал предметом всеобщего восторга и поклонения. Эти чувства испытывала и Катенька Долгорукова.

Их встречи продолжились в Елисейском дворце. Катеньке особенно импонировало, что она гуляет в том же самом саду, где некогда прогуливался сам Наполеон, а теперь именно здесь российский император клянется ей в своей неизменной любви и заверяет ее в том, что она и теперь перед Богом – его жена. Здесь же Александр признался ей и в том, что с тех пор, как он полюбил ее, не было ни одной женщины, которую бы он приблизил к себе. С этих пор их связь стала еще прочнее.

Рождение великого князя Николая Александровича

В 1868 году Александру II исполнилось 50 лет. Это событие отмечалось в семейном кругу, и если бы не полувековой юбилей шефства царя над лейб-гвардейским гусарским полком (Александр был назначен его шефом, как только родился. – В. Б.) то юбилей прошел бы почти незамеченным. Однако торжества, в которых участвовал не только весь личный состав, но и ветераны, не могли остаться незамеченными. Таким образом, и 50-летие Александра получило известный резонанс, по крайней мере в гвардии.

А через три недели после этого, 6 мая 1868 года, в Царском Селе великая княгиня Мария Федоровна родила первенца. Его отец – великий князь Александр Александрович – записал в дневнике: «Минни разбудила меня в начале пятого часа, говоря, что у нее начинаются сильные боли и не дают ей спать, однако по временам она снова засыпала и просыпалась до 8 часов утра. Наконец мы встали и отправились одеваться. Одевшись и выпив кофе, пошел скорее к моей душке, которая уже не могла окончить свой туалет, потому что боли делались чаще, чаще и сильнее. Я скорее написал Маме записку, и Мама и Папа приехали около 10 часов, и Мама осталась, а Папа уехал домой. Минни уже начинала страдать достаточно сильно и даже кричала по временам. Около 12 1/2 жена перешла уже на кушетку, где все было приготовлено. Боли становились все сильнее и сильнее, и Минни очень страдала. Папа вернулся и помогал мне держать мою душку все время. Наконец в половине третьего пришла последняя минута, и все страдания прекратились разом. Бог послал нам сына, которого мы нарекли Николаем. Что за радость была – это нельзя себе представить. Я бросился обнимать мою душку-жену, которая разом повеселела и была счастлива ужасно. Я плакал, как дитя, и на душе было легко и приятно».

Едва ли младенцу дали это имя в честь прадеда Николая Павловича, который по-прежнему оставался непопулярным и не прибавил бы популярности новому потенциальному цесаревичу. Скорее всего, имя новорожденному дали в честь его недавно скончавшегося дяди – Николая Александровича. К тому же покойный был и любимым братом цесаревича Александра Александровича, и старшим сыном царя и царицы, и первым женихом Марии Федоровны.

Новорожденному Николаю Александровичу суждено было стать последним российским императором. Он появился на свет 6 мая в день праведного великомученика Иова, библейское предание о котором очень напоминает жизнь Николая II. И будущий император часто задумывался об этом, считая, что день его рождения имел провидческий смысл.

Иов безропотно прошел через все испытания – потерял все, что нажил, и был свидетелем смерти своих детей. То же самое было написано на роду и этому младенцу. И когда впоследствии в день своего рождения Николай II читал библейскую «Книгу Иова», ему не раз бросались в глаза строки из 3 главы: «Погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: зачался человек!.. Для чего не умер я, выходя из утробы, и не скончался, когда вышел из чрева?.. Нет мне мира, нет покоя, нет отрады, постигло несчастье». В какой-то степени это сделало Николая фаталистом, убежденным, что судьба его уже была предопределена самим временем появления его на свет. Накануне крушения монархии, как впоследствии писал об этом великий князь Александр Михайлович, Николай сказал: «На все воля Божия. Я родился 6 мая – в день поминовения многострадального Иова. Я готов принять свою судьбу».

Но это случится через 50 лет, а тогда, в день появления на свет своего первого внука, император Александр II объявил амнистию, причем наибольшие льготы получили политические преступники – участники восстания в Польше и русские революционеры. Всех политических каторжан перевели в разряд ссыльных, а ссыльным разрешили поселяться в городах и даже в России, но в отдаленных от столиц губерниях.