sci_politics Борис Юльевич Кагарлицкий Статьи в журнале "Частный корреспондент" ru Book Designer 5.0 31.10.2009 BD-336D56-3318-D542-A68A-24C8-E195-A95200 1.0

Борис Юльевич Кагарлицкий

Статьи в журнале "Частный корреспондент"

Содержание:

06.07.2009 - Американская мечта о Европе

14.07.2009 - Ко дню рождения революции

03.08.2009 - Революция менеджеров

04.09.2009 - Республика в опасности

24.09.2009 - Контуры новой эпохи

30.09.2009 - Катастрофа на Волге

Американская мечта о Европе

Европейская модель торжественно осуждена и отвергнута

На протяжении по крайней мере 20 лет «эффективную американскую модель» противопоставляли неэффективности и расточительности европейского социального государства, которое, как нам объясняли, подрывает стимулы к труду, тормозит инновации и вообще не может привести ни к чему хорошему.

Культурная сторона экономического неолиберализма состояла в дискредитации европейской традиции и прославлении американского опыта. Правда, оборотной стороной этой пропаганды стал беспрецедентный взрыв антиамериканских настроений по всему миру - от Индонезии до Канады и от России до Южной Африки. И дело тут не только в политических провалах Джорджа Буша-младшего, который втянул Соединённые Штаты сразу в две непопулярные заморские войны, ни одну из которых невозможно выиграть. Для людей за пределами США гораздо важнее было то, что отмена привычных для них социальных гарантий, постепенный демонтаж бесплатного образования и здравоохранения, рост цен на транспорт и прочие малоприятные вещи связывались с необходимостью подражать Америке.

Критика европейской социальной модели в последнее десятилетие ушедшего века в качестве господствующей идеологической мантры сменила на Западе потерявшую актуальность борьбу против «коммунистического тоталитаризма». То, что наиболее активно эти идеи были подхвачены именно в странах бывшего Восточного блока, - неудивительно. Стремление «жить как в Швеции», характерное для последних лет существования коммунистических режимов, быстро сменилось желанием «всё сделать как в Америке». Это стремление вполне соответствовало общей логике приватизации, а главное, освобождая государство от социальной ответственности, одновременно освобождало превращающихся в буржуа чиновников от ответственности моральной - отказывая людям в помощи, они не действовали ради их же блага!

Наряду со ссылками на замечательный американский опыт, эта политика иллюстрировалась простенькими байками про бесплатный сыр, который бывает только в мышеловке, и рассказами про бедняка, которому дали вместо рыбы удочку, чтобы теперь он научился ловить рыбу сам. Более серьёзных и близких к реальной жизни аргументов не требовалось, хотя социолог Анна Очкина однажды ехидно заметила, что рассказы эти были явно не тем адресованы: «Сегодняшняя социальная политика для экономики России - это не рыба к столу и не удочка для рыбака. Это скорее удочка, которую протягивают оглушённой динамитом рыбе, предлагая ей выбраться на сушу».

Однако так или иначе, логика в происходящем была. Гораздо сложнее обстояло дело в самой Западной Европе, где правящие круги тоже прониклись мыслью о вредности европейской социальной модели. «Пережитками социализма» объясняли все проблемы - от высокой безработицы до кризиса пенсионной системы, не обращая внимания на то, что в странах, последовательно идущих по пути «американизации», да и в самих Соединённых Штатах, эти проблемы стоят не менее остро. Демонтаж европейской социальной модели стал главным приоритетом политики фактически во всех европейских странах. Эти же принципы были законодательно закреплены в Маастрихтском договоре и других договорах, переоформивших здание Европейского союза. Об этом писала пресса и ежедневно говорил телевизор. Эта цель стала консенсусом правых и левых. Причём последние в стремлении всё переделать по законам свободного рынка далеко превзошли правых - любовь социалистов к капитализму оказалась куда более горячей и искренней, чем у самих капиталистов, достигая градуса исступлённой страсти.

Все эти усилия, однако, не дали ожидаемого результата по очень простой причине: подавляющее большинство населения Западной Европы от своей социальной модели отказываться не желало и сопротивлялось как могло - иногда активно, устраивая забастовки, митинги и демонстрации, проваливая договоры и проекты реформ на референдумах, а иногда пассивно - игнорируя нововведения, не поддерживая их и не участвуя в них.

Поскольку ликвидация европейской социальной модели была тесно увязана с проектом межгосударственной интеграции, то Европейский союз, вначале вызывавший энтузиазм населения, начал стремительно терять поддержку. Простенькая пропагандистская ловушка (представить отказ от европейских традиций и образа жизни в качестве необходимого условия для объединения Европы), которая давала эффект на первых порах, перестала работать. Сам Евросоюз стал всё чаще восприниматься гражданами Запада как антиевропейский проект. Именно неприязнь к союзу и его институтам постепенно становится главным фактором, объединяющим и сплачивающим народы Старого континента.

Возникла тупиковая ситуация. Европейская модель торжественно осуждена и отвергнута, не осталось ни одного государства и правительства, ни одной серьёзной партии, выступающей за её сохранение, ни одной крупной газеты, отстаивающей её преимущества. А с другой стороны, уничтожить её не удаётся, ибо, несмотря на все усилия пропаганды, народ против. И не желает считаться ни с прессой, ни с политиками, ни с международными договорами, которые эти политики подписывают. Консенсус элит обернулся затяжным противостоянием с массами, которые этот консенсус не разделяли. Хуже того, доверие к демократическим институтам, никак не отражающим реальное состояние общественного мнения, стало падать. Попытки отказа от европейской социальной модели обернулись кризисом политической системы и постепенным осознанием элитами того факта, что европейская демократия тоже является препятствием, от которого надо избавиться (вспоминается знаменитая статья в Financial Times, где было очень убедительно доказано, что по-настоящему серьёзные политические и экономические вопросы недопустимо доверять народному голосованию). Демократия, как и социальные гарантии, является фактором снижения конкурентоспособности (и китайское Политбюро вкупе с другими азиатскими диктатурами доказало более чем наглядно).

В тот самый момент, когда вопрос о преодолении в Европе пережитков демократии уже вышел на первый план в дискуссиях реформаторов, разразился мировой экономический кризис. И начался он, как назло, именно в США, в стране, экономику которой объявили образцом эффективности, современности и динамизма. Хуже того, те самые финансовые схемы, что во время кризиса были провозглашены примерами жульничества, безответственности и близорукости, приведшими финансовую систему к краху, перед этим были представлены всему миру в качестве образцов американского инновационного подхода, динамизма и изобретательности. Канадские банки избежали краха вслед за своими американскими партнёрами только потому, что правительство под давлением «консервативного общественного мнения» отказалось пойти им навстречу и провести в финансовом секторе дерегулирование по образцу США. Аналогичным образом европейская банковская система устояла, избежав волны банкротств, подобной той, что поразила нью-йоркскую Уолл-стрит. Правительства и в Европе, и в США вынуждены были прибегать к национализации - единственная крупная страна, где подобные меры всё ещё являются табу, - это Россия, самая капиталистическая на сегодня из всех капиталистических стран.

Роли изменились. Американская экономия обернулась грандиозными затратами казённых и частных средств, направленных не на развитие производства, науки, культуры и социальной сферы, а просто на предотвращения краха (хотя крушение ряда ведущих мировых компаний всё равно предотвратить не удалось). Деньги, которые раньше не были потрачены на развитие, сегодня просто выбрасываются в топку кризиса - с минимальным эффектом. Скупой платит дважды.

Стремительный рост государственных расходов начался ещё при Джордже Буше, как сам экономический кризис. Сегодня администрация Барака Обамы обещает провести в США реформу здравоохранения, чтобы сделать «как в Европе», взяться за реформу банков на основе шведской модели.

Европа всё чаще становится образцом для переживающих не только экономический, но и морально-идеологический кризис американцев. Если обещание «перемен», с которым пришёл к власти Обама, вообще имело хоть какое-то значение, то сводилось оно к стремлению приблизить американское общество к европейским образцам социального государства. Беда лишь в том, что в самой Европе это социальное государство подорвано и дезорганизовано многолетними попытками сделать «как в Америке».

Что касается России, то у нас, несмотря на потоки демагогических заявлений о «социальной ответственности власти и бизнеса», ничто пока не меняет устойчивой ориентации на американскую модель - с русской, разумеется, спецификой, позволяющей удивительным образом сочетать анархию рынка с разгулом чиновничьего произвола.

Мы хотели жить как в Америке?

Вы и будете жить как в Америке. Ну почти как в Америке.

К дню рождения революции

Как полёт духа и торжество разума привели к кровавой бане и новой империи

14 июля Великой французской революции исполняется 220 лет. Дата вроде бы почти круглая, но на юбилей никак не тянет. А с другой стороны, как повод для разговора подходит вполне. И разговор этот особенно актуален именно у нас в России, где до сих пор не могут разобраться с итогами другой революции - Октябрьской.

О том, что французская революция вместе с последовавшими за ней Наполеоновскими войнами задала многие важнейшие параметры общественной жизни Европы и мира, говорить не приходится. Даже французский стандарт правостороннего движения транспорта установился по всему континенту после того, как по нему прошли армии французского императора. Левостороннее движение сохранилось лишь в Британии да в течение ещё одного столетия в Скандинавских странах, куда французы не дошли…

Республиканские институты, буржуазная политика, свободная от сословных традиций прошлого, разделение на левых и правых, превращение прессы в инструмент общественной мобилизации, а теоретической идеологии в основу массовой пропаганды - всё это новации Великой революции, начавшейся со взятия Бастилии 14 июля 1789 года.

Собственно, штурм Бастилии и стал первым пропагандистским мифом нового времени, поскольку в строгом смысле слова его вообще не было. Крепость не защищалась, а боевые действия свелись к одному залпу, который дали швейцарцы по наседавшей толпе. После этого перепуганный комендант и пушки со стен убрал (зарядов к ним всё равно не было), и крепость сдал, но головы всё равно лишился. Ликующий от осознания внезапной свободы народ долго носил эту голову на пике по Парижу. Но уже через несколько месяцев по всей Франции, а потом и по всей Европе распространялись красочные литографии, изображающие многочасовой штурм, сопровождающийся артиллерийской канонадой. Картинки эти до сих пор украшают учебники истории - уж больно красивы. А спустя примерно полтора столетия великий режиссёр Сергей Эйзенштейн в гениальном фильме «Октябрь» по этому же образцу создавал образы взятия Зимнего дворца в Петрограде 1917 года. Штурма Зимнего тоже не было, поскольку деморализованное Временное правительство сопротивляться было не способно. Большевики просто пришли, разогнали охрану и выселили правительство из дворца. А чтобы не быть заподозренными в стремлении к террору наподобие кровожадных французских якобинцев, министров ещё и распустили по домам, предварительно от них потребовав «слово чести», что насильственных действий против власти те предпринимать не будут. Перепуганные министры, естественно, слово дали…

Выученные в гимназиях на французских примерах, не избавившиеся ещё от дворянских предрассудков («слово чести»!!!), вожди рабочего класса ещё не понимали, что в России революция примет несколько иной оборот.

Эта неспособность сил старого общества к сопротивлению на самом деле говорит об исторической закономерности и неизбежности революции гораздо больше, чем героические легенды, сочиняемые задним числом революционными пропагандистами. Но массовое сознание требует ярких и запоминающихся образов. И их создают. Кадры из эйзенштейновского «Октября», а потом из его звукового ремейка, вышедшего под названием «Ленин в Октябре», подобно французским пропагандистским литографиям штурма Бастилии, заняли место в учебниках истории в качестве «документального иллюстративного материала».

Вернёмся, однако, к Франции. Важнейшей особенностью революционного сознания того времени была рациональность, с которой политический переворот описывал сам себя. Французы не просто свергли старую власть, заменив её новой, после чего лагерь революционеров погрузился в кровавую внутреннюю борьбу. Они очень чётко осмысливали и каталогизировали всё происходящее. Что, впрочем, свойственно было и старому режиму, мышление которого было также пронизано рациональными схемами великого Декарта. В итоге каждый шаг сопровождался самооценкой и самоосмыслением, события выстраивались в систему, а смена институтов и политических курсов выстраивалась в определённой последовательной логике - не только объективно, но и в общественном сознании. Названия месяцев нового революционного календаря, придуманного французскими республиканцами, превратились в политические термины. Сам календарь не прижился, зато все мало-мальски образованные люди знают теперь про термидор и брюмер. Точно так же как французская абсолютная монархия стала образцом для европейского абсолютизма вообще, так и французская революция сделалась своего рода образцовой моделью для всех последующих революционных процессов во всём мире. Оглядываясь на Францию, можно было оценить собственное положение, его перспективы и значение переживаемого в настоящий момент этапа с точки зрения общей динамики истории.

В этом плане аналогии между французской и русской историей не только очевидны, но и поучительны. Говорить и писать о них начали уже в 1917 году, когда Ленин (и не он один) сравнивал большевиков с якобинцами, когда российские революционеры, ещё не выработавшие новый стиль и язык советского режима, называли своих новых министров на французский лад «народными комиссарами», устраивали массовые театрализованные зрелища в стиле Робеспьера и использовали эстетику 1789 года так же, как прежде якобинцы использовали эстетику античную.

Большевистский режим, установившийся после 1917 года, демонстрировал явные черты сходства с якобинским, даже когда сам не хотел этого. В масштабах России, усиленные новыми техническими средствами, недоступными деятелям XVIII века, все революционные мероприятия приобретали размах, далеко выходящий за рамки французских прецедентов. Это относилось как к достижениям, так и к преступлениям, как к героическим начинаниям, так и к трагическим глупостям. Советский красный террор был повторением террора якобинского, но жертв оказалось несравненно больше. Как, впрочем, и у белого террора, о котором современные критики большевизма почему-то предпочитают забывать.

Между тем из революционной диктатуры неминуемо вырастал термидор - постреволюционный режим, консолидирующий новую власть, отодвигая массы и радикальные элементы от участия в политике. Лев Троцкий после смерти Ленина увидел призрак термидора в блоке центриста Сталина с бухаринским правым крылом партии. Однако история распорядилась иначе. На фоне Великой депрессии и закономерно совпавшего с ней внутреннего «кризиса хлебозаготовок» умеренное крыло потерпело поражение, а центристы устроили свой собственный термидор по совершенно иному сценарию, организовав коллективизацию.

Сталинский термидор плавно перешёл в бонапартизм, революционная риторика сменилась милитаризмом, мировая революция, не будучи официально отменена, превратилась в идеологический инструмент строительства империи. Другое дело, что империя советская, как и наполеоновская, была отнюдь не похожа ни на империи старого мира, ни на колониальные государства. Как и положено в эпоху бонапартизма, победоносные войны сопровождались репрессиями, революционное наследие прославлялось, а революционеров репрессировали. Масштабы репрессий опять многократно превосходили то, что мы видим во Франции. Наполеону Бонапарту вообще повезло: грязную работу взаимного уничтожения до него сделали сами республиканцы, избавив его от необходимости превращать тропические каторжные острова в полноценный ГУЛАГ (хотя некоторые шаги в этом направлении сделаны были). Прогрессивные социально-экономические последствия советский бонапартизм имел так же, как и французский, хоть и не всем это хочется признавать. Происходила модернизация.

Ключевое отличие русского процесса от французского состоит в том, что благодаря масштабам перемен консолидировать бонапартистскую фазу постреволюционной истории удалось на беспрецедентно долгий срок. Но крах бонапартистской системы всё же произошёл - в форме поражения в холодной войне, перестройки и распада СССР. Началась эпоха Реставрации.

В этой системе координат очень любопытно представить себе, где мы находимся сейчас. Недавно молодой историк сравнил «управляемую демократию» Владимира Путина с «июльской монархией» Луи Филиппа. И в том и в другом случае делается осознанная попытка соединить в рамках одной политической системы два типа легитимности, совместить символику и наследие постреволюционного режима с традициями дореволюционного общества, соответствовать международным стандартам своего времени, одновременно оглядываясь на специфические особенности местного общества, этим стандартам не соответствующего (наше несоответствие либеральными идеологами неизменно интерпретируется как «отсталость» или «аномалия»).

Что же, если мы живём в условиях июльской монархии, то нелишне вспомнить: последовал за ней новый революционный кризис. Делать прогнозы на основе прошлого опыта - дело неблагодарное, что подтвердила и судьба левых большевиков, ожидавших термидор совсем не оттуда, откуда он пришёл. Мыслить аналогиями удобно, но опасно. Они часто подводят.

Но иногда оглянуться на исторический опыт всё же не лишнее. Так, для сведения.

Революция менеджеров

Что будут делать люди, уволенные осенью? Постер к фильму "С меня хватит!"

Положение дел усугубляется двумя факторами. Во-первых, резко обостряется конкуренция на рынке труда. Отдохнувшая и истратившая свои сбережения масса летних и весенних уволенных принимается активно искать работу и с большой долей вероятности сталкивается на этом поприще с теми самыми людьми, которые месяца три-четыре назад подписывали их увольнения. Во-вторых, беда обычно не приходит одна: увольнения будут сопровождаться обострением банковского кризиса и другими неприятностями.

Вопрос о том, что будут делать люди, уволенные с работы осенью, является самым болезненным для современного российского общества.

С теми, кого уволили или увольняют весной и летом, всё понятно. Поехали отдыхать. А вот осенние жертвы кризиса…

Речь, ясное дело, не о потерявших работу металлургах или слесарях-сборщиках, которые трудились на остановленных конвейерах автозаводов в Тольятти и Ижевске. Ими российская интеллектуальная публика не интересуется, а по поводу рабочих ВАЗа даже злорадствует: мол, нечего кормить бракоделов, которые живут за наш счёт. О том, сколь полезен и ценен продукт, производимый самой интеллектуальной публикой, кто за него в итоге платит и во что обходятся интеллектуалы рабочим АвтоВАЗа, мы лучше промолчим, дабы никого не обидеть. По крайней мере в начале статьи.

Впрочем, трудящиеся заводов и фабрик, уволенные весной и летом, тоже нашли себе дело: они сажают на своих шести сотках картошку, а если позволяет климат, то и другие полезные растения. С началом осени возьмутся за сбор урожая, а зимой будут его есть. Потому, если кто интересуется, народного восстания или тем паче социальной революции не ждите до ранней весны - пока запасы картофеля не кончатся.

Итак, речь идёт исключительно о среднем классе. Его судьбы очень интересуют интеллектуалов, поскольку последние сами себя к среднему классу причисляют и испытывают к нему острое чувство социальной солидарности.

А между тем именно среднему классу осень готовит много неприятных сюрпризов. Мало того что грядёт новая волна увольнений, но увольнять на сей раз будут не тех и не так.

Первая волна кризиса вызвала в большинстве фирм острую потребность в оптимизации работ. Иными словами, сокращали персонал, закрывали второстепенные направления. Кое-где снижали зарплату и урезали всевозможные бонусы. Многие от этого пострадали, но система в целом устояла. Миллионы «белых воротничков», населяющих Москву и Петербург, испытали некоторые жизненные неудобства, но ничего по-настоящему страшного. Люди с высокой квалификацией и опытом работы или те, кто считался таковыми, свои места сохранили. А тем более их сохранили менеджеры, даже те, что находились в среднем звене. Они сами других сокращали.

Есть некоторые специальности, которым, казалось бы, ничего не грозит. Если есть фирма, значит есть и бухгалтер. И разумеется, целый штат начальников и руководителей. У них, кстати, часто имеются персональные помощники, секретари и консультанты, которые останутся на своих местах, пока жива компания.

А что если компания закроется?

Главная особенность второй волны кризиса в том, что значительная часть сокращений вызвана не оптимизацией (все уже сократились как могли), а банкротствами и закрытием фирм. Оптимизироваться дальше некуда, приходится сворачивать бизнес.

Без работы оказываются не сотрудники низшего звена, а менеджеры, управленческий персонал, руководители. Положение дел усугубляется двумя факторами. Во-первых, резко обостряется конкуренция на рынке труда. Отдохнувшая и истратившая свои сбережения масса летних и весенних уволенных принимается активно искать работу и с большой долей вероятности сталкивается на этом поприще с теми самыми людьми, которые месяца три-четыре назад подписывали их увольнения. Во-вторых, беда обычно не приходит одна: увольнения будут сопровождаться обострением банковского кризиса и другими неприятностями. Если летние и весенние увольнения пришлись на период относительной стабилизации, то теперь внешняя обстановка будет совершенно иной. И желание просто переждать 2-3 месяца в надежде на очередное оживление рынка будет не особенно сильным.

Что приносят на рынок труда уволенные? Свой опыт и квалификацию. Опыт работы во многих случая может оказаться не плюсом, а минусом. В годы нефтяного подъёма было создано огромное количество рабочих мест, которых в принципе могло бы и не быть. Я сталкивался с молодыми людьми, только что окончившими университет, работавшими консультантами экспертов в консалтинговых фирмах. В этой схеме кто-то явно лишний, если только лишним звеном не являлась изначально сама контора. Никакой новый экономический подъём не вернёт к жизни подобные рабочие места - объективный смысл кризиса как раз в том, чтобы смыть эти заведомо неэффективные и ненужные конторы, убрать этот избыточный жир, мешающий двигаться телу экономики. Короче, значительная часть мест закрывается не на время кризиса, а навсегда. Возможно, позднее система, восстановив тенденцию к росту, снова наплодит множество не менее бессмысленных и даже вредных рабочих мест, но это всё равно будут уже другие места для других людей.

Остаётся квалификация. Американская социология, изучая кризисы, показала, что в такие периоды люди с относительно высокой профессиональной квалификацией готовы спуститься на одну-две ступеньки вниз с точки зрения заработка и социального статуса. И если они действительно обладают хорошими навыками и знаниями, они эту работу начинают выполнять лучше, чем те, кто раньше находился в данной социально-профессиональной нише. Инженеры идут на места квалифицированных рабочих, а квалифицированные рабочие - на места неквалифицированных. Вроде как получается такой всеобщий downshifting, сдвиг вниз по социальной фазе. Только принудительный.

Куча народа в итоге вытиснится с рынка вообще, пополняя армию безработных, причём на сравнительно долгий срок.

Каждый будет искать занятие в соответствии с тем, что умеет делать. А что умеют делать люди, привыкшие организовывать других людей? Вот именно, они будут пытаться что-то организовать самостоятельно.

Кто-то постарается организовать свой бизнес. Таких будет мало, и их шансы на фоне общего спада окажутся ничтожны. Единицы, безусловно, добьются успеха, вызывая изумление и восхищение окружающих. Другие потерпят фиаско. Третьи, даже не начиная ничего такого делать, посчитают шансы и предпочтут от попыток воздержаться.

Несколько больше шансов на удачу у тех, кто захочет, например, организовать разбойничью банду. Например, в постсоветские годы бандитизм так замечательно расцвёл именно потому, что богатые навыки, полученные людьми в советской армии или других военизированных советских учреждениях, были эффективно использованы на благо рыночной экономики. Однако сейчас времена не те, да и навыки не те. А массового сокращения полицейских сил в России не планируется, наоборот, собираются их усиливать. Увы, не настолько, чтобы дать работу всем отчаявшимся менеджерам.

Между тем общество, переживающее кризис, порождает собственный спрос. И это не в последнюю очередь спрос на организацию коллективных действий. Те, кто вчера могли объединить людей для совместной работы, могут завтра превратиться в организаторов союзов безработных, касс взаимопомощи или в лидеров маршей протеста. И никто уже не сможет утверждать, будто акциями социального действия занимаются лишь люди, ничего другого не умеющие.

Менеджеры превратятся в революционеров? Перспектива лишь на первый взгляд фантастическая. Бытие, что бы там ни говорили, определяет сознание. Смена социального статуса очень быстро изменит идеологию и даже психологию. Тем более что социальные движения порой не особенно и радикальны. Для того чтобы в них участвовать, не обязательно быть убеждённым социалистом.

У некоторых, особо ненавидящих левые идеи, есть другой выход: податься в фашисты. Там тоже есть спрос на организаторские навыки. Да ещё какой!

Что касается государственных структур, то у них имеется собственное видение кризиса занятости. Чиновники много говорят об общественных работах, строительстве мостов и ремонте дорог. Дело очень полезное, только есть некоторые сомнения в том, что московские «белые воротнички» с большим восторгом ринутся прокладывать необходимую дорожную сеть где-нибудь на Камчатке.

Впрочем, и для этой проблемы можно найти решение. Если заготовить достаточное количество «столыпинских вагонов», привлечь сторожевых собак и охрану, разместить на остро нуждающихся в работе заводах заказы на производство колючей проволоки (никакого китайского импорта!), то и вопрос о перераспределении трудовых резервов окажется не таким уж сложным. Downshifting станет ещё радикальнее, дополнившись географическим измерением.

Кстати, для налаживания таких процессов тоже понадобятся специалисты. Люди с развитыми организаторскими способностями…

Республика в опасности

В мире, переживающем экономический кризис, Восточная Европа находится на одном из худших мест Демонстрация латвийских учителей против резкого сокращения финансирования образования и закрытия школ, апрель 2009

На трассе Рига - Юрмала включили свет. Фонари зажгли ровно на время, пока в Юрмале шёл фестиваль «Новая волна», куда съехались звёзды российской попсы. Потом фестиваль закрылся, Ксения Собчак и другие гламурные персонажи вернулись в Москву, а свет снова выключили. Дорога вновь погрузилась в кромешную мглу.

В мире, переживающем экономический кризис, Восточная Европа находится на одном из худших мест. Прибалтика тянет вниз всю Восточную Европу. А Латвия является кризисным рекордсменом Прибалтики.

На улицах Риги по-прежнему чисто, люди, как всегда, опрятны и хорошо одеты. Но разговоры не внушают оптимизма. Главная тема - как пережить зиму. Зарплаты падают, пособия и пенсии снижаются, рабочие места закрываются, даже государство принялось увольнять чиновников - неслыханное явление в стране, где со времён получения независимости бюрократический аппарат всё распухал и распухал. В первую очередь, конечно, сокращают не чиновников, а учителей и врачей. Сегодня в Латвии закрывают 52 школы, в одной лишь Риге - 16. Среди них - старейшая немецкая школа, основанная И.Г. Гердером. В недавнем прошлом в Латвии жаловались на нехватку медицинского персонала. Теперь проблема решена самым простым способом - сокращено число медицинских учреждений. Денег в больницах осталось до октября, а приём по скорой помощи в рижских больницах ведётся теперь только по чётным числам. Вместо Первой городской больницы (где снимали роддом в «Семнадцати мгновениях весны») предлагают сделать концертный зал. Хоть какой-то доход…

Правда, расходы на филармонический оркестр тоже сократили. Самое простое решение было бы уволить половину струнной группы - зачем их столько? Но раз уж оркестр в половинном составе играть не может, то играют по-прежнему в полном составе, только за меньшие деньги.

В окнах официальных учреждений вывешены фотографии и плакаты, призванные напомнить о юбилее пакта Молотова - Риббентропа и об отважной борьбе за независимость в 1989-1991 годах. На них никто не смотрит. Мне показалось даже, что отводят глаза. Русские вспоминают, как стояли с латышами в одной цепи, требуя «свободы и независимости», и как их потом обманули. Латыши стараются вообще не вспоминать.

Страна, жившая в долг, разорена и деморализована. Заканчивается «спасительный» кредит Международного валютного фонда - по тысяче долларов на каждого жителя республики. Эти деньги улетели в топку кризиса, как и все несколько миллиардов евро, ранее пришедших сюда в виде кредитов, помощи и инвестиций. Государство, не имеющее экономики, может потратить любые суммы денег. Но, ничего не производя, оно принципиально не способно расплатиться. Небольшой мост на окраине Риги по стоимости квадратного метра оказался самым дорогим в Европе. С ним поспорить может только наш Лефортовский туннель, где метр прокладки обошёлся дороже, чем при строительстве знаменитого адронного коллайдера…

Здесь ревностно создавали экономику свободного рынка и строили постиндустриальное общество. Никто не поверил в идеи неолиберализма так догматично и рьяно, как здешние элиты, которые приватизировали всё, что только возможно, - теперь ни у населения, ни у государства нет почти ничего своего, всё скупили иностранные банки и несколько местных олигархов. Которые сами уже не знают, что со всем этим делать, - в разрушенной экономике любые объекты и любой бизнес быстро теряют цену. Постиндустриальная теория была реализована на практике путём полной ликвидации обрабатывающей промышленности. В стране, которая когда-то была одним из индустриальных центров Российской империи, затем версальской Европы и, наконец, СССР, не осталось ни одного работающего предприятия. Заводы заброшены. Там, где возможно, цеха превращены в склады или торговые площадки. Банки стали ведущей отраслью хозяйства, а кредит - национальной идеей. Сейчас банки разорены. На специальных площадках скапливаются тысячи конфискованных за долги автомобилей. Их увезут в Швецию. Куда девать квартиры - не так понятно. Из хозяйственных отраслей остаются ещё транспорт и секс-туризм для скуповатых скандинавских мужчин, которые не могут позволить себе туры в Таиланд. С наступлением кризиса эти сферы экономики тоже приходят в упадок.

Независимость в Латвии и Эстонии была объявлена «восстановлением Первой республики». Как будто исторического периода между 1940 и 1991 годом просто не было. А была только оккупация, искусственно прервавшая успешное развитие балтийских государств. Несложно заметить, что в основе всех этих идеологических построений лежит комплекс неполноценности… Отсюда и стремление буквально, бездумно копировать модные экономические рецепты, отсюда и попытки искоренить всё русское. До чего же нужно презирать родные язык и культуру, чтобы считать, будто одно лишь присутствие другого языка и культуры рядом представляет опасность для их выживания!

Между тем национальное деградирует до этнического, народ - до уровня племени. Где обещанный расцвет национальной культуры? Этнический фольклор вместо национального искусства? Русская попса «Новой волны» в качестве главного мирового достижения, к которому ежегодно должна приобщаться свободная европейская нация?

Неверие в собственные силы в равной мере определяет политику и экономику. Сегодняшние решения должны быть оправданы либо прошлым, ссылками на историю и конституционными нормами давно исчезнувшей Первой республики, либо апелляцией к иностранному опыту, за которыми следует неизменная просьба о финансовой помощи. Для элиты, не способной управлять и не готовой брать на себя ответственность за собственные решения, этнический национализм сделался единственно возможным выходом. Русские стали в этой системе жертвами, а латыши - заложниками. И неизвестно ещё, кому хуже. Русские борются за выживание, но и латыши переживают национальную трагедию: «своё» государство, в которое они поверили, на практике оказалось чужим и враждебным.

Восстановление Первой республики закончилось. Ссылки на историю всем надоели. Кредиты закончились. Модные западные теории вышли из моды на Западе. Иностранный опыт отвергнут в иностранных государствах как неудачный.

Остался только безумно завышенный курс лата, приравненный к конституционному принципу. За призыв к девальвации отдают под суд. Один из местных экономистов уже находится под следствием из-за пессимистического прогноза финансовой конъюнктуры. Население не верит в стабильность и скупает евро. До сих пор ещё ни одному государству не удавалось удерживать валютный курс репрессиями против финансовых аналитиков.

На муниципальных выборах в Риге многие латыши не пошли голосовать. Русские, вернее, те из них, кто получил гражданство благодаря давлению Евросоюза, проголосовали «назло». Сегодня у латвийской столицы «русский» мэр, молодой Нил Ушаков.

Когда Россия выиграла хоккейный чемпионат, на улицах латвийской столицы ликовали и размахивали трёхцветными флагами. 9 мая к монументу Победы шли нескончаемые толпы людей, которых никто туда (в отличие от прошлых лет) не гнал и не организовывал. Подавление русского языка и культуры оборачивается всплеском национального самосознания, недоступным и удивительным для жителей «большой России», утомлённых патриотической риторикой собственного телевизора.

Приближающиеся парламентские выборы грозят политическим землетрясением: власть правых националистических партий, прежде уверенно контролировавших голоса представителей титульной нации, под угрозой. Однако вопрос не в очередной смене караула в правительстве, которое и без того регулярно перетасовывается, как старая засаленная колода. И даже не в появлении некоторого количества русских и еврейских фамилий в списке высших чиновников (хотя по местным понятиям это уже почти революция). Главный вопрос в том, удастся ли изменить модель развития.

На повестке дня вопрос о новой республике. Общей для латышей и русских, построенной совместными силами без коррупции и сегрегации. Но одно дело осознать необходимость перемен, другое - осуществить их.

Самое трудное - это не пережить зиму без кредитов. Гораздо труднее - начать жить по новым правилам, опираясь на собственный разум и отвечая за свои решения.

Контуры новой эпохи

«Мы не можем торговать, не ведя войны, точно так же, как невозможна война без торговли». Эту циничную фразу отчеканил в XVII веке Ян Питерсон Коен, один из руководителей легендарной голландской Ост-Индской компании. То были времена первой глобализации, когда никто особенно не стеснялся называть вещи своими именами, а стремление к максимальной прибыли не требовалось прикрывать гуманистическими лозунгами и обещанием всеобщего блага.

«Мы не можем торговать, не ведя войны, точно так же, как невозможна война без торговли». Эту циничную фразу отчеканил в XVII веке Ян Питерсон Коен, один из руководителей легендарной голландской Ост-Индской компании.

То были времена первой глобализации, когда никто особенно не стеснялся называть вещи своими именами, а стремление к максимальной прибыли не требовалось прикрывать гуманистическими лозунгами и обещанием всеобщего блага.

На рубеже XIX и ХХ веков, когда планета переживала вторую глобализацию, господствующие настроения были совершенно иными. Большая война между цивилизованными странами сейчас совершенно невозможна, рассуждали официальные философы и газетные мыслители. Откуда может взяться столкновение между государствами, если их экономики сегодня так взаимосвязаны! И вообще совершенно очевидно, что торговать выгоднее, чем воевать.

Третья глобализация, наступившая в 1990-е годы, даже не удосужилась выработать новые идеи и лозунги. Публицисты нашего поколения лишь добросовестно копировали и пересказывали мысли своих предшественников, делая вид, будто не замечают, что в промежутке между второй и третьей глобализацией каким-то образом случились две мировые войны, русская революция, формирование и распад коммунистической системы. Все это - не более чем зигзаг истории, которая теперь беспрепятственно пойдет по основной и единственно правильной колее.

Не удивительно, что и теперешний экономический кризис и сопровождающая его конфронтация между Россией и Соединенными Штатами многих застали врасплох. Либеральные комментаторы не находят ничего лучшего, кроме как ссылаться на продолжение или возвращение советского прошлого, не пытаясь даже задаться вопросом, почему это проклятое прошлое возвращается.

Циник Пиетерсзоон Коен был, к сожалению, совершенно прав. Большинство войн в истории человечества происходили именно из-за торговли, а развитие экономических связей не только не уменьшает количество конфликтов и их остроту, но наоборот, увеличивает их. Хозяина предприятия, который производит товар из местного сырья и продает на местном рынке, мало заботят проблемы мировой политики и соперничество держав. Особенно если на этот рынок не поступает заморский товар, с которым ему приходится конкурировать. Другое дело, если соревнование товаров и капиталов приобретает глобальные масштабы, если сырье приходится везти за тридевять земель, а своему товару надо прокладывать дорогу на рынок, находящийся под чужой властью.

«Торговать выгоднее, чем воевать!» - этот лозунг справедлив только тогда, когда торговля приносит прибыль, а вам никто не предлагает многомиллионных военных заказов, которые будут расти пропорционально количеству убитых людей и разрушенных зданий. Чем больше риск, связанный с торговлей, чем чаще компании несут убытки, тем сильнее привлекательность национализма и милитаризма. Все эти неприятные истины образованные европейцы открыли и сформулировали уже в преддверии Первой мировой войны, которая подтвердила подобные догадки даже слишком хорошо. Сегодня нам приходится все открывать заново, испытывая неприятные последствия глобализации на собственной шкуре.

Свободная конкуренция - самый простой и быстрый путь к формированию монополий. Открытое общество заканчивается установлением тоталитарных режимов, а всеобщая экономическая интеграция порождает объективную потребность в протекционизме и национализме. Неограниченное развитие одной тенденции завершается ее переходом в свою противоположность.

Мир стоит на пороге новой эпохи империализма. Вернее, эта эпоха давно уже началась, а мы лишь с запозданием и недоумением осознаем произошедшее. Война между Россией и Грузией, казавшаяся немыслимой еще несколько лет назад, представляет собой лишь первый сигнал, своего рода звонок будильника, заставляющий мало-мальски мыслящего человека очнуться от либеральных иллюзий, пробудившись в реальном и опасном мире. Если бы российско-грузинский конфликт существовал сам по себе, его можно было бы интерпретировать как угодно. Но он является лишь частью более широкого процесса, в котором и мы, и грузины - надо говорить правду - играем далеко не центральную роль. Конфликт, в свою очередь, отнюдь не исчерпывается военными столкновениями (к счастью, довольно краткими и пока не слишком кровопролитными). Ситуация, сложившаяся со вступлением России во Всемирную торговую организацию, ничуть не менее показательна, чем сводки из Гори и Цхинвала, а дипломатический ажиотаж вокруг российского признания непризнанных республик - не более чем пена на поверхности воды. Вопрос в том, что происходит на глубине.

Во времена, когда мировой рынок растет, кажется, что места хватает всем. Но наступает очередной кризис, и мирная конкуренция сменяется борьбой не на жизнь, а на смерть. Правительства переходят к протекционистской политике, защищая собственные рынки. В рамках ВТО переговоры Доха-раунда провалились еще до войны на Кавказе, а для России невозможность вступления в эту организацию на сколько-нибудь приемлемых для себя условиях стала очевидна до того, как на Западе заговорили о том, что русских пускать туда не надо.

Взаимозависимость товарных рынков оборачивается необязательностью случайных хозяйственных связей. Если автозавод в Ленинградской области использует китайские компоненты, то делает он это лишь до тех пор, пока подобное решение финансово выгодно. Если почему-то прекратятся поступления из Китая, такие же гайки можно производить в Бразилии, Африке, Финляндии или же в самой Ленинградской области. Выбор партнеров определяется только ценой вопроса. Между «открытостью» и «закрытостью» нет непреодолимой границы. И чем дороже обходится открытая экономика, тем больше стимул от нее отгородиться.

Грузинская война была не причиной, а поводом для конфронтации. Эта конфронтация не исчерпывается Кавказом, Россией или Восточной Европой. Точно так же, как Москва тщетно ищет союзников, обращаясь за поддержкой ко всем своим традиционным партнерам, так и правительства Европейского союза не могут договориться между собой об общей линии. Эти разногласия касаются не только отношений европейцев с Кремлем, но в еще большей степени их отношений с США и между собой.

Начинается эпоха формирования военно-торговых блоков. И границы этих блоков не совпадут с рамками ныне существующих международных организаций и институтов, созданных в другое время и для других целей. Все глобальные и региональные структуры оказываются в кризисе. Для того чтобы выжить, им предстоит радикально сменить все свои правила и задачи. Впрочем, выживут далеко не все.

А пока - каждый за себя. Слово «империя» вновь входит в моду. И это не абстрактная, вездесущая и невидимая «Империя» из фантастического романа М.Хардта и Т.Негри, который наивные читатели почему-то приняли за философско-политический трактат. Нет, это реальная империя из плоти и крови, охраняемая штыками и пушками, оценивающая свою силу по количеству дивизий и по размерам финансовых и иных ресурсов, которые она может мобилизовать на защиту своих интересов.

Каждое мало-мальски влиятельное правительство задумывается о защите собственной сферы влияния, даже если эта сфера оказывается уже границ собственного государства. Национализм становится естественной идеологией, своего рода инстинктом элит. Беда лишь в том, что сами по себе подобные рефлекторные действия не решают проблемы - мировой кризис продолжает развиваться, рынки - сокращаться, прибыли - падать. А общество, все еще пребывающее в ожидании хороших времен и непрерывно растущего благосостояния, начинает испытывать острейший стресс.

Национальная гордость помогает преодолеть болевые ощущения. В случае войны это относится и к победителям, и к побежденным. Россияне гордятся тем, что они выиграли войну, а грузин объединяет чувство обиды. Но никакие победы на фронтах не спасут от краха рынок недвижимости, а патриотизм банковских клерков не защитит их в случае банкротства банков. Кризис будет развиваться, нанизывая на единую ось исторического процесса войны, перевороты, дипломатические интриги и вспышки классовой борьбы. Все это мы проходили в старших классах школы на уроках истории. Надо только понять: речь идет не о прошлом, а о будущем.

Катастрофа на Волге

Миф о бракоделах и бездельниках Подводная лодка Б-307 в техническом музее "Автоваз"

Доля заработной платы в производимой в России промышленной продукции предельно низка, в этом плане мы не сильно отличаемся от стран Азии, с которыми якобы не выдерживаем конкуренции. Зато оклады менеджеров и вообще расходы на управление беспрецедентно велики - заставляют позеленеть от зависти американских company executives, которые тоже, как известно, скромностью и умеренностью аппетитов не отличаются. Именно в России расходы на управление достигают таких масштабов, что становятся фактором, резко повышающим стоимость конечной продукции.

Разрушение бывшей советской автомобильной промышленности вступило в очередную стадию. АвтоВАЗ увольняет работников, отправляя сборщиков автомобилей подметать улицы в рамках программы общественных работ, великодушно организованной местными властями.

На протяжении полутора десятков лет либеральные экономические комментаторы объясняли, что спасать старую автомобильную промышленность бесполезно, что она обречена и меры по её защите ничего хорошего не дадут. Сегодня эти авторы могут быть довольны, всё происходит в соответствии с их прогнозами. Хотя криков восторга почему-то не слышно.

Между тем меры по защите отечественного автомобилестроения оказались крайне эффективными, только дали они не совсем тот эффект, что планировался.

Поскольку благодаря таможенным пошлинам собирать машины в России оказалось выгоднее, чем ввозить их из-за рубежа, почти все основные глобальные производители завели у нас в стране собственные производства, создав изрядное количество неплохо (по отечественным меркам) оплачиваемых рабочих мест. Если «Форду» и «Рено» производить машины на нашей территории оказалось выгодно, то тем более это должно было распространяться на АвтоВАЗ, где зарплаты гораздо ниже и теоретически должны быть меньше, да и другие издержки тоже ниже. Комплектующие производятся на местах, их не надо везти за тридевять земель, да и стоят они не слишком дорого, на старых советских заводах зарплата низкая.

Правда, производительность труда на АвтоВАЗе существенно ниже, чем на западных предприятиях. Но опять же никто не запрещал её повысить. Тем более что низкая эффективность труда компенсировалась его дешевизной. Высокопроизводительный труд стоит дорого. Если вы не хотите поднимать зарплату, смиритесь с не слишком высокой производительностью. Так, между прочим, работают многие предприятия в Китае и вообще в Азии. А зарплата рабочих АвтоВАЗа находилась в одной категории с заработками китайцев.

Либеральная публика не любит рабочих АвтоВАЗа. Если к сборщикам «Форда» ещё могут проявить какое-то снисхождение (всё-таки почти западное производство), то людей, собирающих «жигули» и «лады», иначе чем бездельниками и бракоделами авторы подобных комментариев не называют. Между тем работа, которую делают в Тольятти за 12-14 тыс. рублей в месяц, и по количеству, и по качеству вполне соответствовала тому, сколько за неё заплачено. Чего, конечно, не скажешь про представителей российского среднего класса, большая часть которых не только ничего не производит, но и вообще ничего полезного не делает.

Однако вопрос остаётся: почему 15 лет мер по «поддержке российского автопрома» не дали практически ничего именно тем старым предприятиям, которые эти меры лоббировали? Как мы видели, в рамках сложившихся условий вполне можно было и работать, и развиваться. Рассуждения об отсталых технологиях и дизайне смехотворны: на протяжении последних 10 лет в страну шёл поток нефтедолларов. Дизайнеров можно было нанять во Франции, технологии приобрести в Японии. Кстати, в советское же время смогли не только приобрести технологии в Италии, но и построили завод вместе с городом. Достаточно для той эпохи передовой. И потребовалось для этого куда меньше 15 лет, в течение которых сейчас «спасают автопром».

Ответ прост. Он состоит из двух частей. Во-первых, воровать надо меньше. На старых автозаводах сложилась система своего рода институционализированной коррупции, когда воровство не сопровождает даже производство, а является его главной целью и смыслом. Воровство не только в виде запчастей, уходящих налево, но прежде всего в виде менеджерских привилегий и бессовестного расходования средств, которые могли бы пойти на развитие и модернизацию. Дорогие импортные автомобили для начальников, музей технических раритетов в Тольятти, куда зачем-то притащили даже подводную лодку, - вот вам лишь скромные примеры того, на что шли деньги. Подводная лодка, правда, по дороге утонула, но её вытащили и доставили-таки в город на Волге.

Доля заработной платы в производимой в России промышленной продукции предельно низка, в этом плане мы не сильно отличаемся от стран Азии, с которыми якобы не выдерживаем конкуренции. Зато оклады менеджеров и вообще расходы на управление беспрецедентно велики - заставляют позеленеть от зависти американских company executives, которые тоже, как известно, скромностью и умеренностью аппетитов не отличаются. Именно в России расходы на управление достигают таких масштабов, что становятся фактором, резко повышающим стоимость конечной продукции. Про эффективность этого управления можно уже не говорить. В отличие от труда конвейерного рабочего, здесь нет прямой связи между оплатой труда и его производительностью.

Крушение АвтоВАЗа тем временем запускает цепочку тяжёлых социальных последствий, значимых не только для этого предприятия или окружающего его города. Хотя и этого было бы вполне достаточно. Население городского округа Тольятти, по данным на начало нынешнего года, составляет 720 346 человек. Тем не менее, несмотря на впечатляющие размеры, это в значительной степени пример моногорода, где вся жизнь так или иначе связана с автозаводом. Вслед за производством автомобилей начинает проваливаться сфера услуг (у людей нет денег на покупки), городской бюджет (налоги не поступают). Оставшиеся без заработка работники завода бросаются на огороды, спасая себя от голодной смерти традиционным российским способом - выращивая картошку. Переход к натуральному хозяйству, однако, решая проблемы семей, усугубляет проблемы города.

Вслед за главным конвейером в Тольятти останавливается множество производств по всей России. То, что комплектующие и запчасти производились для этих автомобилей в родной стране, а не за рубежом, превращается из предмета гордости в дополнительную головную боль для правительства. По принципу домино - костяшки падают одна за другой.

Что делать дальше?

На самом деле ответ достаточно прост. Если государство всерьёз собирается спасать автомобильную промышленность и рабочие места, то не остаётся другого выхода, кроме как, национализировав завод, отобрать его у нынешних собственников, которые не собирались и не имеют ни малейшего интереса его развивать. И нет смысла ссылаться на уже имеющиеся доли государственной собственности. Все эти казённые акции не имеют никакого отношения к общественному сектору, поскольку не предполагают открытого и прозрачного контроля, отчётности, чёткого плана и обязательного к намеченному сроку возвращения в казну затраченных денег (как это, например, делается в государственных компаниях Финляндии). Предприятие должно быть именно конфисковано, и это более чем справедливо, учитывая то, во что оно государству уже обошлось и ещё обойдётся.

Нужен чёткий и открыто обсуждённый план восстановления предприятия и города. Нужны переговоры с профсоюзом - не с карманной организацией ФНПР, а со свободным профсоюзом «Единство», продолжающим действовать на заводе, несмотря на многолетние репрессии.

Выполнить работу по восстановлению АвтоВАЗа и Тольятти будет трудно, но это было бы возможно при наличии политической воли и открытости власти. К сожалению, ни того ни другого сегодня нет.

На этом фоне милые представители столичного среднего класса, сидя в кофейнях, будут и дальше рассуждать о безнадёжности российского автопрома, о том, что надо разогнать «всех этих бракоделов и бездельников». Очень гуманные и логичные настроения, учитывая, что сделать ничего никто не может и, похоже, даже не пытается. В такой ситуации по-своему логично пустить всё на волю естественного процесса - пусть закрывается и умирает всё то производство, что не может пережить кризис.

Только потом не надо жаловаться, если какие-то сердитые люди подожгут кофейню и набьют морду её посетителям. Это тоже будет очень логично. И по-своему гуманно.

This file was created with BookDesigner program bookdesigner@the-ebook.org 31.10.2009