sci_history Лев Колодный Сердце на палитре - Художник Зураб Церетели ru rusec, AVQ lib_at_rus.ec LibRusEc kit, FB Writer v2.2 2013-06-11 Tue Jun 11 17:37:25 2013 1.01

Колодный Лев

Сердце на палитре — Художник Зураб Церетели

СЕРДЦЕ НА ПАЛИТРЕ.

ХУДОЖНИК ЗУРАБ ЦЕРЕТЕЛИ

Хроника с высказываниями героя

"ПРИЕЗЖАЙТЕ К НАМ В МОСКВУ!".

ГЛАВА ПЕРВАЯ, начатая в конце 2000 года после семи лет наблюдений автора за делами героя этой книги, который постоянно в пути между городом (Москва) и миром

Однажды, проходя по заснеженной ночной Большой Грузинской улице, я увидел громадную статую. Фигура с воздетыми к небу руками мелькнула неожиданно над глухим забором. За ним в советские времена в старинной московской усадьбе помещалось посольство Западной Германии, куда-то переехавшее отсюда.

Что за статуя, кто в тереме живет? Оказалось, художник, о котором я почти ничего тогда не знал. Поразило, что целое здание на Пресне передали ему одному. Захотелось узнать, кто такой, этот Церетели. Долго пришлось дозваниваться до легкого на подъем хозяина усадьбы, прежде чем произошла наша первая встреча. Не пользуясь поездами, он перемещался по всему миру на самолетах. Регулярно летал в Америку, Испанию и Францию, на родину в Тбилиси. Там к тому времени закончилась гражданская война. В Соединенных Штатах Америки лечилась от рака жена. И туда наведывался постоянно. В Севилье устанавливалась статуя Колумба. Дела звали в Париж, штаб-квартиру ЮНЕСКО, где прибывшего встречали как шефа московского фонда содействия этой всемирной организации по делам культуры…

В ХХ веке на Пресне, клочке московской земли, не раз решалась судьба России. В 1905 году боевики убивали здесь полицейских. Армия ответила огнем артиллерии. В конце века вновь сошлись друг против друга армия и народ. Крупнейшая держава мира распалась на куски. Чуть было не началась гражданская война. В прямом эфире все видели, как танки стреляют по "Белому дому". На встречу я шел мимо черных от огня стен разогнанного парламента. Замерли часы на башне.

Дважды Москва и москвичи спасали президента России. Первый раз в конце лета 1991 — город пришел ему на помощь. Раньше танков "Белый дом" оцепили бетоновозы и бульдозеры. Второй раз осенью 1993 года, когда военные выжидали, москвичи во главе с Юрием Лужковым поддержали Бориса Ельцина. Церетели был на их стороне. Хотя и при рухнувшем социализме ему жилось очень хорошо. Можно даже сказать — отлично.

Почему книгу о творце начинаю с упоминания о борьбе за власть? Если бы Ельцин и Лужков проиграли тогда, судьба художника сложилась бы иначе, не смог бы он установить в Москве свои монументы. И мне не о чем было бы писать.

* * *

При каких обстоятельствах познакомился Церетели с президентом и мэром?

Когда первый секретарь Московского горкома партии Ельцин побывал в Тбилиси, то по дороге между городом и аэропортом увидел «Прометея».

— Это обелиск Зураба…

У здания ЦК партии золотыми шарами сиял фонтан.

— Это фонтан Зураба…

Со склона горы по широким каменным ступеням ниспадал водопад, омывая красные знамена.

— Это мозаика Зураба…

Вечером московского гостя повезли в загородный дом автора изваяний и мозаик. Инженер-строитель, бывший прораб и начальник домостроительного комбината, сооружавший типовые дома на Урале, ничего подобного не видел. Среди сотен картин и статуй Ельцина больше всего заинтересовали эскизы и макет детского парка. Проект состоял из двух ансамблей, удаленных друг от друга. Один замышлялся у Тбилисского моря. Там дети попадали в мир прошлого и настоящего Грузии. Из нее на самолете переносились в Москву. Там перед ними возникали в миниатюре древние русские города с золотыми куполами, памятники всей Земли. Такой задумывался парк для детей всего Советского Союза.

Церетели довольно долго жил и работал в Америке, где работал и преподавал живопись. Там, за океаном, побывал в чудном парке, созданном гением Уолта Диснея. Американский сказочник воспроизвел в натуре мир своих мультипликаций. Впервые не театр, а парк стал ареной действия сказок и фантазий, где выступали Микки Маус и другие известные герои американских детей. После Америки Церетели преподавал в Тбилисской академии художеств. И со студентами разрабатывал проект подобного детского парка. Его персонажи должны были в годы "холодной войны" протянуть руку дружбу Мики Маусу.

Церетели не был первым, кто задумал в Москве создать национальный детский парк. Идея возникла у Никиты Хрущева. Он пытался догнать Америку не только по кукурузе. Все началось по пословице "Не было бы счастья, да несчастье помогло". В программе официального визита Хрущева в США вслед за посещением Голливуда значился Диснейленд. Там Никиту Сергеевича поджидала толпа американцев. Не все из них были настроены благожелательно к лидеру Советского Союза. В начальника полиции, обеспечивавшего безопасность высокого гостя, недовольные бросили помидоры. Опасаясь повторения инцидента, местные власти отменили осмотр парка. Хрущев расценил этот шаг как "полицейскую провокацию". И распорядился начать проектировать детский парк в Москве. Дело поручили комсомолу, имевшему опыт строительства Артека, "пионерской республики" в Крыму. Однако после отставки Хрущева проект приказал долго жить…

Когда Ельцин неожиданно увидел в мастерской Церетели эскизы и макет парка, то, полный радужных планов, пообещал на правах хозяина Москвы:

— Мы вам во всем поможем!

Тотчас, не выходя из дома, первый секретарь МГК закрутил колесо отлаженной столичной административной машины. В состав сопровождавших его лиц входил главный архитектор города. Он немедленно позвонил в Москву и дал поручение сотрудникам срочно показать Борису Николаевичу все наработки: и Церетели, и те, что пылились на полках московских мастерских со времен Хрущева.

Тогда Ельцин слов на ветер не бросал. Подгоняемые его палкой московские архитекторы молниеносно провели не только обсуждение проектов, но и творческий конкурс. В нем победил Церетели. На Крымской набережной в залах художественного лицея разместилась мастерская по проектированию детского парка. Сюда он зачастил, задумав посостязаться с Диснеем. Придуманная им концепция масштабного развлекательного комплекса упорно искала выход. Казалось, вот-вот при неожиданной поддержке Московского горкома партии она материализуется. Образы маленькой страны множились в макетах, эскизах, чертежах.

Давно в излучине Москвы-реки, застроенной избами деревни Нижние Мневники, власти города берегли 300 с лишним гектаров земли. По Генеральному плану она отводилась для крупной выставки. Лес, река, холмы соседствовали с новыми жилыми кварталами. Лучшего места для национального детского парка в громадной Москве найти было нельзя. К этому зеленому оазису начали «привязывать» новый проект московские архитекторы. На этот раз во главе с Церетели.

В истории Москвы известны большие проекты, которые триумфально начинались и с конфузом заканчивались. Под орудийные залпы и звон колоколов закладывала Большой дворец в Кремле Екатерина II. Тихо, без лишних слов, императрица работу прекратила, восстановив на прежнем месте разобранную ограду. При Сталине взорвали храм Христа Спасителя и приступили к строительству Дворца Советов, чтобы на его месте поднять в небо башню со статуей Ленина. В итоге над фундаментом дворца соорудили плавательный бассейн.

Хрущев проектирование детского парка не раз притормаживал. Когда над Уралом сбили американский самолет-шпион, 600 миллионов рублей, выделенные на детский парк, бросили в топку "холодной войны". Тогда заморозили и проект Всемирной выставки в Москве. На ней Хрущев намеревался показать достижения своего "великого десятилетия". Место для павильонов облюбовали на просторах Юго-Запада. Туда срочно потянули линию метро с конечной станцией «Юго-Западная». Она открылась в чистом поле. Однако выставку, пойдя на международный скандал, сорвали, устремившись в гонку вооружений.

Все пошло прахом — и дворец Сталина, и выставка, и парк Хрущева. Нужна была политическая воля нового лидера, чтобы реанимировать давний проект детского комплекса. Эту роль взял на себя Ельцин, скорый на крутые решения. Одним устным распоряжением дело не закончилось. Первый секретарь МГК посетил градостроительную выставку. Ему показали эскизы и макеты, проект победителя.

— Давно удивляюсь, почему в Москве нет такого парка, — подытожил Ельцин обсуждение, — давайте, действуйте, — сказал обрадованным архитекторам. И убыл на Старую площадь. Откуда вскоре ему пришлось уйти. Вслед за его вынужденной отставкой прекратилось (в который раз!) финансирование проекта детского парка.

Церетели не пал духом, написал письмо в ЦК КПСС на имя Генерального секретаря Михаила Горбачева. Тот хорошо знал автора письма и поддержал его просьбу. Снова завертелись колеса административно-командной системы. Полетели из центра письма в столицы союзных республик с призывом принять участие в проекте парка для детей Советского Союза. Идею поддержали все республики СССР. В паруса детского парка задули ветры перестройки. Даже развал государства не стал помехой проекту. Более того, после августа 1991 года дело двинулось в заданном направлении с большим ускорением: ведь именно Ельцин оказался у руля государства в Кремле.

* * *

Когда танки ушли из Москвы, случилось то, что бывает в дни революций. С пьедесталов низвергли памятники Дзержинскому, Свердлову, Калинину, отцам-основателям Советского Союза. Чуть было не рухнул монумент Ленину.

Работам Церетели в Москве такая участь не грозила. Далеко от бушующей толпы скакали его бронзовые кони на олимпийском ипподроме. У Тишинского рынка подпирал небо бронзовый венок над литерами славянской и грузинской вязи, свившимися в ствол монумента в честь российско-грузинского единства.

Церетели не ваял ни Ленина, ни его соратников. Медаль с профилем Ильича ему вручили в Кремле не за ленинскую тему, а за детский городок в Адлере. В Ульяновске, на родине вождя, пришлось работать, когда отмечалось с невиданным размахом столетие основателя КПСС и СССР. Даже там, как ни удивительно, у него все обошлось без бюста и статуи вождя. У дома, где родился Владимир Ильич Ульянов, на дне водного бассейна поплыли шестьсот пятьдесят разноцветных рыбок.

Придя к власти в России, Ельцин благоволил к столице. Она служила надежной опорой его неокрепшей власти. Москва при нем сорвала кандалы строительных норм и правил, по которым прозябала при Хрущеве и Брежневе. По этим правилам город ничего крупного построить без решения правительства СССР не имел права. В пределах Садового кольца монументальные здания, как правило, не сооружались. Бурное строительство происходило на окраинах, где росли кварталы типовых зданий — одинаковые дома, школы и больницы, кинотеатры и универсамы. В центре исключения допускались для ЦК КПСС, силовых министерств, руководимых членами Политбюро. У города десятки лет не хватало средств на гостиницы, театры и музеи, монументы и памятники.

Все изменилось после августа 1991 года. Мэрия Москвы получила на бланке с гербом РСФСР Указ президента Российской федерации "О создании Фонда возрождения Москвы". Этим указом открывалось финансирование из "целевого Фонда президента России", добровольных взносов, пожертвований и других источников, появившихся при рыночных отношениях. В приложении к Указу определялись 13 объектов, строительство и реконструкция которых обеспечивались финансами в первую очередь. При этом не делалось различия между федеральной и муниципальной собственностью.

Под номером 1 значился Храм Христа Спасителя. Под номером 3 — памятник Победе на Поклонной горе, позорный долгострой СССР. В перечень попал "Детский парк чудес". За такие большие проекты взялась Москва, не согласовывая, как прежде при советской власти, каждый шаг в правительстве государства, министерствах и госкомитетах. Проще говоря, Ельцин дал отцам города карт-бланш, делайте, как считаете нужным, без моих министров.

Результат не заставил себя долго ждать. Снова, как в предвоенные годы, появились строители на главной улице, Тверской, чтобы заполнить пустоты, зиявшие между домами со времен Сталина. Москве разрешено было не только возводить монументальные здания, но и возрождать храмы, памятники архитектуры, уничтоженные при советской власти. На Соборной площади Кремля на прежнем месте заиграло Красное крыльцо. На Красной площади воссоздали Казанский собор и Иверские ворота, один из символов древней столицы.

* * *

В дни, когда составляли проект указа о Фонде возрождения Москвы, состоялось знакомство премьера правительства города Лужкова с художником Церетели. На мой вопрос, когда это случилось, оба отвечали, не сговариваясь, одними и теми же словами: "Кажется, знакомы мы были всегда". Знакомство превратилось в дружбу.

Идея детского парка пришлась по душе премьеру, отцу двух маленьких девочек. У дороги, проложенной в Нижних Мневниках, он под звуки оркестра заложил гранитный камень с надписью, что именно здесь будет построен "Детский парк чудес". А Ельцин подписал — "Распоряжение президента Российской Федерации о проекте "Детского парка чудес" в городе Москве".

Первый пункт этого распоряжения обещал 30 миллиардов рублей — на проектирование и строительство. Тем же распоряжением создавалась на земле парка свободная таможенная зона. Полученная прибыль от выстроенных здесь гостиниц и ресторанов должна была пойти на развитие парка.

Печально сложилась бы судьба всех больших проектов Лужкова, под которыми в качестве гаранта подписался Ельцин, если бы в октябре 1993 они оба не удержали власть. За полгода до событий той осени, в доме на Большой Грузинской улице, 15, справил новоселье Церетели. Как новый арендатор, он обязался привести в порядок запущенный германскими дипломатами особняк. Комнаты и залы начали заполнять картины, а сад двора — статуи. В бывшем доме посольства появилась давно обещанная ему в Москве большая мастерская. О такой мечтал много лет, теснясь в квартире на Тверском бульваре. Ее он получил под мастерскую, когда стал соавтором ведущих московских архитекторов в середине шестидесятых годов. Тогда началась жизнь на два дома в столицах Грузии и России. На Тверском бульваре располагались рядом и квартира, и мастерская, совсем маленькая по сравнению с той, что осталась в родном Тбилиси.

В мастерской на Пресне были слышны выстрелы, гремевшие во время осады "Белого дома". В той борьбе образовались в одном городе два правительства, два центра власти — России и Москвы. Один — возглавлял президент Ельцин, другой — Лужков, занявший должность мэра после неожиданной отставки профессора Гавриила Попова, первого избранного мэра Москвы. Эти политические обстоятельства сыграли определяющую роль в судьбе героя этой книги.

Двоевластие, сложившееся в Москве, объясняет многие парадоксы конца ХХ века. С одной стороны — развал страны, война на Кавказе, обнищание народа, упадок экономики. С другой стороны, в это самое время — строительный бум в Москве, возрождение памятников архитектуры, "большие проекты Лужкова". Столица засверкала днем всеми цветами радуги фасадов, засияла ночью светом лучей, рисующих изощренную пластику зданий. А в провинции на таком ярком фоне — отключали свет и тепло в домах.

До описываемых событий — в городе насчитывалось 500 тысяч строителей. Они соорудили вокруг центра новую Москву, поражавшую иностранцев кварталами типовых зданий. После распада СССР строители неожиданно остались без средств. Реформаторы переложили всю тяжесть муниципального строительства на плечи местной власти, в том числе на Москву. Церетели ничего не воздвиг бы, если бы строительный комплекс столицы при возникших форс-мажорных обстоятельствах тогда рухнул, как это случилось в других больших городах.

Правительству Москвы в новых экономических условиях потребовалось мужество, как во время осады "Белого дома". Оно в полном составе подало в отставку, несогласное с политикой реформаторов, "обвальной приватизацией". Лужков публично обозвал ее «чубайсизацией», по фамилии Анатолия Чубайса, заместителя премьера правительства России. Под ногами Ельцина зашаталась опора, которой он был обязан властью. Президент пошел на компромисс. Мэр Москвы и его правительство вернулись к исполнению своих обязанностей, получив право проводить рыночные преобразования по московскому сценарию. Но и помянутый радикал-реформатор остался на вершине федеральной власти. Он жаждал реванша. И, не выходя из-за кулис, начал тайную борьбу с мэром Москвы, подключив к схватке орудия крупного калибра — СМИ, первый канал Общественного Российского телевидения, сокращенно — ОРТ. Заместитель премьера по должности состоял членом Попечительского совета и Совета директоров ОРТ. Объектом нападок СМИ стали "большие проекты Лужкова" и Москва.

Она представала в публикациях и телепередачах в черном свете, когда на самом деле быстрей всех начала подниматься с колен. Армия строителей возросла на четверть миллиона бойцов, 25 полнокровных дивизий! Они повели тотальное наступление по всему фронту от Красной площади до окраин. Москва возвращала жизнь старинным улицам и домам, обустраивала Поклонную гору и Манежную площадь, возрождала громадный Храм Христа. Вот почему оказался востребованным Церетели.

Не зная механики политической жизни, невозможно объяснить не только триумфальный взлет художника. Противоборство двух правительств являлось первопричиной яростной полемики, в центре которой оказался мастер и его изваяния. Ему не удалось спасти от «чубайсизации» крупнейший в Европе комбинат художественного литья, построенный под Москвой Союзом художников СССР. В его цехах льют пластмассовые бутылки. Но старейшему в стране заводу монументальной скульптуры в Санкт-Петербурге он помог устоять. Там отлили его двуглавого орла для "Белого дома", взлетевшего на место демонтированных часов. И двуглавых орлов для Кремля. Они заменили упраздненный герб РСФСР.

* * *

Эскизы орлов рисовались в мастерской на Пресне. Достойной той, что осталась в Тбилиси, где побывал Ельцин. В памяти президента России не угасли вспоминания о горячем приеме. Не он один испытал грузинское гостеприимство на склоне горы Багеби. Там побывала Тэтчер, премьер Англии, первые лица государств, посещавшие столицу советской республики Грузии. В программу их пребывания включали посещение дома и мастерской Церетели. Он опровергал устоявшееся на Западе представление об аскетизме и бедности советских людей. Вписанный в гору разновысокий дом в саду, заполненный картинами, эмалями, стильной мебелью, отличался необыкновенным размахом.

Ничего подобного не имели крупнейшие художники Москвы, даже те, кого общественность считала «придворными». У скульпторов, ваявших громадные статуи вождей, у живописцев, творивших по заказу правительства СССР большие картины — ничего подобного не наблюдалось. В лучшем случае они могли обзавестись деревянным домом в Подмосковье или построить дачу.

На Западе преуспевавшие художники, такие как Пикассо, Дали, Шагал, владели особняками, дворцами, замками, никто не мешал им обзаводиться недвижимостью, антиквариатом, заводить счета в банках. В истории советской Москвы известен единственный случай, когда в двадцатые годы, при новой экономической политике, архитектор-художник Константин Мельников возвел в переулках Арбата собственный каменный дом.

В Грузии частный двухэтажный дом в деревне мог построить из камня и при советской власти чуть ли не каждый крестьянин. Стоило пересечь речку Псоу, границу России и Грузии, как тотчас перед глазами возникали невиданные на российских просторах двухэтажные дома с навесом для машины.

Деревня Багеби раскинулась с давних пор на горе поодаль от старого Тбилиси. Город подошел к ней новыми кварталами. В том предместье никто не помешал признанному художнику превратить рядовую советскую дачу в просторный особняк, куда, не ударив в грязь лицом, можно было пригласить главу любого государства.

Особняк на горе превратился в музей. Картины, написанные хозяином, заполнили стены комнат и коридоров. Даже на двери туалета висела одна из них. А двор с видом на Тбилиси обжили изваяния сказочных персонажей, волновавших воображение не наигравшегося в годы военного детства Зураба. В этом райском уголке принимал он и Ельцина. Ничего подобного, повторюсь, бывший секретарь уральского обкома КПСС не видел в родном Свердловске Екатеринбурге. Да и в Москве и в Московской области ему при всем желании показать подобный особняк-музей никто бы не мог.

До революции художник Виктор Васнецов по собственному проекту возвел сравнительно небольшой деревянный дом за Садовым кольцом, украсив его картинами и мебелью, выполненной по собственным рисункам. Земля там считалась окраиной и стоила сравнительно недорого. Купец первой гильдии коммерции советник Павел Третьяков в Замоскворечье заполнил собственный особняк купленными картинами. В Абрамцеве друзья-художники превратили подмосковную усадьбу промышленника и мецената Саввы Мамонтова в дом-музей. Но чтобы художник за свои труды заимел просторную усадьбу или городской особняк, такого и до 1917 года никому не удавалось. Левитан занимал флигель мецената, одного из Морозовых, давшего ему кров. Суриков арендовал квартиру в доме князя Голицына. Серов жил в квартире маленького дома. В подмосковных дачах советских художников-академиков было просторнее, чем в столичных квартирах. Но и там все выглядело бедно по сравнению с тем, что могли себе позволить признанные живописцы и скульпторы Запада.

Дом в Багеби Церетели украсил всеми средствами искусства, которыми владел. Нет такого пластичного материала, который бы ему не подчинялся. Первый секретарь МГК увидел картины, статуи, витражи, эмали и мозаики. Портреты и натюрморты полыхали огнем. Пораженный Ельцин не только пообещал поддержку, о которой шла речь выше, но и предложил, прощаясь:

— Приезжайте к нам в Москву. Мы дадим вам большую мастерскую.

Слово свое сдержал, когда стал президентом России. А старая мастерская на Тверском бульваре начала служить скульптурной студией.

* * *

Как складывались у художника до этой встречи отношения с первыми лицами СССР? Со Сталиным и Хрущевым по молодости лет — познакомиться не успел. Когда в Манеже Никита Сергеевич распекал живописцев за картины, написанные не по канону, к которому неистовый Хрущев привык, молодой Зураб жил далеко от Москвы.

После смерти опального Хрущева его родственники обратились к Церетели с просьбой выполнить надгробие Никиты Сергеевича на Новодевичьем кладбище. Вместе с сыном покойного он побывал там и сделал замеры могилы. Но в силу особых отношений, которые сложились у Хрущева с Грузией, от лестного предложения пришлось отказаться. Церетели предложи взамен себя кандидатуру Эрнста Неизвестного. Он, как известно, выполнил заказ семьи и тем самым прославился необыкновенно. Это — версия со слов несостоявшегося автора проекта.

Привожу другую версию сына Хрущева, Сергея Никитича, об участии в этой истории нашего героя:

— Я не был близок к искусству, да и не очень-то помнил, что Неизвестный был в Манеже одним из главных «педерасов», по словам отца. Я с ним встретился, посмотрел на его работы с некоторым удивлением, но решил, раз говорят лучший, значит так и есть. Неизвестный обещал подумать. На следующий день я встретил Зураба Церетели, который тоже захотел делать памятник. Мы с ним поехали на Новодевичье кладбище, он долго там все измерял. В конечном итоге его памятник должен был получиться размером в эту комнату. А через два дня одна знакомая, которая сотрудничала с органами, рассказала, что в конторе, то есть в КГБ, опять шум. "Тебе очень рекомендуют найти нормального московского скульптора, а не Неизвестного и не грузина". Рекомендовали не только мне: пришли к Церетели, к Неизвестному, которому пообещали не дать государственную премию, если он будет делать памятник Хрущеву. С тех пор Церетели я не видел".

К слову сказать, на Новодевичьем кладбище установлены десятки надгробных памятников работы Церетели. Один из них выполнен на могиле Николая Фирюбина, заместителя министра иностранных дел СССР, мужа Екатерины Фурцевой. Другой — на могиле Виктора Найденова, главного государственного арбитра СССР. Они указаны в справочнике "Новодевичий мемориал". Но книга эта не содержит всей информации. Среди более поздних заказов — надгробие матери Ельцина, матери его жены Наины Ельциной, родственников многих известных политиков. Когда умер Святослав Рихтер — пригласили сделать маску руки гениального пианиста. Снять маску лица не захотела безутешная вдова, лишив тем самым скульпторов документальной основы для памятника.

С Брежневым довелось общаться в официальной обстановке. Из его рук принимал награды в Кремле. То были протокольные встречи, не оставившие следа в отношениях с Генеральным секретарем и Председателем Президиума Верховного Совета СССР, главой партии и государства. Видел и слышал Леонида Ильича однажды на заседании Политбюро, когда решался вопрос о командировке в США для работы над монументами для Специальной олимпиады 1979 года. Об этом подробно — далее.

С членами Политбюро Церетели встретился летом 1980 года при осмотре сооружений Московской Олимпиады. Тогда он занимал официальную должность главного художника Игр. В полном составе, но без хворавшего Брежнева, три года спустя Политбюро прибыло на Тишинскую площадь. В тот день торжественно открывался обелиск в честь 200-летия Георгиевского трактата. Тогда автору монумента пожимали руки и говорили дежурные слова, которые забываются после их произношения.

При недолгом правлении Юрия Андропова пригласили в Кремль, когда удостоили второй раз звания лауреата Государственной премии. Президент СССР Михаил Горбачев вручил Золотую звезду Героя СоциалистическогоТтруда. В архиве Церетели хранится виденная мною фотография Раисы Максимовны с ее автографом, где она "благодарит за внимание". Подпись датирована 1979 годом, когда ее муж служил в Ставропольском крае. Михаила Горбачева с супругой принимал на Тверском бульваре вместе с президентом США Бушем-старшим и супругой, Барбарой, о чем рассказ впереди.

Легендарный министр иностранных дел и член Политбюро ЦК партии Андрей Громыко называл Зураба "главным художником МИДа" в ту пору, когда он создавал образы СССР в интерьерах посольств во многих странах мира, в Европе, Азии и Америке.

* * *

По всей вероятности, главным архитектором МИДа Громыко считал Михаила Посохина. Будучи много лет главным архитектором Москвы, он не замыкался в границах Московской кольцевой автомобильной дороги. Посохин проектировал посольства СССР в разных странах. За ним не раз следовал соавтор — художник Церетели. Последнее сооруженное по их проекту посольство открыли в Вашингтоне после смерти архитектора.

Церетели не приходилось думать о госзаказах, они поступали не только благодаря Посохину, но и напрямую от ВЦСПС, МИДа, Министерства обороны, ЦК компартии Грузии и других инстанций.

Чтобы их выполнить, жил и работал в разных странах. Таким образом, поле его деятельности много лет находилось далеко от столицы СССР. Те работы не попадали на глаза профессиональным критикам. Искусствоведы не приглашались на церемонии по случаю открытия посольств. Они не могли увидеть и оценить труд художника в столицах далеких стран. Общественность не имела ни малейшего представления, что делал художник за пределами СССР, какие творческие вершины взял, прежде чем вышел на просторы Поклонной горы. Мало кто из искусствоведов представлял, каким универсалом стал он за годы зарубежных командировок.

По неписаным правилам игры, принятым в СССР, каждая из республик выделяла лидера. Так, первым художником от Азербайджана считался Таир Салахов, от Украины — Татьяна Яблонская, Армению представлял Мартирос Сарьян, Грузию — Ладо Гудиашвили. Они удостаивались золотых звезд Героев, всех мыслимых наград и почетных званий, им посвящались монографии, статьи в профессиональных журналах. Их положение на Олимпе никем не оспаривалось, оно находилось вне критики. Никто не смел, да и не имел особого желания подвергать творчество этих корифеев беспристрастному обсуждению.

Ничьих интересов в самой столице СССР, Москве, названные творцы не затрагивали. Они делали свое дело вдали от Садового кольца, где кипели страсти вокруг имен других мастеров, отрезавших лакомые куски от государственного пирога. В Москве в области монументального искусства первенствовали Николай Томский и Евгений Вучетич. Первому принадлежат статуи Гоголя и Кутузова в Москве, по его проекту памятник в честь Победы начали строить на Поклонной горе. Второй — прославился мемориальными комплексами в Берлине и Сталинграде, памятником Дзержинскому в Москве, стоявшему до августа 1991 года в центре города. В этот узкий круг входил Лев Кербель, автор Карла Маркса и Ленина в Москве. Обласканные в высших сферах, эти замечательные мастера не пользовались популярностью в кругах московской интеллигенции. По установившейся в России традиции, любой художник, самый талантливый, в роли «придворного» архитектора или скульптора, живописца, терял привлекательность, порождал зависть и слухи, превращавшиеся молвой в злые наветы. В правительственной прессе, а другой фактически не существовало, их хвалили, за глаза — ругали.

Церетели мало волновало, что говорят о нем на московских кухнях, какое суждение высказывает общественность столицы. Его знали и уважали члены комитета по Ленинским и Государственным премиям, трижды присуждавшие ему золотые медали. Дмитрию Шостаковичу, Сергею Герасимову, Галине Улановой, Раисе Стручковой, академику Олегу Швидковскому и другим членам этого ареопага не нужно было особо представлять Зураба Церетели.

Времени на общение с влиятельными столичными искусствоведами и критиками, главными редакторами газет и журналов у вечно занятого и перемещавшегося между городами и странами Зураба — не оставалось. Он не давал интервью в Москве. Мнение журналистов его особенно не интересовало. Все решалось в коридорах власти другими людьми.

Много лет длилось тесное общение с московским искусствоведом Дмитрием Швидковским. Тот долгие годы наблюдал за творчеством друга и составлял монографию, ставшую частью альбомов под названием "Зураб Церетели".

В Советском Союзе не один Церетели удостоился столь высоких наград и в таком количестве за монументальные работы, как он. Лауреатами Ленинской и Государственных премий, Героями Социалистического Труда, народными художниками СССР были Томский и Вучетич. Первый из них получал ордена и премии за образы Ленина, второй — за "воссоздание важнейших событий истории Советского государства". Высших наград удостаивались Владимир Серов и Борис Иогансон за картины о Ленине, за все те же "историко-революционные темы", генеральные в советском искусстве, за развитие единственного признаваемого официально правящей партией метода социалистического реализма.

Вместе с ними Церетели награждался Кремлем совсем за другие темы — за помянутых рыбок в водном бассейне на родине Ленина, фантастические изваяния детского городка в Адлере, за барельефы атлетов, опоясавшие фасады концертного зала в Измайлове.

* * *

Пятидесятилетний художник без опасения за будущее встретил затеянную Михаилом Горбачевым «перестройку», закончившуюся обвалом большого дома, СССР. Вместе с государством рухнула идеология марксизма-ленинизма. Заодно с ней предали анафеме метод социалистического реализма. То, что считалось советской классикой, неожиданно перестало интересовать искусствоведов, утратило былую ценность. После 1991 года Церетели в числе немногих не пришлось перестраиваться, менять темы, сюжеты, героев, приспосабливаться к новым обстоятельствам, вызванным переоценкой ценностей, сменой парадигмы, системы взглядов на жизнь и искусство, господствовавшей с 1917 года.

Ему не угрожал остракизм коллег, как другим преуспевавшим мастерам, считавшимся придворными художниками. Его не сталкивали с административной вершины, поскольку руководящих постов ни в Союзе художников СССР, ни в Академии художеств СССР он не занимал. Его не поливал грязью разъяренный цех собратьев по ремеслу, когда у всех раскрылись рты, скованные страхом. Ему не пришлось пережить унижения, испытанные руководителями Союза художников СССР, Союза писателей СССР, Союза кинематографистов СССР, оказавшихся при коренной смене власти в положении поверженных львов. Их стремился лягнуть, унизить каждый, кто испытал за годы советской власти гонения и неудачи.

Да, в Советском Союзе Церетели получил все, о чем мог мечтать любой художник. Но вот парадокс — в годы начавшейся «перестройки» отношения с прессой и либеральной общественностью оставались вполне нормальными. Никто, пользуясь наступившей свободой, не сводил с ним старых счетов, не попрекал прошлым.

Вряд ли Церетели предполагал, что высшие достижения он приумножит в то самое тяжкое время, когда все вокруг стремительно менялось и рушилось. Что снова придется за наградами идти в Кремль. Биограф, автор монографии "Зураб Церетели" Олег Швидковский, лучше всех знавший творческие возможности своего героя, завершил в 1984 году труд жизни словами, проникнутыми сдержанным оптимизмом:

"Значительно меньше стало крупных государственных заказов на монументальные произведения. Многие замыслы остались лишь на уровне конкурсных проектов и предложений. А то, что было осуществлено, оказалось на улицах Нью-Йорка, Лондона, Парижа, а не Москвы или Тбилиси.

…Он продолжает работать. В мастерской можно увидеть модели новых монументов, услышать о новых замыслах. Из них самый грандиозный — проект мемориала и монумента Колумбу в гавани Нью-Йорка в честь 500-летия открытия Америки. Много и других замыслов, предназначенных для разных городов мира. Их судьбу решит будущее".

В гавани Нью-Йорка статуя Свободы осталась одинокой, ей не составил соседство бронзовый Колумб.

Все прочие замыслы, о которых знал искусствовед, не остались на бумаге, не пылятся в мастерской. "Будущее решило судьбу" автора "моделей новых монументов", и как!

* * *

Новая жизнь началась с заказа отлить помянутых двуглавых орлов. Тогда оба правительства, России и Москвы, работали рука об руку, не делая различий между собственностью федеральной и муниципальной. Москва своими силами взялась за музей и обелиск на Поклонной горе, Храм Христа, стадион в Лужниках. Все эти сооружения национального значения, предназначенные не только для москвичей. К ним прибавился торговый центр на Манежной площади.

В тоже время к берегу Москвы-реки пришвартовались землеройные машины. В Нижних Мневниках зашумела стройка. Начали с причальной стенки, чтобы она могла принимать суда с грузами для будущего детского парка. Однако обещанные президентом России миллиарды не дошли до этой стройплощадки. Министерство финансов распоряжение не исполнило. Одной Москве не под силу было реализовать колоссальный проект детского парка. Чем меньше времени оставалось до 850-летия столицы, тем тише становилось в Нижних Мневниках. Тем громче шумели машины на Поклонной горе, Манежной площади, у Храма Христа. На этих стройплощадках рядом с мэром Москвы появлялся художник, о котором поначалу мало кто знал.

Над Поклонной горой водружался трехгранный солдатский штык, обелиск Победы. Ника простирала венок славы над Георгием Победоносцем. Бронзовые иконы украшали фасад храма Георгия Победоносца. Герои русских сказок заполняли фонтан у стен Кремля. А на «стрелке» Москвы-реки и канала начали забивать сваи под монумент Петру. О таких заказах мечтает каждый монументалист. А все это множество имело одного автора. Тогда же испанцы в Севилье поднимали на высоту 15-этажного дома бронзовое яйцо, пьедестал статуи Колумба. И то был проект под все с той же фамилией.

— Да кто такой, этот Церетели? Откуда он взялся в нашей Москве, вознегодовали московские скульпторы. В их хор влились громкие голоса искусствоведов. Эта ярость подогревалась эмоциями сотен впавших в бедность московских художников, утративших прежние связи и заказы после распада большой страны. Они не знали, да и не хотели знать, что к тому времени имя третируемого ими автора вошло в энциклопедии СССР. Они не ведали о его делах на Черноморском побережье Кавказа и Крыма, усеянном изваяниями и мозаиками монументалиста. Они забыли, что этот самый ненавистный автор успешно сыграл роль главного художника Московской Олимпиады. Его бронзовые кони еще тогда прискакали в Москву и нашли место в Битце, на ипподроме. Они не видели посольств СССР заграницей, художественно-осмысленных Церетели.

Что им оставалось делать? Они сердились, завидовали, плели интриги, втягивали в тяжбу политиков, писали письма в газеты и побуждали журналистов браться за перо. Они чернили все, что имело отношение к Церетели. В головах профессиональных скульпторов родился злобный миф о гибриде Петра и Колумба, размноженный средствами массовой информации. Дирижировали той шумной кампанией два лица. Один из них — обладатель контрольного пакета акций ОРТ и нескольких газет, заслуживший титул «олигарха». Мэра Москвы этот деятель публично обозвал словами из песни Высоцкого: "врун, болтун и говорун". Другой дирижер, названный выше, занимал должность заместителя премьера и по совместительству — члена Попечительского совета и Совета директоров ОРТ. Оба они одним ударом поражали две мишени — политического врага, мэра Москвы, и монументалиста, игравшего неформальную роль главного художника Москвы.

* * *

Пишу эту главу, когда объект хроники находится далеко от Москвы — в Японии. Улетел на неделю. Поспешил туда вскоре после возвращения из Америки. По пути из-за океана сделал остановку в Париже. Вернувшись в Москву, слетал на день в Петербург… Все эти головокружительные перемещения произошли за неполный месяц. Повторяются они регулярно по разным маршрутам. Легкий на подъем "посол доброй воли" за 68 лет жизни побывал на всех континентах, исключая Антарктиду, в десятках стран. Там у него на улицах и площадях, в посольствах, музеях и частных домах остаются после отъезда изваяния и картины. Их число никто не сможет точно определить. Трудно даже установить, где находятся все работы этого исполнителя. Они множатся постоянно.

Когда составляется эта глава, на берегу Атлантического океана с кораблей спущены на землю контейнеры с грузом в сотни тонн. На набережной Катаньи, в Пуэрто-Рико, где бросал якорь во время феноменальных путешествий Христофор Колумб, предстоит монтаж монумента в честь первооткрывателя Америки. Во Франции обговаривается проект монумента Бальзаку. Его бронзовая модель стоит во дворе московского дома рядом с множеством других изваяний.

И в Японии есть дела, там давно в Токио и Осаке выполнены панно и рельефы для посольства и консульства СССР. Символом Токио-балета стала композиция "Мужчина и женщина", горельеф из металла. Сейчас обсуждаются новые проекты, о которых автор не спешит сообщить прессе.

Казахи, обустраивая новую столицу, предложили разработать проект центра города с триумфальной аркой…

Греки задумали воссоздать одно из семи чудес света — разрушенный в древности во время землетрясения маяк на острове Родос. Они попросили разработать проект Колосса, способного привлечь миллионы туристов.

По всей вероятности, Церетели установил в разных странах больше монументов, чем другие ваятели современности. Они есть в Европе, Америке, Азии, в городах, обладающих высокой монументальной культурой. В Париже и Лондоне — сравнительно небольшие изваяния, в испанских городах Севилье и Марбелье — крупные монументы. В США — большие композиции в бронзе — в Брокпорте и Нью-Йорке. Монумент в Пуэрто-Рико поднимется выше статуи Свободы.

В Москве во дворе усадьбы рядом с Российской академией художеств в октябре 2002 года все увидят музей изваяний образов Библии. Бронзовые картины заполнили стены зданий бывшего двора, накрытого стеклянной крышей. Ничего подобного нет нигде. В соседнем особняке ХVIII века выставлены десятки монументальных портретов мастеров культуры России ХХ века, ушедших и здравствующих. Такой галереи портретов в бронзе никто прежде не выполнял.

В молодости на тбилисской кухне увидел Церетели портрет молодой женщины. Обменял потемневший холст на два собственных натюрморта. То была картина Марка Шагала. С тех пор, где бы ни находился, не упускает случая посетить галереи, выставки, аукционы. Покупает картины, рисунки, скульптуры, коллекции. Все это позволило ему открыть первый в Москве Музей современного искусства. Другой музей-галерея его усилиями появился рядом с Академией художеств. В нем насчитывается 60 залов, это экспозиционная площадь Манежа.

* * *

Когда президент Российской Академии художеств разговаривает с незнакомыми людьми по телефону, то представляется двумя словами: "Церетели, художник".

Диплом живописца ему вручили свыше сорока лет назад, дав все, что полагалось по программе художественного высшего учебного заведения СССР. Его обучали лучшие живописцы своего времени, собравшиеся в стенах Тбилисской Академии художеств по своей и чужой воле. Пройдя классическую школу, молодой Церетели отлично рисовал, за секунды достигал фотографического сходства натуры с изображением, умел писать маслом портреты и картины.

Жизнь и творчество моего героя после выпуска из академии условно можно разделить на несколько пространственно-временных периодов.

В Тбилисский период спустя два года после выпуска он стал служить в должности художника-архитектора в Институте истории, археологии и этнографии Академии наук республики. Обошел и объездил с учеными Грузию. Чтобы свести концы с концами оформлял книги, рисовал карикатуры для сатирического журнала, писал картины по заказу колхозов. Через три года получил должность старшего мастера оформительского цеха Художественного фонда. Вступил в партию. По счастливой случайности произошла частная поездка во Францию, где, живя у родственников в Париже, учился на курсах по развитию фантазии. Встретился с Пикассо. Оформил духан в провинции. На всесоюзной выставке в Москве получил первую золотую медаль.

В конце этого периода произошла знаменательная встреча с московскими архитекторами Мндоянцем и Посохиным. Они поручили оформить курортный комплекс Пицунды.

Начинается период жизни на два дома — в Тбилиси и Москве. В 1967 году завершена в целом работа в Пицунде. Пришло признание. В Тбилиси состоялась персональная выставка. В столице СССР дают мастерскую на Тверском бульваре, и Зураб признается пророком в своем отечестве, Грузии. В 1968–1972 годы, созданы мозаики ресторана «Арагви», Дворца культуры профсоюзов, автовокзала, парка Победы. За эти работы в Тбилиси и бассейн в Ульяновске удостаивается первой Государственной премии.

Триумфальный период связан с работой в Адлере. Там возникли фантастические изваяния на берегу Черного моря в детском городке курортного комплекса. Произошла встреча с Давидом Сикейросом, высоко оценившим объемные мозаики. За них присуждают Ленинскую премию.

На вторую половину 70-х годов приходится Заграничный период. Одна за другой следовали командировки в Бразилию, Португалию, Японию, США. В Америке преподавал живопись. В 1979 году в университетском городе штата Нью-Йорк открываются монументы «Прометей» и "Счастье детям всего мира". В том году избирается членом-корреспондентом Академии художеств СССР.

Второй Московско-Тбилисский период начинается с Олимпиады 1980 года. Назначается главным художником Игр, оформляет дворцы спорта и гостиницы. За горельефы в Измайлове удостаивается второй Государственной премии. Становится главным художником курортов Грузии, профессором Тбилисской Академии художеств. Украшает кавказские здравницы. В Тбилиси и Москве сооружает памятник в честь 200-летия Георгиевского трактата. Оформляет грузинское представительство, Венгерское торгпредство, клинику профессора Федорова в Москве, Дом политпросвещения в Тбилиси. Создает картины из эмали парадного зала Генерального штаба.

Во второй половине 80-х годов наступает период общественной деятельности в Комитете защиты мира СССР, Верховных Советах Грузии и Советского Союза. Избирается действительным членом Академии художеств СССР. Встречается с Михаилом Горбачевым и Борисом Ельциным. В 1990 году в Нью-Йорке сооружается Георгий Победоносец. В том году удостаивается звания Героя Социалистического Труда.

Российский период падает на конец ХХ века. Это время связано с проектом грандиозных статуй Колумба для США и Испании. В Марбелье установлен «Победитель». (Подобную фигуру я увидел над оградой дома на Пресне, куда постучался в конце 1993 года.) В Лондоне этот же герой разрушает стену. Там статуя появилась в память о крушении Берлинской стены, разделявшей два мира в период "холодной войны".

Церетели сближается с Юрием Лужковым и реализует самые грандиозные проекты. На Поклонной горе водружает обелиск Победы, создает храм Георгия Победоносца, композицию "Трагедия народов". По случаю трехсотлетия Российского флота выполняет статую Петра. В Московском Зоопарке вырастает "Древо сказок". На Манежной площади сооружает фонтан с конной группой. На Поклонной горе и на Манежной площади играет роль главного художника. В Новом Манеже проходит первая персональная выставка в Москве.

Последний период — Академический — падает на рубеж ХХ-ХХI веков. Церетели избирают президентом Российской Академии художеств. Он назначается главным художником Храма Христа. Отливает кресты и врата собора. Во главе артели живописцев расписывает грандиозный купол храма. Это время отмечено появлением Московского музея современного искусства и "Галереи искусств Зураба Церетели"".

В этот период создает серию портретов классиков культуры ХХ века, писателей и артистов. Происходит всплеск творчества в жанре графики. В "Доме Нащокина" состоялась выставка графики и акварелей. Иллюстрирует Библию в бронзе. Завершает роспись купола нового зала Большого театра.

Каждый из этих творческих периодов мог бы хватить на всю жизнь любому выдающемуся художнику.

* * *

Не раз правительства СССР и Москвы назначали Церетели главным художником важнейших объектов. Надо ли говорить, насколько ответственно подобное назначение, связанное с высокой политикой, директивными сроками, дорогостоящими заказами. В этой должности приходилось не только заниматься своими монументальными работами, но и выполнять дизайн площадей и крупных зданий.

"Главным художником Москвы" назвал его архитектор, официально исполнявший эту должность. У него были основания так говорить. Потому что за несколько лет службы чиновнику пришлось лишь однажды получить аудиенцию у мэра и премьера Москвы. В то время как наш герой постоянно общался с ним, выполняя множество поручений, о которых у нас пойдет речь впереди.

Отвечу на вопрос, поставленный в заголовке главы. Почему именно ему, приезжему, не москвичу, грузину, говорящему не только с акцентом, но и с нарушением всех норм и правил русского языка, отдали предпочтение власти Москвы? Ведь в самом городе проживают тысячи доморощенных талантливых художников? Тому — несколько причин. Церетели — трудоголик. Праздники всегда застают его врасплох. Для него не имеет значения, какой день на дворе, какой — тяжелый, какой легкий, с какой ноги встал утром, какая за окном погода. Ему можно позвонить домой днем и в полночь, удивляться или возмущаться по этому поводу не будет. Он может созвать совещание ближайших помощников в выходной, дать задание, на ночь глядя.

Почему так себя ведет? Потому что результатом усиливает творческое напряжение. Энергия не убывает, происходит цепная реакция, множащая силы. Конечно, и он устает, общаясь с множеством людей, решая массу вопросов, порой мелких. Но после несколько часов сна все начинается заново в том же ритме, с такой же скоростью, с помощью нескольких мобильных и стационарных телефонов, секретарей, сотрудников аппарата офиса и академии.

Усталость проходит от смены обстановки, переключения с одной темы на другую, перемещения с места на место. С утра до вечера — успевает побывать по разным адресам, в мастерской, офисе рядом с домом и в приемной по месту службы, на совещании в резиденции правительства и в прорабской, на вернисаже и зале приемов, на спектакле и в ресторане. До недавних лет сам постоянно сидел за рулем, обходился без личной охраны и шофера, да и сейчас нередко освобождает водителя от исполнения прямых обязанностей.

Как президент академии Церетели отличается поразительным демократизмом в отношениях со всеми, кто тянет с ним один воз. В работе — для него все равны. Каждый может обратиться по любому поводу. Не имеет значения, происходит ли такой контакт "через голову начальника", согласовано ли мнение работника с мнением руководства, кто «за» и кто «против».

Итак, работа — в радость. Иметь с ним дело приятно. Он не капризен и не злопамятен. Не давит авторитетом, не носит ордена и медали. Золотую звезду Героя я видел на костюме один раз по случаю общего собрания Академии художеств. Тогда под одной крышей с ним встретились преуспевавшие в прошлом ветераны, удостоенные высших наград СССР. Звезда на груди была знаком единства с ними, увенчанными лаврами, но постаревшими, утратившими былое влияние.

Монументалист, в отличие от живописца, творит под открытым небом, рука об руку с множеством людей разных профессий. Учитывать приходится массу правил и требований, которые предъявляют автору в совместном процессе инженеры, конструкторы, строители.

Монументы Церетели не только современны по стилю, в духе времени, но и современны по технологии, технике исполнения, они отличаются новаторством конструкторской и инженерной мысли. Художник не учился в техническом институте. Он интуитивно чувствует возможности материала, в курсе мировых достижений, убеждает исполнителей в реальности замыслов, за которые может постоять, не взирая на лица. Его бронзовый конь в Нью-Йорке опирается на одну ногу. В мировой практике все другие — на две и три опоры.

Умея ладить с капризным заказчиком и исполнителем, способен осадить, поставить на место любого, кто вмешивается в творчество.

Он всегда до конца выполняет порученную работу. Чиновники, отвечающие за директивный заказ головой, должностью, предпочитают иметь дело с надежным партнером, способным выходить из положения при любых форс-мажорных обстоятельствах. Они знают, Церетели найдет выход из тупика.

Надежность определяет многое, но далеко не все. Церетели работает быстро, что нехарактерно для монументалистов. Однако скорости и натиска было бы недостаточно, чтобы так преуспеть. Он — художник непредсказуемый. Я имею в виду не характер, в этом смысле все в порядке. Пребывать в хорошем расположении духа — естественное его состояние, радоваться любому наступившему буднему дню не каждый способен. Настроением праздника жизни заполнены почти все его произведения. Они, как правило, не знают печали. Церетели непредсказуем в творческих решениях. Это свойство таланта, который постоянно удивляет неожиданными, невиданными образами. Его монументы не нуждаются в традиционных постаментах, они словно вырастают из земли и воды.

Что объединяет все изваяния, установленные в Москве? Не исполинские размеры, как многим кажется. У него есть не только стометровый Петр или еще более высокий обелиск на Поклонной горе. Мать Тереза немногим более метра. И не в том дело, что все монументы отлиты высококачественно из бронзы. Художник может работать и в камне, и в дереве, любом пластическом материале. Ему ничего не стоит сотворить (в стиле поп-арт) образ из железок, подобранных на свалке. Любой стиль — подвластен. Непредсказуемость состоит в том, что ни одна его монументальная работа не похожа на другую, нигде он не повторяется, не эксплуатирует найденный прием или тему. Сплетенные в тугой сноп литеры обелиска российско-грузинской дружбы не напоминают обелиск Победы. Кони, установленные на крыльях музея Отечественной войны, не похожи на лошадь Георгия, рассекающего чудовище перед обелиском. Драконы в Москве и Нью-Йорке — разные. И «Победители» разные. Четверка лошадей, скачущая под водопадом у Манежа, не повторяет конную группу в Битце. Непредсказуемость Церетели — одна из граней дарования, именно оно служило самой весомой гирей на чаше весов, когда решалась судьба того или иного государственного заказа.

* * *

Церетели носит фамилию, которая вошла в историю Грузии и России. Грузинский княжеский род в Имеретии, Западной Грузии, с такой фамилией известен со второй половины ХIV века. Значение рода усилилось в ХVII веке, князья Церетели командовали ополчением вплоть до конца Грузинского царства в 1811 году. К этому времени у них под крылом насчитывалось 60 селений, два родовых монастыря и родовая крепость. Их крепостными были крестьяне тысячи дворов, а вассалами 125 родов дворян. Резиденция князей находилась в Сачхере. Церетели, министр царского двора, способствовал присоединению Западной Грузии к России. Из этого рода вышли выдающиеся писатели, классики грузинской литературы Акакий и Георгий Церетели. Сыном последнего был вождь меньшевиков Ираклий Церетели, которого царское правительство приговаривало к каторге и ссылке, а советское правительство непременно бы казнило, если бы он не оказался в эмиграции, где умер в 1959 году. Этот князь-демократ пережил Ленина. И Сталина, с которым начинал революцию в Закавказье в одной марксистской партии — РСДРП.

Автор книги "Добро побеждает" писатель, профессор, доктор филологических наук Нугзар Церетели, издавший ее в Тбилиси в 1997 году, касаясь предков художника, пишет:

"Традиционно князья Церетели выделялись среди других образованностью, осанистостью, добротой, благотворительностью, известными передовыми людьми. Причем не только в Чиатуре или Грузии, но и далеко за ее пределами".

Зураб Церетели всеми указанными признаками, кроме «осанистости», обладает. У ворот усадьбы по Большой Грузинской улице с недавних пор виден старинный герб князей Церетели.

Известен в Грузии род его матери, и у нее княжеская фамилия Нижарадзе. О князьях Нижарадзе тоже можно было бы многое рассказать. Но что из этого родства извлек потомок князей? В советские годы аристократическое происхождение могло только помешать в жизни. О нем старались не вспоминать.

Помог в детстве найти призвание Семен, он же Гигла Нижарадзе, брат матери, замечательный художник. Он дал первые уроки рисования. Он же привел любимого племяника в оформительский цех на рядовую работу. Но карьере посодействовать этот князь не мог при всем желании. Никто из знатных, но обедневших родственников не открывал ему дорогу в высшее общество. Никакая "мохнатая рука" в ЦК партии Грузии или в Москве не тянула наверх. Все, что достигнуто — результат собственных усилий.

Все складывалось со дня рождения обычно, все шло по законам советской жизни. Школа, академия, служба в научном институте, за которую не каждый бы дипломированный живописец взялся. Пришлось вместо картин и портретов делать зарисовки всего, что требовалось этнографам. Для этого не требовался мольберт и масляные краски. Нужно было воспроизвести как можно точно археологические находки, могильные камни, кресты, фрески, руины древних зданий, церквей. Не тому учили, не о том мечтал, когда ходил в классы к профессорам, лучшим художникам Грузии и России. Однообразная работа, не требовавшая творческих озарений, длилась три года. Она давала средства к существованию и продолжалась неизвестно бы сколько, если бы не подвернулся СЛУЧАЙ.

В жизни случай выпадает на долю каждому. Но не всякий готов к неожиданной встрече. Не каждый понимает значение внепланового стечения обстоятельств, умеет удержать удачу, наивно полагая, мол, все еще впереди. Все выйдет, как задумано, хотелось и мечталось, а не так, как вышло, непонятно по какой причине. Роль случая огромна, как доказывает история жизни выдающихся личностей. Станиславский назвал случай "его величеством".

* * *

Случай, круто повернувший судьбу Церетели, произошел несколько лет спустя после окончания академии. Тогда на глаза известному и влиятельному московскому архитектору Ашоту Мндоянцу попал на глаза эскиз детского кинотеатра, выполненный неизвестным художником. Эскиз висел на стене кабинета главного архитектора города Тбилиси, куда заглянул московский гость. Местные власти намеревались построить такой кинотеатр. Задуманное осталось на бумаге. И не окажись случайно московский архитектор в кабинете грузинского коллеги — кто знает, как бы дальше сложилась судьба молодого живописца.

А дальше произошло непредвиденное. Ни родные, ни друзья в школе и академии вообразить ничего подобного не могли. Пожилому архитектору, учившемуся архитектуре в политехникуме изобразительных искусств, так понравился эскиз, что он рассказал о нем соавтору, Михаилу Посохину, главному архитектору Москвы. Они решили срочно и непременно увидеть автора эскиза, поговорить с ним. Встреча с пребывавшим тогда в стесненных обстоятельствах молодым художником не разочаровала маститых зодчих. Они протянули ему руку.

Содружество Посохина и Церетели, начавшееся в середине шестидесятых годов, продолжалось до смерти архитектора, скончавшегося в 1989 году. (Михаил Посохин пережил Ашота Мндоянца на 23 года). После молниеносного, за 16 месяцев сооруженного по воле Хрущева Дворца Съездов в Кремле, Посохин фактически исполнял роль придворного зодчего. Никто в ХХ веке не оставил после себя в Москве столько значительных зданий, как он. В самое жестокое время, когда архитектуры, забыв, чему их учили профессора, привязывали типовые коробки к местности, Посохин занимался всю жизнь творчеством. Ему принадлежит проект одного из высотных зданий Москвы. Ансамбль Нового Арбата, высотное здание Совета Экономической Взаимопомощи стран Варшавского договора, крытый Олимпийский стадион, Генеральный штаб, академия Генерального штаба. Все эти и другие проекты значатся за "М. В. Посохиным". Его имя стоит первым в группе соавторов, где вторым значится его друг, Ашот Мндоянц.

Михаил Васильевич Посохин играл в государстве первую роль в градостроительстве. Он не только 22 года занимал должность главного архитектора города Москвы, но и фактически являлся главным архитектором Советского Союза, председательствовал в государственном комитете, ведавшем строительством на всей территории страны. В Грузии Посохин выполнял задание Хрущева, который пожелал, чтобы трудящиеся всей страны, а не только члены правительства, отдыхали в самом красивом месте на земном шаре. По идее Хрущева зодчие строили в реликтовой роще Пицунды комплекс высотных гостиниц-пансионатов. Они походили друг на друга, как близнецы. Одинаковыми сооружениями застраивались не только новые районы на окраинах Москвы. Они маячат на Новом Арбате, где с одной стороны проспекта стоят свечой пять клонированных жилых домов, а с другой — четыре развернутых как книги здания бывших министерств СССР.

После отставки Хрущева и некоторого «потепления» в зодчестве Посохин и Мндоянц могли придать индивидуальность однообразным курортным зданиям монументальными средствами, чтобы курортники могли любоваться и отличать их друг от друга. Эту задачу они, взяв на себя ответственность, не без риска, поручили молодому неизвестному в искусстве мастеру, живописцу по образованию. Ему предстояло не только проявить свою индивидуальность, которой было не занимать. Но и быть куратором, сыграть роль главного художника Пицунды, привлечь к делу монументалистов, скульпторов, которых он знал, работая в оформительском цехе.

Риск полностью оправдался, тридцатилетний Церетели не подвел. Он объединил усилия многих исполнителей, и сам проявил себя с блеском, поразив буйством красок, выраженных в мозаике. В те дни с утра до ночи Зураб трудился на берегу Черного моря у гостиничных корпусов. Тогда заглянул однажды на стройплощадку пожилой мужчина в белой рубахе с засученными рукавами. То был премьер правительства СССР, Николай Косыгин. Он курировал важный правительственный объект в Пицунде. Так состоялось первое знакомство с одним из сильных мира сего, которое продолжилось в Москве.

Не только Посохин, проектируя посольства, художественную часть заказа передавал Церетели. Так поступали вслед за ним другие архитекторы. Они, как иголка нитку, тянули за собой художника по разным странам. Работа эта порождала множество знакомств, контактов с разными влиятельными людьми, членами правительства, партийного руководства. Так, первый секретарь МГК КПСС Виктор Васильевич Гришин однажды попросил художника посмотреть рисунки внука и высказать о них свое мнение. Оно было вполне благоприятное и сводилось к тому, что неплохо бы ребенку позаниматься рисованием. Зачастил первый секретарь МГК в известную художественную школу в Лаврушинском переулке, куда поступил внук. Школа теснилась в старом довоенной постройки корпусе. Новое здание, большое — с выставочным залом, просторными классами и мастерскими, общежитием, водным бассейном, появилось по указанию Гришина на Крымском валу. Ничего бы этого не случилось, если бы не произошло знакомство Виктора Васильевича с Зурабом Константиновичем.

* * *

После отставки Посохина ведущее положение в сфере зодчества занял Анатолий Полянский, руководивший Союзом архитекторов СССР. Это еще один архитектор, сыгравший в жизни Церетели важную роль. Он родился в селе на Донбассе и приехал поступать в Московский архитектурный институт за год до конца войны, когда ему исполнилось16 лет. Будучи студентом, победил в конкурсе на проект павильона Юных натуралистов Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. Его построили в год смерти Сталина. Прославился Полянский павильоном СССР на Всемирной выставке в Брюсселе. Ему исполнилось тогда 30 лет. Обычно авторы павильонов СССР после такого триумфа становились лидерами архитектуры в масштабе страны. Так, Константин Мельников вошел в историю зодчества павильоном «Махорка» на Всемирной выставке в Париже. После чего задавал тон в архитектуре двадцатых годов. В тридцатые годы роль первого архитектора государства играл Борис Иофан, автор проекта Дворца Советов. По его замыслу возвели павильоны СССР на Парижской выставке и на выставке в Нью-Йорке. Посохин — автор павильонов СССР в Монреале и Осаке.

Но после успеха в Брюсселе места, чтобы развернуться в Москве Полянскому не хватило. Пришлось проявлять себя вдали от столицы. В Крыму по его проекту строились корпуса всесоюзного пионерского лагеря «Артек» на 7500 мест. Это было некое подобие курортного комплекса в Пицунде, но рассчитанное на детей. За ту работу он получил Государственную премию. Там же в Крыму, Ялте, управление делами ЦК партии поручило лауреату построить элитную гостиницу «Ялта». Вот тогда началось сотрудничество Полянского и Церетели. Плоские стены украсили барельефы "Легенды Крыма". Тогда живописец снова доказал высокий профессионализм в монументальном искусстве. После «Ялты» пути соавторов разошлись и пересеклись снова незадолго до неожиданной смерти архитектора в 1993 году.

Он умер на взлете. Казалось, все складывалось как нельзя лучше. В пору начавшейся «перестройки» Полянский выиграл конкурс на право сооружения в Москве большого храма в честь 1000-летия крещения Руси. В годы правления Горбачева правительство поручило ему реализовать давний проект на Поклонной горе. Вот только тогда Анатолий Полянский, глава Союза архитекторов СССР, стал фактически первым архитектором Советского Союза.

В середине 80-х у нового правительства пробудился интерес к давнему многострадальному проекту, задуманному при Сталине. После поражения германских войск под Москвой объявили конкурс на монумент в честь грядущей Победы. Но у государства и после окончания разрушительной войны не нашлось сил реализовать большой проект.

При Хрущеве, на самой высокой отметке Поклонной горы заложили камень памятника Победы. Вокруг холма разбили парк. Евгений Вучетич, создавший в Берлине мемориал в Трептов-парке, выбрал и в Москве место, подобное тому, где он воздвиг фигуру русского солдата, спасителя Европы. Это место располагалось на западной окраине столицы, у Можайской дороги. По ней отступала после Бородинской битвы русская армия Кутузова, вслед за ней двигалась "великая армия" Наполеона. С высоты Поклонной горы предстала пред императором Франции златоглавая Москва, еще не объятая пламенем. По той дороге шли полки и дивизии Красной Армии на фронт в дни Великой Отечественной войны. Лучшего места для памятника в честь Победы найти было невозможно. И в Сталинграде созданный Вучетичем мемориал разместился на пространстве, над которым господствовал Мамаев курган. Замысел Вучетича требовал значительных сил и средств, поддержки высшего руководства. Однако у правительства Брежнева за четверть века руки до Поклонной горы не дотянулись. Мемориалы в честь победоносных сражений Великой Отечественной войны сооружались в других городах.

Брежнев Москвы не знал, город не вызывал у него эмоций. На одном из съездов КПСС в его отчетный доклад московские городские власти внесли тезис об "образцовом коммунистическом городе", который следовало соорудить в ближайший период. То была такая же утопия, как задача построения в СССР коммунизма.

У Можайского вала на пути к Поклонной горе руководству города своими силами удалось установить обелиск в честь защитников Москвы. Но в трех километрах от обелиска на холмах, прозванных москвичами Поклонной горой, царила тишина. Покой закладного камня, появившегося здесь в 1958 году, никто не нарушал.

После смерти Брежнева вспомнили о закладном камне. Смена поколений произошла и в политике, и в сфере официального искусства. Не стало Вучетича. Умер Томский, после него занимавшийся Поклонной горой. Над ней должно было развеваться громадное красное знамя с профилем Ленина, осенявшее группу победителей. Эта концепция утверждена была партией и правительством СССР. Работа над монументом пошла при Горбачеве полным ходом. Но в годы «перестройки» верховная власть зашаталась, народ не желал больше сооружать памятники Ленину и жить под красным знаменем.

Проект покойного Томского отвергли. Вот тогда Анатолий Полянский пригласил на роль соавтора, с которым работал в Адлере и Ялте. Вместо каменного знамени с образом вождя они задумали обелиск. Его вертикаль должна была стать архитектурной доминантой необъятного пространства, отведенного под триумфальный комплекс. Смена в 1991 году власти, государственного строя, идеологии — вызвали коренные изменения проекта. Полянский и Церетели предложили включить в комплекс храм Георгия Победоносца, в память тех, кто погиб в войне. Неожиданная смерть главного архитектора не остановила работу. Его роль выпала на долю соавтора. На Поклонной горе ему пришлось заниматься не только художественными делами, но и курировать работу архитекторов, оставшихся без признанного лидера.

Функцию продюсера монумента взял на себя мэр и премьер Москвы Юрий Лужков, который довел до конца дело, задуманное при Сталине, начатое при Хрущеве, продолженное при Горбачеве и завершенное в годы правления Ельцина. Президент России никогда не занимался проектом. Не до того ему было в постоянной борьбе с оппозицией, чуть было не отправившей главу государства в отставку с обвинениями в тяжких преступлениях. Роль президента свелась к тому, что он не вмешивался в процесс, доверив все Юрию Лужкову. Именно он, глава городской власти, осуществил "царское дело", исполнил долг перед солдатами, освободившими Европу.

На Поклонной горе окрепла дружба художника с мэром.

В комплекс входил не только обелиск, но и парк, громадный фонтан, музей Отечественной войны с художественной галереей, экспозиция под открытым небом боевой техники, храм Георгия Победоносца. Работы с тех пор стало так много, что Церетели, живший прежде на два дома, в Тбилиси и Москве, стал постоянно пребывать в столице России.

* * *

Церетели состоит в хороших отношениях с теми, кто заседает в Кремле, "Белом Доме", Совете федерации и Думе. Многие министры и депутаты бывали у него в гостеприимном и хлебосольном доме. Подобное положение вызывает аллергию у широкой демократической общественности, убежденной, что художник должен быть вечным оппозиционером, обязан конфликтовать с властью или не иметь с ней близких отношений. И бедствовать.

Церетели давно не бедствует, живет богато, делает "широкие жесты", вызывая зависть многих неудачников. Но хорошие отношения с первыми лицами могут быть сами по себе, а удача — сама по себе. И конечный результат достигается после многолетних личных усилий. Хорошие отношения с главой Грузии сложились давно, он предложил создать монумент в честь предков, великих грузин. И столь же давно этот проект сооружается на горе под Тбилиси усилиями одного автора. Хорошие отношения с Лужковым также всем известны. Но проект парка в Нижних Мневниках пока не реализован, часовня Александра Невского остается пока в модели.

За годы правления Михаила Горбачева, вручившего в Кремле Золотую звезду Героя, ничего нового создать в Москве не удалось, как, впрочем, всем другим монументалистам и архитекторам.

Ельцин, придя к власти, дал в Москве большую мастерскую, подписал помянутые выше документы о строительстве "детского парка чудес", но ничего не сделал для реализации его и других "больших проектов Лужкова", гарантом которых стал.

(Михаил Шемякин, поверивший было слову Борису Николаевичу, который обещал ему поддержку, испытал горькое разочарование. Художник публично проклял день, когда "встретился с этим господином").

Церетели не раз летал в Соединенные Штаты, где прошли презентации Колумба. В них участвовал Ельцин, позируя перед фотографами у модели монумента. На том все кончалось.

В США автор Колумба встречался неоднократно в официальной обстановке с президентами Америки. Показывал и дарил им модели монумента. Но никто из них палец о палец не ударил, чтобы воздействовать на американскую бюрократию. По разным причинам она противодействовала проекту, в презентациях которого президенты США охотно участвовали. И в том случае, если на берегу Атлантического океана в Пуэрто-Рико поднимется 126-метровый Колумб — главная заслуга автора, никого более.

Так что знакомство и дружба с первыми лицами не служат непременной гарантией успеха. Церетели не раз называли с момента его появления на Поклонной горе "придворном художником", хотя он, как нам известно, не изваял ни одного бюста или памятника первых лиц государства, не написал ни одного заказного портрета или картины. Не вдохновлялся образом Ильича, кормившего тысячи творцов, без устали фабриковавших картины, портреты, бюсты и статуи великого вождя пролетариата. Изваяния Ленина заполняют поныне главные улицы и площади многих городов на необъятных просторах бывшего Советского Союза. Ни одного из них не значится за Церетели. Таков еще один факт его биографии.

* * *

В Санкт-Петербурге, в стенах основанной Иваном Шуваловым Российской Академии художеств, академики избрали в конце 1997 года президентом РАХ Церетели. До этого он пребывал в должности вице-президента, исполняющего обязанности президента. В кресло с приставкой и. о. сел после кончины Николая Пономарева, завещавшего членам президиума избрать своим приемником именно Зураба. Это было неожиданно и необъяснимо для демократической общественности, презрительно относившейся к художественной структуре, унаследованной свободной Россией от императоров и вождей. Несколько лет до избрания средства массовой информации вели беспрецедентную в истории искусства кампанию против художника. И вдруг — такой выбор!

То был первый случай в летописи академии, когда ее глава успел себя проявить до избрания столь разносторонне — как живописец, монументалист, скульптор, график, дизайнер. И как прораб, строитель, главный художник крупнейших объектов.

В свое время известный русский архитектор Василий Баженов, автор проектов царских дворцов, оставшихся на бумаге и в макете, завещал детям никогда не строить в России. Слишком много страданий пришлось ему пережить, общаясь со своевольными заказчиками и вороватыми подрядчиками. Такой неприязни к строительству у Церетели нет. Он все время занят хлопотным делом, общением с инвесторами, заказчиками, подрядчиками, начальниками монтажных и строительных управлений, конструкторами и учеными. Его усилиями в Москве возрождены старинные дворцы ХVIII века, известные памятники архитектуры — "дом Губина" и "дом Долгоруковых".

Казалось бы, можно было бы на этом успокоиться. Но самый крупный строительный проект стоимостью в миллиарды долларов не реализован. И мысли о нем не угасли. Это все тот же "детский парк чудес" в Нижних Мневниках.

Самым удачливым скульптором до1917 года являлся академик Александр Опекушин, родом из крестьян, выигравший конкурс на памятник Пушкину в Москве. Торжества по случаю его открытия превратились в национальный праздник. В нем участвовала императорская фамилия, Тургенев и Достоевский. Один слыл либералом, другой — консерватором. Их появление рядом казалось предвестием новой жизни, полной свободы и братства. Всем после отмены крепостного права хотелось в обществе согласия. С первого взгляда на романтического Пушкина, далекого от истинного образа поэта, Москва его статую полюбила. Чему способствовала либеральная обстановка в России в конце жизни Александра II, вскоре после торжеств в Москве убитого террористами. Это первый и единственный случай, когда монумент, установленный в городе, не вызвал споров.

Царский двор после триумфа поручил Опекушину создать монументы Александру II и Александру III для Москвы, где не было ни одного памятника императорам.

Другим преуспевавшим московским ваятелям — Андрееву, Вучетичу, Томскому удавалось установить в Москве один или два монумента. Андреев создал известные памятники Гоголю и Александру Островскому. Вучетич изваял Дзержинского, который низвергла толпа. Томский — памятник Гоголю и конную статую Кутузова. У Мухиной — три московских монумента. Кроме "Рабочего и колхозницы", выполненных по эскизу архитектора Бориса Иофана, она автор памятников Чайковскому и Горькому.

А Церетели — возвел в Москве обелиск дружбы, памятник в честь Победы, "Трагедию народов", Петра. Его кони скачут в разных концах города. Статуи в бронзе и композиции заполняют фонтаны Александровского сада и Цветного бульвара, Московский зоопарк. По-видимому, не скоро это достижение кому-нибудь удастся превзойти.

* * *

В молодости на всесоюзной выставке "На страже мира" в московском Манеже Церетели заслужил первую золотую медаль. Он стал непременным участником всесоюзных и республиканских выставок, где удостаивался высоких наград. Но известность к нему пришла с другой стороны, откуда никто не ждал. Под руками живописца зазвенела бронза, засверкала на солнце, овеваемая влажными ветрами мозаика, удивив сокурсников, готовившихся стать профессиональными ваятелями. Знатоков поразила объемная мозаика, декоративные картины в технике витража, перегородчатой эмали, чтимой в средневековой Грузии. На этом поприще Церетели прославился, удостоился признания выдающихся монументалистов и государственных наград.

Увидев его объемные композиции в Адлере, мексиканский монументалист Давид Сикейрос сделал после их осмотра такую запись:

"От своего имени и от имени монументалистов Мексики я поздравляю Зураба Церетели за художественные достоинства выполненных им работ.

С большой пластической силой и творческой фантазией Зураб Церетели постигает сложную технику настенной росписи.

Я утверждаю, что он вошел в необъятные просторы искусства будущего, сочетающего скульптуру с живописью. Творчество Зураба Церетели вышло из национальных рамок и приобретает международное значение".

Часто бывая в Париже и Нью-Йорке, общался наш герой с самыми известными художниками ХХ века, поражавшими воображение современников Дали, Пикассо, Шагалом.

Встреча с первым произошла в Нью-Йорке при посредничестве генерального секретаря ООН, намеревавшегося поручить Дали и Церетели расписать стены штаб-квартиры Организации Объединенных наций. Выбор был не случайным. Генеральный секретарь хотел запечатлеть историческое событие — конец холодной войны, факт примирения между демократиями Запада и Советским Союзом. И для этого решил дать возможность проявить себя под одной крышей выдающимся представителям двух миров, двух культур. После состоявшегося знакомства Дали писал Генеральному секретарю ООН:

"Благодарю Вас за предложение сделать росписи в ООН вместе с русским художником Зурабом Церетели. Это счастливое знакомство с грандиозным мастером, в котором соединяются таланты художника и организатора. Это придает двойную энергию всем его произведениям и начинаниям".

Сикейрос первый заметил, что творчество грузина, гражданина СССР, стало интернациональным, значимым для мирового искусства. Когда-то в ходу была выведенная Сталиным формула об искусстве социалистического реализма, национальном по форме и социалистическом по содержанию. Церетели вырос и стал живописцем в Грузии, учили его профессора грузинские и русские, сосланные на Кавказ. Петербургские и тбилисские мастера прошли французскую школу в ее лучшие времена, эпоху расцвета авангардных течений, возникавших во Франции на рубеже ХIХ-ХХ веков.

Зурабу, когда приоткрылись двери на Запад, посчастливилось поучиться в пору первой советской «оттепели» в Париже на художественных курсах. Тогда побывал в мастерской Пикассо, заразился его неистовством, плодовитостью, универсализмом. На него оказало влияние не столько индивидуальное творчество гигантов искусства ХХ века, сколько жизненный пример титанов, работавших в живописи, графике, скульптуре, архитектуре, дизайне. Пикассо лепил статуэтки, занимался витражами, создавал монументы. Шагал расписал потолок парижской Оперы.

Живя в Бразилии, Церетели работал совместно с Нимейером, в Японии познакомился с Танги, побывал в его мастерской. Он впитывал, как губка, все лучшее в современном искусстве, оставаясь при этом самим собой. Его бы не было без Пиросмани, Шухаева, авангарда русского и французского. Но и без Церетели современный мир искусства — не полон. Он нашел свое место в тесном строю признанных в мире художников второй половины ХХ века.

* * *

Любую его картину и статую легко определить с первого взгляда. Он не только национален, интернационален, но и индивидуален. Художественный почерк Церетели понятен каждому человеку, на каком бы языке тот не говорил, потому что образы при таком раскладе наполнены общечеловеческим содержанием.

Каждому истинному художнику приходится отвечать на вечные вопросы, плыть в течениях, омывающих континент мировой культуры. Они называются известными именами Добра и Зла, они противоборствуют в жизни и в искусстве, которое с молодости стало смыслом существования. Не раз писал Зураб образ Чарли Чаплина. С ним не успел познакомиться. А чувство к нему возникло после того, как случайно увидел немой американский фильм "Огни большого города", некогда потрясший миллионы зрителей. Поразила история бедняка, отдавшего все силы и средства ослепшей девушке-цветочнице, чтобы она могла стать зрячей. Когда красавица после лечения прозрела, то не узнала спасителя (или не захотела видеть беднягу) и прошла мимо.

Образ Чарли Чаплина в живописи стал повторяемым, дорогим, как образ Георгия Победоносца в скульптуре. Легендарный всадник, спасший девушку из пасти дракона, скачет на Поклонной горе, Манежной площади, перед небоскребом ООН в Нью-Йорке. Все они — одного автора.

Высказанное Достоевским убеждение, что красота спасет мир, нашло апологета в лице Церетели. Магнетизм красоты притягивает каждого, кто видит его цветы на холстах. Их выращивает он в мастерской, напоминающей уголок сада. Земная красота аккумулируется в глазах Церетели в цветах, бабочках, которых он коллекционировал. И в образах женщин.

Известная канадская фотожурналистка Хайди, снимавшая в Москве первых лиц России, по этому поводу высказалась так:

"Что касается женщин, то он их очень любит, он постоянно флиртует, оказывает знаки внимания, любит очаровывать, производить впечатление — ну, грузин!

Не могу сказать, что мне нравится, когда так флиртуют. Моя подруга журналистка в одной статье даже написала, что Церетели приставал к Хайди, а та ударила его объективом, "самым дорогим, что у нее есть". Ну, это было совсем не так, но похоже".

У Церетели часто спрашивают, как он относится к женщинам. В годы наступившей в России сексуальной революции любой интервьюер без тени смущения рад задать вопрос, какой прежде произнести было невозможно, идя на встречу с президентом Академии, народным художником СССР, Героем Социалистического Труда и лауреатом всех мыслимых премий разных стран и народов. А теперь такие вопросы считаются обязательными и задают их. Церетели на них отвечает.

Вот один из его ответов:

— Какой художник может сказать, что он равнодушен к женщинам. Красота на меня действует очень. К природе и женщинам жена не ревнует. Она особенная. Это женщина, с которой мы живем со студенческих времен.

Это сказано было за год до смерти жены в США, где она лечилась новейшими методами от рака.

* * *

Эпикурейцу и философу Анри Матиссу принадлежат слова, имеющие прямое отношение к главному персонажу данной хроники:

— Нужно находить, уметь находить радость во всем: в небе, в деревьях, в цветах. Цветы цветут всюду для всех, кто только хочет их видеть".

Такое отношение к небу, деревьям, цветам и у Церетели.

Из всех цветов выделяет чайные розы.

— Это мне бабушка сказала, что чайные розы самые лучшие цветы, и я ей поверил.

Когда спрашивают, хватает ли ему солнца и света в Москве, отвечает:

— Если по философски, то его никогда не бывает много. Без солнца вообще нет жизни.

Восклицание: "Радостно!" — звучит у меня в голове, когда вспоминаю о нем. Без преувеличения его можно назвать художником цветов. Выращенная на его холстах оранжерея состоит из тысячи букетов в корзинах и вазах. Их составили цветы садовые и полевые, лесные и болотные, комнатные и дикорастущие. Эти образы могли бы одни заполнить Манеж, так их много:

— Цветы я всегда любил рисовать. Но, побывав в Испании, эту свою любовь утроил. Там цветы везде — они вписаны в архитектуру, в любые встречи и праздники. Цветы это формула радости. Писать их моя потребность.

(В последний приезд в Тбилиси, в июле 2002 года, за два дня написал два натюрморта с цветами, не считая двух портретов.)

На большой доске, которая служит палитрой, выдавливается каждое утро тринадцать ярких струй сочных густых красок отечественного производства, сделанных в Петербурге. В свое время Марк Шагал удивился, что яркие краски Зураба изготовлены в СССР.

Палитра похожа на абстрактную картину. Краски не смешиваются. Она о многом может рассказать знатоку живописи. Шагал не любил показывать палитру, ему казалось, что посторонний взгляд смотрит ему в душу.

Церетели не скрывает ни от кого палитру, струганую доску размером метр на метр. Перед ней всегда стоят наготове несколько букетов цветов, покупаемых на соседнем Тишинском рынке. Цветы долго не выносятся, даже когда подсыхают, и тогда — они перед глазами, это постоянный объект натуры. Цветы на холсте отдаленно напоминают натуральные прототипы. Автор не всегда может назвать нарисованные им цветы, потому что, во-первых, названия его не интересуют, во-вторых, такие цветы, как на холстах, растут часто только в его живописном саду.

Цветомания продолжается. И не надоедает. На мой вопрос, почему во время сеанса он все время смотрит на постановку из цветов, неужели за сорок лет не запомнил все то, что так часто рисует, получил ответ:

— Они все разные и рефлексы у них разные.

На каждом холсте — мажорные звуки. Печали и грусти места нет. У каждого натюрморта свое название: "Листья на темно-красном фоне", "Цветы в двух вазах", "Пышный букет на пестром фоне". И просто — "Пышный букет". Все вместе они украшают пир жизни, где тамадой в торце длинного стола сидит хозяин дома. Натюрморты заполняют весь дом в Москве, большие и малые комнаты, коридоры, цокольный этаж, где горит яркий свет. Они господствуют и в доме в Тбилиси. Цветы сияют яркими красками на страницах всех альбомов с названием "Зураб Церетели".

Ни один натюрморт не похож на другой, хоть их тысячи. Не похожи друг на друга ни одна из шестисот пятидесяти рыбок на дне бассейна над берегом Волги в Ульяновске.

* * *

Другой постоянный сюжет — портреты, лица людей всех возрастов, разных национальностей, мужчин и женщин, друзей и знакомых, знаменитых и никому не известных. Однажды по заказу выставочного комитета выполнил серию портретов классиков русской литературы. Портреты, как и цветы, пишет по своему желанию. Так, 16 раз писал портреты помощника по дому по имени Важа. Он не стремится к фотографической точности, хотя добиться ее может мгновенно. Его интересует характер, секрет души. И ему удается быстро взять верный след ускользающей натуры за время первого сеанса. Четыре раза позировал ему я. После сеанса однажды услышал такие слова: "Если Лев похож на Лев — это еще не художник".

Приходилось ему не раз писать портреты людей, которых представлять не нужно. В Лондоне позировала Маргарет Тэтчер, премьер Англии. Мать Терезу с натуры писал в тбилисской мастерской. В дни приезда американской звезды Лайзы Миннелли за сеанс сделал портрет в мастерской на Пресне, чему я был свидетель.

Продюсер, устроивший гастроли актрисы, рассказал, как это случилось:

— Как-то мы привозили в Москву Лайзу. И на концерте присутствовали Лужков и Церетели Я познакомил их с Лайзой. Церетели пригласил ее в мастерскую и предложил написать ее портрет. И она позировала минут сорок, и с ума сошла от портрета. Она умирает от желания купить этот портрет. Он не отдает.

Другой свидетель сеанса запомнил его в такой версии:

— Следующим днем она позировала Церетели. Лайза сидела, совершенно опустошенная, с лицом не более выразительным, чем смятый лист бумаги. Она жаловалась на боли в суставах, они преследуют ее с детства.

Портрет ей очень понравился. Грузинский художник подчеркнул в ее лице не детскую наивность (во Франции Лайзу сравнивают с Эдит Пиаф: обе певицы напоминают храбрых воробьев), а волю.

"Да, — согласилась Лайза, — я волевая, я борец".

Ее портрет остался в мастерской на Пресне. С собой она увезла "Букет цветов". Такими подарками Церетели одаривает высокопоставленных гостей.

Кроме цветов и людей постоянно пишет предметы самые простые, заурядные, казалось бы, никак не способные служить источником вдохновения. После таких сеансов остаются на холстах вещи самые прозаические под названием "Пара сапог", "Веник с драпировкой". В одной гостиной я видел натюрморт «Бачок», привлекший внимание творца сантехническим дизайном, формой и пластикой. Его увлекает любая вещь, где усматривается красота, гармония, мастерство, даже если это керамический унитаз.

Еще один объект вдохновения — "братья наши меньшие", звери домашние, те, что живут рядом с людьми, и те, что обитают на природе. Бронзовые зверушки заполняют набережную рукотворной реки у стен Кремля, московский и тбилисский дворы, курортные комплексы на Черном море. Во дворе живут большие собаки.

В его мастерских побывали самые известные люди нашего времени, президенты, премьеры, министры разных стран, великие артисты и писатели, музыканты и художники. Хозяин дома не предлагает им позировать. И не делает, как правило, портреты на заказ. Более того — не продает картин, за исключением тех, что выставляются на аукционах в благотворительных целях. Последний такой аукцион состоялся после выставки графики в пользу художников Чечни.

Дипломный "Портрет спортсмена" выполнял, по его словам, десять дней подряд. Теперь пишет быстро, портрет рождается на глазах, за один-два сеанса.

…Повертев меня в разные стороны у подрамника с чистым холстом, Церетели выбрал положение вполоборота и взял большую кисть. Макнул ее в струю темно-зеленой краски под цвет моей фуражки. И начал. Я не видел, как шла работа, потому что стоял за мольбертом. Видели ее операторы телевидения, поджидавшие приезд запаздывающего высокого гостя. Церетели решил заполнить образовавшуюся паузу и взялся за кисть. Шум и разговоры не мешали ему. Время от времени он подходил к телефону и узнавал, скоро ли приедет гость. Не успел я устать от заданного мне положения. Часа хватило, чтобы достичь то, что хотелось — "запечатлеть характер".

В первый момент я опешил, увидев собственный портрет. Мне казалось, нос у меня не такой большой и кривой, губа нижняя вроде бы не такая, и морщины вертикальной на подбородке нет. Но присмотрелся и увидел, образ, характер точно мой. И глаза мои, один больше другого…

Биограф художника академик Швидковский писал, что темпы роста живописного наследия фантастические, что Церетели снедает тайный жар живописца.

— Поверьте, это не обычная приверженность художника к любимой профессии, перед нами нечто иное. Живопись оказывается средством к существованию, прямо-таки физиологической потребностью. Если не удовлетворить ее, могут наступить страдания творческой гиподинамии. Все это правда, и ее в первую очередь надо иметь в виду, говоря о живописи Зураба Церетели.

В каком стиле работает Церетели? В современном стиле, без всякого сомнения. Но, конечно, не в стиле концептуализма. Современный русский поэт и философ Слава Лен, читающий лекции в университетах США, называет Церетели "постмодернистом номер один", который прорвался в эстетику этого искусства "Древом жизни", «Спрутом» и другими образами мозаичных стенок Пицунды раньше всех в Советском Союзе. В качестве доказательства цитирует американского философа Джона Райхмана, утверждавшего в 1990 году:

"Чуть больше десяти лет понадобилось на то, чтобы постмодернизм из рабочей и дискутируемой теоретической категории превратился в специальный предмет академических исследований, подобный, скажем, Возрождению".

И другие философы Европы и Америки обосновывают в подобных терминах это течение современной культуры, соизмеряют его по значению с Ренесансом. Где титаны этого «Ренесанса»?

Церетели чтит память учителей, прошедших "французскую школу", чтит Пикассо и Пиросмани, Шагала и Дали. Их образы — на его картинах, под названием "Дань Пиросмани", "Памяти Пикассо"… Это титаны авангарда, не рвавшие связь с прошлым, реальным, фигуративным искусством, связь с пластикой и красотой, красками и холстами. Он использует весь спектр изобразительного искусства от реализма до абстракции, играет на многих инструментах оркестра современного искусства. Но вряд ли себя относит к постмодернизму, чьим идеалом служит отказ от всех "сущностных тенденций", где возносится в качестве идеала "ассиметрия, карнавал, игра".

Разве не играли художники в прошлом, не прибегали к карнавальным костюмам, когда надевали римские доспехи на современников, представляли их в образе героев и богов? Так поступали Растрелли и Фальконе в России, создавая образ Петра. Концептуалисты играют по другим, неписаным прежде правилам, точнее, в игру без правил.

Мне кажется, Церетели модернист, чей индивидуальный стиль можно назвать по-итальянски «fuokoso», что означает — с жаром, огнем. Другой музыкальный термин «furioso» переводится как — бурно, страстно. Оба эти термина подходят к его картинам и изваяниям.

* * *

В паспорте Церетели, как у всех граждан СССР, значился пресловутый "пятый пункт", графа — национальность. Она заполнялась словом — грузин. Зураб рос в семье, где говорили на грузинском языке, учился в грузинской школе, академии, где преподавали грузинские профессора, жил в городе, где творил гениальный самоучка Пиросмани.

Его влияние заметил Пикассо, который назвал Церетели "грузинским художником".

— Я сильный человек, но когда слушаю грузинскую музыку, на глаза наворачиваются слезы. А в литературе — вершина "Витязь в тигровой шкуре".

Однако пристрастие к грузинскому началу не помешало ему на вопрос кем вы себя больше чувствуете, грузином или русским, — ответить:

— У меня на этот счет никогда не было комплексов. И вообще я мужчина!

Дали назвал Зураба в отличие от Пикассо — "русским художником". Так и другие иностранцы его представляют, что не вызывает аллергии у Церетели, по его словам, «комплексов».

Не переставая оставаться грузином, любя Грузию, он живет в Москве среди русских.

— Образ России — широкая душа мужчин, длинонножкие красивые женщины и богатство по искусству.

В главном городе России находятся его мастерские, дома, офис, кабинеты в Академии художеств и галерее искусств. Неизвестно, обосновался бы он в бывшем посольстве Германии, если бы не пожар в мастерской на Тверском бульваре. В огне испепелилось около ста картин, обгорел натюрморт "Гитара Высоцкого". Отчего загорелась та мастерская? Поджигатели бросили в окно бутылку с зажигательной смесью. Случилось происшествие после того, как в мастерской побывал президент США Буш-старший и Михаил Горбачев. Перед их прибытием звонил президент Грузии Гамсахурдиа и велел художнику, исполнявшему на общественных началах роль заместителя министра иностранных дел Грузии — не принимать президента США.

— Не открывай ему дверь!

— Ну, как я, Звиад, не открою дверь президенту Америки, мы уже тут стол накрываем.

Так теперь, шутя, рассказывает Церетели о трагическом эпизоде недавней московской жизни.

Но тот разговор не был шуткой.

— Ты враг грузинского народа! — вынес приговор Гамсахурдия.

Старый друг показал характер. Пожаром отомстили его агенты, хорошо знавшие адрес мастерской на Тверском бульваре.

— Когда моя мама узнала, что меня объявили врагом народа, у нее случился сердечный припадок. Газета с приговором Гамсахурдия осталась лежать рядом с ней. Она хорошо помнила 1937 год, когда убили моего деда.

В дни гражданской войны толпа уничтожила в Тбилиси титановый обелиск: два сплетенных кольца. Тогда же рухнул светивший над городом бронзовый диск с расходящимися лучами, напоминающий солнце. Тех, кто это сделал, кто враждует с Россией, затеял братоубийственную войну, Зураб называет «психами». Считает страдания, выпавшие на долю его народа, — следствием разрыва вековых связей между Грузией и Россией, Тбилиси и Москвой.

Титановые кольца установили на Военно-Грузинской дороге тогда, когда в Москве поднялся бронзовый столп из литер алфавитов русских и грузин. 200-летие Георгиевского трактата праздновалось с размахом в обеих столицах. Никто не подозревал о грозящем распаде, границах и таможнях, гражданской войне, развале Грузии…

Церетели не делает различия между грузинами и русскими. Друзей выбирает по таланту, широте души. В сотрудники берет по мастерству, профессионализму, умению быстро принимать решения.

…После гражданской войны Шеварднадзе и Церетели полетели в Грузию вместе. В доме на горе, давно не принимавшем гостей, состоялся банкет, где встретилась элита республики. (О нем — подробнее далее.) Знаком примирения воевавших друг с другом грузин стала поднятая на месте рухнувшего диска статуя святой Нины. На другой горе, более высокой, у рукотворного моря, где намеревались когда-то установить статую Сталина, сооружается много лет музей великих предков-грузин. Бронзовые фигуры, играющие роль колонн, образуют храм, напоминающий масштабом Парфенон. (И там мы побываем.)

Эти образы Зураб начал создавать после того, как первым секретарем ЦК партии избрали Шеварднадзе. Тогда прошли демонстрации студентов в защиту родного языка. Упоминания о грузинском языке стараниями местных чиновников, желавших выслужиться перед Москвой, не оказалось в новой редакции Конституции Грузинской ССР. Националисты в знак протеста сожгли оперный театр на проспекте Руставели.

— Вернулся из Америки, где две скульптуры поставил. Шеварднадзе тогда позвал меня и говорит по секрету:

— Много думал. Остановился на тебе. Сейчас движение идет. Студенты недовольны, хотят свою историю и своих предков знать. А у нас даже царицы Тамар нет. Сам знаешь, царей они нам поставить не дадут, (кивнул он головой в сторону Москвы.) Сделай что-нибудь в обобщенной форме.

Вот мудрый человек! Когда начал, три месяца из мастерской не выходил. Потом нашел гору на Тбилисском море с отрезанной вершиной. У нее есть название, по-русски переводится «шея». И я пришел к идее сделать там акрополь, а в нем показать историю Грузии, царей, полководцев, поэтов.

Когда эскизы Шеварднадзе показал, он, честно говоря, задумался.

— Кто тебе это разрешит?

Правду сказал. Но я не остановился. Расстались. Его переводят в Москву. Я продолжаю работать. Когда Эдуард вернулся в Грузию, я показал ему все — он обалдел. Царей отлил высотой в пять метров. Всего фигур 64. Строил сам. Купил кран, достал движок. С электричеством в Грузии трудности. Когда я исчезаю и никто не знает, где я, лечу туда и исправляю все на месте.

Отливал фигуры на закате советской власти далеко от Тбилиси, чтобы никто не мог помешать, обвинить в монархизме. В Минске бородатые грузинские цари представлялись как "персонажи сказок". Со строительной площадки во время смуты похитили несколько фигур, пришлось их заново отливать. Этим храмом отдается сыновний долг Грузии, переживающей тяжкий системный кризис. Из самой цветущей республики Советского Союза разлетелись по всему миру мастера культуры, художники и музыканты, режиссеры и артисты. Они живут как Церетели, вдали от родины.

* * *

В детстве бабушка надела на шейку любимого внука Зуры большой крест. По тем временам это был поступок. Внук обожал бабушку и, чтобы ее не огорчать, не снимал крест, хотя товарищи косились на него. Прошли годы, и внук проникся идеями, которые вдохновляли его предков, одними из первых на земле уверовавших во Христа.

— В основе его творчества лежат христианские мотивы, что очень легко проследить, — сказал, выступая на открытии персональной выставки в Москве, «шестидесятник» Николай Андронов, после вернисажа скоропостижно скончавшийся. Этот мастер "сурового стиля" имел в виду портреты, натюрморты, эмали, изваяния, выставленные в Новом Манеже. Вместе с Полянским Церетели создал храм Георгия Победоносца на Поклонной горе. Фасады церкви обрамляют крупные монументальные бронзовые иконы. Они под сводами и на фасадах. На темы сюжетов Ветхого и Нового Заветов картины во дворе галереи на Пречистенке.

По заказу патриархии, выиграв конкурс, он отлил кресты и монументальные врата храма Христа Спасителя. Возглавил большую артель живописцев, расписавших купол собора, создал шедевр, заслуживший высокую оценку профессиональной критики.

Это далеко не все "христианские мотивы". О статуе-храме в честь святой Нины, принесшей в Грузию Крест — мы знаем. В ее честь создал часовню в галерее искусств рядом с Российской академией художеств. Первым в новой России, никому не подражая, начал рисовать забытые народом образы Христа и святых, царей и князей.

Десятки бюстов русских князей и царей теснятся во дворе на Пресне. "Демократическая общественность" не желала видеть их на Манежной площади. Кому бы они мешали у стен царского Кремля?

* * *

"Шестидесятник" Андронов, входивший в искусство под окрики Хрущева и идеологов Старой площади, заметил еще одну особенность творчества Церетели:

— В работах своих, в своем восприятии мира художник остается ребенком.

Вот эта детскость, если можно так сказать, впрямую связана еще с одним очень важным аспектом его деятельности. Он постоянно и много занимается благотворительностью, в основном направленной на нужды детей — больных, сирот, в общем, несчастных детей, которым он старается помочь…"

Сострадание к горю испытали не только дети, но и многие зрелые люди, попавшие в беду, старики, инвалиды. Мне неудобно называть по понятным причинам их имена, да и сам благотворитель особенно не распространяется о своих пожертвованиях не только в публичных выступлениях, но и в домашней обстановке. Напомню об одном известном эпизоде. О нем рассказал сам накануне столетия со дня рождения художник Борис Ефимов, почти было ослепший. В том, что долгожитель Ефимов вновь увидел свет, сумел достойно, отметить вековой юбилей, заслуга Церетели. Он нашел хирургов, решившихся оперировать больного в таком возрасте, помог оплатить операцию.

"Я никогда не забуду, как Зураб дважды меня спасал от долговой ямы, в которые я часто попадаю.

Знаю, что он также помогал и Володе Высоцкому и многим другим людям".

Это признание Михаила Шемякина, сказанное журналистам, которые хотели услышать от него совсем другой ответ на вопрос — не конфликтует ли он с Церетели, не препятствует ли последний проектам Шемякина в Москве, где исповедуется миф, что он единственный, кто устанавливает монументы.

— Отношения у нас c Зурабом нормальные, дружеские даже, он отнесся с большой симпатией к идее моего монумента "Дети — жертвы пороков взрослых"…

Трудно найти художника, у которого были бы не ненормальные отношения с Зурабом. Они проявляются среди тех, кто его не знает, не сталкивался с ним в работе, судит за глаза, заочно. Потому что к каждому художнику, говоря известными словами, он "милеет людскою лаской".

…Возвращаясь поздно вечером из Академии художеств после бесконечных переговоров, совещаний, утомительной развески картин, я услышал от него слова не о предстоящем вернисаже. Утром он побывал в мастерской пожилой художницы и испытал радость, увидел ее на коленях перед картиной, которую дописывала в семьдесят лет. О ней и проговорил всю дорогу, пока машина ехала домой на Пресню.

Сострадать, сопереживать, радоваться чужому успеху — не каждому художнику дано.

* * *

У Церетели — одна родная дочь и две приемных. Маленькая Лика вернулась однажды с улицы домой и привела за собой двух русских девочек. Наутро за ними пришла нетрезвая бабушка. Мать детей бросила. Они остались в семье, где выросли три дочери. Церетели трижды испытал счастье рождения внуков, двух мальчиков и девочки.

Сохранившаяся помянутая Андроновым «детскость» вдохновляла, когда он взялся в молодости за проект детского кинотеатра в Тбилиси. Неисполненный замысел, эскиз росписи, стал, как мы знаем, путевкой в большую жизнь. Церетели сотворил фантастический детский городок в Адлере, шедевр мирового искусства, поразивший Сикейроса, прославившегося монументальными картинами. Для детей-инвалидов создал по случаю устроенной для них Олимпиады композицию из подсолнухов, напоминающих и детей, и взрослых.

Для детей исполнил фигуры героев русского фольклора на Манежной площади. Для детей вырастил "Древо сказок" в Московском зоопарке. Это же свойство души побуждает грезить десятки лет проектом "детского парка чудес". По воле судьбы, и этот проект, оставаясь на бумаге, сыграл важную роль в его биографии, положив начало триумфальному периоду жизни.

Много раз переводил он деньги детскому дому, помогал детской художественной школе.

* * *

На вопросы — ради чего без устали пишутся картины, которые не продаются, зачем отливаются статуи, заполнившие дворы в Тбилиси и Москве Церетели обычно отвечает — ради искусства.

Да, президент Российской Академии художеств, воспитанный на приписываемом Ленину постулате — "Искусство принадлежит народу", выступает адептом некогда униженной большевиками теории "Искусства ради искусства". Чтобы так публично высказаться без опасения лишиться государственной должности, понадобилась революция 1991–1993 годов. Но чтобы так поступать всю жизнь — революция не требовалась.

За сорок лет написаны тысячи картин масляными красками. Единицы — по заказу. Для одной из выставок, как я уже сказал, написал портреты классиков русской литературы, вполне узнаваемых, хоть иллюстрируй ими хрестоматию по русской литературе.

Однажды двух малышек, погодок, скопировал с цветного снимка. Фотография очень нравилась отцу девочек, Юрию Лужкову. Он попросил сделать точно такой портрет. Церетели выполнил его просьбу и подарил другу картину, написанную забытым способом.

Он пишет картины для души, для себя, своего дома, семьи, творит в уверенности: эти картины увидят в музеях, оценят по достоинству не сегодня, так завтра. По глубокому убеждению Церетели, только со временем приходит понимание, что считать шедевром, кто что стоит. На недавнем аукционе в Лондоне "Русская баня" Зинаиды Серебряковой ушла за 625 790 долларов. Другая ее картина "Обнаженная, склонившаяся к голубой земле" продана в тот же день за 307 610 долларов. Третья работа — натюрморт "Корзина с цветами" досталась кому-то за 169 300 долларов. В сумме три картины русской художницы-реалистки потянули на миллион сто тысяч с лишним долларов. Какой была бы другой жизнь Зинаиды Евгеньевны в эмиграции, если бы ее живопись продавались в Париже, где она прозябала в нужде, с таким же успехом, как это произошло спустя десятки лет после смерти.

Во сколько долларов оценят на аукционе "Корзины с цветами" в ХХI веке — кто знает? Скажу только, что за два натюрморта, проданных однажды на аукционе заграницей, уплатили 20 тысяч долларов за каждый. Эти деньги переведены в равных долях на счета православных церквей, русской и грузинской.

* * *

Сикейрос не ошибся, когда утверждал давно, что приглянувшийся ему молодой грузин выходит в просторы мирового искусства. Известная нам запись, сделанная в Адлере, датируется 3 мая 1973 годом. Спустя несколько лет в Париже Церетели показал Марку Шагалу свой альбом с репродукциями картин. По ним тот сделал вывод:

— Живопись для Зураба начало всех начал. Браво, браво, Зураб!

Другую оценку живописи дал Пикассо:

— У этого молодого художника Зураба хорошее начало. Он глубоко чувствует цвет, обобщает форму. Мне кажется, он будет великим живописцем.

Хорошие традиции перешли к нему от Пиросмани, чье творчество помогло мне, когда я сам был молодым художником.

Церетели проявил себя как монументалист, когда здравствовал скульптор Сергей Коненков, вернувшийся из Америки после долгих лет эмиграции в Москву. На родине он стал патриархом русского искусства. Мнение этого скульптора, как и монументалиста Сикейроса, было очень важно для живописца. Их слова грели сердце. Ведь Зураб без особого приглашения, стечением жизненных обстоятельств вошел в цех ваятелей. Они с осторожностью относились к работам товарища, не прошедшего выучку у таких признанных корифеев, как Манизер, Томский, Матвеев. Эти авторитеты выпустили из своих классов десятки профессиональных скульпторов, мечтавших о заказах, сыпавшихся на голову живописца.

Коненков выдал Церетели охранную грамоту. Он не пожалел ярких слов и сравнений, сопроводив ими профессиональный анализ. Коненков назвал Зураба «современным» художником, увидел особенность его творчества в синтезе искусства и архитектуры, признавая за таким союзом будущее

"Зураб Церетели — замечательный художник. Его произведения несут людям радость, счастье познания прекрасного.

Тематика его произведений разнообразна и увлекательна: это национальный фольклор, старинные легенды, грузинский орнамент, наша земля, наша современность. Силой творческого таланта, безграничной фантазии и воображения он создает неповторимые произведения искусства. Они искрятся как бриллианты, переливаются всеми цветами радуги, сверкают как лучи солнца, павшие на землю.

Церетели — художник современный, работающий в тесной связи с архитекторами, и в этом одна из причин его успеха, широкая масштабность и перспективность его творчества. Синтез изобразительного искусства и архитектуры — это будущее нашего искусства. Я очень ценю художника Церетели, верю в него"

Столь лестный отзыв написан, когда решался вопрос о присуждении Ленинской премии. Эта характеристика осталась в документах Комитета. Не сразу попали в печать высказывания Сикейроса, Шагала, Пикассо, Дали, долгое время известные узкому кругу друзей.

Церетели не придавал значения столь важным сейчас "связям с общественностью", имиджу и пиару. Никогда не рвался на страницы газет, не заводил знакомства с влиятельными редакторами и журналистами. В печати до середины 90-х годов его имя появлялось в связи с очередной премией или наградой. Такая ситуация продолжалась до поры до времени, она была взорвана событиями, о которых речь пойдет в следующих главах.

* * *

Возникает естественно вопрос — как может один человек так много сделать? Сколько часов в сутки работает? По этому поводу сочиняют злые мифы. Ни в чьей помощи, как творец образов, Церетели не нуждается. Ему содействуют мастера, выкладывающие по его эскизам мозаики, витражи, помогают форматоры, занятые изготовлением гипсов. С ним работают литейщики, которые гипсовые модели превращают в бронзовые изваяния. Помогают мастера, выколачивающие рельефы по его рисунками, и сварщики, монтирующие из железных обрезков разные фигуры, заполняющие сад двора.

(Рисунки и статуэтки превращал в крупные изваяния до Церетели Пикассо, начиная с 1929 года. Они создавались из металлических листов в стиле кубизма. Фигурка женщины, высотой тридцать сантиметров, трансформировалась в двухметровую статую. Другой важный шаг в этом направлении Пикассо сделал за два года до встречи с Зурабом. Благодаря новой технологии, эта же фигурка женщины превратилась в двадцатиметровую скульптуру. Ее установили в саду агента, продававшего картины художника. Монументы Пикассо стоят у входа гавань одного из городов Швеции, во дворе школы в Марселе. Их можно увидеть перед зданием Колумбийского университета в Нью-Йорке, на площади в Чикаго).

По воспоминания современников Валентина Серова известно, что не только в мастерской, но и в самом неожиданном месте во время разговора, при любой встрече он брал бумагу и начинал рисовать. Подобно ему вел себя Константин Саврасов, даже за столом в трактире, когда выпивал, непременно рисовал, иначе, по его словам, "ему руки мешали". В таком же безостановочном творческом горении пребывает Зураб Церетели. Он рисует дома, в офисе, за столом прорабской и ресторана, в самолете, на курорте у берега моря или в горах…

В истории известны полководцы, императоры и вожди, архитекторы и художники, отличавшиеся колоссальной продуктивностью, за день принимавшие массу решений, общавшиеся с множеством людей. Такие феномены, не зная покоя и усталости, успевали за сутки сделать столько, сколько другим не удавалось в течение многих дней. И среди нас живут современники, обладающие колоссальным запасом энергии. Они напоминают постоянно действующие вулканы, выбрасывающие массу жара. К их числу относится Зураб Церетели.

О нем скульптор Александр Бурганов высказался так:

— Личность и творчество Зураба Церетели у всех на виду. Его секрет прост. Это неимоверная работоспособность. Он не просто художник, это вулкан.

Человек-вулкан спит часов 5–6, постоянно чем-то занят, сидеть на одном месте не любит, весь день на ногах, в дороге, на совещаниях, приемах, председательском месте и за дружеским столом. Постоянно бывает в производственных мастерских, на литейных заводах, где исполняют его заказы…

Любой преуспевающий монументалист обречен общаться с множеством администраторов, сотрудников, помощников, реализующих его замыслы в вечных материалах. Если монументалист к тому же президент Академии художеств — то постоянно приходится по долгу службы находиться в людской гуще. В приемной ежедневно собирается масса посетителей. С каждым годом число их растет. Причина такого роста в том, что визиты к Церетели результативны. Он умеет слушать, входить в чужое положение, не интригует, не вводит в заблуждение. Видит свою роль в том, чтобы объединять творцов, в каком бы стиле они не работали, к какой школе бы не принадлежали.

* * *

В советской истории такая норма не прививалась изначально. История искусства после революции 1917 года в Петрограде началась разгоном императорской Академии художеств. Выработанную веками классическую систему образования, основанную на многолетней школе рисования, признали негодной. Заслуженные профессора и опытные преподаватели изгонялись из классов, оставаясь без средств. Из мастерских выбрасывались на свалки гипсы, античные статуи и бюсты, по которым учились рисовать поколения русских живописцев. Начались постоянные преобразования художественных институтов. Они меняли названия, руководство, профессоров, программы обучения. Известные художники России во главе с Репиным оказались в эмиграции. На Запад в скором времени после окончания гражданской войны последовали авангардисты, радостно приветствовавшие кровавую революцию, наивно полагая, что революционный переворот поможет реализовать их утопические планы преобразования искусства и мира. В революции они видели панацею от социальных бед, которых России было не занимать.

Роль Академии взял на себя созданный большевиками при Народном комиссариате просвещения так называемый ИЗО — отдел изобразительных искусств. В его коллегию вошли представители одного левого направления. Автор "Черного квадрата" Казимир Малевич состоял в московской коллегии, ведавшей искусством в Московском Совете. Другой корифей авангарда, Василий Кандинский, возглавил созданный при Ленине институт художественной культуры в Москве. Но и в среде авангардистов не было единства. Кандинский боролся с Шагалом. Татлин не признавал Малевича. Все вместе выступали против реалистов. С другой стороны, наследники «передвижников», образовав Ассоциацию художников революционной России — АХРР, повели непримиримую борьбу с авангардистами. По своей инициативе эти мастера отдали свой талант на службу новому режиму.

Искусство, согласно концепции Ленина, признали частью "общепролетарского дела". Его приравняли к политике, внесли в художественную среду жесткие нравы партийной жизни, законы классовой борьбы, где одни побеждают, другие терпят поражения. Перед поверженными художниками закрывались залы выставок, их изгоняли из художественных училищ, они лишались заказов.

В творческих учреждениях бушевал страсти, плелись интриги, устраивались склоки, разбирались "персональные дела", боролись группировки. Вся история советского искусства наполнена враждой, пропитана кровью заключенных в тюрьмах и лагерях, убитых художников, разделивших судьбу народа. У всех в памяти разнос, устроенный Хрущевым живописцам "сурового стиля", "лианозовской школы". Еще более драматично прошла так называемая "бульдозерная выставка" во времена Брежнева, когда на холсты пошли в атаку машины, вдавливая картины колесами и гусеницами в грязь. Во всех подобных акциях Академия художеств СССР выступала на стороне власти, предавала художников.

Вот с каким наследием столкнулся на посту президента Церетели, который решил покончить с группировками, делением на «наших» и "не наших", с интригами, сведением давних счетов. Ему пришлось расстаться с теми сотрудниками, кто хотел жить по старым правилам. Что может быть сложнее такой задачи для администратора?

* * *

"Перестройка", рыночные реформы обернулись для советских художников, членов Академии и Союза художников СССР, катастрофой: утратой госзаказов, распродажей общественной собственности, ставшей добычей дельцов. Они лишились домов творчества, выставочных залов, поликлиники, всего, чем обладали как члены Союза художников СССР, распавшегося на массу «суверенных» союзов. Творцы оказались в рыночных условиях банкротами. Так, крупнейший выставочный зал московских живописцев на Кузнецком мосту, служивший клубом, домом художников, местом постоянных вернисажей, превратился на десять лет в торговый комплекс.

Да, пришла долгожданная свобода, не стало партии и партийно-государственного руководства, рупором которого выступала Академия. Вместе со свободой пришло безразличие власти к нуждам и делам художников. Свелось к минимуму бюджетное финансирование искусства. Наступили трудные дни. Художники уединились в мастерских. У Академии не стало средств на ремонт принадлежавших ей учебных заведений, музеев, на организацию выставок, творческих командировок, поездок заграницу. Казалось, что Академия вообще не нужна новой России, где восторжествовал принцип индивидуальной свободы. Вырвавшиеся из подполья, подвалов преследовавшиеся в советской Москве представители радикальных течений, авторы перформансов и инсталляций, снова, как в годы "военного коммунизма", начали яростную борьбу с реалистами. Как грибы после дождя из-под земли, в самом неожиданном месте проклюнулись десятки галерей. Они зачастую выставляли и продавали продукцию, далекую от подлинного искусства.

Апологеты концептуализма захватили ведущие средства массовой информации. Они снова начали сбрасывать с "парохода современности" всех, кто писал пейзажи и натюрморты, создавал реалистические композиции, хотел не только «самовыражаться», но и рисовать…

В революционное время стал президентом Российской Академии художеств Церетели. По ее коридорам, как в прошлом, ходили искусствоведы, некогда боровшиеся за чистоту "социалистического реализма", натравливавшие Хрущева на «пидарасов», люди, вошедшие в историю предводителями крестовых походов против инакомыслящих художников.

— Когда Зураб возглавил академию, он провозгласил достоинство каждого независимо от творческой направленности. И люди подали друг другу руки. Этот факт объединения будет иметь грандиозные последствия и внутри страны, и за ее пределами. Легкость, терпимость и доброжелательность Церетели стали замечательным условием развития новой Академии. — Это слова Александра Бурганова. Под ними подписаться могли бы Ефрем Зверьков и Таир Салахов, Дмитрий Жилинский, все другие члены нынешнего президиума Академии, за долгую творческую жизнь испытавшие нетерпимость, разобщенность мастеров, не подававших годами друг другу руки.

Вновь избранный президент зачастил в Санкт-Петербург, где в умах живших здесь академиков зрела мысль о "выходе из-под власти Москвы", расколе исторически-сложившейся структуры Академии художеств. Требовалась срочная помощь профессорам и студентам лучшей в мире питерской школе. Она нуждалась в срочном ремонте. Всеми этими проблемами занялся повседневно Церетели, взваливший на свои плечи тяжкий груз финансовых и материальных забот.

* * *

Как известно, Грузия и грузины славятся гостеприимством, выработанным веками ритуалом застолья, тостами, притчами, песнями. Будучи сыном своего народа, Церетели усвоил эти традиции, усаживая за свой стол десятки людей, друзей и знакомых. Кто хоть раз побывал на таком кутеже, навсегда запомнил праздник жизни в доме Зураба.

Кто его друзья? В альбомах Церетели воспроизводит снимок, в отличии от всех других, сделанный не у него дома, а на Поварской, в мастерской Бориса Мессерера, когда улица носила имя Воровского.

— Всю нашу армию спасала и разлагала склонность к богеме. Сильным центром богемы была мастерская Мессерера — Ахмадулиной на улице Воровского. Когда-нибудь дошлый доктор наук подсчитает количество выпитых там напитков и придет к астрономическим выводам", — полушутя-полусерьзно вспоминает о минувшей молодости писатель и литературовед Виктор Ерофеев, инициатор альманаха «Метрополь», преследовавшийся властью. Захаживал в эту мастерскую и его однофамилец, автор повести "Москва — Петушки" Венедикт Ерофеев, знавший толк в «крепких» напитках.

В комнате с лестницей, со старинным граммофоном сфотографировалась большая компания. Человек тридцать в хорошем настроении расположились перед объективом сидя, стоя, полулежа. Все молодые, но успевшие себя проявить, кто больше, кто меньше. В этой компании Зураб Церетели, Андрей Битов, Василий Аксенов, Владимир Войнович, Михаил Жванецкий, Андрей Вознесенский и его жена Зоя Богуславская, хозяйка дома Белла Ахмадулина, ее муж, театральный художник Борис Мессерер…

Рядом с Зурабом могли бы не раз сфотографироваться Владимир Высоцкий и Юрий Любимов, Георгий Данелия и Александр Митта. Все они собрались на московской квартире, когда Высоцкий и Марина Влади зарегистрировали в Москве брак.

После той скромной московской вечеринки с домашними пирожками и бутылками "Советского шампанского" Зураб усадил молодоженов в самолет, взявший курс на Тбилиси. Свадьба с многолюдным застольем продолжилась там, о чем я еще расскажу.

Что соединяло столь разных людей, поэтов, писателей, артистов? Время, когда они заявили о себе и достигли творческих вершин, роднила тенденция творчества, противостоявшая официальной идеологии. Сближал дух творческой свободы и демократизма, качества, которые дали основание столь разным творческим фигурам считать себя «шестидесятниками». Своим человеком оказался в этой среде Зураб.

За исключением Аксенова и Войновича, его друзья и товарищи не вступали в конфронтацию с властью. Но и не кривили душой. Не льстили без меры партии, не отдавали в рабство душу (в обмен на блага и привилегии) "атакующему кассу", не мечтали, как Маяковский, чтобы "к штыку приравняли перо" и кисти, чтобы о них "на Политбюро делал доклады Сталин"…

Церетели относится к признанным при жизни мастерам искусства. Такие живописцы, как он, в прошлом могли о себе сказать: "Художник — друг королей". Но это, как мы уже знаем, не значит, что все "особо важные персоны" идут навстречу каждому его желанию.

* * *

С берегов Черного моря на берега Москвы-реки Церетели пришел, осыпанный орденами и медалями СССР. Ему было под пятьдесят, когда назначили главным художником Московской Олимпиады. Тогда он изваял кроме помянутых коней для ипподрома, большую настенную эмаль-панно "Золотое кольцо России" в Международном центре торговли на Пресне, опоясал бронзовым поясом-рельефом стены концертного зала в Измайлове, поразив буйством фантазии и темпераментом. Никто не мог конкурировать с ним по части картин из эмали, бронзовых фризов. Демократическая общественность не кричала тогда «браво», но и не бросала камней в автора. Коням на ипподроме в 1980 году не придали особого значения, как обычной парковой скульптуре.

Все переменилось, когда на площади, раскинувшейся у затрапезного Тишинского рынка, рванул в небо причудливый и громадный монумент в честь единения Грузии и России. Тогда Церетели предложил выполнить архитектурную часть проекта поэту Андрею Вознесенскому, имевшему право на такую профессиональную деятельность как выпускник Архитектурного института.

Монумент открывался в присутствии членов Политбюро. Ему придавалось политическое значение. Поэтому ни одна газета не посмела публично покритиковать автора. Но между собой, на кухнях, сидевшие без госзаказов московские скульпторы начали злословить по адресу Церетели, сочинять мифы, сравнивать обелиск с шашлыком, нанизанном на шампур, наклеивать другие уничижительные ярлыки, дурно попахивающие шовинизмом.

Как давний житель Тишинской площади, хорошо помню разбитый на ней сквер. Его достопримечательностью служил общественный туалет времен Сталина, пользовавший популярностью у торговцев соседнего рынка и алкоголиков. На всех углах площади торговали в захудалых магазинах водкой. В тот сквер я ни разу не вышел погулять с маленькой дочерью. Вот в каком месте решили установить монумент. Его только начали строить, как в райком партии поступила жалоба от служившегося вблизи сквера гражданина, датированная 11 июля 1982 года:

— Выражаю протест в связи с разрушением сквера на Тишинской площади, произведенного для установки в нем какого-то очередного монумента. Подчеркиваю, что традиционный сквер с лавочками, дорожками и клумбами является не только оазисом, но и важным элементом городского быта.

Считаю данную акцию, как и другие аспекты внутригородской политики последних лет, не отвечающей нормам социалистической идеологии и морали".

С тех пор много лет сочинял протесты "старожил района по месту работы", некий гражданин Х. После 1991 года он требовал убрать с площади "памятник застоя" и "восстановить в прежнем качестве Тишинский сквер". Со временем нашел новую мотивировку, не вспоминал в письмах в инстанции о социалистической идеологии и морали. Опирался на идеи победившей демократии. Возмущался, что памятник задуман "в угоду амбициям партийной и творческой элит, за спиной широкой общественности, вразрез с интересами и мнением местного населения".

Кому только не отправлял протесты этот житель московской окраины: и в редакции газет, и в правительство, и депутатам всех уровней. С новой силой взялся за перо, когда начались политические кампании против "связки Лужков — Церетели". Последнее письмо в правительство Москвы и Московскую городскую думу, Государственную думу, редакции газет датировано 18 февраля 1997 года. Как раз тогда, когда разные силы, включая президента России, сконцентрировались на памятнике Петру, пытаясь его свалить.

"Старожилу Тишинки по месту жительства", как подписывался он под текстом «заявлений», казалось, вот-вот снесут ненавистный ему обелиск "во имя справедливости и для удобства москвичей". Его протесты никто не публиковал, ни правые, ни левые издания, но жар в топке сутяги поддерживала устная поддержка депутатов: "Буду активно выступать против памятника Петру", — услышал именно в те дни по телефону заявитель от депутата Московской городской думы.

Вот какие типы сформировала советская власть. Они писали доносы на соседей, протесты по любому поводу, прикрывая личный интерес политическими мотивировками, общественным благом. Всем подобным «общественникам» представилась возможность проявить себя в борьбе с художником в самый трудный период его жизни в конце ХХ века.

Но первый камень, брошенный в Москве, пролетел над его головой летом 1983 года.

* * *

Спустя годы после открытия монумента в честь Георгиевского трактата, прогремел невиданный прежде камнепад. Началась травля в прессе, на телевидении. Кампания в СМИ дополнялась не принятыми прежде формами протеста, присущими либеральным демократиям: пикетами, митингами, пресс-конференциями, опросами общественного мнения, инициативой референдума, нацеленного на демонтаж монументов. Не каждый художник способен без травм и увечий пережить такие всплески общественной ненависти.

Силу и размах кампании придавали галеристы и искусствоведы, противники присущего Церетели стиля, за спиной которых дышали влиятельные политики. Они действовали из-за кулис, боролись не столько с художником, сколько с заказчиком. Снаряды летели в бронзу Петра с таким расчетом, чтобы рикошетом попасть в мэра Москвы. Столь же яростно били по композиции "Трагедия народов". Ставилась задача — ударить по Лужкову, противопоставившему свою экономическую политику той, что проводилась в жизнь окружением президента.

Подобный накал страстей, связанный с искусством, не раз происходил в эпоху Сталина и Хрущева, когда развенчивали «формалистов», "безродных космополитов", «пидарасов», ломая их морально и физически. При тоталитаризме было нормой выводить за рамки искусства и закона неугодных власти художников, писателей, музыкантов и артистов. Партия закрывала журналы и театры, выбрасывала из библиотек книги, запрещала исполнять музыку, ссылала и убивала творцов, если их произведения представлялись идеологически-вредными, если романы или картины не укладывались в прокрустово ложе метода социалистического реализма. Этот метод обязывал всех мастеров культуры восхвалять политику партии, ее вождей. В прошлом все знали, откуда дует ветер. Ни для кого не было секрета, кто инспирирует кампанию в газетах, дает установки органам расправиться с тем или другим неугодным творцом. Только ЦК партии, только вождь мог дать сигнал атаки.

При демократии травля художника задумана была в окружении президента, политологами, в "фондах эффективной политики" и прочих учреждениях, финансируемых из скрытых источников. На авансцене выступали молодые люди, выдававшие себя за "современных художников". Но ими скрытно управляли другие деятели, не дававшие интервью.

Церетели пришлось испытать четыре кампании травли. Началось все с проекта "парка чудес" и статуй Колумба для США и Испании. Тогда в печать запустили миф о "медном деле", беспошлинном вывозе "стратегического сырья" якобы под видом статуэток. Затем возникла кампания, связанная с проектом на Поклонной горе. Рыночная, либеральная печать замалчивала несколько лет строительство музея, обелиска, храма Георгия Победоносца. Высказывались мнения, что музей Отечественной войны вообще не нужен, что в нем прославляются Сталин и КПСС.

Пресса и ТВ вынуждены были дать информацию о праздновании в Москве 50-летия Победы. Тогда в присутствии первых лиц зарубежных государств официально открыли монумент на Поклонной горе. Но в отчетах о торжествах не назвали имени автора!

Следующая кампания травли соотносится с монументом "Трагедия народов". Та яростная атака закончилась тем, что правительство города вынуждено было демонтировать композицию, установленную у площади перед памятником Победы. Ее перенесли на другое место, позади музея Отечественной войны.

Этот успех инициаторов травли побудил их начать новую кампанию. На этот раз зазвучали голоса, требовавшие демонтировать монумент Петру. В акцию вовлекли президента России, который отрекся от утвержденного им проекта. Однако тогда силам, боровшимся против Лужкова и Церетели, были противопоставлены усилия мэрии и правительства Москвы, Академий художеств и архитектуры, союзов художников и дизайнеров. В атмосфере истерии, нагнетаемой в обществе, левые радикалы, «комсомольцы», попытались взорвать монумент… Ничего подобного не происходило никогда в истории Москвы.

Нет худа без добра. Шумные кампании привлекли всеобщее внимание к имени Церетели. Его композиции заинтересовали многих. Простые люди сумели составить о памятнике Петру собственное мнение, которое разошлось с оценками, навязываемыми СМИ. Результат травли оказался неожиданным для режиссеров-постановщиков скандальной пьесы.

Многие люди приезжали в центр города, чтобы увидеть Петра. Он оказался совсем не таким, как о нем писали. После открытия обелиска и музея Поклонная гора превратилась в место народных гуляний. В общественном сознании произошел перелом. Знак минус поменялся на плюс. Популярность Церетели возросла, он стал фигурой знаковой, олицетворением успеха. Его монументы начали восприниматься символами современной Москвы.

* * *

Профсоюз московских художников с недавних пор регулярно выпускает рейтинги. Все профессионалы в нем разбиты на две группы «А» и «В». Каждая из них делится на шесть разрядов. В первую группу «А» попали мастера, по мнению составителей рейтинга, обладающие разной степенью индивидуальности, наделенные талантом. Под разрядом 1 в этой группе проходят московские живописцы, "признанные наравне с лучшими художниками Запада, высоко оцениваемые коллекционерами и музеями, искусствоведами".

Во вторую группу «В» — попали профессионалы разного класса, высочайшего, высокого, известные публике, но все — не ценимыми искусствоведами. Им отказано в яркой индивидуальности, в праве представлять собой "современное искусство".

Церетели попал в разряд 1 группы «В». Она состоит всего из пяти имен, расставленных в алфавитном порядке — Глазунов, Неизвестный, Церетели, Шемякин и Шилов.

По какому признаку пять столь разных художников с ярко выраженной индивидуальностью, с именем в искусстве объединены в некую партию? Кто они, по мнению составителей рейтинга? Это "художники-профессионалы высочайшего класса, с выдающимися организационными способностями, широко известные и продаваемые в России и на Западе. Но — без яркого таланта!

Рейтинг составлен искусствоведами радикального толка, не испытывающими приязни к тому, что делает Церетели, и попавшие в одну с ним группу творцы. Их роднит, на мой взгляд, не только мастерство, общественное признание, организаторские способности. У них у всех и талант, и яркая биография, которую я бы назвал парадоксальной. Они причастны к истории.

Да, верховная власть удостоила их особым вниманием. Одних, как Неизвестного и Шемякина, лишала гражданства СССР, вынудила покинуть родину, уехать на Запад, где к ним пришло признание. Другие — прилагали усилия, чтобы отстоять свою индивидуальность на родине. Они заслужили признание публики и верховной власти, присвоившей им звания народных художников СССР.

Но в группу «А1» не попали, не удостоились чести стать "рядом с художниками, признанными с лучшими художниками Запада, чьи работы находятся и у множества коллекционеров, и в музеях мирового уровня".

Но если бы Церетели не был именно таким художником, кто бы позволил ему устанавливать монументы на берегу океанов, Средиземного моря, в лучших городах Европы и Америки? Если бы не был он ярким талантом, кто бы заставил Сикейроса, Шагала, Пикассо, Дали давать лестные оценки? Картины Церетели ныне экспонируются в Третьяковской галерее, разделе искусства ХХ века. Он выставлялся на групповой выставке в центре Помпиду. Сто картин, показанных на выставке в США ранее, американцы намеревались купить. Допустим, Церетели каким-то образом, благодаря высочайшим "организаторским способностям", загипнотизировал власть в Москве и Тбилиси. Но достаточно ли этого магнетизма, чтобы очаровать не знающих русского языка правительства Испании, Франции, стран с высокой художественной культурой? У этих государств достаточно консультантов, разбирающихся в современном искусстве не хуже авторов «рейтинга».

Композиция из пяти монументов Церетели украшает двор университета штата Нью-Йорк. В этом университете ему присвоили звание профессора живописи. Там же — «Прометей». В Нью-Йорке — Георгий Победоносец. В Пуэрото-Рико, как сказано, выбрано место монумента выше статуи Свободы. Все это на земле одной страны. Но она не единственная!

* * *

Первый альбом "Зураб Церетели" с монографией профессора Нодара Джанберидзе на грузинском, русском, английском языках издан в Тбилиси в 1975 году.

"В художнике слиты большой талант и необыкновенная трудоспособность, неиссякаемая энергия и постоянный поиск нового", — писал известный грузинский искусствовед и друг Зураба. В альбоме на 219 листах представлены монументальные работы, станковая живопись. По фотографии, препровождающей альбом, видно, что уже тогда светившийся радостью "известный советский художник-монументалист" носил импортную куртку в крупную клетку, рубашку с большими пуговицами. Из-под ее ворота выглядывала косынка в горошек, а ладонь правой руки плотно сжимала трубку, набитую табаком.

Первая краткая монография на русском вышла в Москве год спустя. Ее написал московский искусствовед Юрий Нехорошев. Она появилась в связи с предстоящим присуждением звания лауреата Ленинской премии. Десять страниц текста прилагались к 17 крупным листам иллюстраций. Из них два листа занимала живопись, один лист — фотография мастерской, остальные посвящались монументальным произведениям. Из всего, что там сказано нового, хочу привести слова: "Искусство Церетели музыкально".

Первый большой альбом "Зураб Церетели" с текстом академика Олега Швидковского вышел в Москве в 1985 году, дважды он переиздавался после смерти искусствоведа. Эстафету из выпавших рук принял его сын Дмитрий, академик РАХ.

— Обыкновенный человек не видит того, что видит знаток, который передает свои знания из поколения в поколение. Кто этот знаток? Художник. Обо мне много писал Швидковский-отец. Когда я работал в Пицунде, он приходил и смотрел. В мастерскую, где я писал натюрморты или портреты, он заходил, сидел, и я даже забывал, что он там. И задавал вопросы, ловя момент, когда мне в голову приходили какие-то мысли, и я не мог уже остановиться — говоришь и говоришь…

Говоришь те вещи, которые и сам уже не помнишь к тому моменту, когда работа закончена. Идеи, которые приходят во время работы. Это огромнейшая философия. Эти мысли важно знать тем, кто занимается искусством.

Академическое исследование написано «знатоком» в русле давней методики, все внимание уделявшей творчеству, произведениям. Такое сочинение, рассчитанное на профессионалов, проходят мимо многих фактов биографии, не касается парадоксов жизни, полной страстей, событий и встреч. Нет о моем герое популярной книги, доступной всем любителям искусства, подобной тем изданиям, которые множатся в мире, посвященные Пикассо, Шагалу, Дали.

В 1998 году в связи с выставкой в Новом Манеже издан календарь с картинами цветов — на каждый день. В 2002 году вышел альбом графики, появившийся в связи с выставкой в "Доме Нащокина".

* * *

Нелегко ответить на давний вопрос, возникший в Москве: "Кто такой, этот Церетели?", — но попробую:

Это художник, рисующий монументы и скульптуры, монументалист и скульптор, ваяющий рисунки. Поэтому так причудливо сплетаются кольца, литеры, паруса. Они образуют композиции невиданной формы, современной пластики.

Это художник, породнивший объем и цвет, скульптуру и архитектуру, реализм и модернизм. Его творения — сплав русского академизма, грузинского примитивизма и французской школы, они пронизаны фантазией и добродушием, причудливостью, яркостью, ясностью, свойственной детям. На его картинах образы фольклора, литературы и истории, христианства и народной жизни.

Это художник, который постоянно рисует, где бы ни находился: дома, на заседаниях, в пути, на отдыхе.

— Сколько себя помню, я всегда рисовал. Для меня это образ жизни".

Этот художник, исповедующий принцип "искусство для искусства", живописец, проявивший себя монументалистом. Ему послушен любой пластический материал, любая техника. Он создал памятники, обелиски, объемно-пространственные композиции. Ему принадлежат большие и малые формы в бронзе, металле, камне, эмали, мозаике, стекле, ткани…

Этот художник собрал коллекции картин и рисунков. Его собрание позволило создать в Москве первый музей современного искусства. В нем при открытии не выставил ни одной собственной работы, хотя стены его домов не вмещают массы картин и рисунков.

Это художник, который объединил вокруг себя мастеров всех поколений, направлений и стилей, ветеранов и молодых, патриотов и космополитов, реалистов и модернистов.

Это художник, который каждый день занимается делами Российской Академии художеств в должности президента. Проблемы хозяйственные, финансовые, административные отнимают львиную долю времени и сил.

Этот художник придал дизайну государственное значение в стране, где данный вид творчества выводился за черту искусства. Он рисует ворота, ограды, кресты, фонари, создает фонтаны, интерьеры зданий. Спектакль и новогоднее представление оформил сценограф Церетели.

Этот художник осмысливает любое пространство, попадающее в поле его зрения по долгу службы или по праву собственности, будь то государственная Академия или частный дом. На его средства возрождены "Дом Губина, "Дом Долгоруковых" в Москве. Под крышей старинных особняков возникли музей современного искусства и крупнейшая в современной Москве "Галерея искусств Зураба Церетели". Сооружение юридически принадлежит инвестору, но фактически передано в пользование Академии. Запущенная германскими дипломатами усадьба на Большой Грузинской улице заполнилась картинами, статуями. Это фактически еще один московский музей одного автора.

Это художник, который написал тысячи картин, но не продает их. Он порой дарит пейзажи и натюрморты гостям и благотворительным аукционам.

Это художник, который может рисовать и одновременно вести заседания, принимать решения.

…Он сидит за столом президента Академии и рисует. Вокруг сотрудники. Бухгалтер докладывает о запутанном деле. Монолог не прерывается долго. Кажется, его не слушает, занят графикой. И вдруг на бухгалтера падает град вопросов:

— Кому платили?

— Что она сказала?

— Кому отдали?

— Как позвонить?

После звонка все продолжается в том же ключе. Рисует и слушает, принимает очередной доклад, делает очередной звонок, решает очередную задачу, связанную с выставками, поездками, наградами академиков, с делами институтов и музеев.

Это художник, который больше чем художник, исповедующий принцип чистого искусства.

Церетели много сделал для Москвы. Монумент у Тишинского рынка. Обелиск, музей, храм, "Трагедия народов" на Поклонной горе. Петр Первый на Якиманке. Храм Христа на Волхонке. "Охотный ряд" и фонтан на Манежной площади. Зоопарк на Пресне. Музей на Петровке. Галерея искусств на Пречистенке. Дом на Большой Грузинской, — вот сооружения и адреса города, связанные с его именем. Поэтому, занимаясь "улицами и лицами Москвы", не будучи искусствоведом, я решился написать книгу о художнике. Его картины и изваяния переживут нас. Они ставят их автора в ряд с фигурами, заслужившими право на пристальное внимание современников и потомков.

Конец первой главы.

ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ.

ГЛАВА ВТОРАЯ, уточняющая некоторые факты биографии художника, начавшейся в Тбилиси в семье советского молодого специалиста инженера Константина Ивановича Церетели

День, когда появился первенец в молодой грузинской семье, в календаре отмечен рождением Марка Туллия Цицерона и Исаака Ньютона. Ближе к нам значатся в тот день известные писатели, поэты, артисты, в том числе композитор Джованни Батиста Перголезе и сказочник Якоб Гримм. Среди них оказался единственный скульптор Вильгельм Лембрук, творивший в Германии в начале ХХ века. Им составил компанию еще один художник на другом конце Европы.

Начну с цитаты:

"Зураб Константинович Церетели родился 4 января 1934 года.

Шла индустриализация страны. Именно тогда сложилась традиция нового искусства — активность, действенность, социальный оптимизм. Строительство монументальных архитектурных сооружений в конце 30-х годов создало благоприятные условия для развития взаимодействия искусств. В скульптуре, живописи появляются монументальные работы, рассчитанные на синтез искусств…"

О том, что "именно тогда" в 1934 году начался невиданный в современной истории "большой террор", автор монографии "Зураб Церетели", вышедшей в 1985 году, не упоминает. Хотя смерч не миновал Грузию, погубив множество невинных душ. В их числе оказались дед художника по линии материи, отец и мать жены. Мог оказаться в застенке инженер Константин Церетели с родственниками и друзьями…

Как видим, едва начиная повествование, художника помещали в "прокрустово ложе" социалистического реализма. Именно этот метод подразумевается под "традицией нового искусства — активностью, действенностью и социальным оптимизмом".

Кто выдумал метод, ставший оружием в руках судей, вершивших расправу над неугодными творцами? Как раз в том году, когда родился Зураб, идеологи со Старой площади, где помещался аппарат правящей партии, пришли к Генеральному секретарю ЦК Сталину с просьбой. Они попросили его сформулировать лозунг, под которым должны были впредь шагать мастера культуры Советского Союза. Оппозиция внутри партии была подавлена. Сталин не желал больше терпеть инакомыслия не только в политике, но и в культуре. Доставшийся в наследство большевикам от революционных демократов "критический реализм" больше не удовлетворял победителей.

Явившись к Сталину, идеологи предложили переименовать критический реализм в коммунистический! На что вождь им ответил, раскурив легендарную трубку:

— Коммунистический реализм… коммунистический… Пожалуй, рано. Но если хотите, социалистический реализм должен стать лозунгом нашего искусства.

А на вопрос, что подразумевается под этим понятием, ответил, не долго думая:

— Нужно писать правду!

Кто против правды?! Под таким призывом готов был подписаться любой художник, и тот, кто остался жить в Советском Союзе, и тот, кто оказался в эмиграции, где нашли приют Шагал, Кандинский, Серебрякова… Все оказалось не так просто, как показалось поначалу. Сталин сказал, что большевикам не всякая правда подходит. Им нужна была: "Правда — за нас! Но она не дается так просто в руки. Настоящий писатель, видя строящееся здание, сумеет рассмотреть его сквозь леса, даже если оно не закончено, и не будет рыться на заднем дворе". Это была директива, установка вождя и партии, ей следовали до «перестройки» свыше полувека.

Каждый, кто не видел "строящегося здания" в нужном ракурсе, рисковал оказаться не на заднем дворе, а в концлагере. Туда отправили последователей суперматиста Малевича… С тех пор всем художникам предписывалось излучать социальный оптимизм, веру в светлое будущее. Оно без «индустриализации», помянутой в исследовании о Церетели, состояться не могло. Таково было непреложное правило игры для всех, кто писал в Советском Союзе о художниках — связывать их творчество с коллективизацией, индустриализацией и прочими зигзагами генеральной линии партии. На самом деле никакого влияния индустриализация на творчество родившегося в 1934 году художника не оказала. О ней он узнал на уроках истории СССР. И забыл.

* * *

Индустриализация сыграла важную роль в судьбе отца новорожденного Константина. В отличие от искусствоведов, сын часто поминал отца, здравствовавшего до начала 2002 года. И я хочу рассказать о нем.

Константин, сын Вано Церетели родился 12 ноября 1903 года в селении Перевиси, вблизи поселка Чиатура, ставшего позднее городом. Красивое село раскинулось на левом берегу речки Квирила. Оно делилось руслом на две части, большую — верхнюю и малую — нижнюю. Внизу в Перевиси насчитывалось домов двадцать, из них в четырех жили родственники. Занимаясь виноградарством, они носили фамилию известной княжеской династии, некогда правившей в Западной Грузии, Имерети.

— Мой близкий родственник по линии отца знаменитый Акакий Церетели. Его стихи я учил в школе, — рассказал мне потомок классика. — Я его слова на памятнике в бронзе отлил. Пойди, прочти на площади у моего дома в Москве.

Я пошел и прочитал такие строчки в бронзе:

Грузинский и русский народы,

Мы братья!

А кто это братство предаст

И забудет,

Достоин позора навек

И проклятья.

— Другой мой родственник Кахи Церетели был продюсером Шаляпина. Дочка Федора Ивановича прислала мне письмо с вопросом, не ваш ли родственник? Я специально звонил отцу, узнавал. Тот спросил: "Это тот Кахи, который работал с Шаляпиным и умер во Франции? Наш!" Марина Федоровна потом мне хороший портрет Кахи прислала, который сделал ее отец. Он и рисовать умел. Рисунок тот теперь висит у нас в музее, там такой типичный грузин.

Его образ увековечен недавно в бронзовой композиции, посвященной артисту. Шаляпин сидит за роялем, над которым висит портрет друга и помощника.

— Дед князем был, с прадеда все на княжнах женились, чтобы не портить кровь. А потом я тоже женился на княжне…

Все сказанное и процитированное мною относительно княжеского происхождения Церетели не помешало однажды Зурабу Константиновичу в ответ на выраженное удивление по поводу его исключительной трудоспособности заявить:

— Что в этом особенного? Я родился в трудовой семье, а не в княжеской!

По причине славного родства у ворот московского дома с недавних пор красуется герб князей Церетели. На нем изображена крепостная башня, стрелок с луком; белый щит с алыми краями венчает корона.

Перед революцией 1917 года, как свидетельствует адресно-справочная книга "Вся Москва", проживал на Никитском бульваре, 7, "князь Церетели Кир. Варден.", младший помощник пристава 1 участка Арбатской полицейской части. В книге значится дворянин Сергей Георгиевич Церетели, живший в меблированных комнатах «Версаль». И некий Семен Иванович Церетели, указанный на Большой Лубянке, 2, в доме страхового общества «Россия».

В этом роду — известный по революции 1917 года министр Временного правительства России князь-демократ Ираклий Церетели. Он, на свою беду, уговаривал редакторов влиятельных петербургских газет не публиковать скандальную информацию о финансировании партии Ленина рейхсбанком Германии.

— Этот Церетели жил в Англии, недавно прочитал, что он был прекрасный оратор. И когда в Англии оказался Хрущев, Ираклий вышел вперед и спросил: почему вы обманули народ?

В Перевиси, как пишет биограф художника Нугзар Церетели, жили свои знаменитости. Соседом Вано был его родственник Савле, служивший в Москве военным врачом. Его сын Како строил знаменитый Кара-Кумский канал и заслужил в первые годы советской власти премию имени Ленина. Спустя полвека Ленинской премией отмечен его земляк и родственник Зураб….

Дом Вано Церетели в Перевиси до революции, индустриализации с коллективизацией вкупе, звенел детскими голосами. Жена родила четырех сынов и трех дочерей. Они подрастали, когда главные события мира происходили вдали от Кавказских гор. Революция 1905 года, Первая мировая война не нарушили покой семьи. Чиатуру задел промышленный подъем, охвативший Российскую империю. Здесь нашли богатые залежи марганца. Села соседствовали с рудниками.

В двухэтажном доме Церетели квартировали немецкие инженеры. Все рудники на одной стороне селения эксплуатировали германские горняки, а на другой стороне — руду добывали американцы, вызывавшие пристальный интерес местных жителей образом жизни и преуспеванием.

Вано Церетели владел виноградником. Вина хватало гостям и на продажу. Одних доходов от сада недоставало семье. Маро, бабушка Зураба, слыла хорошей портнихой, шила и мужскую, и женскую одежду. Лучше всех в Перевиси жили иностранные инженеры. Поэтому Вано и Маро стремились дать сыновьям высшее образование, чтобы они стали инженерами. Константин поступил в гимназию в Чиатуре. Закончил ее, когда умер Ленин. Каждый грузин тогда знал и гордился тем, что в далекой Москве место убитого императора и покойного вождя занял в Кремле Иосиф Сталин, по фамилии Джугашвили, родом из Гори. Спустя четверть века вождь, по словам Константина Ивановича, примет в кремлевском кабинете командира производства инженера Церетели…

Чтобы так высоко подняться, пришлось добиться поставленной в юности цели — получить диплом инженера. Это было очень непросто. Семья после революции обеднела, денег не нашлось на дорогу в Тбилиси. Пришлось наняться на рудник чернорабочим. Работал Константин в ночную смену, когда больше платили. Хотел быстрее накопить на жизнь и учение в большом городе, где его не ждали. Константин рвался в Ленинград, в знаменитый Политехнический институт. На его счастье, Политехнический институт открылся в Тбилиси. Но и туда он не стал поступать из-за большого конкурса. Сдал документы в университет. Учился в хорошей компании, с Векуа, Харадзе, будущими известными математиками, академиками. Нуждался, голодал. Жил на чердаке в общежитии гостиницы. Отсюда пешком добирался до университета, чтобы сэкономить на обед. Учился легко, на отлично сдал экзамен Мусхелешвили, профессору и ректору Политехнического института, читавшему лекции в университете по совместительству. К нему отправился, ничего не сказав друзьям, на Арсенальную гору. Там возвышался над городом желанный институт, ковавший кадры для индустриализации, начатой Сталиным.

Среди доводов Константина был один, который в России не имел бы особого значения для ректора.

— Мама очень хочет, чтобы я был инженером…

Ректор не посмеялся над инфантильностью студента.

— Твоя мать умная женщина. Математики нужны нам. Но еще нужнее инженеры. Ты, я вижу, хороший сын. Переходи!

Так сбылась мечта. В 27 лет получил Константин Церетели диплом инженера.

* * *

Останавливаюсь так подробно на биографии Константина Ивановича, чтобы доказать — от него к сыну перешла целеустремленность, способность преодолевать трудности, хорошо учиться. От отца унаследовал талант организатора, руководителя. И добрый нрав.

— Моему отцу 98 лет. Он без очков читает, пишет, ходит каждый день десять километров на кладбище, туда-сюда, на могилу к маме. И этим живет. За столом сидит прямо. Гости из-за стола пять раз в туалет сбегают, а он как статуя. Прошу его переехать ко мне. Нет, говорит, не могу твой музей оставить без внимания. Знаете, что он музеем зовет? Те две комнаты, в которых живет. Они с пола до потолка обклеены статьями обо мне. Он говорит, вот какой у меня сын. Такие люди в Грузии еще не рождались. Пишет воспоминания, так хвалит, что даже стыдно…

Отец всю жизнь вставал утром, включал радио, включал телевизор, бритву и еще пел. Бедная мама уши затыкала. Я уже не мог спать.

Просто я сильно пошел в отца, — эту запись я сделал в 2000 году со слов сына, незадолго до смерти Константина Ивановича.

На инженерной стезе Константин Церетели добился некоторых успехов. Его приглашали читать лекции студентам в институте, но защитить диссертацию доктора технических наук, удостоиться звания профессора, каким он себя видел в мечтах — не удалось. Вспоминая о прошлом в свои без малого сто лет, называл себя "большим человеком", "хозяином в Закавказье", "главным инженером Закавказья", на что имел некоторые основания. В руднике поработать, как инженерам-иностранцам, не пришлось. Национальные кадры очень ценились и выпускника Политехнического назначили сразу на руководящую должность.

Началась кочевая жизнь, командировки. Общался молодой начальник с первыми лицами городов и районов трех республик Закавказья, снимал с должности нерадивых, отдавал под суд. Все шло хорошо, но оставался холостяком до 30 лет! Времени не хватало, чтобы ухаживать за невестой. Да и не встретилась она на рудниках и заводах. Родственники заволновались. В доме Вано Церетели квартировал одно время горняк Нижарадзе. У его брата Семена, занимавшего хорошую должность в Хони, выросла дочь Тамара. Нижарадзе знал Константина с детства и пришел к мысли, хорошо бы его женить на племяннице, красавице Тамаре. Братья узнали местопребывание Константина и отправили ему телеграмму с просьбой срочно прибыть по указанному в депеше адресу.

— Наверное, что-то случилось, — подумал Константин и поспешил в Тбилиси. Открыв дверь, увидел за столом братьев Нижарадзе рядом с Тамарой. Так их познакомили. Посидели, выпили, закусили. И оставили молодых в пустой квартире. В ту ночь 1933 года стали они мужем и женой.

* * *

После свадьбы через год на улице Крылова, 3, на втором этаже дома рядом с проспектом Плеханова, в центре старого Тбилиси, стало на одного жильца больше. Тамара Нижарадзе, в замужестве — Церетели, родила сына. Мальчика окрестили и назвали по просьбе деда Зурабом.

На простой, казалось бы, вопрос — где родился Зураб Константинович Церетели — советские энциклопедии дают неоднозначный ответ. По одним источникам это произошло в столице, Тбилиси, по другим — в Цулукидзе, как назывался при советской власти маленький город Хони.

Не внесли ясность анкеты и автобиографии, хранящиеся в отделе кадров Российской академии художеств. Там точно такая картина. В одних документах, появившихся с 1979 года, в графе "место рождения" значится Цулукидзе, в других — Тбилиси. Окончательно поможет разрешить загадку дубликат метрики, поскольку оригинал, выданный в загсе так давно — пропал при нередких переездах с квартиры на квартиру.

По воспоминаниям родственников, в Хони дедушка, отец Тамары, ведал местной потребительской кооперацией. Там у него была квартира, где и появился на свет внук, роды которого принял известный в округе акушер, некто Бахтадзе. Поблизости от Хони в деревне Нижарадзе имел собственный дом.

Спустя два года молодая мать родила дочь по имени Нели.

О матери на вопрос: "Кем она была?" — сын отвечает так:

"Тамара Церетели. Грузинка. Княжна. Жила в Тбилиси, очень красивая. А в Москве была певица — тоже Тамара Церетели. С изумительным голосом. Когда была война, она пела на фронте русские романсы. А моя мама получала от фронтовиков письма с признанием в любви. Отец страшно ревновал. Думал, когда его нет, она по телефону с ними разговаривает. Но сильно краснел за свои слова, когда видел, что на конверте со штампом полевой почты адрес выведен рукой солдата. Мама над ним смеялась, а он отвечал: "Вот видишь, что с нами делает ваша красота".

Несли солдатские письма с адресом "Тбилиси, Тамаре Церетели" в руки матери Зураба, потому что она работала на почтамте. По версии Константина Ивановича — управляла делами. По версии сына — сортировала конверты.

И об отце сын не устает рассказывать, убежденный, что желание постоянно что-то делать у него от отца.

— У меня такие гены! У меня работать всегда настроение есть.

За минувшие годы сын создал монументальный словесный образ отца, не заглядывая в документы.

Константин Церетели хотел, чтобы в доме росло много детей, как у предков. Так могло бы случиться. Но Тамара тайком от мужа несколько раз прерывала беременность. Она понимала, несколько детей не поднять при всем желании увлеченного строительством социализма мужа. Большевики не вернули инженерам то высокое положение, какое они занимали в Российской империи.

Трехкомнатная квартира с верандой в 160 квадратных метров была построена дедом, Семеном Нижарадзе, по словам Зураба, "красавцем мужчиной"… Обзавелся этой квартирой он для детей. По советским понятиям квартира считалась большой. Но без удобств. Топили зимой дровами. И жила там не одна, а три семьи родственников. Тамара с мужем и детьми занимали одну комнату. По словам Нели Константиновны, в комнате той 25 квадратных метров. В другой комнате обитал брат Тамары Гигла, Георгий, с женой, сыном Сосо и дочерью Нани. А третья комната досталась одинокой Сашуре, тете Зураба. Жили дружно, как одна большая семья.

Константин Иванович хорошо помнил даты, числа, фамилии, адреса в отличие от сына, мыслящего образами. От Церетели к сыну перешло умение считать. (Про него в Тбилиси сложилась легенда, будто голова Зураба анализирует варианты решений как компьютер).

* * *

От Нижарадзе дети унаследовали страсть к искусству. Брат Тамары, Георгий, слыл в Грузии известным художником. Он писал пейзажи и портреты. Моя попытка увидеть его картины не увенчалась успехом в 2002 году. Дочь художника, Нани, показала мне в Тбилиси старые маленькие черно-белые потемневшие от времени фотографии отца и несколько репродукций его картин. По ее словам, "он писал их на продажу". В музеи они не попали, возможно, украшают ныне чьи-то квартиры. Самая большая картина, как ей помнится, навеяна была легендой об основании Тбилиси. Ее заказал ресторан, она висела в зале. Нет больше того ресторана, исчезла картина.

— Мой дядя, Георгий Нижарадзе, был очень интересным, очень фактурным, красивым и талантливым человеком. Он много времени уделял занятиям со мной… Мне все в нем нравилось: его походка, его сила, его мускулы, как он рисовал. Я в дядю был влюблен. И думал, что такой же красивый буду, такой же высокий, когда вырасту. Не вышло. В дядю женщины влюблялись, что творилось! В любое время суток со двора слышалось: "Гоги!!! Го-о-ги!!!" По материнской линии все высокие, все красивые, все хорошо поют. А по отцовской линии все дяди одного роста. В маму вышел характером, а по росту не получилось.

Рояль в доме — от матери, усадившей за него дочь. Нели стала профессиональным музыкантом, педагогом, получила диплом музыкального техникума. Рояль перешел в наследство от бабушки Зураба. Кто она?

— Моя бабушка по линии мамы была Гогоберидзе, — рассказал мне внук. Очень образованная женщина, пела в оперетте и много чего интересного дала мне в жизни. Ее предки были Микеладзе и Махарадзе…

До Микеладзе, до прадедушки, — было еще интереснее, такая фамилия, как Эристави, например, для тебя что-нибудь значит? Все это очень знаменитые фамилии, говорящие много грузинскому уху…

(Фамилия Эристави — происходит от древнегрузинских слов — «эри» народ, люди, и «тави» — глава, начальник. Эту фамилию носили предводители войск, исполнявшие не только военные, но и гражданские функции.)

Зураб запомнил дедушку Семена, сидящим во дворе и пьющим молоко, а не вино, как полагалось истинно грузинскому деду. За ним пришли, когда внуку исполнилось три года. Дома у него хранилось много книг, привезенных из Санкт-Петербурга. Там учился в молодости дед. Книги давал читать друзьям и знакомым, вместе они обсуждали прочитанное, проводили время в разговорах. За разговоры и арестовали.

— Какая-то подлая душа написала на деда донос…

Дед, по словам внука, содержал пекарню. Донес на него пекарь. Тот, как считает Церетели, прочитавший после «перестройки» заведенное карателями «Дело», хотел занять место хозяина.

— Но у доносчика ничего не вышло. Деда расстреляли, а пекарню закрыли. Слез много помню.

— С тех пор бабушка и мама ходили в черном платье.

Эта бабушка надела внуку на шею нательный крест, рассказывала о Христе, его учениках, читала Евангелие. Однажды, будучи наедине, шепотом и по большому секрету сказала:

— Запомни, самые большие наши враги — это Сталин и Орджоникидзе… Бабушка так тихо мне говорила: "Бандиты", — и перечисляла фамилии всего тогдашнего Политбюро.

— "Бандиты они", — я это давно знал. Я выяснил все обстоятельства гибели деда, даже не смог рассказать дома, как их всех вывезли, остановили поезд между Тбилиси и Кутаиси и — тра-та-та-та. В том месте вообще очень много грузин расстреляли.

Знаете, бабушку я очень любил. Она в деревне жила около Кутаиси. Хотя образование получила в Петербурге. Самая большая радость в жизни была поехать на каникулы в деревню. К бабушке.

Я рвался туда потому, что там для меня была абсолютная вольница. Гонял с мальчишками в футбол. На велосипеде катался, по деревьям лазил.

А еще бабушка рассказывала мне очень интересные сказки. Хотя потом я понял, что они были совсем даже не сказки. В сказочную форму она облачала разные жизненные истории, которые должны были мне преподнести правду жизни. А перепугана она была в те годы очень сильно. Она долго ждала, что мой дед вернется, и даже не подозревала, что его практически сразу расстреляли. Так вот бабушка уводила меня куда-нибудь подальше от домов и рассказывала свои истории, намекая, кто есть кто из известных и неизвестных мне людей. А я помню, что даже оглядывался по сторонам, чтобы кто-нибудь случайно не подслушал ее откровений.

Отец говорил: "Будешь хорошо учиться, — отпустим к бабушке". Старался хорошо учиться.

— Получалось?

Не очень. Математику, физику, химию особенно не любил. Химию полюбил, когда эмалями стал заниматься…

Наши педагоги цинично относились к тому, что от них требовали. Например, у нас была такая учительница Лордкипанидзе, если я не ошибаюсь, она конституцию читала. Потом я понял, когда взрослый стал, какое благородное дело она делала. Начинала она три минуты, пять минут про конституцию, а потом тонко переходила на историю России, на историю Грузии. Откуда хорошо знал про Петра, про Екатерину, чей образ я сейчас стараюсь создать? Это все учителя, тонко и грамотно учили нас наши педагоги. Они хотели, чтобы наше поколение не забыло прошлое, знало правду. Поэтому наша грузинская интеллигенция огромную роль сыграла в советскую эпоху и в живописи, и в киноискусстве, и в скульптуре, и в литературе. Эта традиция, отношение к Пушкину, Лермонтову, отношение с Пастернаку, огромную роль сыграла в Грузии. Это у меня заложено. Я так шагаю и буду шагать.

* * *

Тбилиси, до революции — Тифлис, хотя и являлся столицей республики, но представлял собой сравнительно небольшой город. Заполненный людьми и машинами неширокий проспект Плеханова, где растут деревья, скрывающие фасады домов, застроен и в наши дни в основном старыми двухэтажными зданиями. На нем — двухэтажный детский сад, откуда из окон верхнего этажа Зураб смотрел, что творится за окном. На нем — двухэтажный дом школы. На проспекте продавали горячие сладкие пончики, чей вкус не забыт поныне. Улица Крылова — такая же узкая, как проспект. Все рядом с домом. На работу Тамара ходила пешком, никуда не требовалось ехать. По описанию кинодраматурга Анатолия Гребнева, земляка Церетели: "То был наш Тбилиси отзывчивый, благородный и нищий, приноровившийся к своей обшарпанной бедности, но все еще с замашками князя. Тбилиси галерей, обращенных внутрь дворов, очередей за керосином, отдельно мужских и женских, огромных полупустых комнат, где в старой качалке бабушка с вязаньем, а с улицы голоса зовущих друзей".

У бабушки Зураба не было отдельной комнаты в тбилисской квартире. Ее топили дровами. Печь в коридоре согревала все комнаты. По коридору носились дети. Жизнь протекала, как во всех южных городах, во дворе. То был общий дом грузин, курдов, армян, русских, азербайджанцев… Старики сидели на верандах, на виду у взрослых играли дети, не рискуя попасть в руки маньяков и насильников.

Тишину двора нарушала музыка похоронных оркестров. По давней традиции покойных везли на кладбище на катафалках, запряженных черными лошадьми. Во главе траурной процессии шел с флагом высокий черный как вакса человек. В довоенном Тбилиси каким-то образом прижились два негра. Один служил в похоронной команде. Другой — в пожарной команде, поэтому пожарный постоянно ходил в блестящей каске. Черного пожарного обожали все мальчишки. За ним по улице тянулись дети, в свите негра пребывал и Зураб, ему казалось, что он очень добрый и сильный, готов защитить всех маленьких.

Зураб рос отнюдь не тихим и послушным ребенком. "Мама бегала за ним по пятам", — по словам Нели Константиновны. Часами играл с мальчишками в футбол, когда ни мячи, ни форма в магазине не продавались.

— Никакой спортивной одежды у нас не было. И мяч у нас был самодельный. Набитый песком чулок. А когда к нам в Тбилиси приезжали Стрельцов, Трофимов, Симонян, Яшин — о! Купить билеты на стадион денег у нас не было. Но была своя дырка в заборе. Так что на всех матчах бывали. Помните знаменитого вратаря Хомича? Как раз мы играли на улице, а он вышел из гостиницы, остановился и долго молча смотрел на нас. А через полчаса вернулся и принес нам настоящий мяч. Это было радостно! После этого мы еще больше футбол полюбили.

Как всех советских детей, его водили в детский сад. Там ему в руки попали цветные карандаши и акварельные краски. Во всяком случае, на вопрос, где начал рисовать, Зураб Константинович отвечает:

— Рисовать начал в детском саду. Самой моей любимой игрушкой был карандаш.

Квартира инженера Церетели часто заполнялась гостями. Приходили сослуживцы. Но не только они. У дяди Георгия, в соседней комнате, собирались друзья. А были они известными художниками, удостоенными высших наград и званий, их знали все, кто ходил на выставки, любил искусство. То были — Давид Какабадзе, Ладо Гудиашвили, Аполлон Кутателадзе, Уча Джапаридзе… Они сыграли роль учителей и наставников.

— С художниками я сроднился с детства. Они часто бывали в доме моего дяди, родного брата мамы. Там они часами говорили об искусстве, спорили о разных направлениях в живописи. Эти люди казались мне богами. Они же были друзьями моего отца. И в нашем открытом доме мне часто приходилось их видеть. Я слушал их молча, затаив дыхание. Тогда родилась у меня мысль быть таким всемогущим, как они, стать художником.

Зураб учился в грузинской 12-й средней школе, как я уже сказал, расположенной на проспекте Плеханова. Эта одна из главных магистралей протянулась на левом берегу Куры. За фасадами домов росли старинные сады, вечером на проспекте становилось шумно и весело. Люди шли в филармонию и театр оперетты, заполняли кинозалы, расположенные вблизи студии «Грузия-фильм». (Сюда пригласят Церетели, чтобы украсить фасад монументальной картиной, выполненной резьбой по камню… А на проспекте Плеханова, на фасаде двухэтажного дома алеет самая поразительная абстрактная мозаика Зураба, украшающая бывший Дом политпросвещения, занятый ныне другим учреждением.)

После уроков в школе рисовал.

— А в школе влюблялись? — спросил я, когда заканчивал писать эту книгу. И на этот вопрос получил детальный ответ.

— В школе учился в первом и втором классе с девочками. Потом разъединились. Там в классе девочка сидела. Нравилась мне эта девочка. Я все время смотрел на нее, а все в классе смеялись, потому что я все забывал, когда смотрел, ручка у меня застывала в руке, с нее капали чернила, я их не замечал. Все смеялись.

Когда я хоронил отца, она пришла. Я ее узнал, но это была не девочка, а дама.

Еще раз я влюбился летом в деревне, когда жил у бабушки. Там строилась фабрика чая. На стройке работали, а мы рядом играли в футбол. Увидел я там маленькую девочку. Гениальную. Русскую. Обалдел. Ее мама работал на стройке маляром. Познакомились. Она бросила мяч, я бросил мяч. Ну, вечером назначил первое свидание. Какой это был класс? Не помню.

Маленький был. Я пошел на стройку на свидание. Говорили много. Расстались. На второй день снова там встретились. Я все бабушке рассказывал.

— Я встречаюсь с Наташей…

Грузины звали ее Натэла. Она была блондинка, чудная такая. Вот это была моя первая любовь, с тех пор такие типы мне нравятся. Я спросил у бабушки, как ее поцеловать?

— Вот когда луна поднимется, ты ей скажи: "Ой, какая луна большая!" Она поднимет голову. А ты ее в это время поцелуй.

Сидим. Я жду, когда луна выйдет. Наконец, в два часа ночи поднялась. Я и сказал, ой, луна поднялась! Она повернула голову, и я уткнулся ей в затылок. Но, конечно, потом я ее поцеловал, безусловно. Она заплакала и убежала. На следующий день пришла Наташа с мамой вместе за ручку. Другой рукой мама держала мою руку. И гуляем, и гуляем. Мама какие-то рассказы говорила, потом стихи, потом начала петь. Мы ее тоже поддерживали, вот такая вечеринка, чудная женщина была мама.

Вышел какой-то мужчина на стройке и спросил: "Это что, папа?"

Лицо мамы грустное стало.

Было у Зураба в школьные годы еще одно увлечение другого свойства. Во дворе жила смуглая пожилая женщина, про нее взрослые говорили, что она иранская подданная. Зураб ей приглянулся. Одинокая соседка рассказывала ему сказки, читала стихи. И учила немецкому языку. Женщина ходить не могла, сидела в кресле и ждала, когда появится Зураб. Прибежав из школы, он на скорую руку ел и выглядывал во двор, ждал условный сигнал. Когда в окне загорался свет, это значило, путь открыт, можно бежать к доброй волшебнице. Возможно, Зураб овладел бы немецким языком, если бы вся эта идиллия не закончилась трагедией.

Однажды, придя из школы, Зураб увидел во дворе черную машину с милиционерами. Несчастную вынесли из комнаты вместе с креслом и увезли. В тот день по всему городу отлавливали "иранских подданных". Когда Зурабу сказали, что больше никогда эта женщина не вернется во двор, он заплакал. И забыл мгновенно все немецкие слова и фразы, которые знал.

— С тех пор что-то произошло во мне, я никогда не смог выучить ни одного иностранного языка, хотя долго жил в Бразилии, Соединенных Штатах, других странах…

С немцами встретился в годы войны. Они приходили во двор с табуретками и меняли их на продукты, на то, кто что даст. Я им давал сухарики, мне их жалко было. Дома сухарики сушили и удивлялись, куда они подевались.

Зураб гордится внуком Васей, который знает не только русский, грузинский, но и английский в совершенстве.

— Во время встречи в Вашингтоне с Клинтоном Вася переводил с английского языка на русский язык и наоборот. Президент поразился его произношением и спросил:

— Ты что, Вася, в Англии учился?

А учился он в международной школе при ООН в Нью-Йорке…

* * *

В художественной школе Зураб не занимался. После семилетки поступать в техникум, где обучали живописи, по совету художников не стал. Зачем учиться в техникуме, когда первые шаги его поддержали профессора, такие как художник Уча Джапаридзе, любивший детские рисунки Зураба. В техникуме могли погубить природный дар, лишить индивидуальности. Уча рисовал сцены сельской жизни, хорошо ему знакомые с детства. Но известность и признание у власти принесли картины на "историко-революционные темы". Они выполнялись по заказу, приносили почет, положение в обществе, звание народного художника СССР. И достаток.

Другой друг дяди Георгия, график, театральный художник и живописец Серго Кобуладзе, народный художник Грузинской ССР, прославился перед войной. Тогда с необыкновенным размахом под патронажем Сталина по Советскому Союзу прошли празднества в честь Шота Руставели и его поэмы "Витязь в тигровой шкуре". Лучшие поэты переводили стихи с грузинского на все языки народов СССР, лучшие артисты исполняли поэму с эстрады и по радио, ученики заучивали отрывки из «Витязя». Серго проиллюстрировал роскошное издание поэмы.

Самым пожилым в компании художников был Давид Какабадзе — живописец, график, сценограф. И теоретик искусства. Он писал большие картины, вдохновляла его Имеретия. Десять лет Какабадзе прожил во Франции, прошел "парижскую школу", самую авангардную в то время. Ему пришлось, чтобы не прослыть чуждым социалистическому реализму, писать картины на темы индустриализации. Его хвалили за "новь социализма", большие "тематические картины".

На вопрос, помнит ли первый рисунок, Зураб ответил так:

— Маленький был, еще до школы. Однажды остался один в комнате, взял стул, стал на него и начал карандашами и красками рисовать на белой стене. На ней все поместилось — дома, солнце и луна, пароход и самолет, машины и повозки. Думал, придут взрослые, обругают. Пришли художники и стали говорить, пора Зурабу за масло браться. А я и не понял, о каком масле они говорят, сливочном или подсолнечном?

Рисовал больше, чем читал. Тем же занимался летом на каникулах, когда его с сестрой отправляли к бабушке в деревню. В школе оформлял стенную газету, писал лозунги, как все советские дети рисовал войну, красноармейцев… Летом ездил не только к бабушке, но и в пионерский лагерь. Перед тем как туда отправиться, Зураба впервые повели к портному.

— Я закончил класс с хорошими отметками. И отец пошил мне пиджак. Он был коричневого цвета. Я поехал в Сурами. Спали мы все в зале, там стояли наши кровати. Я повесил перед сном пиджак на спинку кровати. Утром просыпаюсь, нет пиджака. Украли. Даже не успел поносить.

* * *

Увлечение сына рисованием отец воспринимал как детскую забаву. Он очень хотел, чтобы Зураб пошел по его стопам, поступил на инженерный факультет, учился в Москве или в Ленинграде. Это ему самому не удалось, о чем всю жизнь сожалел. У Константина Ивановича дела шли хорошо. "Кадры решают все", "Техника в период реконструкции решает все", — лозунги Сталина пришлись по душе инженеру Церетели. Он день и ночь занимался «техникой» в первых рядах "кадров, решавших все". Когда по примеру донбасского шахтера Стаханова повсюду устанавливали производственные рекорды, в Тбилиси открыли "школу стахановского движения". Ее директором назначили Церетели. Если отбросить партийную риторику, то главное внимание уделялось в той школе НТО — научной организации труда, новым методам и технологиям. До войны организовали Всесоюзный трест по технике безопасности, контролировавший предприятия Закавказья. Главным инженером назначили Константина Ивановича. Он читал лекции в Политехническом институте.

Подобный курс вел в Москве Алексей Косыгин, будущий глава правительства РСФСР и СССР. Общность интересов свела коллег и переросла в доброе знакомство. Деловитость и доброжелательность Константина Ивановича притягивала к нему многих, сердца открывались жизнерадостному грузину. Пораженный гостеприимством Церетели, московский профессор оставил ему ключи от квартиры и уехал на Кавказ. В той квартире провел в столице весь отпуск Константин Иванович, вызвавший Тамару срочной телеграммой. Они погуляли в Москве, ездили в метро, обошли вокруг Кремля (ворота для посетителей были закрыты), увидели Манеж, из которого выезжали легковые правительственные машины. И не догадывались, что их сыну предстоит преобразить громадную Манежную площадь. Вернулись домой в то воскресенье, когда началась война.

* * *

После войны Константин Иванович с Косыгиным побывал в Гори, показал ему дом, где родился Сталин. И обратил внимание на тяжелое положение селения. Его обошло стороной внимание всесильного земляка. Каждый знал, здесь в семье сапожника Иосифа родился сын, поменявший грузинскую фамилию на русский псевдоним — Сталин. К тому времени всю страну этот человек застроил заводами и фабриками, новыми городами, победил Гитлера. А про малую родину забыл. Константину Ивановичу приходилось бывать здесь по делам шелкоткацкой фабрики. В Гори даже гостиницы не существовало. Воду брали из Куры. Местным жителям работать было негде. Все это происходило на родине вождя.

— Надо построить здесь крупный текстильный комбинат, — предложил Церетели. Показал для него место. Косыгину идея понравилась. Вскоре вышло постановление правительства о строительстве комбината. Вместе с цехами со временем появились водопровод, жилые дома, Дворец культуры, гостиница. И музей Сталина. Дом сапожника покрыли саркофагом, чтобы сохранить на века.

— Когда Сталин узнал обо всем, — он вызвал меня и говорит: Константин Иванович! Как хорошо вы сделали в Гори. Обеспечили людей работой. Комбинат построили. Даже гостиницы не было, теперь она есть.

Я ему все доложил и сказал, что Косыгин все сделал.

— Косыгин до вас ничего не сделал, это вы подействовали. Если бы таких Церетели было много, мы бы все жили хорошо. — И пригласил в комнату рядом с кабинетом, там угощал, там мы выпили грузинского вина.

По словам Константина Ивановича, в кабинете Сталина он бывал несколько раз. Преуспели в жизни и другие бывшие выпускники Политехнического института. Потому отец так хотел, чтобы сын поступал в институт. Тогда бы он ему смог помочь, ведь в Москве во всех министерствах служили инженеры, бывшие студенты Церетели.

* * *

Отнес Зураб аттестат в приемную комиссию Академии художеств. Быть может, Константин Иванович воспрепятствовал бы такому ходу событий, если бы не друг семьи Уча Джапаридзе. Профессор живописи не сомневался в одаренности сына инженера. А был он не только другом, но и ректором Академии художеств. Знали там абитуриента другие профессора, друзья, знакомые отца и дяди Георгия, Гиглы. На живописный факультет принимали семь студентов. Заявления подали 120 человек.

— Когда узнал об этом, — рассказал Константин Иванович, — мне стало дурно. Хотел ехать в Москву поездом на важное совещание, но сдал билет. Стал ждать результатов экзаменов. Волновался больше Зураба. Шестой в списке значилась наша фамилия. В Москву полетел, оттуда поехал в Ленинград. Там купил дефицитные книги по искусству в магазине на Невском проспекте, где директором был друг.

Много новых друзей появилось у Зураба 1 сентября 1952 года, когда начались занятия. В тот день познакомился с Тенгизом Мирзашвили, Гиви Кешелава, Котэ Челидзе, Нели Канделаки… Почти все зачисленные пришли с дипломом художественного техникума и выглядели в глазах первокурсника Зураба законченными мастерами. Ему казалось, что никогда не удастся рисовать так, как они…

— На третьем курсе так больше не казалось…

Студентам не выдавали в библиотеке книги и альбомы о творчестве живописцев, чуждых социалистическому реализму. К ним относили всех художников, оказавшихся в эмиграции, за исключением Репина. Чуть ли не врагами считались отечественные и западные авангардисты. Имена Малевича, Кандинского, Сезанна, Матисса, Ренуара, Ван-Гога замалчивались. Если называли, то лишь для того, чтобы внушить неприязнь. К чуждым направлениям относились все новые течения мирового искусства, начиная с импрессионистов. В противовес им славились советские художники, попавшие в «обойму», официальный список, одобренный ЦК партии. Эта «обойма» многократно поминалась в директивных статьях, на собраниях. Попавшие в узкий круг мастера удостаивались наград и премий, о них писали, им посвящали монографии. В «обойму» входили руководители Академии художеств СССР, Союзов художников СССР и РСФСР. Каждый из них заслужил, как правило, известность картинами на "историко-революционные темы", портретами Ленина, Сталина.

Церетели сел за парту академии, когда культ Сталина превосходил культ любого бога на земле. Все изучали новый труд вождя "Марксизм и вопросы языкознания", в котором диктатор пытался вывести "основной закон социализма". На лекциях изучалась "Краткая биография И. В. Сталина". Но и тогда в академии главное внимание уделялось специальности. На факультете Зураба, — рисованию и живописи. Можно было получить двойку на экзаменах по любому предмету, даже по истории КПСС. Но с двойкой по специальности грозило исключение.

За количеством не гнались, студенты были все на виду, наперечет, требования к ним предъявляли большие. Из стен академии выходили профессионалы. Учили мастера с именем. Одна часть преподавателей родилась на Кавказе, как ректор Уча Джапаридзе. В молодости ему пришлось поработать в институте истории, археологии и этнографии Академии наук Грузии, в отделе, изучавшем этнос — народ, нравы, обычаи, жилища, предметы быта… Темы, подсказанные этнографией, Уча поэтизировал, прослыв знатоком народной жизни.

Любовь к малейшим проявлениям грузинского национального характера, умение видеть красоту в самых обычных и будничных сценах, как считают исследователи, привил профессор Джапаридзе студенту Церетели. Он же спустя два года после окончания академии рекомендовал его на службу в тот самый институт, где сам в молодости занимался этнографией….

Профессор Аполлон Кутателадзе, которого Зураб также знал с детства, пробудил в нем интерес к родной природе, жанровой живописи. Аполлону, как многим живописцам, пришлось заняться "историко-революционной темой". Но эта сторона его творчества не заинтересовала студента, не желавшего множить композиции с участием вождей и "человека с ружьем".

Другая часть преподавателей состояла из русских профессоров. Они оказались в Тбилиси в силу разных обстоятельств, на Кавказе им пришлось жить и многим — умереть. Иосиф Шарлемань обучал студентов с 1922 года, когда образовалась Академия. Таким жестом коммунисты подавали добрый знак грузинской интеллигенции, давно мечтавшей о таком высшем учебном заведении. Шарлемань заведовал кафедрой графики и слыл прекрасным иллюстратором книг, знатоком старой Грузии. Он зарисовывал с натуры древние памятники, любил и изучал их как художник и ученый.

С момента основания Академии преподавал Евгений Лансере, прошедший парижскую школу в конце ХIХ века. Он входил в объединение "Мир искусства", прославился как иллюстратор "Хаджи Мурата" и «Казаков» Льва Толстого. Живя в Тбилиси, работал в институте этнографии на должности, которую спустя много лет после него занял Церетели.

"Кавказ был для меня полезен и в смысле освоения живописи, возможности работать много с натуры в условиях солнечного юга, я понял значение рефлексов, того рефлектирующего света, который окутывает предмет". Это понимание передал Лансере ученикам, от них оно перешло к Церетели. Он часто поминает "рефлексную живопись", «рефлекс», тончайший оттенок цвета, возникающий при падении на предмет света, отраженного от других объектов.

После революции Лансере чувствовал себя на Кавказе в большей безопасности, в некой близкой эмиграции. Вернулся в Москву только в 1934 году, когда был провозглашен принцип социалистического реализма. За право жить и получать заказы в столице заплатил "полотнами на темы Великой Октябрьской революции, в которых окончательно освободился от эстетики прошлого, чтобы войти в окружающую действительность". Так сказано о нем в посмертной монографии в 1948 году.

К числу русских профессоров, оказавшихся в Тбилиси не по доброй воле, принадлежал Василий Шухаев. Сюда он попал после сталинских лагерей и Магадана. Профессор прожил около 70 лет, когда произошла его встреча со студентом Церетели. В Петербургской академии художеств учился он у Кардовского. Искусствоведы считают, что именно Шухаев привнес в художественную школу Грузии высокую культуру рисунка, умение постигать характер натуры, ее индивидуальность, точно воспроизводить реальность. Он виртуозно владел техникой, слыл экспериментатором, знатоком тайн старых мастеров. Шухаев работал в разных жанрах, разными средствами — карандашом, сангиной, темперой, масляными красками… Он не писал картин на "историко-революционные темы", не воспевал рабочий класс и колхозное крестьянство. В его мастерской Зураб увидел пейзажи, натюрморты, портреты, о которых не писали в газетах. Картины и рисунки Шухаева выставлены в Москве в музее частных коллекций, в зале Святослава Рихтера. Великий музыкант ценил живопись художника, не попавшего в «обойму».

Шухаев из новичков сразу выделил Зураба, хотя тому казалось, что он рисует хуже других. В классе профессор не позволял себе оказывать ему больше внимания, чем другим. Но дома себе это позволял. Шухаев научил рисовать быстро, моментально схватывать характер, развил художественную память, обострил видение. Он заставлял рисовать, стоя спиной к натуре, по памяти. После третьего курса, благодаря профессору, Зураб больше не испытывал комплекса неполноценности, глядя на рисунки товарищей, закончивших техникум.

— Моим учителем в Академии был Шухаев, великий русский художник, великий рисовальщик, — не устает повторять благодарный ученик…

(Картины профессора на почетном месте выставлены в Московском музее современного искусства, основателем и директором которого стал его бывший студент.)

Шухаев не участвовал в массовых заплывах по руслу социалистического реализма. В Москве и Ленинграде о нем забыли. Но истинные знатоки, такие как Рихтер, знали ему цену. "Портрет молодого человека", "Портрет Цецилии Нейгауз", натюрморты, выставленные в музее частных коллекций, свидетельствуют, какие таланты оказались за бортом официального советского искусства.

* * *

Согласно формуле, выведенной Сталиным, советскому искусству надлежало быть "национальным по форме и социалистическим по содержанию". Нет ничего сложнее, чем пытаться охарактеризовать национальный характер, не легче описать национальную форму. Никто из профессоров не рассуждал на эти темы, ни грузины, ни русские. Становление национального художника происходило без слов, в общении с родиной, природой, народом.

Другое дело, когда речь заходила о "социалистическом содержании". Оно внушалось в образах заводов, фабрик, колхозных полей, рабочих и колхозников, детей в пионерских галстуках, юношей и девушек с комсомольским значком. В головы студентов с первого курса вдалбливались догмы "Краткого курса истории ВКП(б)". И вдруг, спустя год после поступления в академию, умирает автор "Краткого курса", чье имя вскоре без шума исчезло из всех программ и учебников. Но социалистический реализм как главный и единственный творческий метод советской живописи остался неколебим.

Каждое лето студенты попадали в райские уголки Грузии. Они рисовали портреты передовиков труда, сцены сельской и заводской жизни, пейзажи, учились изображать море, реки и леса… Ходили пешком, ездили на автобусах или лошадях, о машинах никто не мечтал. Так исколесили и обошли всю Грузию — Кахетию, Имеретию, Тушетию, Сванетию, Гурию, Аджарию, Абхазию…

— Если бы я начал жить заново, то снова прошел бы этим путем, потому что богатство, которое я получил от общения с природой, невозможно оценить. Природа была нашим профессором…

Планы тбилисской Академии строились по образцу русской академической школы, основанной в ХVIII веке Иваном Шуваловым, фаворитом дочери Петра Елизаветы Петровны… (Памятник ему Церетели создаст в начале ХХI века.)

Каждый студент рисовал гипсы, от них переходили к живой натуре. Копировали классиков. В каникулы получали деньги на билет в плацкартном вагоне. Все садились в поезда, которые шли несколько дней по маршруту Тбилиси — Москва, Тбилиси — Ленинград. Статуи Летнего сада напоминают Зурабу о первом любовном свидании.

— Много лет назад после первого курса я проходил практику в Санкт-Петербурге. Там познакомился с чудесной девушкой. Мы встретились в Летнем саду. Классические скульптуры вдоль аллей вдохновляли, как никогда, и я покорил девушку красноречием. Мы были молоды, счастливы, вся наша жизнь была впереди… А ночевали в классах консерватории, где койки стояли рядом с роялем.

После Ленинграда следовала практика в Москве. Здесь грузинские студенты жили на Трифоновской улице у Рижского вокзала, в двухэтажном бараке, служившем общежитием студентов театрального института. В Музее изобразительных искусств Зураб сделал две копии картин Тьеполо и две Рембрандта.

— Сейчас не знаю, где они, — с печалью говорит копиист, — учились мы серьезно.

В академии влюбился на первом курсе.

— У меня было всегда стремление к первому впечатлению. Я сам себя поймал на мысли, в школе я полюбил русскую девочку, в академии все повторилось. Первый курс. Я выиграл конкурс. Зашли в класс. Знакомимся. Элла! Спокойное лицо. Светлые волосы. Носик. Я даже подумал, что эта та самая девочка, что была в деревне на стройке. Так что пока учились, она все время мне нравилась. И я ей нравился. Она многим нравилась. Потом появился сын академика, она вышла замуж за него.

* * *

На последнем курсе встретил Иннесу Андроникашвили, носительницу знаменитой грузинской фамилии, ставшей в русском варианте Андрониковой. В прошлом эту фамилию возвысил князь-генерал военный губернатор Тифлиса Иван Малхазович Андроникашвили, победитель турок под Ахалцихом. В жилах девушки текла грузинская и русская кровь, ее прадед — генерал Мамальцев. Московский родственник Иннесы, литературовед Ираклий Андроников, оставил о себе память как неподражаемый артист, сочинявший устные рассказы, исследователь творчества Лермонтова. Отца своего, архитектора, Иннеса не помнила. Когда ей было два года, его и мать расстреляли. На казнь отец шел немым, на допросах вырвали у него язык. Иннесу воспитала тетя, родная сестра отца, Нина Андроникашвили, доктор филологических наук, знаток иностранных языков. Отцом Иннеса считала мужа Нины, актера русского театра имени Грибоедова Анатолия Смиранина, народного артиста Грузии. Его в городе все знали. Известность принес фильм «Человек-амфибия», где он играл роль отца Гутиеры.

Дядя Иннесы, спасшийся во время революции за границей, преуспел в эмиграции, занимал высокое положение в правительстве генерала де Голля, президента Франции. В Париж, к родным, по их вызову, собиралась было ехать Иннеса: при Хрущеве "железный занавес" приподняли, стали возможными частные поездки за границу, в «капстраны». Визу долго оформляли далеко от Тбилиси, в Москве. Как раз в те дни, когда решался вопрос о поездке, начался роман, закончившийся свадьбой.

Влюбившись с первого взгляда, Зураб ходил за Иннесой по пятам. И она его полюбила. Вот каким женихом он запомнился жене, рассказавшей незадолго до смерти о завязке романа.

— Замуж я тогда не собиралась, а он все ходил за мной, ходил. Полюбила я его не за красоту. Красивым я бы его не назвала. Это был аккуратненький мальчик, очень бедненький, очень скромненький и очень талантливый. Я его полюбила за то, что он купил мне за рубль сумочку и положил туда в нее виноград…

И все, и я была сражена. Мы почти не встречались. Он пришел к нам домой, сделал мне предложение, и я сразу согласилась. Ему шел тогда 25 год. К чувству любви прибавилась благодарность. Тогда у меня умерла неожиданно молодая сестра, и ее достойно похоронил Зураб…

Вот я из любви и благодарности вышла за него замуж. И уже ни в какой Париж тогда не поехала. И лучше Зураба никого не нашла…

Эту историю любви не раз рассказывал и муж Иннесы, всякий раз дополняя ее подробностями. Хочу процитировать одну из таких песен о главном. Ее задолго до всеобщего признания слышал за дружеским столом суровый премьер Косыгин, нежно относившийся к грузинской княжне Иннесе. И к ее мужу Зурабу.

— Дело было в Тбилиси. Я вышел поздно вечером из Академии художеств и хотел идти домой пешком. Иду по проспекту Руставели и вижу: навстречу мне движутся две девушки. Лицо одной из них спрятано под шляпкой. Я тут же обратил на нее внимание, хоть было темно. Она явно подействовала на меня как на художника. И как на мужчину. Да-аа, я так немножко внимательно посмотрел на нее. Потом остановился, посмотрел уже неприлично, пристально, подумал: ах, какая красивая!

Но слова ни сказал, только прошел мимо, и сердце у меня дрогнуло. Прошло какое-то время. И вот однажды меня пригласили в один дом на день рождения. Захожу и вижу: там она. Читает стихи: Пушкина, Лермонтова, Пастернака. Я подошел близко и слушаю. Молодые люди аплодируют ей и просят, чтобы она еще почитала. Все это меня как творческого человека еще больше убедило, что я не зря в прошлый раз заглянул ей под шляпку. В тот вечер я в нее влюбился. Спросил, можно ли ее проводить. Она сказала: "Пожалуйста!" Но на всякий случай взяла с собой подружку…

На тот день рождения Зураб пошел к другу школьных лет по имени Дато, по кличке «Черчилль», двоюродному брату Иннесы. И у Дато отца расстреляли. Учился он блестяще, ютился с матерью-вдовой в одной комнате, где собрались друзья. Дато всю жизнь гордился, что именно он познакомил Иннесу и Зураба. У него самого судьба печальная: женился поздно, вскоре овдовел, остался с сынишкой на руках. После развала СССР впал в нищету. Узнав о беде друга, Зураб ежемесячно посылал ему деньги. А когда, по его словам, "бедный, бедный Дато" умер, приехал в Тбилиси и забрал в Москву сироту, обогрел, не дал пропасть.

Руку Иннесы пошел просить выпускник Академии художеств у дяди возлюбленной. Тот в душе обрадовался, но виду не подал, даже удивился такому обороту дела. Процитирую дальше рассказ жениха:

Смиранин смотрел на меня очень подозрительно… Как это так: девушка без родителей — раз, с пороком сердца — два, врачи запретили ей выходить замуж и иметь детей… И тут я появляюсь… То ли верить мне, то ли нет. То ли правду влюбился, то ли что-то нехорошее за душой держит. Поэтому дядя очень долго со мной разговаривал, изучал меня, пока наконец не поверил: "Ты уникальный человек, Зураб! Все ищут богатых и здоровых, а ты нашел бедную сироту с больным сердцем…"

Молодые зарегистрировали брак 2 октября 1958 года. За сорок лет жизни, по словам Иннесы, муж спасал ее от смерти восемнадцать раз. Сердце подлечил хорошо. Умерла Иннеса от рака в 1998 году, пройдя в Америке мучительный курс интенсивной химиотерапии. (В том году первую персональную выставку в Москве Церетели посвятил жене).

Брак сына стал неожиданным потрясением для родителей Зураба.

— Мои родители присмотрели мне невесту, они хотели, чтобы я женился на дочери известного писателя. В академии девушка училась, богатая интеллигентная семья, она ни на кого не смотрела. И дома она сказала, что хотела бы выйти за меня замуж. Ее родители не представляли, что кто-то может отказаться от руки их дочери.

Мои родители познакомились с ее родителями, идут за моей спиной переговоры.

Я одну комнату у Иннесы в квартире арендовал под мастерскую, нам академия давала на это деньги. И у меня была тема — бассейн. Голые фигуры. Поэтому натурщицу голую рисовал. Пришел однажды Смиранин, видит — голая, я рисую. Устроил шум. Я неделю не ходил в комнату, потом пошли в кино с Иннесой. Провожаю ее до дома и слышу, кто-то говорит, что в больницу попала сестра Иннесы, она упала с лестницы в доме, ударилась головой о ступеньку и скончалась. Я ее достойно похоронил.

Дома мне родители говорят — ты должен жениться. Я отвечаю — мне нужно учиться. Сказал, что еду с друзьями отдыхать в Бакуриани.

А мы тайком расписались, нашли свидетелей, и уехали на поезде в Москву. На Мытной улице арендовал комнату, покупал в магазине вкусные булочки и колбасу вкусную. Чай и горчицу. Сказка! Стою однажды в очереди, чтобы купить колбасу. Ко мне какие-то типы подходят и что-то говорят, предлагают составить компанию, выпить на троих. Отказать неудобно. Даю деньги. Выпил из стакана. Но денег на колбасу не осталось.

Мы ходили в приемную Председателя Верховного Совета СССР на Моховой у Манежа, не помню к кому, то ли к Ворошилову, то ли еще к кому-то. Чтобы получить разрешение на поездку к тете и дяде Иннесы в Париж. Чудно принял. Все записывались на прием из разных республик. "Садитесь, пожалуйста", все внимательно выслушал. Говорит: "Вы не напрасно приехали в Москву, ходите, смотрите музеи, театры". Не сказал ни нет, ни да…

В Бакуриани в это время из дома посылки шли, звонили, спрашивали у друзей, почему Зураб не звонит, ждут, что я вернусь и женюсь на богатой девушке. А я приехал женатый. Обиделись родители очень. Не поняли они, такой рай, а я отказываюсь. Перестали со мной разговаривать. Живу в мастерской. Но слышу — звонок. Открываю дверь. Никого. А под дверью сетка с продуктами. Отец приходит, оставляет и уходит. Там в сетке сыр, лук, огурцы, помидоры, вот такие продукты…

Потом отец мне сказал: "Ты, наконец, нас познакомишь с женой!" Они потом подружились с Иннесой.

Ты когда будешь об этой истории писать, имей в виду чистоту наших отношений, ответственность, которая была между нами.

После женитьбы из дома отца ушел навсегда, места еще одной семье там не хватало. Первый год после свадьбы запомнился любовью и голодом.

Денег не было, картин никто не покупал. Жили в двух маленьких комнатах коммунальной квартиры с общим туалетом. На шестом этаже. В страшной нужде, ни мои родители, ни родители жены помочь нам не могли. Положение, можно сказать, было трагическое.

Чем объяснить кажущееся противоречие? Народный артист республики и доктор наук — родители Иннесы. Крупный инженер — отец Зураба. Связи у них были, положение в обществе достойное. Но денег, чтобы помочь молодым, семьи советских интеллигентов не имели, жили от получки до получки.

* * *

До свадьбы случилась первая драма в жизни Зураба. В Тбилиси перед выпускными экзаменами приехала комиссия Академии художеств СССР во главе с Владимиром Серовым. Он вошел в историю искусства большими картинами о Ленине и скандалом в Манеже 1 декабря 1962 года. В Центральный выставочный зал глава партии и государства Хрущев ступил со словами: "Где тут у вас праведники и грешники?" Из этой фразы явствовало, что несведущего в делах искусства Никиту Сергеевича помощники загодя проинформировали, кто красный, кто белый, кто «наш» и кто "не наш".

"Праведные" картины социалистических реалистов ему понравились. «Грешные» картины покойного Фалька, погибшего в 1938 году Древина, переживших сталинскую зиму Татлина, Павла Кузнецова, картины группы Элия Белютина — нет.

— Где взял дефицитную медь, — накинулся глава партии на недавнего фронтовика лейтенанта Эрнста Неизвестного, стоявшего у бронзовых фигур, вызвавших бурную реакцию отторжения у Хрущева.

— Почему Вольск в цементной пыли, он чистый город! Почему на заводе нет одной трубы? Почему Кремль без зубцов? — допрашивал секретарь ЦК партии Суслов, главный идеолог партии, другого художника.

— Всех на лесоповал, — грозил другой секретарь ЦК партии…

Когда эта жуткая сцена закончилась и Хрущев покинул Манеж, в наступившей тишине раздались ликующие слова: "Случилось невероятное, мы победили!" Их произнес один из устроителей просмотра, ждавший именно такого исхода. Им был Владимир Серов.

Будущий «победитель» прибыл в Тбилиси со свитой. Кавказ в ее составе представлял Сарьян, сам к тому времени переживший опалу за парижское прошлое и пристрастие к импрессионизму.

Кто такие импрессионисты Зураб хорошо знал, хотя на лекциях по истории искусства их либо замалчивали, либо ругали. Два московских купца — Морозов и Щукин собрали до революции лучшие в мире частные коллекции, при советской власти переданные Музею изобразительных искусств и Эрмитажу. Там их после войны, когда начали бороться с «формалистами», упрятали. В хрущевскую «оттепель» в Москве открылась выставка импрессионистов. Тогда все увидели, какими шедеврами владеет СССР. Выставку открывал писатель, "борец за мир", Илья Эренбург, живший годами во Франции и друживший с Пикассо. Но это случилось через несколько лет после наезда Серова в Тбилиси, о котором идет речь.

Церетели в академии считался импрессионистом. Тайком от дирекции и партийного комитета профессора приносили на занятия старые альбомы Сезанна, Ван-Гога, Ренуара… Студенты смотрели репродукции, озираясь на дверь класса.

— Теперь это дико себе представить! Я очень увлекался Сезанном…

Неудивительно, непризнанный при жизни, Сезанн оказал влияние не только на Церетели. Его воздействие испытали Матисс, Пикассо, Модильяни, Фальк, Куприн, целые направления в авангардном искусстве, фовисты, кубисты. Подобно Сезанну Церетели мог бы сказать о себе: "Я вдыхаю девственную чистоту Вселенной".

Но сказал другим словом:

— Я колорист!

Написал дипломник картину под названием "Песня о Тбилиси".

— Тему я придумал сам. На фоне города сидели на траве две девочки и пели песню, был я тогда под влиянием импрессионистов, искал колорит, свет и тень, это была фиолетово-розовая гамма.

(В фиолетово-розовой гамме написан этюд, пейзаж, принесенный родственниками во время последнего приезда в Тбилиси. Его автор увез в Москву).

Картину не собирались показывать московским академикам. Профессора предвидели, какую она может вызвать реакцию, поэтому холст, прислоненный к стене, прикрыли занавеской. Просмотр подходил к концу, как вдруг неожиданно Сарьян заглянул за занавеску.

"Песня о Тбилиси" мгновенно понравилась 78-летнему художнику, в чьих лучезарных картинах, как пишут, "властвует солнечный свет". Властвовал свет и на холсте дипломника.

Заинтересованность Сарьяна насторожила Серова. Он вслед за ним посмотрел на холст и вынес "Песне о Тбилиси" приговор, который обжалованию не подлежал. Как помнится дипломнику, он гласил:

— Снять с защиты!

Главе комиссии картина показалась отступлением от социалистического реализма, чересчур яркой и безыдейной, что по тем временам считалось непоправимым грехом. Ей был вынесен приговор. Что за праздник, когда нет на холсте ни лозунгов и красных знамен, ни портретов Ленина, ни Первомая или Октября… То был явно аполитичный праздник. Профессора академии, допустившие картину к защите, спорить с Серовым, проиллюстрировавшим Октябрьскую революцию в духе "Краткого курса истории ВКП(б)", не решались. Попытавшийся робко защитить картину Сарьян замолк под взглядом всесильного вице-президента Академии художеств СССР.

Случай был беспрецедентный. Но кто мог оспорить тогда волевое решение московского начальника, касавшееся не только безвестного студента, но и уважаемой профессуры. Кто мог осудить "вмешательство Москвы" в дела далекой от нее кавказской академии, если сплошь и рядом столица СССР командовала всем, что происходило на просторах республик Советского Союза.

До дня защиты оставалось мало дней. "Песня о Тбилиси" писалась год. Что делать?

— Ко мне заходят все, переживают. Есть такой скульптор Алик Ратиани, он тоже тогда ко мне зашел. И почему-то вдруг показалось мне его лицо скульптурным, очень интересным. Я ему говорю: "Алик, иди сюда!" И мы на десять дней закрылись в мастерской. Там и ели, и спали, домой не ходили.

— Что делать, чтобы опять не сказали — импрессионист? Я из палитры убрал кадмий красный, кадмий желтый. Оставил — английский красный, охру, белила, черную, синюю — все. За десять дней портрет Алика написал. Руки такие большие. И лицо большое, мощный образ!

На защиту пришел полный зал, все интересуются, что за десять дней успел написать? Поставили мне очень веселую оценку — пять! Хвалили как! Правда, комиссия из Москвы к этому времени уехала, и мои профессора пытались таким образом оправдать меня, невинно пострадавшего.

Что-то в этом образе было и от спортсмена, и от Петра, которого я сделал много лет спустя…

Пройдут годы и кресло президента Академии художеств, в котором Владимир Серов просидел шесть лет, займет тот самый дипломник, чья картина показалась тому недостойной выпускника художественного вуза.

Да, мне повезло, — не устает повторять Церетели. — У меня были уникальные учителя — график Шарлемань, великий рисовальщик Шухаев, яркий живописец Джапаридзе. В то время наша академия очень сильная была, в ней до моего поступления преподавал Лансере. К нам вернулся из Франции ученик Родена Нико Николадзе… Мои профессора жили в Париже, общались с Модильяни, Пикассо, Леже, всеми, кто сделал революцию в искусстве. Своим учителем считаю и Ладо Гудиашвили. Я видел его картины. Он приходил в гости к моему дяде.

Иногда мне очень хочется нарисовать их всех вместе, как когда-то Репин написал вместе всех славянских композиторов.

"Песня о Тбилиси" осталась в академии. Где она? Все попытки найти картину спустя сорок лет — пока не увенчались успехом. "Портрет спортсмена" вернулся к автору в 2002 году. На нем восседает друг, Алик, с теннисной ракеткой в руках. Глядя на этот абсолютно реалистический образ, видишь, как удалось дипломнику убрать из палитры все яркие цвета, как непохож стиль выпускника академии на тот, который прорвался в его картинах спустя несколько лет после события, о котором речь пойдет далее.

На радостях, защитив диплом, отправились Зураб и Иннеса в свадебное путешествие.

— Мы улетели в Москву. Я с собой взял какие-то копейки, думал, что это много.

На гостиницу денег не нашлось. Сняли комнату на Мытной улице, недалеко от Серпуховской площади. Пошли в Кремль, куда при жизни Сталина путь был закрыт, гуляли в Александровском саду, ходили в театры, на выставки. Приезжих тогда в Москве было мало. Шли однажды по улице, и вдруг Зураб почувствовал, что одна нога промокла, в туфле образовалась дырка. Невольно замедлил шаг.

— Что это ты захромал, — поинтересовалась Иннеса.

— Ничего, сейчас пройдет. Давай зайдем в магазин…

Там я купил ей первый в Москве подарок — жука, брошку, не то из пластмассы, не то из керамики… У меня родилось желание, чтобы каждый прожитый день был для жены праздником. Я старался всю ее жизнь сделать радостной. Мне повезло, что у меня была чудная жена.

Пришло время, и мы с ней начали ездить вдвоем за границу, в Японии вместе жили. Тогда мы первый раз остались одни. Иннеса очень радовалась этому. Мы попали во двор какой-то больницы. И там прыгали и бегали как дети, танцевали. В Америке работал — со мной была. В Англии — со мной была. Во Франции — со мной была, там, куда она не поехала, когда мы поженились…

На вопрос: "А помните ваш самый счастливый день жизни с Зурабом?" Иннеса ответила в Америке в предсмертном своем первом и последнем интервью:

— Самый счастливый день моей жизни — когда мы поехали в Японию. Мы были только вдвоем. Невероятный случай — первый раз в жизни были одни, когда не ползли за нами друзья. И счастливые, во дворе какой-то больницы грандиозной танцевали, прыгали и скакали как беззаботные дети. И были в восторге, что одни, что свободны. Первый раз мы тогда почувствовали свободу…

Иннеса мечтала пожить еще хотя бы пять лет, пока подрастет младший внук. Ее мечта не сбылась.

* * *

Выпускников Академии не направляли на работу в сельский клуб, заводской Дом культуры или кинотеатр, где требовались по штату художники. Всем давали "свободное распределение". Ищи работу сам, где хочешь. Зураб остался в Тбилиси и начал жизнь свободным художником.

Через год после свадьбы родилась дочь Елена, Лика. Втроем семья жила на том же, по словам Зураба, «чердаке», где поселилась после свадьбы.

— Одной рукой качал люльку, другой рисовал.

Молодой Зураб, начав жить самостоятельно, поселился сравнительно недалеко от родителей, на шестом этаже дома по улице Чавчавадзе. По московским понятиям то была неплохая жилплощадь для молодоженов, детей советской интеллигенции. О той поре вспоминает профессор Нугзар Церетели, друг художника школьных лет:

— Все мы только еще вступали в жизнь и нуждались в ту пору. Очень нелегко было и Зурабу. Он жил с женой и маленькой дочуркой на чердаке дома 19 по проспекту Ильи Чавчавадзе. В двух комнатушках метров по 14–15 каждая, жарких и шумных. Они служили Зурабу и жильем, и гостиницей, и мастерской, где он трудился с утра до поздней ночи, рисовал, создавал живописные и графические произведения.

По словам жильца той квартиры, слышанных мной за его необъятным столом на Пресне, в те годы ему нравились консервы в томатном соусе, исчезнувшие с прилавков, под названием «Бычки». Едал тогда часто вместо обеда кильку в томате, самые дешевые консервы. В каких бы мажорных тонах не описывал прошлое отец художника Константин Иванович Церетели, командир производства и по совместительству преподаватель института, в его квартире с верандой 160 метров не осталось места женатому сыну. Честный советский служащий, инженер, не воровавший у государства, не связанный с теневой экономикой, не мог помочь сыну ни квартирой, ни деньгами.

Денег тогда хронически не хватало, особенно после рождения дочери. Тяготила жизнь на верхнем этаже в доме без лифта. Иннесе с ее больным сердцем тяжело было подниматься по лестницам. Родственники ждали от главы семьи решения и этой проблемы.

Пришлось искать заказы в тбилисских издательствах. Он оформлял детские книги, рисовал карикатуры в грузинском сатирическом журнале, аналоге московского «Крокодила». Писал картины на заказ для сельских клубов. Не этого ждали профессора от подававшего большие надежды студента.

— Я делал иллюстрации детских книг. В «Крокодиле» за две карикатуры получал нормальные деньги.

(Одну такую карикатуру я видел. За столом сидят трое и обсуждают предстоящий приезд ревизора. Один из них говорит обескураженным собутыльникам: "Новый ревизор не ест мясо и не пьет вина!")

Случайные гонорары не решали материальных проблем. Надо было срочно кончать с жизнью "свободного художника", поступать на службу с постоянным окладом.

После майских праздников 1960 года появилась кроме диплома трудовая книжка. А в ней начальник отдела кадров сделал первую запись о зачислении Зураба Константиновича Церетели на службу в должности художника-архитектора в отдел этнографии Института истории, археологии и этнографии Академии наук Грузинской ССР. Тогда стало лучше с деньгами. Служба оставляла время рисовать, выполнять прежние задания журнала.

Каждое лето институт отправлял научные экспедиции. Маршрут их проходил по нередко знакомым местам, где Зураб бывал студентом. В задачу штатного художника входило делать зарисовки археологических находок, этнографических объектов, памятников архитектуры, руин. Таким образом, художник становился исследователем, изучал предметы исчезнувшего быта, старинные дома, храмы, могильные камни с древними стертыми надписями. Эта работа не требовала фантазии, проявления яркой индивидуальности. Приходилось контролировать себя, обуздывать темперамент, страсть к самовыражению, бродившую в душе.

Место считалось престижным, такую должность до Зураба, как я писал, занимали Лансере и Джапаридзе. Охотясь за кавказскими рефлексами, Лансере ходил по тем же дорогам, по которым шли этнографы. Рефлексы Кавказа запечатлены в сотнях картин Церетели.

* * *

Второй раз Гигла Нижарадзе сыграл исключительно важную роль в жизни любимого племянника, когда привел его в стены комбината республиканского Художественного фонда. Этот комбинат кормил многих. По записи в трудовой книжке это произошло в марте 1963 года. Тогда наш герой занял скромную должность старшего мастера оформительского цеха комбината. Из другой записи явствует, что еще полтора года он числился в штате института, откуда ушел "по личной просьбе".

Таким образом, снова пришлось выпускнику факультета живописи заниматься каждодневно тем, чему его не учили профессора в классах рисования, живописи и композиции. Что такое оформительский цех? В сущности, это центр дизайна, где мастера могут делать все из любого пластического материала. В цехе изготавливали люстры, двери для клубов и дворцов культуры, "доски почета". Однажды поступил заказ — выполнить художественный макет города Чиатуры. Именно в этом цехе Зураб Константинович Церетели научился всему, чем он сегодня поражает современников. Именно там стал художником-универсалом, умеющим не только рисовать, но и воплощать свои рисунки в бронзе, камне, стекле, дереве, мозаике.

В цехе старшему мастеру пришлось иметь дело с профессионалами разных специальностей, учиться у них, раздавать заказы исполнителям. То есть приобрести тот опыт руководителя и творца, который позволил ему через несколько лет совершить головокружительный взлет в сферы большого искусства.

У старшего мастера все ладилось, все шло, как надо. План выполнял. С товарищами дружил. За такого можно было поручиться. Поэтому никого не удивило, что парторг комбината предложил ему подать заявление о приеме в ряды КПСС. Карточку кандидата в члены КПСС получил в 1965 году. А спустя год в райкоме торжественно вручили партийный билет за номером 15 701 278. И этот же райком дал рекомендацию для поездки за границу. Не в Болгарию или другую страну "социалистического лагеря", а в страну капиталистическую, Францию, где жил в прошлом профессор Шухаев и другие профессора, прошедшие "парижскую школу".

Выше упоминалось высказывание Иннесы о парижском "чудном родстве". В Париже жили тетя и дядя Иннесы, сестра и брат ее погибшего отца. Они пригласили молодых во Францию, взяв на себя все расходы, связанные с поездкой. Естественно, мужа и жену выездная комиссия не выпустила из страны победившего социализма из опасения, что молодые не вернутся в СССР. Даже тогда, когда в заложниках оставалась дочь Лика. Ехать предложили одному Зурабу. За молодого специалиста, перспективного работника, ручалось в письменном виде головой руководство комбината. Ему дали характеристику, что он "морально устойчив, политически выдержан". После чего получил в конце-концов заветную "краснокожую паспортину", советский общегражданский загранпаспорт, действительный на одну поездку.

В Тбилиси многие говорили о той поездке, недоумевая, как удалось старшему мастеру получить доллары для выезда не в Болгарию, а в столь вожделенную страну. Профсоюзы и творческие союзы, в том числе художников, обладали правом формировать туристские группы для поездки в разные страны. Но Зураб ехал один — без группы и переводчика, без куратора из органов госбезопасности. То был редчайший случай, когда молодой живописец, не будучи членом Союза художников СССР, получил возможность жить в капиталистической стране не семь дней как турист, а три месяца. В СССР из Франции пришел вызов, давший первый импульс поездке, о которой нужно сказать подробнее.

"Мы, нижеподписавшиеся, Леонид Митрофанович Казанский, 77 лет от роду, Елена Ивановна Казанская, урожденная Андроникова, а также Андроникашвили, 74 лет от роду, вышедшие на пенсию, приживающие в доме 24, улица Монтень в Велизи, департамент Илели, где мы имеем павильон, который нам принадлежит, настояшим приглашаем нашу племянницу Иннесу Александровну Андроникашвили, ее мужа Зураба Константиновича Церетели и их дочь Лику, проживающих все вместе: 133, улица Барнов, СССР, город Тбилиси, приехать к нам во Францию повидать нас по меньшей мере на 2–3 месяца.

Мы обязуемся принять у себя в нашем павильоне нашу племянницу, ее мужа и их дочь, обеспечить все их нужды в течение всего времени их пребывания во Франции. А также берем на себя расходы по обратной поездке в СССР.

Л. М. Казанский.

Е. И. Казанская."

Под этим вызовом стоит дата — 2 апреля 1968 года. Это не первый вызов, полученный Иннесой и Зурабом. Первый найти в семейном архиве не удалось. Подобное содержание вкладывалось и в тот вызов, которым сумел воспользоваться один глава семьи. Остановился он, по его словам, у тети Лили, Елены Ивановны. В ее честь назвала Иннеса дочь Лику, Елену Зурабовну.

"Имея павильон", то есть собственный дом в провинции, тетя и дядя жили в Париже. В их квартире у дорогого грузинского родственника был и стол, и дом. В столице дядя Иннесы, Андроникашвили, занимал высокое положение в окружении президента Франции. Настолько высокое, что представил родственника из Тбилиси генералу де Голлю. Президент поинтересовался, сколько времени продлится пребывание молодого человека в Париже. И когда узнал, что достаточно долго, посоветовал показать ему художественные музеи, начав с Лувра. Андроникашвили взял под свое крыло Зураба. Кроме посещения музеев и соборов времени хватило на то, чтобы поступить на курсы по развитию художественной фантазии, где читали лекции известные живописцы Франции.

"Его величество случай" представился. Когда?

В монографии "Зураб Церетели" по этому поводу сказано:

"Художник давно интересовался мозаикой, но для использования этой монументальной техники на Пицунде нужно было иметь соответствующие навыки и сноровку, которыми в Грузии уже никто не владел. Художнику помогла поездка во Францию, состоявшаяся в это время".

Когда все-таки состоялась та поездка? По словам Церетели, это произошло в 1964 году.

Второй раз поездка произошла спустя два года. Друг художника, историк Георгий Викторович Жоржилиани хорошо запомнил, как Зураб вернулся из Парижа в Москву с двумя большими чемоданами. С ними появился неожиданно в фойе гостиницы «Украина». Дело было вечером. Чемоданы подняли в большой номер друга, получившего в ноябре 1965 года должность заместителя главного редактора Грузинской энциклопедии. Дату своего высокого назначения он помнит твердо, был в командировке в Москве после назначения, весной 1966 года. После радостной встречи оба друга спустились в ресторан гостиницы. Теперь слово художнику:

— Был май, день Победы, салют над Москвой. К нам случайно подошли трое знакомых, и с ними была молодая девушка. Оказывается, она была внучка Сталина. (И внук был там Женя, сын старшего сына Сталина, Якова, — добавил Георгий Иванович).

Она рассказала, как жила в подвале с матерью, как Микоян дал квартиру.

Она вспомнила маму и папу. Она была плохо одета. Я раскрыл чемодан, где были подарки для моих близких. И дал их ей. Мне так жалко стало эту молодую симпатичную девушку, она училась на актрису.

— Она чуть с ума не сошла и кинулась на грудь Зурабу, — заключил рассказ Георгий Иванович.

* * *

Вернемся в Париж, на курсы, куда ходил с радостью дипломированный художник Церетели. Слушатели курсов по плану занятий посещали мастерские известных художников. В тот первый приезд в Париж произошло знакомство с Пикассо и другими художниками. Встречи с мастерами современного искусства произвели переворот в душе.

— Когда я впервые за границей посетил специальные курсы, развивающие фантазию, я понял, что это единственный путь для меня. У нас ведь как детей учат? Если видят, что ребенок фантазирует, его бьют по рукам все, начиная с родителей, кончая учителями, запрещают выдумывать.

Об учебе в Париже академик Швидковский пишет, сравнивая два метода обучения — отечественный, академический, и французский:

— Он слушал в Париже беседы и лекции — их читали художники для художников — и не мог не почувствовать столкновение казалось бы непримиримых концепций. В академии его учили все брать с натуры, стремиться воссоздать правду жизни, обобщая то, что видит натренированный глаз живописца.

Французские живописцы придерживались совсем иных взглядов. Творческую фантазию они считали основой искусства, призывали фантазировать и изобретать, искать и находить такое, которое соотносится с самой природой уже тем, что существует. Такое знакомство с иными художественными принципами расширяло мировоззрение художника.

Такое знакомство, такое лобовое столкновение концепций, на мой взгляд, могло сбить с пути всякого, кто не владел в совершенстве рисунком. Зачем годами рисовать слепки, статуи, натурщиков, копировать картины классиков, если можно этого не делать, во всем положиться на безудержную фантазию? Жесткая система обучения в академии при всех ее достоинствах не развивала врожденную фантазию. Эту задачу она оставляла каждому студенту решать самому. Но стремление искать свой путь — к выпуску из академии у многих угасает. Как часто дети гениально рисуют до того, как начинают учиться. И как мало детей сохраняют непосредственность, врожденную фантазию!

Церетели, обретя мастерство, фантазию сохранил. И развил на курсах. На его картинах она сосуществует рядом с великолепным умением рисовать. Это качество сохранил в себе Пикассо. Он прошел академическую школу, начинал как реалист, автор тематических картин, они выставлены в его музее в Барселоне. Только после академии пошел по непроторенной дороге, которая привела его к всемирной славе. Такой дорогой прошли Шагал, Дали и другие знаменитые модернисты. По их стопам пошел Церетели.

* * *

Не одна раскрепощенная фантазия дала импульс к новому витку жизни.

— За границей я понял: художник может делать все — и скульптуру, и фарфор, и витражи, и мозаику. Я видел, как Шагал делает витражи, как Пикассо занимается не только живописью, но и литьем, и росписью по фарфору, керамикой. В мастерской у Шагала и масло, и темпера, а во дворе — витражи и мозаики. Помню, как меня поразило, что Пикассо сначала рисовал и писал в ателье, потом спускался вниз в гончарную мастерскую и занимался керамикой, расписывал фарфор. Здесь же отливали скульптуры, затем он снова возвращался к своим полотнам, к мольберту. Тогда мне и захотелось самому начать работать, как они.

Главное, что я понял, общаясь с Шагалом и Пикассо, что художник свободен. Так меня не учили. Рамки нашей жизни не давали такой свободы. Я поверил, художник может все, допустимо все, любая фантазия, главное, чтобы это было талантливо, главное — не бить по рукам.

Социалистический реализм создавал стандарт мышления. Половина моей жизни прошла в годы борьбы с формалистами. А оказалось, что формалистами были сами эти борцы.

Я вернулся из Парижа готовый. И начал изучать мозаику, витраж, не переставая при этом работать, писать картины.

К сказанному выше, хочу сделать одно уточнение. В тот приезд в Париж произошла встреча только с Пикассо. Знакомство с Шагалом произошло при других обстоятельствах.

О первой встрече с Пикассо есть такая запись:

— Радостно было в мастерской Пикассо. Он меня ошеломил. Гигант, мощная личность. На меня он сильно подействовал. Нас как учили: если ты живописец — рисуй картины. Если ты скульптор — делай скульптуры. А оказывается, живописец может и лепить, и разрисовывать фарфор, и заниматься графикой.

Тогда в Париже я начал изучать мозаику. Представляешь, там в академическом курсе есть предмет, который называется "развитие фантазии". Что у нас запрещалось соцреализмом, там поощрялось, фантазируй, пробуй, делай что хочешь. Когда вернулся, стал работать заново!

Стал работать заново. Не каждый художник способен перестроиться в тридцать лет.

* * *

Витраж представилась возможность выполнить на родине отца, в Чиатуре. Первую роль монументалиста и дизайнера он исполнил в провинции. Это произошло вдали от сокурсников и профессоров. Работа дизайнера не считалась в те годы в Советском Союзе престижной, само это понятие мало кто знал, дизайнеры считались изгоями искусства.

Многозначное английское слово дизайн (design) на русский язык в наши дни переводится и трактуется энциклопедией многозначно: проектировать, чертить, задумывать, а также как проект, план, рисунок, направленные на создание художественно-промышленных изделий, художественно-осмысленной среды обитания человека. Эта деятельность влияет не только на искусство, но и на производство и потребление, на проблемы социально-политические.

Советское искусствоведение много лет боролось с дизайном из идейных соображений, как с модернизмом. Почему? Потому что на Западе этот род деятельности провозглашался "социальной силой, способной кардинально изменить общество". То есть претендовал на роль, которую играла в советском обществе партия. Не признавался дизайн еще и потому, что служил орудием в конкурентной борьбе, изменял внешний вид изделий, делал их более привлекательными для покупателя, не меняя потребительских качеств. И это было неприемлемо в СССР. Хронический дефицит товаров народного потребления при социализме, жесткая система планирования производства изделий, «ширпотреба», были не в состоянии жить по законам дизайна, постоянно пребывающего в режиме творческого поиска новой пластики, новых форм. Даже слова такого «дизайн» — не произносили в академии…

В шахтерском городе Чиатура открывали духан. То было заведение восточного типа, нечто среднее между рестораном и трактиром, где подавали блюда грузинской кухни.

Прошло двадцать лет после окончания войны, жить стало легче, голые стены можно было украшать, не рискуя головой за "архитектурные излишества". Отправили на покой Хрущева, главного борца с «излишествами». Зураб выполнил для духана витраж из матового стекла и металла. По его рисунку выковали люстры и светильники. Металлом и стеклом в академии не занимался даже восприимчивый ко всему Василий Шухаев, любивший экспериментировать, работать в разной технике на бумаге и на холсте. Но не стене. И не под потолком.

Опыт в Чиатуре вышел удачным. В фундаментальной монографии "Зураб Церетели", выходившей в Москве, об этом дебюте не упоминается, словно его не было. В биографической книге "Зураб Церетели", изданной на родине героя, духан стыдливо называется "объектом общественного питания". Однако именно там, в Чиатуре, в стенах духана, Зураб почувствовал вкус к дизайну, работе с пластичными материалами, уверовал в свои силы, понял, не боги горшки обжигают. И ждал повода, чтобы проявить себя дальше в новом качестве художника-монументалиста, художника-дизайнера, используя не только металл и стекло, но и смальту, мозаику, поразившую его воображение в парижских мастерских.

Не случайно именно Церетели в годы перестройки, когда рухнули догмы социалистического реализма, организовал и возглавил Союз дизайнеров Грузии. Впервые тогда он сам взялся за пропаганду дизайна, опубликовал статью в «Правде», органе ЦК КПСС. Он создал отделение дизайна Российской академии художеств и стал первым академиком-секретарем этого отделения, равноправного с живописью и скульптурой…

— Но мое отношение к монументализму, дизайну — живописное. Смальта это только материал. Мой подход к мозаике — через взгляд живописца. Если можешь из грязи сделать художественную форму — делай. Никто тебе мешать не должен, и если так будем поступать, то не потеряем уйму хороших художников…

* * *

Да, не тому его учили, не того от него ждали преподаватели. Вся учеба живописцев нацеливалась на "тематическую картину". Она считалась в советском искусстве наиболее важной. На лекциях по искусствоведению студентам внушалась мысль: "Советская тематическая картина — ведущая и высшая форма нашей реалистической живописи". (Цитирую по книге Р. С. Кауфман "Советская тематическая картина". Издательство Академии наук СССР, 1954 год).

Почему предпочтение отдавалось именно такой картине? В ней выражалась сталинская "правда без заднего двора". На рабочие окраины, в дома с удобствами за сараями, в коммунальные перенаселенные квартиры, заводские общежития, на обитаемые чердаки, где начал семейную жизнь Церетели, не полагалось ходить с этюдником. Все известные советские живописцы прославились тематическими картинами, за них они получали награды, премии, гонорары. Первый президент Академии художеств СССР, воссозданной после Отечественной войны, Александр Герасимов, был автором тематических картин "Праздник в колхозе", "Выступление И. В. Сталина на ХVI сьезде партии", "Сталин и Ворошилов в Кремле"… Все они репродуцировались в миллионах экземпляров, восхвалялись искусствоведами, поступали в музеи.

Сменивший Александра Герасимова на посту президента Борис Иогансон вошел в историю советского искусства "Допросом коммунистов", картиной о рабочем классе под названием на "Старом уральском заводе". Он возглавил бригаду живописцев, написавших для Кремля картину "Выступление В. И. Ленина на 3-м съезде комсомола".

Третий президент Академии, избранный на этот пост в 1962 году, Владимир Серов, тот самый, что снял с защиты "Песню о Тбилиси", заявил о себе композициями такого же свойства. Картину "В. И. Ленин провозглашает Советcкую власть" он исполнил дважды. Варианты отправили по двум адресам коммунистам Китая и в Третьяковскую галерею. "Ходоки у Ленина", "Декрет о мире", "Декрет о земле" — все из мастерской Серова отправлялись прямым ходом в музей Ленина, выставочные залы Третьяковки. Эти картины служили маяками для художников всех республик СССР. Чтобы добиться успеха, им следовало попасть в колею, проложенную Герасимовым, Иогансоном, Серовым…

В Тбилиси, следуя официальной концепции, на все республиканские и всесоюзные выставки в первую очередь отбирались тематические картины, посвященные "будням великих строек", событиям революции и гражданской войны, жизни Ленина и его соратников на Кавказе…

Профессор живописи Джапаридзе, в мастерской которого занимался Зураб, добился признания тематическими картинами. К нему отправился бывший студент за советом в преддверии большой выставки в Москве.

Пошел к профессору в новом костюме, пошитом из отреза, присланного из Франции. Из Парижа на имя жены приходили посылки с вещами, которые купить тогда невозможно было в советских универмагах ни за какие деньги.

Перед смертью Иннеса вспоминала поход мужа к профессору, связывая с ним произошедшие перемены в их жизни:

— Сшили мы Зурабу костюм. Надел он его и пошел к своему любимому учителю, большому художнику Уче Джапридзе. Это я его послала к нему домой и велела, чтоб рисунки последние с собой прихватил. Тот очень обрадовался, потому что молодой, перспективный студент вспомнил старого профессора. И подсказал ему тему, какую картину написать для выставки.

Зурабу тема очень понравилась, он пришел домой, мастерской у него тогда не было, и начал писать. Я слегла в больницу, а он все время не выходил из дому и писал картину. На выставке в Москве получил за нее первую премию. А потом и деньги пошли. И пошли, и пошли. Еще близкие люди нам очень помогали, родство у меня чудное — все необыкновенно красивые и хорошие люди.

Первая премия дополнялась золотой медалью лауреата Всесоюзной художественной выставки "На страже мира". Она прошла в Манеже.

Сюжет картины назывался так же, как выставка. На фоне мощных кавказских гор на лужайке мальчишки гоняют мяч. А в небе над крутизной хребта вырисовываются крылья радиолокационной установки, стоящей на страже мирной жизни… Ее размер был 2х3 метра.

— Стоят локаторы. Защищают небо. А новое поколение играет. Не чувствует, что есть страшное. И играет в футбол.

Эту картину Зураб исполнил темперными красками, используя все цвета, которые пришлось выбросить, когда писал дипломный "Портрет спортсмена".

— Работа интересна прежде всего СИЛОЙ ИДЕЙНОГО СОДЕРЖАНИЯ (Выделено мной. — Л. К.) — описывал картину "На страже мира" академик Швидковский. Экраны локаторов, нацеленные в небо, похожи на руки, поднятые для защиты. А дети, занятые игрой, показаны в стремительном движении и легко ассоциируются с мирной жизнью, с чем-то бесконечно далеким от тревог, горя и смерти, ставших синонимом войны. Это единство конкретного и емкого символа не что иное, как выраженный художником на полотне средствами изобразительного искусства протест против темных и злых сил в защиту всего живого и светлого на земле".

Таким языком приходилось анализировать картины советских художников тонким ценителям искусств, когда они брались за перо, чтобы написать рукопись для издательства. Иначе ее бы не приняли к печати.

"Сила идейного содержания"! Вот что ждали от Зураба власть и обслуживавшие ее искусствоведы. И не дождались.

Что не помешало руководству Союза художников СССР в 1979 году, когда Церетели баллотировался на выборах в члены-корреспонденты Академии художеств СССР, в выданной ему характеристике при перечислении его достижений сообщить академикам, что и он не чужд "ведущей и высшей форме нашей реалистической живописи".

"Из наиболее значительных живописных работ его следует отметить "Индустриальный пейзаж", «Чиатура», "Колхозная семья". Тем самым подчеркивалось, что кандидат в члены академии воспел своими пейзажами и портретами индустриализацию и коллективизацию, чем занимались без устали советские художники, поощряемые наградами и почетными званиями.

Картина "На страже мира" ушла из поля зрения автора. Где она — не знает. Эта работа принесла ему медаль. Однако не тот успех сыграл решающую роль в судьбе нашего героя, когда, по словам Иннесы: "А потом и деньги пошли. И пошли, и пошли".

* * *

Когда Зурабу после духана главный архитектор города Тбилиси предложил сделать эскизы росписи детского кинотеатра, он ни минуты не колебался, взялся и за это дело. Хотя настенной росписью не занимался, практики такой в академии не существовало.

Как его учили на курсах в Париже, взявшись за эту работу, дал простор воображению и представил стену такой, какой бы ее мог расписать ребенок. Так он сам однажды сделал в детстве, став на табуретку, когда из дома ушли взрослые… Есть у него написанная темперой на бумаге размером 60х100 картина под названием "Маленький художник". (Она датирована в альбоме "Зураб Церетели" с предисловием Нодара Джанберидзе 1965 годом.) В центре перед стеной стоит на подставке мальчик, высоко подняв большую кисть. На стене уместились гора, летящий аэроплан, ракета, нацеленная в солнце, и домики под красной крышей. Все, что поражает ребенка движением, — паровоз, влекущий разноцветные вагоны, машины, дым над трубами, — все попало на эту стену, призванную украсить кинотеатр.

Об этой картине Олег Швидковский писал:

"Художник обратился к детской фантазии, попытался запечатлеть причудливый мир ребячьих представлений, тот удивительный сплав вымысла сказки и строгой реальности, который так поражает взрослых и так естественен для воображения детей".

Кинотеатр расписать не пришлось. Однако исключительно важную роль свою эскиз оформления здания сыграл. Без него судьба художника Церетели сложилась бы возможно счастливо, но совсем по-другому.

Конец второй главы

НА БОЛЬШОЙ ДОРОГЕ.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, охватывающая период жизни от Пицунды до Адлера.

С берегов Черного моря тогда состоялся выход на берега Волги. Впереди маячили дальние берега Америки.

Но об этом — в следующей главе.

Эскиз росписи детского кинотеатра, заказанный Зурабу, всем понравился. Поэтому украшал стену кабинета главного архитектора Тбилиси, напоминая о несбывшемся проекте. У города не нашлось средств. Именно этот эскиз случайно попал на глаза московскому архитектору. Он увидел, что это шедевр. Приезжий решил познакомиться с неизвестным художником, представить его соавтору, чиновнику в ранге министра, ведавшему строительством в СССР.

Дело было летом. Автора дома не оказалось, он уехал в горы, там жил, отдыхал и писал пейзажи. Как вдруг в забытом богом горном селении приземлился военный вертолет, всполошивший горцев.

До той минуты жизнь в Тбилиси протекала без особых потрясений и планов на будущее. Когда еще раз позволят побывать в Париже? Духан в Чиатуре не грел сердце. Проект кинотеатра сорвался. Зураб все еще не состоял в членах Союза художников СССР. А не члены творческого союза не имели права сдать написанную картину в комиссионный магазин, не могли без членского билета устроить персональную выставку. Много унижений выпадало на долю молодых талантов, годами бившихся головами о стены крепости, за которой восседало руководство творческих союзов, связанное с властью.

— И вдруг однажды, как гром среди ясного неба, садится рядом со мной вертолет. Выходят из него строгие люди в военной форме и говорят:

— Вы Зураб Церетели?

— Да, я…

— Нас ждут в Пицунде!

Я тогда даже не знал, где находится Пицунда, туда ни в студенческие годы, ни в годы службы в институте не попадал. Какая этнография в реликтовой роще? Тогда Пицунда была совсем не знаменитое место.

Посадили меня в вертолет, и машина взлетела. Чувствую, по отношению молчаливых военных, что никто меня арестовывать не собирается. Но и не знаю, куда и зачем меня везут. Я тогда смотрел на жизнь очень наивными глазами. Я вообще человек доверчивый и не жду от людей подвоха, хотя никогда не забывал судьбу моего деда и родителей жены.

Летели мы недолго, приземлились в Пицунде, где ждал меня сам Посохин со своей командой. Тогда мы пожали друг другу руку, познакомились. Он рассказал мне о своей концепции.

"Смотри, Зураб, — сказал он, показывая на семь одинаковых, как яйца, корпусов, поставленных торцами к морю. — Нужно придумать, чтобы они выглядели разными". Мы поговорили. И он уехал.

И я вернулся домой на поезде. Денег на обратный билет не было. Ехал зайцем.

Быстро разработал проект, затем была выставка в Москве. Идею одобрили, как тогда полагалось. И я приехал в Пицунду работать…

Посохин дал Зурабу права главного художника. Эта новая обязанность совмещалась с обязанностями начальника оформительского цеха Художественного фонда. Он привлек к делу всех, кто с ним работал, кого знал как лучших художников Грузии.

Хрущева к тому времени насильно отправили в отставку. Разжались руки власти на горле зодчих. Они получили возможность украшать монументальными средствами фасады и интерьеры, территорию перед железобетонными корпусами, собранными из типовых деталей, как автомобили на заводе. Именно об этом мечтал развенчанный глава СССР, когда произвел насильственный переворот в строительстве, лишив города права на красоту.

Все получалось у Церетели на берегу Черного моря, будто в роли главного художника крупного комплекса он выступал прежде не раз.

Тогда он крепко стоял двумя ногами на фундаменте, заложенном в академии, институте, парижских курсах. Пригодилось знание фольклора, этнографии, археологии, мастерство живописца, детская фантазия. Пригодился пробудившийся во Франции интерес к мозаике. И опыт работы в оформительском цехе, сначала старшим мастером, затем начальником цеха.

Архитекторы были на четверть века старше художника. Они принадлежали к другому поколению, родившемуся в годы революции. Познакомились и подружились Посохин и Мндоянц в мастерской академика Алексея Щукина, автора Казанского вокзала и мавзолея Ленина. С тех пор дружили и работали вдвоем. Вместе перестроили классический особняк в Москве на Знаменке в Министерство обороны, вместе прославились Дворцом съездов в Кремле, удостоились за него Ленинской премии. Оба, пройдя школу Щусева, выступали архитекторами-художниками. Поэтому сразу по достоинству оценили художественный талант Зураба, доверили ему судьбу своего детища в Пицунде.

А тот давно ждал, чтобы показать все, на что способен. Он горел желанием по примеру Шагала и Пикассо заняться витражами, мозаикой, бронзой и эмалями, всеми пластическими материалами.

— Шагал делал витражи и мозаики, и я буду! Пикассо занимался литьем кто мне это запретит?

Любую идею Зураб мог реализовать в Пицунде — деньги и на металл, и на мозаику давали без проволочек. Когда он поступил в Академию художеств, археологи нашли в храме Пицунды мозаичный пол конца IV века. Глазам открылся орнамент, образы птиц, зверей. Древнее искусство потомки забыли. Во Франции Зураб научился делать шаблоны мозаик и витражей. Побывал тогда в мастерских молодых художников-сверстников, работавших в технике мозаики. Французы ничего от него не скрывали.

— Мне захотелось восстановить старинную технику. Похоже, что удалось. Даже премию дали. Так я начал серию скульптурно-пространственных композиций, покрытых мозаикой…

Сегодня никто бы, конечно, не посмел вторгнуться в заповедник, где произрастают реликтовые сосны, в уникальную бухту, где никогда не бушуют волны, где речка Бзыбь нанесла за тысячи лет горные камни. Но сорок лет назад защитить природу было некому. Поэтому и выросли на заповедной земле семь 14-этажных корпусов, развернутых торцами к морю, чтобы не загораживать рощу. В комплекс вошли столовая на 1300 мест, курзал, состоящий из ресторана, бара, библиотеки, бильярдной и универсального зала, где могли демонстрировать фильмы, выступать оркестры, драматические и оперные труппы. Курорт получал плавательный бассейн. Вот на каком пространстве представилась возможность проявить себя в роли главного художника.

В Пицунде Церетели работал не один, дал проявить себя многим грузинским скульпторам, художникам. Они создали большие и малые формы, исполнили чеканку, барельефы, отливки из бронзы, резьбу по дереву, керамику. Позвал талантливых и умелых творцов, не опасаясь, что кто-нибудь из них станет конкурентом, оттеснит на задний план, отнимет часть госзаказа.

Каждый из семи корпусов получил собственное имя: «Бзыбь», "Золотое руно", «Маяк», "Иверия"… Их подсказали реальный древний маяк, легенда о Золотом руне, названия местных рек, областей Грузии. Они, как темы, потянули за собой яркие образы, сюжеты, позволили индивидуализировать корпуса.

Тогда Церетели сделал первое открытие в современном искусстве. Что такое мозаика? Это разноцветные камни, керамические плитки, смальта цветное непрозрачное стекло, давно известный материал. Мозаикой, изображая все, что подсказывала натура и фантазия, украшали в далеком прошлом стены, полы зданий, жилых домов, храмов.

Зураб так и поступил. Большим мозаичным ковром в грузинском стиле завесил стену бара. Другим мозаичным ковром покрыл стену столовой, лестничную клетку холла… Так делали в античные времена в Греции и древнем Риме, во втором Риме — Константинополе. Христиане, безжалостно уничтожая мраморные статуи античных богов, мозаику не только пощадили, но и развили. Она стала, как пишут специалисты, знаком христианской культуры, распространилась по многим странам, утвердилась на Кавказе, в древней Грузии.

Казалось бы, что можно нового придумать в древнем искусстве и ремесле? Прежде мозаика никогда не отрывалась от архитектуры, существовала на стенах и полах. Нет здания — нет мозаики. Церетели дал ей свободу, самостоятельную роль. На территории курорта создал девять монументальных картин из мозаики. Они заполняли плоскость стен, расположенные среди зелени у башен пансионатов.

На стенах он мог бы по примеру других курортов создать композиции на тему: "Граждане СССР имеют право на отдых". Сколько их до него размножили на просторах необъятного Советского Союза? А что все увидели?

На одной стенке поднялось над морем "Древо жизни", волнующее воображение людей с библейских времен. Его образ дан в книге Бытия: "И произрастил господь Бог из земли всякое древо, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди Рая, и древо познания Добра и Зла". Нужно было обладать мужеством, чтобы в стране воинствующих безбожников взять и представить этот библейский образ, не страшась упреков в религиозной пропаганде. То было первое "древо жизни", посаженное Зурабом на земле.

На других стенках засияли образы, подсказанные наследием предков и фантазией:

"По своему очертанию фигурная стенка, покрытая условными изображениями, напоминающих морских животных, похожа на гигантского спрута, выбравшегося на берег", — так описывает одну из стенок Олег Швидковский, зная, что раньше публики книги читают цензоры. Нечто большее увидел Слава Лен, анализировавший этот "пластический объект" в бесцензурном пространстве России:

""Спрут" есть первый открыто демонстрируемый в СССР шедевр абстракционизма. На фоне темно-зеленой сосны абстракционизм картины «Спрут» не только очевиден, но и вызывающ". Более того, этот искусствовед увидел на стенках Пицунды — первый прорыв в эстетику постмодернизма, культивирующей такие пластические объекты.

Открытием в искусстве стали стены-панно, покрытые мозаикой. На фоне древних сосен возникли распластанные по земле изваяния, покрытые смальтой, цветными камешками. Они представляют "Солнце и Луну", "Морской мир", фантастические существа. И изображены так, как рисовали художники древнего мира, как рисуют современные дети. Одну из бетонных стен Церетели покрыл розово-голубой смальтой и запечатлел на ней «Голубя». Мне этот голубок напоминает курочек Шагала на его всем известных картинах.

В Пицунде под рукой Зураба зазвенел металл. Эмблемы каждого из семи корпусов отчеканил. На стену морского вокзала взгромоздил якоря, цепи и прочие морские атрибуты. "Его композиция построена на чередовании сгущений и разрежений, сочетании горизонтальных и вертикальных элементов", — так описывал ее советский искусствовед.

"Инсталляция из предметов корабельного обихода — якорей, канатов и т. п. построена у Морского вокзала — это первая публично демонстрируемая инсталляция в СССР", — такие достоинства обнаружил в той давней композиции искусствовед современной формации, обосновывая выдвинутый им тезис: "Церетели — постмодернист номер один".

На другой стене возник чеканный медный горельеф. Боги и герои, лошадь и колесо, капитель и театральные маски напоминали каждому, кто входил в административный корпус, об античном прошлом Пицунды. Там же на курорте Зураб создал стеклянный витраж, доказав всем и самому себе, что может работать и с этим пластическим материалом.

— В один прекрасный день летом у причала остановился катер. С него сошел на берег мужчина в белой рубашке, загорелый и подтянутый. Поздоровался со строителями и со мной:

— Косыгин, Алексей Николаевич…

Посмотрел вокруг и говорит, не кажется ли вам, что здесь надо еще один этаж добивать?

Я сам хотел именно это предложить, но не думал, что со мной кто-то мог бы согласиться…

Пицунда дала возможность контактировать со многими известными людьми. Когда я стоял на лесах и делал мозаику большую, то заметил, что два дня подряд какие-то интеллигентные люди, красиво одетые, с отдохнувшими лицами смотрят, как я работаю. На второй день подошел человек в летах и попросил спуститься. Он познакомил меня с Кулиджановым. Рядом стоял Герасимов с Макаровой, супругой, Фурцева с Фирюбиным, супругом. Она министр культуры, он заместитель министра иностранных дел. Я на черном цементе работал, у меня руки и лицо стали черные. Тогда Герасимов мне сказал: "Ты похож на негра-гинеколога". И все засмеялись. А потом сделали серьезное предложение:

— Хотим вас попросить оформить Дом кино на Васильевской улице в Москве.

Я приехал, и все там сделал. То была интересная работа. Что там осталось от нее, не знаю, давно там не был.

На открытии Дома кино собралось много народу. Устроили банкет. Меня заранее предупредили, что придет Фурцева. Я сделал двенадцать сувениров для почетных гостей из меди. Среди них большой крест на цепочке. Взял у официантов поднос, положил все сувениры и подошел к Фурцевой. Прошу выбрать, что ей больше всего нравится. Она выбрала крест и повесила его себе на шею. А когда закончился банкет и все вышли в залы, она взяла меня под руку. Народ большими глазами смотрит. Идет Фурцева и ведет под руку меня, молодого художника.

Идея Хрущева была воплощена, когда сам Никита Сергеевич доживал свой век на даче, тайком диктуя воспоминания. Курорт открыли при новом правительстве Брежнева в 1967 году. Тогда еще бы мог получить главный художник Пицунды первую Ленинскую премию. К этому все шло, приезжали эксперты, восхищались увиденным. Но вмешалась в планы комитета по Ленинским премиям стихия. Очевидно, при сооружении комплекса строители, добывая песок, разрушили естественные барьеры, преграждавшие Черному морю выход на берег. Во время шторма разбушевавшиеся волны ворвались в корпуса и похозяйничали там, отомстив людям за ущерб природе. Такого прежде никогда не наблюдалось. Пришлось уродовать берег бетонными волнорезами. А архитекторы, художники и строители остались без наград.

— В Пицунде я жил в долгах. Долго не мог их отдать. Взял деньги под проценты, сумма долга росла. А когда приехал бухгалтер и привез гонорар — я обалдел. Рассчитался со всеми, и большие деньги остались. Звоню в Москву друзьям. "Что вы там делаете?" — "Вот мы сидим, пьем последнее белое «Цинандали», которое ты оставил. Пьем. Дождь идет, слякоть ля-ля-ля…" Там была Таня Щапова, умнейшая интеллигентнейшая женщина, жена академика, Лиля, жена Бернеса, Галя Хелевская, диктор, и многие. Я сказал: "Давайте, приезжайте. Я получил гонорар!" — кричал. Они приехали, я днем работал, они отдыхали, хорошо, я помню в белых юбках, белых джинсах, красивые. И давай гулять в разных местах, интересно вечер проводили.

На мой вопрос, что за Галя часто фигурирует на портретах, не Хелевская ли это, я получил такой ответ:

— Объясню. В Москве, с кем бы ни знакомился, везде была Галя, Таня или Наташа. Чаще всего Галя…

…В возрасте Христа, спустя девять лет после окончания академии приняли Церетели в члены Союза художников СССР. Республика присвоила ему звание заслуженного художника Грузинской ССР. И тогда же состоялась первая персональная выставка картин в Тбилиси.

* * *

При Брежневе набрал невиданную прежде силу культ Ленина. В честь "столетия со дня рождения основателя КПСС и СССР" по всей стране, начиная от Кремля, ставились памятники. А в Ульяновске, на родине Ильича, создавался мемориал невиданного масштаба. В город пригласили известных советских архитекторов, художников и скульпторов. Грузия делегировала Зураба. Таким образом, он попал в когорту избранных и вышел со своими монументальными работами за пределы Кавказа на просторы России.

Новое предложение поступило от известного московского архитектора Бориса Мезенцева, пользовавшегося большим уважением в профессиональной среде. Его называли в одном лице "ученым, зодчим, художником и философом". Мезенцев хорошо рисовал, писал пейзажи Подмосковья. В молодости мечтал строить театры. Пришлось сооружать вокзалы, разрушенные во время войны. Мезенцеву дали построить в Москве высотное здание на Садовом кольце, вблизи трех вокзалов. За эту высотку удостоили Сталинской премии. Ленинскую премию присудили за мемориал в бывшем Симбирске — Ульяновске.

Там, над крутым обрывом Волги, легендарным Венцом, подняли высотную гостиницу «Венец». Рядом с ней Мезенцев запроектировал водный бассейн. Его чашу поручил художественно осмыслить Церетели. Его высокая репутация к тому времени в кругах московских архитекторов сложилась окончательно. Прибыв на ударную стройку, Зураб предложил сделать бассейн больше. Мезенцев согласился. Стенки чаши протянулись на сорок с лишним метров в длину и пятнадцать — в ширину, зеркало бассейна достигло 651 квадратного метра. Церетели задумал заполнить дно бассейна мозаикой, она оказалась, таким образом, под водой, чего до Церетели никто не делал.

Мемориал дружно строили все республики Советского Союза. Каждая из них преподносила родине Ленина подарок. Из Грузии дар прибыл на грузовиках. Он состоял из 651 плиты. Каждая из них равнялась 1 квадратному метру. И на каждой помещалась мозаичная картина. Все, по словам Зураба, на одну тему: «Рыбки». Любого, кто попытался бы нарисовать 651 рыбу, подстерегала опасность однообразия, повторения. Но она миновала бывшего слушателя курсов по развитию фантазии. Ни одна из «рыбок» не повторяла другую. Не похожи друг на друга и композиции, составленные на одной плите из нескольких морских существ. То были некие вымышленные фигуры, напоминавшие крабов, осьминогов, золотых рыбок, подводных черепах, китов и тюленей, морских звезд. Дав волю воображению, он рисовал их, как дети, не заботясь о точном следовании натуре. Под слоем воды сотни картинок образовали фантастический "Морской мир".

Велико было удивление местного партийного руководства, когда его взору рядом с домами, где родился и жил Володя Ульянов, рядом с монументальным музеем Ленина, напоминающим большой собор, предстала картина морского дна. Она не была связана с генеральной концепцией мемориала. Из Ульяновска последовала жалоба на автора "Морского мира" в ЦК партии. Пришлось ему впервые отправиться для объяснения на Старую площадь.

По словам Зураба дело обстояло так:

— Когда меня пригласили в Ульяновск, я сделал огромнейшее зеркало воды с морским миром, в котором это здание, этот «Венец» отражается, как бы поднимается. Это отражение уже романтика. И архитектура выигрывает. Под водой, если облицевать дно мрамором, что получится? Бани. Я сделал мозаики, морской мир. Ну, сразу соответствующая реакция. Вскочил этот из горкома или обкома. Шум. Как я работал? Один работал. Не потому, что хотел что-то припрятать. Я во что верю, туда и шагаю. Одному быстрее. Вот докладываю: "Все! Закончил". Думаю, сейчас аплодировать будут. Днями и ночами работал. Снимаю полотно. И вижу, этот из обкома сначала покраснел, потом побледнел. Машет. Кричит. Не понравились ему там рыбки, осьминоги. "А что должно быть?", — спрашиваю. "Революция!" — кричит, — Ленин идет!" Все стоят испуганные. Я сел в самолет и улетел оттуда. Анекдот. Он побежал Суслову жаловаться. Я объяснил, что этот деятель революцию под водой предлагает. Как можно революцию под водой делать? Вроде выпутался успешно.

Московское руководство оказалось либеральнее ульяновского, «рыбки» остались плавать под водой. Более того, за "Морской мир" и за мозаики, выполненные в Тбилиси, Зураб Константинович Церетели получил первую правительственную награду — Государственную премию СССР.

* * *

О каких работах в Тбилиси шла речь в постановлении о Государственной премии? После духана в Чиатуре и ресторана в Пицунде поручили в родном городе оформить ресторан «Арагви». Он построен в парке в стиле, утвердившемся по всему СССР. После "сталинского ампира" зодчество вдохновлялась некогда преданными проклятиями идеями конструктивизма. Фасады зданий лишилось привычных деталей классики. Образ создавался геометрическими формами. Чтобы обогатить плоские одноцветные стены, Зураб исполнил две крупные мозаики, одну — на главном фасаде ресторана, другую в большом зале. А третью — поместил на дне водного бассейна, как в Ульяновске. Впервые представилась возможность исполнить в интерьере мозаики с размахом — полотно стены зала равнялось120 квадратным метрам. Мозаики сыграли роль моста между архитектурой и искусством. Они стали равнозначными величинами, дополняющими друг друга.

На стене зала повис от пола до потолка орнаментальный ковер. Среди веток винограда три добродушных пучеглазых игрушечных бычка волокли на телеге громадный грузинский кувшин — квери. Как подсказывало воображение, не пустой, а залитый до краев вином, красным, как стенки кувшина. Эта комическая сцена вызывала невольную улыбку. В этой картине вырвался на свободу природный юмор Зураба, проявился грузинский характер, дарованный природой и землей, где всем всего тогда хватало — солнца, фруктов и вина. Вид циклопического кувшина-квери вызывал желание быстрее сесть за стол, разлить по бокалам доброе вино, какое пили во времена езды на быках. На стенке сосуда сиял диск со свастикой, символизирующей солнце. Она не раз попадала на глаза во время экспедиций с этнографами. За такую свастику в Москве автору бы пришлось держать ответ. В духане в глубокой провинции такая вольность сошла с рук.

А вокруг солнца летали равноконечные кресты, радовавшие сердце христиан со времен святой Нины, принесшей грузинам Крест. И крестам на стене вряд ли в московском ресторане дали бы ход. Вся эта абсолютно безыдейная картина называлась вполне приемлемым для советской власти названием — «Урожай»!

Не более идейно-выдержанной выглядела мозаика на фасаде под названием «Солнце». На стене царили сразу три светила, окруженные теми же крестами.

* * *

Другой фронт работ открылся Зурабу в Тбилиси на стенах Дворца культуры профсоюзов. Его построили в новом районе Сабуртало, наподобие московских Черемушек. Кругом виднелись типовые дома. Среди них главенствовал трехэтажный прямоугольник, увенчанный массивным кубом. Образ дворца создавался сочетанием двух геометрических фигур. Никаких овалов, колонн, портиков, канувших в Лету вместе с "архитектурными излишествами". Главный зал помещался как раз в кубе. Его фасады со всех четырех сторон опоясала яркая мозаика площадью 550 метров! И у нее есть вполне выдержанное в духе времени официальное название: "Человек, труд — смысл и красота бытия". Дворец трудящихся финансировался профсоюзами, "школой коммунизма", по словам Ленина. Однако никаких привычных символов труда, серпов с молотами, никаких тружеников на мозаиках нет. Водят хороводы забавные зверушки, игрушечные человечки, скачут всадники под лучами хвостатых небесных звезд, напоминающих морские… Держит над головой на вытянутых руках силач яркое солнце и в его ядре клубится знакомая нам языческая свастика. Крестов на этой мозаике нет, вряд ли бы профсоюзные хозяева дворца допустили такую религиозную пропаганду.

Подобного всплеска фантазии, потока столь безыдейных образов не наблюдалось прежде в монументальном искусстве социалистического реализма. В таком же стиле предстал под сводами дворца большой витраж, измеряемый, как мозаики, сотнями квадратных метров. Впервые цветные стекла вставлены здесь в массивный бетонный рельеф каркаса, чего не делали в средние века, когда витражи украшали церкви. Во дворце свет пробивался сквозь стену витража и окрашивал танцующих разноцветных оленей.

Масштабы мозаик и витража наводили на мысль, что Церетели встает в ряд с художниками Латинской Америки, обогативших мировое искусство мозаиками на фасадах крупных общественных зданий. Там правительства выходивших на мировую арену государств Нового Света предоставляли художникам стены министерств, университетов, театров и дворцов для росписей. Они поразили масштабом и темпераментом Европу.

В Тбилиси украшать стены общественных зданий начал Церетели в числе первых. До него в Москве станцию метро «Новослободская» Павел Корин украсил витражами, играющими в подземном зале роль окон. А у Церетели — витраж на всю стену. Разноцветное стекло не только пропускало свет, но и создавало яркие образы.

Когда Церетели покрывал мозаикой стены в Пицунде, Михаил Посохин строил в Москве кинотеатр «Октябрь» на Новом Арбате. Над его прямоугольником, как над Дворцом профсоюзов, высится куб. Архитектор поручил московским художникам Андронову и Васнецову покрыть этот куб мозаикой на тему «Октябрь». Что они и сделали в свойственном им "суровом стиле". На кроваво-красном фоне "человек с ружьем" и "пламенные революционеры" берут власть в мозолистые руки. "Суровый стиль" пришел на смену сталинскому реализму. Образы пышущих здоровьем колхозниц и улыбчивых рабочих с усами, как у моржей, сменили романтики революции и гражданской войны, покорители целины и космоса, первопроходцы тайги, геологи и буровики… Поколение живописцев поддалось влиянию "сурового стиля". А Зураб словно жил в другую эпоху. Он выглядел белой вороной в стае черных воронов "сурового стиля". Его яркая поразительная безыдейность нашла себе пути-дороги не только на Черноморском побережье, в Тбилиси, но и на родине Ильича. И удостоилась за это, как мы знаем, Государственной премии.

* * *

С чердака на проспекте Чавчавадзе семья Церетели переехала в отдельную двухкомнатную квартиру на улице Барнов, куда слала вызов тетя Лиля из Парижа. В пригороде Багеби Иннеса унаследовала дачу писателя Шалвы Дадиани. Эту сравнительно небольшую дачу Зураб, как мы знаем, перестроил в просторный дом. Еще одну квартиру (то был редчайший в стране случай) прописанный постоянно в Тбилиси гражданин СССР получил в Москве. Чему посодействовал влиятельный соавтор — Михаил Посохин. Квартира оказалась не где-нибудь на окраине, на Тверском бульваре.

— Я очень люблю Тверской бульвар. Пыльно, грязно, постоянный шум машин под окнами. А я там был счастлив. Да и сейчас иногда прихожу на этот бульвар. (Это признание недавних дней).

Таким образом, стал Церетели полноправным москвичом. Вечерами ходил в лучшие рестораны, Дом кино на Васильевской улице, в «Современник», и в театр на Таганке. Ходил не один, с друзьями, людьми своего круга. Кто они?

Известный актер Таганки шестидесятых годов Борис Хмельницкий, вспоминая о тех днях, рассказал:

— Нам не стыдно было послушать мнение умных людей, всех тех, кто приходил на репетиции и премьеры. Сейчас этого нет. А умных людей послушать очень полезно. Бывало, сидишь в компании: Ахмадулина, Мессерер, Салахов, Церетели… Сидишь и кайфуешь…

"Кайфовал" Зураб с Владимиром Высоцким. И как!

— Однажды мы с Высоцким в Ленинград ездили! В Доме кино встретил я его в компании двух красивых актрис. Он обрадовался и говорит: "Зурабчик, поехали с нами! У папы Наташи сегодня день рождения. Поехали с нами!" А они все уже тепленькие. Ну, говорю, поехали. Сажусь за руль спортивного «Мерседеса» Володи, а куда ехать, не знаю. Он руководит, направо, налево, прямо. На трассу выходим, в Ленинград едем! Ладно, пусть будет Ленинград. Высоцкий с девушками сзади заснул. А я все еду и еду. Нет этого Ленинграда! Я же не знал, что он так далеко! Под утро приехали. Бужу Высоцкого и девушек. Они назвали адрес. Входим в квартиру. А там все пьяные вдребезги валяются. Высоцкий взял гитару, стал играть, и кто-то спросонья на него наорал. Ах, так! Ладно! Едем обратно! Я снова за руль. Сейчас бы, наверное, не выдержал такой езды, а тогда столько энергии было, что даже не заметил, как в Москву вернулись…

Дружил с Андреем Вознесенским. С ним познакомился в Пицунде. Все московские друзья относятся к поколению, которое вошло в историю как «шестидесятники». Они не были диссидентами, не пытались свергнуть советскую власть, заменить социализм капитализмом. Андрей Вознесенский, когда его публично на собрании интеллигенции распинал Хрущев, восклицал: "Я не могу жить без коммунизма!" Они лишь мечтали, чтобы социализм был с человеческим лицом, не запрещал издавать книги, ставить спектакли, ездить за границу…

* * *

В том году, когда Зураб Церетели получил первую Государственную премию, Владимир Высоцкий женился на французской актрисе русского происхождения Марине Влади. Свадьба в Москве состоялась не в ресторане, как можно бы предположить, не в театре, где артист играл главные роли и был в доверительных отношениях с Юрием Любимовым, главным режиссером. Собрались друзья в квартире, которую сняли молодые, по словам Церетели, в высотном доме на Котельнической набережной. На столе стояли бутылки шампанского, яблочный пирог домашнего приготовления, который испекла Лиля Митта, жена известного кинорежиссера. За столом сидели — ее муж Александр Митта, главный режиссер театра на Таганке Юрий Любимов и его жена, кинозвезда и актриса театра Людмила Целиковская, Андрей Вознесенский и его жена писательница Зоя Богуславская. Жених играл на гитаре и пел, но как-то не очень весело.

Андрей Вознесенский в мемуарах, вышедших в 2002 году, так вспоминает об этой свадьбе:

— Он был деликатен в жизни. Он мог бы закатить свадьбу на Манежной площади — все равно не хватило бы мест. Помню, он подошел и торжественно-иронически произнес: "Имею честь пригласить вас с Зоей на свадьбу, которая состоится 13 мая 1970 года. Будут только свои". На торжестве в снятой накануне однокомнатной квартирке на Фрунзенской набережной, за один день превращенной Мариной Влади в уютное гнездышко, мы встретили лишь Ю. Любимова, Л. Целиковскую, В. Абдулова, режиссера Митту с женой Люсей, изготовившей сказочно роскошный пирог. Владимир был светлогрустен, молчал, ничего не пригубил.

Зураб Церетели вспоминает, как мы с ним в складчину скинулись на несколько бутылок шампанского. Трудно сейчас представить, как не богаты мы были. Потом молодожены по приглашению Зураба уехали в путешествие по Грузии.

Посмотрев на грустное застолье, Зураб предложил:

— Полетим ко мне, сыграем там свадьбу с музыкой!

Что и сделали, собравшись быстро, не думая о загранпаспортах и визах, деньгах на дорогу в оба конца, о гостиницах. Все взяла на себя "приглашающая сторона".

— У меня такой характер, что как будто я был виноват, что в Москве такая жизнь, такая свадьба. Поэтому предложил улететь в Тбилиси, там у меня было больше возможностей. И мы улетели на две недели. Это была не свадьба, а народный праздник. В Тбилиси полюбили и Высоцкого, и Марину. Это были уникальнейшие дни и вечера. Как соревнование: Высоцкий поет, играет, гости поют и играют, Марина смеется…

Пошли мы все к Ладо Гудиашвили, в молодости он прошел школу в Париже. Ладо много рассказал тогда о парижской жизни, различные истории про отца Марины. Гудиашвили вынес старую фотографию, на ней был среди друзей молодой отец Марины. Она от радости заплакала…

Фотографии той свадьбы мне в руки не попали. По описаниям Марины Влади и рассказам хозяина дома, застолье выглядело так. Гости сели за раздвижной старинный стол, его называют за множество ног «сороконожка». Жених и невеста в белом восседали в торце стола, уставленного блюдами на серебряных подносах. Хрустальные стаканы использовались для воды. Вино наливали в рог, его следовало опустошать до дна. Невеста пила раз за разом. Жених весь вечер после каждого тоста подносил рог к губам и отдавал стоящему за его спиной рослому молодому грузину. Высоцкий дал зарок невесте — не пить, чтобы не сорваться с тормозов и войти в запой, к чему был, к несчастью, пристрастен. Страж за спиной, поражая жениха и невесту, выпивал за дорогого гостя, твердо стоял всю свадьбу на ногах.

…В наступившей тишине тамада произнес первый в грузинском духе витиеватый тост, неподготовленного гостя разивший наповал:

— Пусть сколотят ваш гроб из досок, сделанных из того дуба, который мы сажаем сегодня в день вашей свадьбы!

Музыка не смолкала. Пел грузинский хор на многие голоса. Ни один народ в мире так не поет, не может. Знатоки понимают, какое это чудо. Высоцкий был в ударе. В разгар веселья Марина ударила ногой о ножку стола, и он прогнулся… На пол полетели со звоном хрусталь, бокалы, рюмки, княжеская фамильная посуда. Чтобы исправить положение, Зураб стянул скатерть и добил все оставшееся на столе стекло со словами: "На счастье!"

Этот эпизод Марина в мемуарах "Владимир, или Прерванный полет", написанных в форме писем к покойному мужу, представляет в другой версии:

— Когда к концу вечера ты неловким движением задеваешь стол, падает его выдвижная часть и разбивается дорогая посуда, мы просто не знаем, куда деваться от стыда. В ответ на наши смущенные извинения хозяин дома широким жестом смахивает на пол всю оставшуюся на нем посуду. Потом по-королевски дает распоряжение снова накрыть стол. Из кухни приносят мясо, дичь, пироги. Последние осколки в мгновение ока убираются молчаливыми ловкими женщинами. Тамада говорит:

— Тем лучше, начнем сначала!

На той свадьбе один из гостей произнес тост, заставивший невесту сжать руку побледневшему жениху, чтобы тот сдержал гнев.

— Забудем ли выпить за нашего великого Сталина!

Знал ли гость о погибшем по воле "великого Сталина" дедушке Зураба, убитых родителях Иннесы, сидевшей за столом рядом с невестой?

Грозовую тучу рассеял Зураб. Он взял из рук смутившегося гостя рог, медленно выпил вино и дал знак хору. Мужчины дивным образом многоголосием — исполнили старинную печальную песню, как могут петь только грузины.

Свадьба гуляла, пока не запели петухи. В спальне молодых ждал сюрприз. На полу хозяин дома выложил из фруктов натюрморт. Другой сюрприз сделал Сергей Параджанов, подарив старинную шаль, лежавшую на постели. Высоцкий и Влади тогда не спешили ни на съемку, ни в театр. В их распоряжении была квартира и дом, заполненный цветами и фруктами. Свет и тепло, зелень гор и синь неба дополняли картину недолгого счастья…

Тогда Церетели не сделал портрет Высоцкого. Написал натюрморт "Гитара Высоцкого". Она стояла, прислоненная к стулу. Эта картина обгорела во время пожара, устроенного в московской мастерской на Тверском бульваре…

— Еще был случай после свадьбы. Я за Высоцкого дрался. Сидели в ресторане. Он с Мариной. Я один. За соседним столиком какие-то шесть уголовников. Один из них повадился подходить к Высоцкому и что-то ему шептать на ухо. Сначала я не понял в чем дело, потом расслышал, он гадости в адрес Марины говорил. Володю на драку провоцировал. Во мне все вскипело, схватил стул и как дал наглецу по башке. У меня в руках только спинка от стула осталась. Наверное, нас могли убить — тех же шестеро было. Спасло нас то, что в ресторане братья Мерианашвили, воры в законе, сидели. Мы их не знали, но они знали нас, заступились, трогать не велели.

Десять лет длился брак друга, погибшего не от вина, которого не пил на свадьбе, не от водки, ему противопоказанной. От более страшного яда, наркотиков…

Вспоминая о тех днях, когда Москва хоронила Высоцкого, Михаил Шемякин рассказал:

— В свое время Высоцкий очень был дружен с Церетели, и тот ему помогал. Когда Высоцкий умер, оказалось, что он должен был Зурабу большую сумму. Мы собрали деньги и принесли ему. Он, когда нас увидел, пришел в неописуемую ярость, просто побагровел: "Это мои дела с Володей, и не он мне должен, а все мы ему должны!" И выгнал нас всех.

Эта история, по словам Церетели, выглядит так:

— Однажды он занял у меня крупную сумму, а вернуть все не мог — не получалось. Дней за десять до смерти я встретил его в Доме кино. "Зураб, скоро получу гонорар, и все отдам!" Я руками замахал, какие счеты между нами?! Но Володя твердо сказал тогда: "Верну!" Не успел. Умер. И что вы думаете? Через какое-то время ко мне пришли два актера с Таганки и принесли большой сверток с деньгами. Оказывается, Володя, оставил список тех, кому должен, и я там шел под первым номером. Даже после смерти оставаться должником не хотел. Деньги, конечно, брать не стал. Отдал семье.

Портрет друга Владимира Высоцкого отлит в бронзе в 2001 году. В руках у него гитара. Ногой он опирается на тот стул, что стоял в комнате, когда пел, как вспоминает его старый друг: "Радостно!"

* * *

По советским понятиям Церетели считался состоятельным человеком. В среде творческой интеллигенции преуспевали сочинители популярных песен, композиторы, писавшие музыку к фильмам, драматурги идущих по стране пьес… Счетов в иностранных банках, яхт, замков, самолетов ни у кого не было. Однако дачи деревянные, «Волги», не продававшиеся в магазинах, крупные (десятки, сотни тысяч рублей) счета в сберегательной кассе наличествовали.

В ряды этих счастливцев попал и наш художник. Вокруг его имени начали рождаться легенды, имевшие некоторое реальное основание, как мы убедились на примере свадьбы с битьем хрусталя.

О другом эпизоде поведал биограф Нугзар Церетели. Дело было в том году, когда состоялась грузинская свадьба Высоцкого. Тогда к Зурабу, а он все еще продолжал заниматься украшением растущей Пицунды, приехали два товарища, и в их числе биограф. Они сели за стол без Зураба и долго его ждали. Попировать с ними он смог поздно вечером, когда дал отдых рабочим. В ресторан привел за собой знакомых, художников и искусствоведов, приехавших посмотреть на дела его рук, о которых пошла молва.

В конце кутежа, где восседало двенадцать человек, на столе появился набор из трех бутылок марочного коньяка, стоивший значительной части месячной зарплаты советского служащего. Вот тогда Нугзар, поэт-переводчик, решил перещеголять друга, когда тот ушел оплачивать счет. И попросил официанта принести еще дюжину коньячных наборов в подарок каждому гостю. Но в легенду Нугзар не попал. И этот счет Зураб, увидев сюрприз, взял на себя.

Тогда он твердо знал, деньги у него не переведутся. На следующий день с утра пораньше вернулся к делам, а его друзья продолжали допивать марочный коньяк в номере гостиницы. Это обстоятельство, на мой взгляд, объясняет, почему Зураб Константинович на жизненной дистанции далеко обошел друзей юности — никто из них столько не работал, как он. Трудоголизм оказался сильнее алкоголизма. И никотина. Когда почувствовал, что курительная трубка мешает держать в руке карандаши и кисть, то выбросил ее. С тех пор не курит.

* * *

Кроме «Арагви» и Дворца профсоюзов появился другой большой заказ. На окраине Тбилиси на загородном шоссе протянулась железобетонная коробка автовокзала. Отсюда расходились маршруты в большие и малые города. Тогда в СССР на автобусах можно было пересечь при желании всю страну от Балтики до Тихого океана. И тот заказ пришелся на здание, сооруженное вдали от исторического центра. Проектировал здание Шота Кавлашвили, тот самый Шота, что поручил роспись детского кинотеатра… Архитектура вокзала и здесь была без затей: двухэтажный прямоугольник с застекленными фасадами и галереей для пассажиров.

И вдруг на плоской глухой стене засияла мозаика, которая в документах называлась "История транспорта". И здесь приверженец фантазии остался верен себе. Когда перед глазами приемной комиссии предстал завершенный фасад, то никакой декларированной "истории транспорта" никто не увидел. Ее олицетворяли разнокалиберные колеса телег со спицами. И застрявшие в невообразимой пробке машины без водителей, повозки без всадников. Они напоминали авто и коляски, которые бегали по городу в детстве автора, пугая прохожих кваканьем клаксонов и криками ямщиков. Казалось, роспись делал ребенок, а не выпускник Академии художеств. Сверху на всю эту толчею спускались на разрисованных парашютах крохотные человечки, какими их изображают в детском саду.

Площадь мозаики равнялась 240 квадратным метрам. "История транспорта" появилась вслед за «Урожаем» и «Трудом». Эти мозаики со столь социально-значимыми названиями дали основание советским искусствоведам сравнить их с росписями монументалистов Мексики, тяготевших к коммунизму. Их творчество, что ставилось им в заслугу советскими искусствоведами, "по праву стало синонимом борющегося искусства, несущего народным массам передовые идеи социального обновления, отстаивающего достоинство человеческой личности, ее право на свободу и просвещение". Фрески восхвалялись за "любование пафосом труда", "утверждение революционной борьбы" и подобные достоинства, ценимые трубадурами социалистического реализма.

Ничего подобного нет на любой мозаике нашего героя, будь то в столице Грузии, будь то на родине Ильича. Никакой "революционной борьбы" и "передовых идей", под которыми, конечно, подразумевались идеи коммунизма. Никогда не любовался Зураб "пафосом труда", хотя сам трудится как вол, попавший на его мозаики. Любовался он красотой природы и человека, подшучивал над всем, что видел, выражая свою любовь и юмор в форме детского рисунка. И в каждой росписи, в каждой картине прятал свое блистательное умение рисовать натуру с точностью, равной фотографической.

Как удавалось в годы, когда от каждой большой картины требовались идейность, верность канонам партийного искусства — обходить догмы? По-видимому, сыграла роль отдаленность новостроек Тбилиси от всевидящего ока Москвы. Желание местной власти как-то проявить себя независимо от указаний "старшего брата". Да и в столице СССР потеплело. Никто в Тбилиси из Академии художеств СССР больше не приезжал, чтобы снять с защиты картины дипломников за «формализм».

В мозаику автовокзала Зураб внес рельеф, поразивший новшеством специалистов. Как пишет академик Олег Швидковский: "Мозаика автовокзала особенно монументальна и пластична, что достигается введением в мозаичную плоскость рельефа. Кажется, что панно не выложено из крохотных кусочков смальты по бетонной поверхности, а вырублено из куска ярко-красного камня".

Колеса и машины то выступали, то уходили в стену, цветная смальта наносилась на рельеф, мозаика приобретала все более объемную форму. То был еще один шаг к открытию, которое принесло Церетели мировую известность. Это случилось спустя год на берегу Черного моря…

* * *

Как отразил излюбленную советскими художниками тему «Труда» наш монументалист, мы знаем. Возникает вопрос — как ему удалось обойтись без образов вождей, тружеников заводов и полей? Очевидно, потому, что слишком много было желающих взяться за эту и другие выигрышные и хорошо оплачиваемые темы. В конкуренцию с ними Церетели не вступал.

В то самое время, когда он занимался фресками автовокзала, в столице Грузии создавался Парк Победы. Идею триумфа в войне олицетворяла «Родина-Мать», как то было принято повсеместно в СССР. Громадную фигуру установили на вершине горы. С нее спускались широкие каменные ступени. По ним скатывались волны фонтанов. Там, где поток впадал в чашу бассейна, Церетели протянул на подпорной стенке гирлянду красных фигур разной формы, напоминающих не то книги, не то флаги. В центре этой развески выделяется красно-оранжевый круг на картуше — щите со срезанными углами. Эту гирлянду можно трактовать как знамена, озаренные лучами солнца Победы.

* * *

После Пицунды поступил крупный заказ от профсоюзов, в СССР они владели санаториями, домами отдыха и пансионатами на одной шестой земного шара.

— Привезли меня в Сочи. Посадили в «Чайку» и доставили в Адлер. Показали территорию и попросили — дайте ваши предложения. Я разделил территорию для взрослых и детей. Придумал «Коралл». Мое предложение утвердили. Там я был не только главный художник. Но и главный исполнитель. Идеолог. Работал два с половиной года. Очень много сделал.

С утра вставал и работал до четырех часов. Потом рисовал.

Там после Посохина и Мезенцева поджидало знакомство с другим лидером советской архитектуры профессором Московского архитектурного института Анатолием Полянским.

Много лет архитектор руководил «Курортпроектом». Этому архитектурному институту профсоюзы заказали крупную здравницу в Адлере. На южном берегу Крыма этот захолустный уголок уступал всем другим известным здравницам. Возле поселка горы отходили от моря, а между ними простиралась ничем не заполненная земля, прочерченная железной дорогой и шоссе. На ней разместился комплекс пансионатов на 8 тысяч мест, больше чем в Пицунде. Часть тех зданий была приземистая — в форме прямоугольных плашек. Часть высотная, прямоугольной формы. Архитекторы между собой прозвали их торчками. Сочетание торчков и плашек создавало образ масштабной советской здравницы, доказывающей всему миру один из постулатов Конституции: "Граждане СССР имеют право на отдых".

Как в Пицунде, и здесь все корпуса — одинаковые. Эту ситуацию усугублял унылый участок земли, в сущности, большой пустырь. Проектанты понимали, необходим художник, чтобы обогатить убогий пейзаж и преодолеть однообразие архитектуры, приблизить ее к людям, внести краски в одноцветную картину из стекла и бетона. Они отдали Зурабу в полное распоряжение пространство между разбросанными по принципу "свободной планировки" корпусами.

Чем заполнить пространство, чем облагородить, как объединить "свободную планировку" с комфортом отдыхающих? Церетели не хотел повторения Пицунды: ставить перед глазами декоративные стенки, покрытые мозаикой. В Адлере он не приглашал на помощь других мастеров. Ему представилась возможность сыграть одному на всех инструментах, исполнить все роли в большой архитектурной пьесе, им самим придуманной, исполненной и поставленной. Действующими лицами в ней выступила масса фантастических морских существ: киты, морские звезды, невиданная двухголовая рыба с глазами спереди и сзади, явно рожденная по законам детского воображения. Все эти добродушные туши заняли позиции по краям бассейна или в мелкой воде, где, не опасаясь за безопасность детей, можно было плескаться малышам.

Из бассейна они попадали в облицованный мозаикой лабиринт, заполненный образами сказок. Тогда Зурабу удалось реализовать давнюю мечту и сотворить первый в жизни детский городок. Лабиринт, фигуры зверей исполнены им из бетона, покрытого мозаикой. Так художник сделал еще один шаг вперед — от плоских стен к объему — цветной скульптуре.

Кульминацией той объемно-пространственной композиции стала гряда вершин невиданных форм, покрытая мозаикой. Это и есть помянутый выше автором «Коралл». При созерцании такой феерии возникают разные ассоциации. Академик Олег Швидковский в ней увидел "очертания сказочных городов, замков и величественных соборов, празднично украшенных арок и рек с фантастическими берегами, скалистых вершин и загадочных изваяний, пришедших к нам из неведомого прошлого. Возникает ощущение совместного творения человека и природы".

Да, это так. С детства, как мы знаем, Зурабу художники представлялись богами, способными творить все, что пожелают. Этой способностью и правом он воспользовался в Адлере. И создал невиданный прежде город, расцвеченный мозаикой и цветным стеклом, вставленным в стенки между гранями «Коралла».

Напомню, первую Государственную премию художник получил, по его словам, за «рыбок». Еще более престижной и весомой в денежном выражении Ленинской премии удостоился за «Коралл», детский городок в Адлере. Это случилось в день рождения Ленина в апреле 1976 года, в четном году, когда в СССР присуждалась "одна из высших форм поощрения за выдающиеся достижения в области науки, техники, литературы, искусства, архитектуры".

Примерно за месяц до дня рождения Ленина центральные газеты, начиная с «Правды», как по команде, начали описывать мозаики детского городка в Адлере. Туда потянулись родители с детьми, попадавшие под очарование фантастических изваяний. "Там чудеса" — гласил заголовок опуса Сергея Михалкова, автора Гимна СССР, члена Комитета по Ленинским и Государственным премиям в "Литературной газете". "Солнечные мозаики" — называл статью друг, художник Таир Салахов, заказанную органом ЦК КПСС. Таиру вторил другой друг кинорежиссер Александр Митта в статье "Мозаики радости". Никита Воронов, искусствовед, отозвался статьей "Краски радости". Последняя пятая статья называлась "Щедрый талант"…

Залп из орудий главного калибра советской прессы был газетной кампанией, инициированной идеологами Старой площади. Там предрешали вердикт Комитета по Ленинским и Государственным премиям СССР. Кого и чем награждать решали в ЦК КПСС. Там командовали и о ком писать в центральных газетах. Вскоре после выпавшего на голову художника дождя похвальных рецензий, все газеты сообщили имена лауреатов. Второй раз в жизни Церетели удостоили золотой медали с профилем вождя. Вслед за награждением информационные агентства распространили по всему миру репродукции «Коралла», сказочных и выдуманных существ, нашедших приют в бассейнах у берега Черного моря.

Кто тайно голосовал за кандидатуру Церетели?

— Мне повезло, в комитете по премиям были тогда честные порядочные люди, для которых искусство было дороже всяких закулисных интриг. Там заседали Сергей Герасимов, Тамара Макарова, Майя Плисецкая, Сергей Михалков…

Добавлю к этому ряду имен искусствоведа, на которого не раз ссылался, Олега Швидковского. Для него монументы и картины лауреата стали предметом систематического исследования, длившегося до последних дней жизни. Ее итогом стала монография "Зураб Церетели", приложенная к репродукциям, досконально описанным и изученным. Автору текста посчастливилось подержать в руках тяжелый роскошный альбом, напечатанный за границей в 1985 году. Второе издание альбома спустя десять лет — не увидел. Его жизнь оборвалась в 1990 году. Академик Швидковский голосовал за присуждение Ленинской премии Церетели, с которым был знаком со времен Пицунды.

…Набежавшие в мастерскую лауреата Ленинской премии на Тверском бульваре журналисты обошли все комнаты, заполненные моделями монументов, портретами знакомых и друзей. Искали что-то молча. И не нашли, не скрыв удивления.

— Вели себя очень странно. Я никак не мог понять, в чем же дело… Потом они признались, что приехали снимать, как я над образом Ленина работаю. Я его никогда не рисовал. Вообще я не был партийным художником, конъюнктурой не занимался никогда, — говорил Церетели за год до падения советской власти рупору перестройки «Огоньку».

Обласканный партий и правительством, художник не стал по примеру других лауреатов и орденоносцев выбрасывать полученные медали и ордена вместе с партийным билетом.

— Я не должен отказываться от премий и почетных званий, как многие сегодня делают, — услышал корреспондент в 1990 году. — Политика не мое дело. За работы мои мне не стыдно.

Партбилет Церетели публично не сжег, как другие, не выкинул в мусорный ящик. Хранит как память о минувшем, как документ эпохи с профилем Ленина. Его образ пытались найти и не нашли американские журналисты давним весенним днем 1976 года… И очень удивились, когда не нашли.

Нашел московский корреспондент и даже написал, рассказывая об обелиске, открытом на его глазах в Тбилиси в 1980 году. Но гранях обелиска он увидел красногвардейцев и солдат революции, строителей коммунизма, космонавтов и ветеранов войны, над которыми царил образ Ленина.

Неужели это так? На горельефе на самом деле нет ни образа вождя, ни образов солдат революции и красногвардейцев. Все ему показалось. Для этого не пришлось ездить в Париж учиться на курсах по развитию фантазии, достаточно было работать собкором московской газеты в Грузии…

* * *

За несколько лет до триумфа в Кремле по случаю вручения золотой медали лауреата Ленинской премии Церетели удостоился похвалы, которая его обрадовала как самая желанная награда. Он получил ее от Сикейроса. Весть о мозаиках неведомого грузина дошла до желанного гостя Советского Союза. Он регулярно бывал в Москве, поскольку являлся членом международного жюри по присуждению Ленинских премий "За укрепление мира между народами", советского аналога Нобелевской премии мира.

Будучи в Тбилиси в 1972 году, Сикейрос первый раз встретился с Церетели, побывал в его мастерской на горе Багеби. Гостю, естественно, был устроен прием. Мексиканца тогда поразили объемные мозаики. О таких мозаиках, очевидно, он сам мечтал. Сикейрос уехал и оставил Зурабу известный нам письменный отзыв. Сикейрос знал цену своим отзывам. Однажды, побывав в советской столице, он пожелал встретиться с гонимым властью молодым художником в гостинице «Москва». И после того, как тот за несколько минут сангиной нарисовал его портрет, написал, что автор — великий художник и глупцы те, кто ему мешает стать на ноги. То был Илья Глазунов, которому очень пригодился автограф друга Советского Союза и члена коммунистической партии Мексики. Не просто рядового члена, а одного из ее основателей, не раз сидевшего в тюрьме за слишком передовые взгляды. Сикейрос в молодости слыл ярым коммунистом сталинского толка, пытался убить Троцкого.

Что не помешало Западу чтить Сикейроса как великого художника, хранить его картины в музеях, поручать ему, коммунисту, расписывать дворцы, украшать фасады и стены. Сикейрос первый применил керамическую мозаику для росписи стен.

В отличие от мексиканца Зураб никогда не конфликтовал с властью. О нем в молодости не писали плохих статей в прессе. Ко дню встречи с Сикейросом он был заслуженным художником Грузии, лауреатом Государственной премии. Для Сикейроса не имели особого значения государственные награды и почетные звания полюбившегося ему грузина. С первой встречи он увидел в нем собрата по искусству, который не повторяет достижения монументалистов прошлого, его самого, а идет своим путем.

Зураб показал дорогому гостю мозаики Дворца профсоюзов и автовокзала. В «Арагви» они посидели славно под стеной, по которой бычки волокли громадную посудину с вином. Сикейрос пообещал через год снова встретиться с Церетели, чтобы увидеть, чем закончится работа в Адлере. Слово сдержал, перелетев через океан в 77 лет. И не пожалел, что много времени потратил на дальнюю дорогу. На берегу Черного моря искренне поразился, увидев покрытые мозаикой крупные пластические композиции, увидел МОЗАИКУ В СКУЛЬПТУРЕ, что никто в мире не делал. В итоге визита 3 мая 1973 года появились слова, которые утверждали, что творчество Зураба Церетели вышло из национальных рамок и приобретает международное значение. Эти слова написаны за год до кончины великого мексиканца, успевшего увидеть «Коралл». То был первый акт международного признания, полученный за несколько лет до триумфов в Новом и Старом Свете.

Конец третьей главы

"ПРОМЕТЕЙ" И «ПОДСОЛНУХИ».

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, посвященная Зарубежному периоду, работам в Бразилии, Португалии, США. И в Японии, где Зураб и Иннеса прожили самые счастливые дни. В те годы Церетели возродил забытую технику эмали, обогатил ее красками.

Миниатюру превратил в картины.

Первый раз за границу, в Париж, Зураб отправился никому неведомым молодым художником, писавшим на чердаке картины и карикатуры для журнала. По вызову родственников не раз бывал в столице художников, откуда возвращался, как мы знаем, с большими чемоданами.

В сорок лет он летел в Латинскую Америку. Там ему представилась возможность своими глазами увидеть стены, украшенные знаменитыми монументалистами. Но спешил туда не в качестве туриста. Ему Министерство иностранных дел СССР поручило оформить здание посольства СССР в столице Бразилии.

Построил посольство Михаил Посохин. Он рекомендовал МИДу испытанного на Пицунде соавтора, с которым давно подружился. (И породнился, когда подросла дочь Лика — Елена, вышедшая замуж за Михаила, сына архитектора. В том первом браке родился в 1978 году внук Василий. Во втором браке родился внук Резо.

Дальний перелет из Москвы закончился посадкой в городе, заложенном в том году, когда Зураб заканчивал школу. Строили новую столицу с необыкновенным размахом. Замечательный план архитектора Косты предстал во многом претворенным усилиями Нимейера.

Площадь Трех властей заполняли здания парламента, правительства и правосудия. Над искусственным водохранилищем красовался Дворец рассвета, резиденция президента. Все сооружения были моложе Зураба: и Собор, и национальный музей, и театр… Все новое, что могла себе позволить архитектура середины XX века, нашло здесь себе место. Небоскребы и эстакада с четырьмя уровнями, подобно которой нет в Москве поныне, двенадцать одинаковых зданий министерств, точно двенадцать петровских коллегий в Северной Пальмире, — все это поражало и вдохновляло. Природная жизнерадостность Зураба усиливалась от сознания, что судьба вновь улыбается ему. Хорошо жить и работать рядом с такой красотой, такими людьми. Его познакомили с Нимейером. Тот пригласил в мастерскую, показал свои проекты.

— Нимейер не просто архитектор, он поэт-архитектор. Поэт пластики. Он посмотрел мои работы, и они ему понравились. Я был у него на даче. У него интересная дача, там бассейн, скульптура стоит. Потом мы вместе поработали в государственной резиденции на океане. Я там сделал эмблему, огромную искусственную стену. Та стена была выколотка из бронзы. Бронза позеленела. И все думали: "Откуда русские привезли такой огромный малахит?" Какая была тема? Бразилия — страна любви и футбола. Вот это тема — и была у меня: спорт и любовь. Здоровое тело рождает здоровую любовь, и здоровая любовь здоровое долгожительство рождает.

— Вам ведь и самому хотелось любить? В Бразилии столько красавиц…

Нет, откуда, я работал там. Там жара. Но жара на меня очень хорошо действует. Когда все спали днем, у меня энергия… Я, например, живописью занимался, там много этюдов сделал. Ну и что, что хотелось?! Советский Союз был, сзади все смотрел за каждым за границей, я был, как в анкете писали, "морально устойчив!" Работал!

На улице никого нет. Аллею делаю в резиденции, посол мимо меня проезжает. У него кондиционер в машине. Останавливается и говорит: "Ты что, с ума сошел?! Сейчас же обратно!" А на меня жара хорошо действует. Все с ума сходили. Жара, солнце — хорошо. Солнца много не бывает.

Там был такой эпизод. Я дружил с сыном прокурора, итальянцем по происхождению. Он толстый мальчик был, любил пиццу. Пили немножко пиво. Однажды он прибежал, волновался: "У папы на столе лежит список на арест. И в списке Нимейер. Что делать?"

— А ты вычеркни из списка…

Мы его, можно сказать, спасли. Он улетел во Францию и там построил дом коммунистам.

* * *

Строить в столице Бразилии — было знаком высшего доверия и для Посохина, и для Церетели, которому к тому времени исполнилось сорок лет. За океаном открылись новые горизонты. Начался период творчества, падающий на вторую половину 70-х годов. Его можно назвать Зарубежным, он протекал в государствах Европы, Азии и Америки. Первым — оказалась Бразилия. До нее все мозаики и витражи возникали на Черноморском берегу, в парках и новых районах родного города. К улицам и площадям центра Тбилиси, Москвы — пока не приблизился. Там работали другие известные мастера.

В одном из буклетов, посвященных Церетели, вся работа в посольстве уместилась в нескольких строках: "Бразилия — общее решение интерьера, чеканка по металлу, чеканка и травка по цветному металлу, хрустальная люстра, витражи".

Впервые пришлось проявить себя не в профсоюзном дворце, общедоступном клубе, а в посольстве сверхдержавы. Парадный зал приемов, кулуары, холлы, лестницы, посольский клуб с концертным залом, — всего коснулась его рука. Стену парадного зала заполнила панорама Московского Кремля. Там — применил чеканку и гравировку по золотистому металлу. Создавая образ Кремля, следовал традиции академии — верности натуре, реализму. А на противоположной стене картина творилась по законам парижской школы, воображением и фантазией. В центре панно светил диск солнца. Свет, множенный огнями люстры, падал на стены и башни Кремля на противоположной стене зала. Его пространство перекрывалось бронзовыми решетками, служившими оправой ярких витражей. Сотня чеканных клейм, как на старинных иконах, иллюстрировала историю Советского Союза.

Не раз послужившая верой и правдой этнография, на этот раз русская, помогла создать фриз, огибающий фойе клуба, на тему «Праздник». Увековечен праздник гравировкой стальной картины на площади 180 квадратных метров. На этом торжестве жизни пляшут русские парни в косоворотках и сапожках. Декорацией сцены служат самовары, такие же большие, как грузинские кувшины-квери, расписные тарелки и печатные пряники, атрибуты старинного русского быта. Парадный зал и холл освещались хрустальными люстрами, выполненными по эскизам художника, сыгравшего роль дизайнера. С этой ролью сроднился на всю жизнь.

В посольском дворе пролегла дорожка, ведущая к мозаикам, где дана воля цвету. На небольшом пространстве посольства Церетели применил и мозаику, и витражи, и металл, и чеканку и травление, — все, чем овладел после академии и Парижа. Мог бы с радостью и масляными красками расписать стену, но ждали от него мозаику и витражи. Они сделали имя.

Писал маслом виды Бразилии, больших городов, где пришлось тогда побывать. В Рио увидел на горе громадный крест, царивший над городом. И никто не сетовал по поводу исполинских размеров. Не знал тогда, что ему предстоит поднять над землей и морями статуи подобного масштаба.

Когда выбрали нового президента Бразилии, советское посольство по этому поводу устраивало прием. А подарка найти наши дипломаты долго не могли.

— Новый президент был по происхождению немец. Я увидел в журнале, что он коллекционер, у него много картин, пейзажей. В Бразилии зимы нет. И зимних пейзажей у президента не было. Тогда в посольство приехал Жуков, такой симпатичный человек, он потом стал послом, заменил Михайлова, тот тоже был уникальный интеллигентный человек. Они меня позвали ночью посоветоваться, завтра прием, а подарка нет. С президентом ждали министра культуры. Мне показали сувениры дагестанских и грузинских мастеров. Но подарка достойного президенту не было. Я вспомнил, что видел, и сказал подарите пейзаж, русскую зиму. У него этого нет, это достойный подарок. Оставалось до приема полтора дня. Самолетом доставить такую картину из Москвы не успевали.

Ну, я взял на себя — и на холсте 180 на 120 — целую ночь и половину дня рисовал русский пейзаж, березки, как первое солнце появилось. Когда они передали картину, я видел, как президент показывал пейзаж, обрадовался удивительно. А министру культуры передали грузинские и дагестанские украшения. Прошло много лет, мы с ней недавно встречались, и я увидел, что она до сегодняшнего дня их носит. Она сказала, что мне это, как талисман, счастье в жизни дал.

Бразилия стала первой зарубежной страной, где пришлось долго жить и работать, возможно, поэтому, как первая любовь, эта страна ему особенно дорога.

— Если бы меня спросили, куда бы я хотел вернуться, так это в Бразилию, в Рио-де-Жанейро, в город Бразилиа. Там я не только советское посольство делал. Там веселился на карнавале, занимался карате, встречался с Пеле, который рассказывал интересные истории.

Туда при мне приезжали играть наши футболисты Воронин, Месхи, Метревели. Они попросили бразильцев приехать за ними ночью в отель. У их номеров спал приставленный к ним чекист. Они тайком вылезали через окно и отправлялись гулять, возвращались на рассвете тоже через окно. А днем шли на тренировки и в игре были как огурчики, носились по полю и забивали голы. Пеле удивлялся.

В Бразилии произошла случайная встреча с русской танцовщицей, поразившей пластикой движений. И своей судьбой. Этот эпизод Церетели не раз рассказывал многим.

Когда я работал в Бразилии, то познакомился с женщиной, руководившей балетной труппой Рио-де-Жанейро. Ее звали Женя Федорова, Она мне рассказала удивительную историю. Родилась на границе Белоруссии и Польши, там жила в детстве. Все было хорошо, пока не началась война. Немцы заживо сожгли деда. Застрелили отца. Что сделали с матерью, Женя не смогла рассказать, заплакала. Осталась она после трагедии одна с сестрой, но и их судьба разлучила. Бедная женщина потеряла надежду, что найдет родню. Мне ее рассказ запал в душу.

Вернулся в Москву и стал искать. Помог Вася Трушин, руководивший тогда московской милицией. Хороший человек. Он написал нужные запросы, и мы нашли сестру. Она жила в Донбассе. Я ей позвонил, говорю: "Привет Вам из Бразилии"". А она испугалась и повесила трубку. Еще раз звоню. Начинает кричать: "Перестаньте хулиганить! Какая сестра, какая Бразилия, я в милицию пожалуюсь!" Пришлось отправить Нугзара, моего помощника. Убедил он женщину, привез в Москву. А я помог Жене из Бразилии прилететь. Для этого пришлось в МИД обращаться, вопрос решать на уровне заместителя министра. И вот сестры встретились в подвале на улице Горького, где у меня тогда располагалась мастерская. Это надо было видеть! Тоненькая стройная бразильская балерина и огромная толстая украинская тетка! Страшная сцена! Рыдали все, и я не выдержал, убежал в туалет и там плакал. Тогда и решил делать "Трагедию народов", что сейчас установили в Москве….

…Когда уезжал домой из Бразилии, балерины пригласили меня в ресторан в джунглях. Шикарный ресторан. Открываю меню и читаю — кавказский шашлык. Прекрасный вечер. Женская команда и я один. Не в моем характере, чтобы женщины платили. Неловкость почувствовал. Я вышел и заплатил, еле-еле тогда хватило, все командировочные ушли.

* * *

Второй зарубежной командировкой стала страна в Старом Свете Португалия. С того времени, по словам Церетели, он стал служить "главным художником МИДа". Так назвал его министр иностранных дел СССР. С тех пор МИД поручал оформлять посольские здания и помещения по всему миру — в странах Европы, Азии и Америки.

Об этой деятельности мало что известно. Послы не приглашали искусствоведов и журналистов на торжественные открытия новых резиденций. Ни в одном альбоме нет снимка того, что сделано в Лиссабоне. Там из металла и дерева появился «Хоровод». В помянутом буклете вся информация умещается в несколько срок:

"Португалия — общее решение интерьера, декоративные элементы, резьба по дереву, гобелен".

Из этих строк явствует, что художник не остановился на достигнутом в Бразилии. Мозаику, стекло, металл дополнил деревом и гобеленом.

Португалия стала первой страной Западной Европы, где работал Церетели.

За Латинской Америкой и Европой последовал Ближний Восток, Сирия. Еще короче справка о работе в Дамаске:

"Общее решение интерьера, декоративные элементы".

Так же коротко рассказывает художник о той давней работе:

— В Сирии сделал мозаику, декоративные вещи.

И эти командировки оказалась успешнымии. Так Церетели утвердился в престижной роли дизайнера, главного художника МИДа. Советский Союз расширял свое влияние по всему миру, строил новые здания посольств в разных странах. Из Африки последовала командировка в Азию, столицу Японии. В Токио посольство проектировал известный московский архитектор Дмитрий Бурдин, заместитель главного архитектора города Москвы. В столице он построил аэровокзал, Останкинскую телебашню, здания Министерства внутренних дел СССР и Госбанка СССР на Калужской площади. И с этим мастером работал Зураб душа в душу. (Спустя несколько лет Бурдин поручит ему в Москве фасады здания в Измайлово, которые прибавят славы художнику…)

В парадном зале посольства в Японии заказали сюжет: "Москва — столица, моя Москва". На всю стену зала шириной в 30 метров и высотой 5 метров протянулся стальной лист. На нем выгравировал город с птичьего полета. На парадной лестнице вспыхнул яркими красками витраж из хрусталя под названием «Знамена», завораживающий игрой алого света каждого, кто входил гостем к послу СССР.

— В Японию поехал с Иннесой. Никогда она не выглядела такой счастливой, как тогда. Впервые мы могли днями проводить время вдвоем, гулять по улицам, ходить по магазинам, как все нормальные люди.

Тогда Зураб для души выполнил горельеф "Мужчина и женщина". И подарил его известной танцевальной труппе «Токио-балет». С тех пор этот образ стал символом труппы, гастролирующей по всему миру.

Нашлась в Японии еще одна работа — в советском консульстве в Осаке. Там сделал металлический рельеф «Кремль» и декоративные композиции "Русская зима" и "Русская весна". Не в металле, резьбе по дереву.

* * *

Спустя пять лет после Адлера пути Церетели и Полянского снова сошлись. Теперь — в столице Южного берега Крыма, райском уголке земли. Здесь управление делами ЦК партии задумало построить большую гостиницу «Ялта». Полянскому, как всем советским архитекторам, его сверстникам, пришлось жить в эпоху господства железобетона. Не зодчий правил бал, как водилось испокон века, а конструктор, строитель. Даже такие всесильные заказчики, как управление делами ЦК, не могли себе позволить строить в кирпиче или в монолитном железобетоне. Считалось — дорого! Эти пластичные материалы вернули архитектуре после падения советской власти.

А тогда на скалистом крутом берегу торцом к морю поднялся еще один торчок, многоэтажный высотный корпус прямоугольной формы. Что мог позволить Полянский, так это пригласить художника, чтобы смягчить жесткость геометрии, украсить придуманную конструктивистами "машину для жилья", в данном случае — для отдыха на море. Церетели над плоской крышей гостиницы поднял эмблему Ялты. И на суше, и на море хорошо виден издалека силуэт античного корабля, устремленного за Золотым руном. Легенды Крыма подсказали образы горельефа фасада. Крылатые люди, святые с иконами, древние храмы, рыбы и морские звезды — все это заполняет пространство монументальной картины из меди. Этот горельеф служит, по выражению Олега Швидковского, "пластическим акцентом на фоне геометрических строгих линий здания, обозначает его центр и главный входной узел", проще говоря, парадный вход.

В парке гостиницы Зураб установил фонтан на излюбленную тему "Солнце и рыбы". А на верхней террасе, на крупной морской гальке водрузил декоративные вазы, пифосы и беломраморный женский торс, образы, навеянные античным искусством, некогда властвовавшим в Крыму. (Торс — от итальянского слова тогsо, скульптурное изображение человеческого туловища.) Так Церетели стал автором части фигуры человека. Пока — одного торса. Шаг за шагом он приближается к тому, чтобы полномасштабно выразить себя в скульптуре. Той скульптуре, что устанавливается не на малодоступной террасе для избранных, а на главных улицах и площадях лучших городов мира.

Такая возможность представилась ему далеко от Крыма спустя год. Гостиница «Ялта» датируется 1978 годом. Тогда они с Полянским снова разошлись, как в море корабли. Один занялся надоевшими курортами. Другой отправился искать счастья в Америку. И нашел его там…

…В то самое время, когда Церетели занимала гостиница «Ялта», его попросили украсить подземные винные подвалы. Об этой работе он забыл, ни в одном альбоме нет иллюстраций интерьера дегустационного зала. В нем в столице Молдавии принимают высоких гостей. Неожиданно для самого автора встреча с забытым панно из меди произошла в конце июля 2001 года. Тогда в Кишинев пригласили мэра Москвы Юрия Лужкова и сопровождавших его лиц. Там президент Молдавии принимал их в том самом зале, где художник работал четверть века назад. Об этом он, подняв бокал, сказал сидевшим за столом хозяевам, помнившим только, что установил под сводами подсвечники и выполнил горельефы "какой-то грузин", чью фамилию забыли.

— На какую тему было то панно, — спросил я. И получил ответ:

— Бахуса!

* * *

Зураб, как всякий законопослушный советский человек, не домогался заказов у иностранцев. Он не ездил в далекие страны, как турист, с тридцатью долларами в кармане на мелкие расходы. Любой художник в стране подпадал под законы и правила выезда из СССР, неукоснительно соблюдаемые властью. Каждый выезд за границу, будь то туристом, будь то на похороны родственника, будь то в служебную командировку — решался не по месту жительства, не на Смоленской площади в МИДе, а на Старой площади в ЦК, на Лубянке в КГБ. Любая личная инициатива выйти на контакт с зарубежным заказчиком — пресекалась, осуждалась, как попытка установить не санкционированную связь с иностранцами, пахнущую шпионажем.

А хотелось пожить в Париже, побывать в Америке, посмотреть на небоскребы и статую Свободы. Там, в США, советские дипломаты теснились в старом помещении посольства и давно просили Москву построить комплекс зданий, где можно было бы с комфортом служить и жить, устраивать приемы. Проект нового большого посольства СССР в Вашингтоне поручили Михаилу Посохину. И, не дожидаясь нового здания, решили привести в порядок старое, которым располагали. Тогда и понадобилась рука Церетели.

О том, как возникали заказы иностранцев, есть такая история, рассказанная по телефону читателям московской газеты:

— Можно полюбопытствовать? Иностранцы Вас находят или Вы сами стараетесь воплотить то, что вам интересно?

— Я вам отвечу на этот вопрос на примере моих первых американских памятников. Это была целая история. Я считался, по словам Громыко, "главным художником Министерства иностранных дел". Отправили меня в Вашингтон и Нью-Йорк в наши представительства, которые находились в ужасном состоянии. Там даже не было нормальных туалетов. А дипломаты удумали проводить большое совещание. И я должен был, в связи с этим, навести порядок.

Как раз в то время про меня вышла маленькая книжка, к которой прилагались большие репродукции моих мозаик и витражей, сделанных в Пицунде, Тбилиси, Ульяновске и Адлере. Печатались эти репродукции в Югославии тиражом 15 тысяч экземпляров. (Речь идет о листах и монографии Юрия Нехорошева, помянутой выше. — Л. К.)

Часть тиража ушла за границу, попала в Америку. Там их увидели студенты и преподаватели колледжа изящных искусств университета штата Нью-Йорк, в городе Брокпорте. Они посмотрели мои репродукции и жутко мною заинтересовались. Художники обклеили моими репродукциями классы и попросили администрацию университета пригласить меня в качестве профессора прочесть курс лекций.

Американцы по дипломатическим каналам послали запрос в МИД Советского Союза. Они решили, что если КГБ отпустит меня, то это произойдет как минимум на следующий учебный год.

А я в это время находился в Нью-Йорке, общался с дипломатами. От них узнал о приглашении. Не дожидаясь ответа из Москвы, нашел переводчика и с ним явился в университет. Пришел через три дня после отправленного из Брокпорта запроса.

Американцы были в шоке. Как так, советский человек на третий день после отправленного письма прилетает к ним из СССР?!

Так я стал читать лекции студентам, продолжая заниматься делами представительств.

После лекций мне заказали скульптуры для студенческого городка в Брокпорте…"

Зураб себя называет "инициативным человеком". Я бы назвал решительным человеком. Будь он осторожнее, сидел бы и ждал у моря погоды, пока запрос пройдет по всем кругам бюрократического ада. Но "проявил инициативу", нашел переводчика, приехал за свой счет вглубь штата Нью-Йорк. И, не дожидаясь решения Москвы, принялся за дело. Так в 45 лет по примеру своих профессоров в Академии художеств нежданно-негаданно стал преподавать живопись. Всех студентов и преподавателей очаровал неутомимостью и веселым нравом.

История повторилась: в Грузии в роли монументалиста и дизайнера впервые он выступил в малом шахтерском городе. В Америке в роли монументалиста и ваятеля проявил себя впервые в небольшом университетском городке. Там ему предложили жить и работать. 23 мая 1978 года датируется свидетельство, выданное Церетели колледжем искусств Нью-Йоркского государственного университета в знак признания его выдающихся заслуг, удостоверяющее звание профессора искусства

— Если поеду туда работать, получать буду 25 тысяч долларов в месяц. Зачем они мне?! Уже в то время я мог покупать подарки родным и друзьям, и деньги никак не кончались…

Жизнь явно улыбалась. Работа за границей была пределом мечтаний всех граждан СССР. Только там можно было быстро и хорошо заработать. После возвращения из загранкомандировок у людей появлялись дачи, машины и квартиры, за которыми стояли годами в очередях простые советские люди.

* * *

Возможно, Церетели вернулся бы на родину из Брокпорта с одними воспоминаниями о лекциях в университете. Но снова в его жизнь вмешался его величество Случай. В университетском городке находился Специальный стадион. На нем дети-инвалиды занимались спортом. И не просто играли, бегали и прыгали в меру своих ограниченных природой возможностей, а готовились к Специальным Олимпийским Играм. Они проводились между детьми-инвалидами. Эти международные состязания устраивались под патронажем благотворительных организаций, где главную роль исполнял чемпион мира но боксу Мухаммед Али, великий американский спортсмен. В этой Олимпиаде участвовали дети многих стран, кроме инвалидов СССР.

Летом 1979 года провели очередные Игры, которым придавалось в Америке большое значение. По этому случаю американцы задумали установить монумент. Его местные власти поручили полюбившемуся Церетели. Решение принимали не только город и Оргкомитет Игр, но и правительство СССР. Посол СССР в США прислал в Москву записку, где поддержал просьбу американцев и просил ЦК партии — разрешить "т. Церетели выполнить просьбу Оргкомитета Специальных Игр". Время тому благоприятствовало. СССР и США не враждовали, переживали недолгий период "разрядки международной напряженности". Записку обсуждали в Кремле, куда пригласили Зураба. Он показал эскизы членам Политбюро. Заседание вел Брежнев, Генеральный секретарь благосклонно отнесся к проекту.

— Брежнев тогда сказал: "Давайте доверим художнику, дадим ему возможность довести проект до конца, посол и МИД поддерживают идею". Суслов возражал, говорил, что американцы монумент поставят, а потом потребуют деньги за аренду земли. Громыко меня поддержал, Устинов, министр обороны, поддержал, он у меня бывал в мастерской в Тбилиси, видел мои работы, я тогда уже лауреатом Ленинской премии был. Решение приняли. Разрешили командировку в США двум моим помощникам. Выделили валюту на производство работ. Монумент получил статус подарка правительства СССР. Не так все просто было".

…Ребенок, тянувший руки к солнцу, служил эмблемой Игр. Зураб вдохновился этим символом и превратил его в монумент обобщенной формы.

— Знаешь, как я придумал? Какое движение делает маленький ребенок, когда учиться ходить? Он приподнимает руки, держит ими равновесие, чтобы не упасть. У человека три периода жизни. К молодости широко раскрывают руки и говорят друг другу: "Ой, привет!" В зрелости руки тянутся вверх, это стремление к свободе, в старости они опущены к земле….

Человек представал таким, каким его рисуют дети, впервые взявшие в руки карандаш. Кружок на длинной палочке, от которой расходятся короткие палочки. Диск нанизывался на вертикаль с тремя парами расходящихся по сторонам плоскостей. Каждая — соответствовала одному из помянутых движений рук — в детстве, молодости и старости. При взгляде на фигуру воображался и человек, раскинувший руки, и подсолнух с ветками, и шестикрылый серафим, готовый улететь в небо.

* * *

Рельефы на плоскостях монумента изображали людей. Они летали, словно в райских кущах, играли в мяч среди звезд, планет, колес и прочих излюбленных символов Зураба. Фигуры мужчин напоминали олимпийцев древнего мира, выступавших на состязаниях обнаженными. Движения поражали динамикой, экспрессией, пластикой. Композиция удивляла сплавом реализма и абстракции. Ничего подобного в Америке не видывали…

"Подсолнухов", водивших хоровод на зеленой лужайке Брокпорта, насчитывалось пять — по числу континентов. У их подножья улегся монументальный шар, усыпанный звездами и птицами.

Все образы выполнялись чеканкой по меди. Эта техника веками культивировалась в древней Грузии. Она применялась, как правило, для малых форм, в ювелирном искусстве, изредка мастера создавали чеканные иконы. В современной Грузии мастера чеканили большие рельефы, украшали ими интерьеры общественных зданий. В эту, казалось бы, не подвластную обновлению технику, Зураб внес высокий рельеф. В том была не прихоть, а художественная необходимость. Каждый «подсолнух» вырос над землей на высоту пятиэтажного дома. Чтобы отчеканенные фигуры виделись хорошо с земли — Зураб вырезал их по контуру и приваривал к основанию медных листов. Никто прежде так не делал.

Этот ансамбль монументов получил название, соответствующее духу Специальных Игр — "Счастье детям всего мира". Начиная с этой работы, Зураб отказался от классических пьедесталов, которыми заполнены улицы и площади городов мира.

Впервые на стройплощадке не подставляли плечо ни Посохин, ни Полянский. Рядом с ним день и ночь работали два верных друга, два дипломированных инженера Омари и Сосо. Они занимались сваркой бронзы. Черный металл варили американцы.

Коротко скажу о двух помощниках, отправившихся в США по решению Политбюро. Омари Супаташвили, до того как взял в руки сварочный аппарат, окончил факультет Политехнического института и физико-математического университета, защитил диссертацию кандидата технических наук, работал над диссертацией доктора наук. И, резко сменив курс, пошел по другой дороге, поверив в Зураба.

Сын художника Гиглы Нижарадзе, двоюродный брат Зураба по имени Сосо, стал еще одним помощником. Оба — беспартийные, оба, когда начали оформлять документы на поездку в США, состояли в разводе. Чтобы отправить на полгода в Америку двух таких рабочих, пришлось преодолеть шлагбаум госбезопасности. Без решения Политбюро этого сделать было бы невозможно.

Бронзу морем везли из Грузии. Наш корабль взял на борт кроме деталей монументов танки для Кубы. Американцы его задержали на две недели. Пришлось наверстывать упущенное, спать по три часа, работать, не покладая рук, вызывая восхищение американцев.

В Брокпорте под рукой у Зураба в качестве переводчика находился еще один сотрудник, американка по имени Микки, профессор. Она защитила в Москве диссертацию по Шекспиру, знала русский язык. Жила в Нью-Йорке. Сейчас — в Канаде.

— Мышление у нее было нормальное. Она понимала меня…

— Влюбилась?

— А?

Пауза после восклицания длилась долго, но после нее последовал ответ:

— Меня не только она, многие любили, что могу сделать. Но это ничего не значит… У меня есть ответственность, сохранение семьи. Первое впечатление на меня сильно действовало…

Я любил свою жену. Поэтому безошибочно сижу рядом с тобой.

Эта Микки, когда я вернулся домой, прилетела в Тбилиси. И сделала предложение на ней жениться.

Я ей говорю, Микки, ты серьезно говоришь? Что с тобой?! И она немедленно улетела в Америку. Я не из тех.

Тебя что интересует, любил Микки или не любил? Я не из тех, кто пишет, с кем его жена лежала.

В Нью-Йорке Зураб присутствовал на том спектакле, где в труппе Большого театра последний раз выступал Александр Годунов.

— В тот вечер, когда Годунов танцевал, я чувствовал, в это время он в другом месте. Бросают цветы, а радости у него не было. Потом после спектакля я, Баланчин, Вирсаладзе и Григорович пошли в ресторан. Ждем Годунова. А он не пришел. Я чувствовал, не вернется. Исчез. На второй день в гостинице включаю телевизор, вижу — выступает Шевченко, выступает Светлана Сталина, выступают все, кто там остался, ругают Советский Союз. И я понял, и он остался.

Многие оставались тогда. Были попытки меня уговорить. Но у меня здоровая психология. Я никогда политические картины не рисовал. Работал искусство для искусства.

— Как уговаривали? Кто уговаривал?

— Когда меня выбрали профессором, предложили большие деньги. Кроме Микки у меня и другой переводчик, более знающий, был. Он, украинец Мирко, профессор, заводил разговоры тонко:

— Как нам нравится ваша живопись!

— Давайте спектакль сделаем вместе.

— Вот вам класс!

— Вот вам дом!

— Куда ты торопишься? Заключим с тобой контракт на два-три года. Два-три года, елки-палки!

Потом на шоу огромное пригласили. Мулатки, белые, все голые. Если ты слабак, обалдеешь. Там не знаешь, на кого смотреть. Не знаешь, где находишься. Ау!

В Америке встречался с Неизвестным. Пригласил его за свой стол. И другие, кто не вернулся, там сидели. И они уговаривали:

— Зачем ты уезжаешь, что у тебя Советский Союз сзади? Что ты себе думаешь, оставайся в Америке.

* * *

В США Зурабу впервые представилась возможность выступить в роли скульптора. Тогда он соприкоснулся с новой для себя темой спорта, которая спустя год захватит целиком в Москве.

На открытие Специальных Олимпийских игр собрались тысячи людей. В Америке, где инвалиды пользуются всеобщей заботой, придавалось большое значение этим соревнованиям. Счастливый автор стоял рядом с сенатором Эдвардом Кеннеди, братом убитого президента Джона Кеннеди, рядом с великим боксером Мухаммедом Али и другими персонами, известными всему миру.

— Какой величественный и замечательный подарок! — сказал тогда сенатор Кеннеди. — Церетели отобразил красоту и мощь спорта. Советский Союз совершил прекрасную акцию, посвятив эти работы детям всего мира…

— На открытии собрались десять тысяч детей. Руководил всем Мухаммед Али. Я никогда не видел ничего подобного. Дети приехали со всего мира, только от нас никого. Мне тогда говорили, что в Советском Союзе нет инвалидов. Я, наивный, верил этим словам и даже повторил их в Нью-Йорке. Позор!

Вид этих детей без рук, без ног так меня потряс, что тогда на открытии я громко сказал — миллион двести тысяч долларов, причитающиеся мне за памятник, жертвую детям всего мира. Этот поступок не оценили только в нашем посольстве. Тогда всю заработанную валюту сдавали. Получается, что я пронес мимо кассы миллион долларов. Меня после той Олимпиады на Нобелевскую премию мира выдвигали. За границей подписывали документы. Вернулся в Москву, мне дали звание народного художника СССР и сказали: "Откажитесь от премии, Зураб Константинович, отзовите бумаги из Нобелевского комитета, пока Леонид Ильич лауреатом не станет, лучше и вам не быть".

Когда вернулся в Москву, поинтересовался, действительно ли у нас нет таких несчастных детей. И узнал, что только в Краснопресненском районе Москвы ежегодно рождалось пять-шесть тысяч детей с недостатком. Это было еще одно потрясение для меня. Тогда я взял шефство над детским домом для инвалидов, там 300 детей, помогал им. Один мальчик стихи писал. Он даже лицом похож на Пастернака. Я привез ему из Франции инвалидную коляску. Купил телевизор, еще какие-то нужные вещи. Мы с Андреем Вознесенским хотели издать сборник стихов мальчика. Все его стихи о маме. Она отказалась от сына в родильном доме, а он по-прежнему ее ждет и любит. Хотели, чтобы эта женщина и другие, как она, прочитали его стихи, может быть, что-нибудь тогда поймут.

Никогда, даже после присуждения Ленинской премии, Церетели не получал столько поздравлений, как в тот день. Ему жали руки министры, великие артисты, связавшие свои имена с Играми. Мухаммед Али дал автограф, где признал, что Зураб такой же великий скульптор, как он великий боксер. Все агентства мира, газеты, радио и телевидение передали отчет об открытии Олимпийских Игр детей-инвалидов. Не было лишь среди аккредитованных журналистов представителей Советского Союза. Ведь в стране победившего социализма, как сказали в Москве Церетели, и без таких Игр все дети были счастливы.

"Счастьем детям всего мира" Зураб положил начало традиции: давать композициям обобщенные, философские названия, типа "Добро побеждает Зло", "Открытие Нового Света", "Рождение Нового Человека".

В те дни в Брокпорте перед главным зданием университета поднялся Прометей с факелом огня. С того времени — это образ, проходящий через всю жизнь художника, "сквозной образ". В разных вариациях человек-герой, олицетворяющий Свободу, появится после штата Нью-Йорк и в Тбилиси, и в Москве, мастерской на Пресне, и в Лондоне в банковском центре Сити, в Испании, на берегу Марбельи. А первый такой герой художника появился в Соединенных Штатах. Американский Прометей стоит на пьедестале, образованном причудливым сочетанием античной колонны с символами искусства и науки.

В 1979 году Церетели стал автором двух монументов, установленных в США. На родине ничем подобным он себя тогда еще не успел проявить.

* * *

В Брокпорте, как везде, не только чеканил медь, но и рисовал. Перед отъездом на родину ему предложили устроить персональную выставку. Что он и сделал, показав публике живопись. Для этого не пришлось ничего доставлять из Москвы и Тбилиси. Каждый день, как всегда, он писал на излюбленные темы — цветы, лица знакомых и друзей. Желающих позировать профессору было предостаточно, каждый студент считал за честь стать моделью дорогому мастеру. На стенах уместилось ровно сто картин. Каково же было удивление автора, когда к концу первого дня выставки под 99 холстами белели визитные карточки американцев, потенциальных покупателей. Остался без внимания единственный портрет пожилого всем известного местного профессора. Среди желающих стать обладателями двух картин оказалась жена президента Америки Картера.

Она первой вошла в зал до вернисажа с желанием купить картины и поговорила с помощью переводчика с Зурабом. Перед ним возник неожиданный вопрос — что делать? Рядом не было никого из советского посольства, не у кого было спросить — можно ли брать доллары, да еще у жены президента страны, "потенциального противника"? Пришлось сочинить легенду, что все картины ждут в Москве, где намечена персональная выставка. А как только она закончится — облюбованные картины — пришлет в подарок.

Продавать картины Зураб не стал, не зная, как к этому отнесется посольство. Отказался, как мы знаем, и от авторского гонорара за «Подсолнухи» и «Прометея». Чему в посольстве не порадовались, так как знали, что таким образом бюджет недосчитается миллиона долларов. Из них автору перепала бы мизерная сумма. Это хорошо знали все советские музыканты и артисты, с триумфом выступавшие за границей. Львиную долю гонорара они отдавали родному государству.

Американцы не любят оставаться в долгу. Они нашли выход из создавшегося положения. Когда Зураб вернулся домой, вдогонку за ним отправили два контейнера. Они благополучно пересекли океан и были выгружены на берегу Черного моря в Поти. Затем после прохождения всех формальностей их доставили на машинах в Тбилиси прямо к дому на улице Нико Николадзе. Там у него к тому времени была большая квартира. Таможня известила о прибывшем грузе руководство республики. Случай был беспрецедентный. Прежде никогда не поступали подобные грузы в адрес частного лица.

К подъезду дома, где стали на тормоза грузовики с контейнерами, примчались операторы ТВ, репортеры. Прибыло руководство города. Контейнеры вскрыли. В одном из них находился американский «Джип». В другом контейнере — германский «Мерседес». Оба — новейших моделей. Зная, что в СССР нет для таких машин запасных частей, дарители положили в ящики комплекты запасных частей.

На следующий день ликующий Зураб сел за руль «Мерседеса» и отправился по Тбилиси, вызывая машиной внимание всех прохожих, понимавших толк в автомобилях. Рядом с ним восседал счастливый отец. Зураб направлял машину на все колдобины, которых и тогда было предостаточно в городе, чтобы показать отцу ходовые качества подарка.

Тогда у него не были мысли, что наступит другая жизнь. И такие дорогие престижные машины он сможет покупать за свои деньги, получит право свободно распоряжаться своими произведениями, не опасаясь, что за их продажу его лишат права выезда за границу.

* * *

В дни, когда Церетели работал дизайнером советского представительства в ООН в Нью-Йорке, генеральный секретарь ООН познакомил его с Сальвадором Дали. Глава ООН хотел, чтобы два крупных художника — один западный, другой советский, выполнили картины, которые бы символизировали начавшееся потепление в "холодной войне", наступившую «разрядку» в отношениях между странами Варшавского договора и странами НАТО.

— С Дали я встречался два раза. Ему предложили расписать одну стену в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке, мне другую стену. Там мы познакомились и пошли в кафе…

Замысел тот не был реализован. В конце 1979 года случилось вторжение советских танков в Афганистан…

Навсегда запомнился вечер в кафе. Он и Иннеса провели время вместе с Сальвадором Дали и Галой. Испанец рядом с русской женой и грузин рядом с Иннесой не нуждались в переводчиках. О чем тогда беседовали в кафе, Церетели не рассказывает. Но одну фразу испанца часто повторяет. Тогда Дали с тревогой заметил: "Что-то в последнее время меня перестали ругать в газетах, наверное, забыли…" Самое любопытное было после этих слов.

— Дали неожиданно начал выделывать руками и ногами какие-то странные фигуры. Так что вы думаете? На следующий день о нем и "Нью-Йорк таймс", и "Вашингтон пост" написали. Дали, наверное, заметил за столиками журналистов и решил таким образом привлечь их внимание.

Гала пожаловалась мне, что муж такой скупой, давно не дарил ей никаких украшений. Я преподнес ей подарок, но сказал, что это от Дали. Она, как умная женщина, конечно, все поняла. Но виду не подала и стала уговаривать меня посоветовать мужу купить ей еще кольцо и серьги и так далее. Тут я взмолился: "Не-е-т! Я тоже женатый!"…

Когда над Зурабом сгустились черные тучи и на его голову полились потоки грязи, застилающие экраны ТВ, он не раз вспоминал слова и жесты непревзойденного мастера собственной рекламы. Ему не пришлось прибегать к таким методам. За него это делали профессионалы заказных статей, "черного пиара". Такой масштабной кампании клеветы на телевидении и в газетах, какая случилась позднее в Москве, не удостаивался ни Сальвадор Дали, ни другие знаменитые художники ХХ века. Но об этом — впереди.

Конец четвертой главы

ГЛАВНЫЙ ХУДОЖНИК МОСКОВСКОЙ ОЛИМПИАДЫ.

ГЛАВА ПЯТАЯ, о Московском периоде жизни, когда нашего героя назначили главным художником Олимпийских Игр. Тогда и началась "церетелизация Москвы", не замеченная прессой. Горельефы, эмали, витражи украсили гостиницы, дворцы спорта.

К ипподрому в Битце прискакала тройка бронзовых коней.

А на площади у популярного рынка поднялся обелиск

в честь Георгиевского трактата.

Триумф в Брокпорте выпал на лето 1979 год. На следующее лето пришлись Олимпийские Игры в Москве. Задолго до этого события, при Хрущеве, город принял всемирный фестиваль молодежи. Тогда в Лужниках на заливаемой вешними водами земле построили Центральный стадион имени Ленина. Спустя двадцать лет город возводил сразу около восьмидесяти "олимпийских объектов": крупнейшую гостиницу Европы в Измайлове, дворец спорта на северо-западе, ипподром на южной окраине, «Хаммер-центр» с гостиницей и квартирами для бизнесменов на Пресне, международную телефонную станцию. Называю только те из «объектов», к которым приложил руку Церетели. Но этим его участие в Московской Олимпиаде не ограничилось.

В олимпийский год все узнали имя художника Виктора Чижикова. Он придумал официальную эмблему — олимпийского Мишку. О нем писали все газеты и журналы. И только специалисты были в курсе, что главным художником Московской Олимпиады назначен Церетели. Роль главного архитектора играл Посохин, строивший огромный Крытый стадион и Дворец водного спорта на проспекте Мира. Главный архитектор Москвы предложил испытанному соавтору взять на себя тяжкую должность. Не каждый готов был взять на себя эту роль.

Почему выбор пал именно на эту кандидатуру? Ведь в Москве, как нигде, насчитывалось много доморощенных монументалистов. В шестидесятые годы, как мы знаем, мозаики кинотеатра «Октябрь» архитектор заказал Андронову и Васнецову. За минувшие годы Посохин лучше всех узнал: Церетели не только талантливый художник, но и непревзойденный исполнитель, все сделает в срок.

Олимпийские Игры — большой Спорт и большая Политика. Открывает их глава государства. Олимпиаду невозможно без позора для страны отложить ни на день, ни на час из-за неготовности стадиона или дворца спорта.

Церетели принял предложение Посохина. А это значило не только осуществлять общее руководство, но и работать самому в разных концах Москвы, раскинувшейся на тысячу квадратных километров внутри Московской кольцевой автомобильной дороги.

Так впервые появилась возможность проявить себя не на берегу Черного моря, не на окраинах Тбилиси и в американском городке, а в Москве, на ее новых территориях. Все олимпийские объекты располагались за пределами Садового кольца, исторического центра.

Начался Московский период монументального творчества, длившийся до начала «перестройки».

* * *

На месте снесенной деревни с названием Битца соорудили Олимпийский ипподром, где должны были состояться конные состязания. Для ипподрома Зураб изваял тройку вздыбленных лошадей. Так по Москве начали бег кони, добежавшие до Поклонной горы и Манежной площади.

Ближе к центру на Ленинском проспекте поднялась гостиница «Спорт». Ее интерьеры украсили эмали на тему "История спорта". На северо-западной окраине построили Дворец спорта общества «Динамо». В его интерьере заполыхал витраж. У берега Москвы-реки, в районе правительственного центра России, на деньги американского миллиардера Арманда Хаммера вырос комплекс зданий для бизнесменов, желавших работать и жить в советской столице. В холле главного здания возникло настенное панно на тему "Золоте кольцо России". В центре главенствовал Московский Кремль. А вокруг него на других картинах представали Кремли других древних русских городов. Впервые для этого Зураб применил не излюбленную мозаику, витраж или горельеф, а перегородчатую эмаль. Русские эмальеры называют ее — финифть.

Эта техника изобразительного искусства культивировалась издавна в разных странах, в том числе в России, где пользуется популярностью финифть мастеров Ростова-Великого. Эмали поразили воображение Зураба еще во время давней учебы во Франции. В Европе в годы Леонардо да Винчи славились эмальеры города Лиможа. Известную со времен египетских фараонов технику искусства развивали в разных странах, в том числе в древней Грузии. Роль красок играет в эмали цветное стекло. Его закаляют в огне как сталь. Из-за сложности технологии художники в новое время охладели к искусству, сопряженному с трудным ремеслом. Забыли основательно о нем и на родине Церетели, где славилась перегородчатая эмаль. Чтобы ее создать, требовалось припаивать к медному листу по контуру рисунка тонкие перегородки, заливать их жидким стеклом, стоять у жаркой печи. Кому из современных художников была охота всем этим заниматься в быстротекущем ХХ веке?

Всем этим, созданием эмалей, понравилось заниматься Зурабу. Вместе с химиками он возродил забытое искусство. В итоге на руках появились авторские свидетельства на эмали, какие никто не делал за всю историю цивилизации. В палитре оказалось не семь цветов радуги, как прежде, а на порядок больше. Это, во-первых. Во-вторых, из средства производства художественных миниатюр, небольших ювелирных произведений, превратилась перегородчатая эмаль в способ создания настенных панно, больших ярких колоритных картин любого размера и на любой сюжет.

— Я понял, что и мозаика, и витраж это, в принципе, техника настенной росписи, а именно она меня больше всего интересовала, — к такому выводу после посещения мастерских французских художников, работавших с эмалью, пришел Церетели.

Эмаль страстно его увлекла. В ней увидел способ настенной росписи, больших плоскостей, способных играть главную роль в интерьере общественных зданий. Этот способ реализовал, когда ему поручили украсить здание Академии наук Грузии. Там появилась изображавшая великих ученых большая эмаль размером 3х4. Другая эмаль образовала панно с видом старого Тбилиси. Ее размер был 2х6 метров. До Церетели никто из художников так сделать не мог.

В Олимпийский год Церетели предстал в Москве мастером, способным работать в любой технике — мозаике, витраже, эмали, горельефе… Он умел создавать большие картины на медных листах, придавать им яркую красочность и вечность. Эмалям не нужен микроклимат, кондиционеры, искусственный свет, как картинам музеев. Закаленным в огне при температуре 1400 градусов, им не страшна ни сырость, ни плесень, ни холод, ни жара. Они вечны как золото, если не бить по ним молотком.

На эмалях Церетели — виды старого Тбилиси, сцены городской и сельской жизни. Серии таких картин заполняют стены домов и в Багеби, и на Пресне. На этом он не остановился и стал воссоздавать в эмалях образы старинных икон. За эту тему не решались браться в советские времена другие лауреаты Ленинской и Государственной премий. В Советском Союзе член партии, коммунист по уставу не должен был иметь отношения к религии, содействовать ей без поручения инстанций. За такое пристрастие можно было поплатиться вызовом на партбюро и лишиться партийного билета со всеми вытекающими после такого решения последствиями.

Икона для Зураба, уверовавшего во Христа под влиянием бабушки с детства, являлась не только произведением искусства, но и посредницей в общении Человека с Богом. В одной из монографий о творчестве Церетели ее автор взял на себя роль адвоката. Из лучших побуждений, чтобы отвести от своего героя возможные упреки искусствоведов, он иконы из эмали представил обычными произведениями искусства, мало что имеющими общего с верой. В связи с этим он писал:

"Святые на эмалевых пластинах воспринимаются современным человеком как изображение мудрых старцев и доблестных воинов. В их спокойствии и отрешенности видится не религиозная предопределенность, а реальная историческая временная дистанция, успокаивающая страсти, отрицающая суетность. В изображениях святого Георгия на коне легко прочитывается образ богатырей, сражающихся с врагами Родины. Иначе говоря, эти, казалось бы, выполненные на религиозные сюжеты эмали переосмысливаются нашим современником и служат ему для новых целей, украшая подлинным искусством интерьер жилища, и перебрасывают мостик к далекому и романтическому, по мысли художника, прошлому".

Конечно, ничего подобного Церетели не казалось, икона была для него иконой, не нуждающейся в каком-то переосмыслении для целей, никак не связанных с "романтическим прошлым". Чувством, которое он явно не испытывал.

Образы Христа и святого Георгия в эмали начали новую генеральную тему задолго до распада Советского Союза. Спустя десять лет эта прежде запретная тема выйдет из стен мастерской и предстанет пред миллионами людей в храме Георгия на Поклонной горе, часовне святой Нины в галерее искусств, в образе конных статуй Георгия Победоносца в Нью-Йорке и Москве, о чем у нас речь пойдет впереди. Большая картину в технике эмали "Тайная вечеря" заполняет стену галереи искусств на Пречистенке, созданной обладателем авторских свидетельств на эмали. Но так велика сила инерции, что спустя двадцать лет после появления крупных картин из стекла на металле, "Большой энциклопедический словарь" утверждает: "Художественная эмаль применяется для украшения предметов, исполнения миниатюрных портретов".

* * *

Вблизи средневековой царской усадьбы Измайлово, где провел детские годы Петр, к открытию Игр построили громадный гостиничный комплекс, еще один "олимпийский объект". Как утверждали московские газеты — гостиница «Измайлово» на 10 000 мест — крупнейшая не только в Европе, но и мире. Она превосходила числом мест комплексы Пицунды и Адлера, это точно. И, как эти черноморские курорты, состояла из одинаковых высотных зданий. Между ними помещался культурный центр и бассейн с фонтаном. То была хорошо знакомая ситуация, с которой мы встречались не раз. Снова пришлось посреди однообразия создавать художественный акцент, способный сплотить 30-этажные поднебесные башни-близнецы. Архитектурно проблема решалась Дмитрием Бурдиным монументальным кубом, игравшим роль «плашки» среди пяти вертикальных «торчков». От них никак не могла избавиться советская архитектура со времен Хрущева.

В этом кубе помещался концертный зал. Все четыре его фасада Зураб опоясал невиданным прежде горельефом. Глядя на него, хочется воскликнуть слова основателя современных Игр барона Кубертена: "О, спорт, ты мир!" Эту тема, как мы знаем, началась в США. И там, и здесь чеканка на медных листах.

В Москве пришлось под давлением начальства облачить обнаженных атлетов в подобие набедренных повязок. Олимпийцы, как боги, летают среди звезд и светил над башнями древних городов. Они прыгают, бегают, скачут на лошадях, играют мячами и дисками светил, спускаются на парашютах… А между ними кружатся ленты и цветы, птицы и знамена. Такая вот очередная фантазия появилась в столице в год Московской Олимпиады.

Этот горельеф, созданный в короткий срок, подтвердил еще раз репутацию исполнителя, способного сотворить, не повторяясь, шедевр, возвышающий архитектуру средствами изобразительного искусства.

— Для Олимпиады сделал тридцать объектов. Все и не помню. До Игр весил 85 килограммов. После них — 57 килограммов. Даром ничего не бывает.

За горельеф, за исполненную блестяще роль главного художника Московской Олимпиады Церетели, спустя несколько лет после Ленинской премии, получил третью золоту медаль лауреата Государственной премии.

В дни Олимпиады погиб друг — Владимир Высоцкий. Его хоронила вся Москва десять лет спустя после свадьбы в Тбилиси, когда рухнул стол, уставленный хрустальной посудой.

…Зураб изваял, как Высоцкий играет на гитаре, поставив ногу на стул. Точно так выглядел он в квартире на улице Барнов, где жили тогда Зураб, Иннеса и Лика.

* * *

После Игр отдыхать не пришлось. Чем больше наград и почетных званий удостаивался вдали от родины, чем больше успехов выпадало на его долю в Москве и за рубежом, тем больше престижных предложений поступало в Грузии. Став пророком в чужом отечестве, признали его таковым и дома.

Ему, наконец, дали в Тбилиси проявить себя в роли скульптора, как в Брокпорте и в Москве. Стремление Зураба совпало с желанием правительств Советского Союза и Грузии торжественно отметить 60-летие советской власти в республике. "Над Грузией реет красное знамя советской власти", телеграфировали Ленину в Кремль Орджоникидзе и Киров в феврале 1921 года. Празднование постановили провести в конце весны, мае. Тогда обещал приехать хворавший Брежнев.

Совпадение интересов творца и власти вызвало резонанс, всплеск энергии, поднявшей над Тбилиси сразу два обелиска. Власть не скупилась на монументальную пропаганду. В мае в столице республики открылся памятник под названием «Дружба» в честь 26 Бакинских комиссаров. И тогда, как писали газеты, установили персональный памятник "большевику-ленинцу П. А. Джапаридзе", расстрелянному среди членов этого революционного правительства.

На той государственной волне взлетели над городом и два громадных монумента нашего героя, совсем не похожие на бронзовые фигуры погибших комиссаров, как могло показаться из сообщений в прессе. Один монумент получил официальное название "Повесть пламенных лет", другой именовали "Счастье народам".

С первого взгляда они напоминают «Прометея» и "Счастье детям", поставленных в США. Но видны и различия. В Тбилиси в силу размеров города они больше и выше, буквально подняты до небес. Тогда впервые реализовался исполинский масштаб Церетели, соотнесенный с горами и долинами Кавказа.

На горе Дигоми монумент "Счастье народам" от американского предшественника отличался не только высотой (он в три раза выше, 45 метров!). Композиция завершалась не диском, как прежде, а шаром, напоминающим солнце. Основанием шару служила не одна плоская стела, а пучок из трех стел, образующих трехгранник. Поэтому лучей у тбилисского солнца девять. В ясную погоду казалось, что над домами горит рукотворное солнце, дополнявшее дневное светило. Как и в США, здесь на каждой грани резвились среди звезд обнаженные люди, состоящие в родстве с олимпийцами в Измайлово.

Под горой белели кварталы типовых домов. «Солнце» словно маяк видели жители всего нового района. Но как оно отличалось от гигантских фигур, поднимавшихся над разными городами страны, в том числе над центром Тбилиси в образе «Родины-матери».

Еще выше — «Прометей». Его почти 20-метровая фигура с солнцем в руках поднялась на трехгранном обелиске высотой 60 метров. Почему ровно столько, ни на метр больше или меньше? В эту высоту Зураб закодировал отмечавшуюся дату — 60-летие советской власти в республике. Этот прием он вторично использовал, когда водружал над Москвой обелиск Победы. Его высота равна 141, 8 метра, в ней зашифрована историческая реальность — 1418 дней Великой Отечественной войны.

На этом шифре политика успешно начинается, на нем она без развития и кончается. О чем хочу рассказать подробно. Все грузинские газеты, как по команде, назвали обелиск "Повестью пламенных лет". Корреспондент ТАСС с места события в те майские дни сообщил: "60-метровая композиция изображает шесть десятилетий истории Советской Грузии. Серия горельефов, нанизанных на крутообразную вертикаль, запечатлела образы В. И. Ленина, рыцарей революции, отдавших жизнь за народное счастье".

В том же ключе писала газета "Советская культура": "На гранях обелиска изображена летопись пламенных лет — красногвардейцы — романтики революции и суровые бойцы Великой Отечественной войны, строители первых пятилеток и космонавты, ветераны и молодые, все они в неодолимом марше, устремлены ввысь к свету, мечте".

Отголоски этих реляций попали позднее в монографию "Зураб Церетели", написанную на закате советской власти. И в ней упоминается некая "повесть пламенных лет", но в ином контексте и без ссылки на 60-летие советской власти в Грузии: "Трехгранный необычный для колонн ствол несет в себе конкретизацию (…) мысли, развернутой рельефным изображением как повесть пламенных лет". Искусствоведу рисунок рельефов напомнил не "романтиков революции", а… картины Леже, "заполненные обобщенными динамичными фигурами"….

…Глядя на обелиск на развилке трех дорог между аэропортом и городом, я увидел иную феерию. У подножья, воздев руки ввысь, стоял босоногий герой с букетом звезд. Чем выше, тем обнаженнее фигуры, затевающие игру с мячами. И на самой вершине люди в скафандрах парят в космосе рядом с Сатурном… В тбилисской версии Прометей держит в руках не факел, а золотой шар солнца с иглами лучей. И стоит на пьедестале, покрытом венком славы.

Мог ли «Прометей» соседствовать с образом Ленина и красногвардейцами? Неужели Церетели изменил себе, поддался порыву административного восторга, изваял романтиков революции и вождя мирового пролетариата? Нет, конечно. Все это, глядя на прошлое с высоты прожитых лет, можно назвать безобидными выдумками журналистов. Поддался их влиянию серьезный искусствовед, желавший автору Добра. Спустя годы Зураб столкнется с выдумками иного рода, порожденными Злом.

Есть у меня еще один убедительный аргумент, как говорят французы, "последний довод короля". Будь действительно на «Прометее» образы Ленина и "пламенных революционеров", разве устоял бы этот столп на земле в дни диктатуры Гамсахурдиа? По его приказу взорвали «Кольца», украшавшие въезд в город по Военно-Грузинской дороге. Там Ленина не было в помине. Только два титановых кольца, которые слились в бесконечную ленту, символ единства двух народов. Если бы среди летающих фигур под звездами хоть где-нибудь промелькнул ненавистный диктатору профиль Ленина, то он бы, не колеблясь ни секунды, приказал повалить монумент и отправить его в металлолом, на переплавку. Куда попал возвышавшийся над горой монумент "Счастье народам", рухнувший без присмотра городской власти в дни недолгого правления, по словам художника, «психов».

* * *

За честь пригласить автора «Прометея» и «Солнца» на роль художника в Грузии начали домогаться разные города, известные всем страждущим курорты и малоизвестные поселки. Точкой приложения его немереных сил стали Боржоми, Хоби, Саирме…

Саирме в переводе с грузинского языка означает — олений источник, по легендам, эти звери находили тропинку к целебным водам будущих курортов. В этом поселке Западной Грузии, расположенном в лесистом ущелье, прорытом горной речкой, наш мастер проявил свое искусство на набережной, у минерального источника и спортивного ядра. Подпорная стенка между морем и горой стала сценой "Танцующих оленей". Эта мозаика создавалась по вдохновению, по принципу: "Рисую, как дети".

В другом курорте, Хоби, Зураб украсил Дворец культуры рельефным фризом из листовой меди. В те годы ее больше не считали стратегическим материалом, как при Хрущеве, допытывавшемся в Манеже у Эрнста Неизвестного: " Где взял дефицитную медь?" На что получил разъяривший его ответ: "Покупаю у водопроводчиков…" В меди Грузия тогда не нуждалась, покупать у сантехников ее не требовалось.

Местные начальники полностью доверяли столичному авторитету, полагались на его вкус. Когда-нибудь в эти грузинские поселки люди будут приезжать не только для того, чтобы попить минеральной воды, но и увидеть фантазии художника.

Рельеф в Хоби навеян мифом об аргонавтах, легендой о Золотом руне. На веслах и под парусами мчит корабль искателей сокровищ. Их маршрут пролегал когда-то мимо Хоби. В маленький грузинский поселок вырвались, как в московскую Битцу, бронзовые кони Церетели.

В Хоби над камнями и кактусами выросло бронзовое дерево с коротким, как пень стволом, и пышным букетом листьев, гнездом жар-птиц. Большое дупло затянуло паутиной, ставшей сеткой жука. Так выросло еще одно "Древо жизни", волнующее воображение художника со времен Пицунды. Там оно сделано было из мозаики. Здесь — из медных листов. Впереди нам встретятся другие с таким же названиями произведения, непохожие друг на друга, с другой листвой, другим зверьем и птицами.

А ведь местное руководство вместо "Древа жизни" за свои деньги могло и статую Ленина заказать, как в других городах Советского Союза.

В Хоби снова, в который раз, ушел Зураб от советской традиции, набора образов, обязательных для сельских клубов. Ни виноградарей, ни чаеводов, ни виноделов — не изображал. Никто его в Грузии к этому не понуждал, хотя там все еще преклонялись, как везде в СССР, пред образом Ленина.

Знаменитый курорт Боржоми обзавелся мозаикой под названием «Охота». На ней не видно, как охотники поражают зверей. Как заметил исследователь этой мозаики Олег Швидковский, "здесь охота перестала быть драмой". Она больше похожа на театр зверей. Они танцуют, а стрелки наслаждаются созерцанием силы и красоты животных. Такая вот фантастическая охота.

* * *

В истории приближалась дата, которой в Москве и Тбилиси придавалось особое значение. За 200 лет со дня подписания Георгиевского трактата Россия и Грузия, как тогда казалось, сроднились навсегда. Текст этого трактата, под которым стоит дата 1783 год, гласил: "Дабы единоверные народы столь тесными узами соединенные, пребывали между собой в дружестве и свершенном согласии в отражении соединенными силами всякого покушения на их свободу, спокойствие и благоденствие, сей договор делается на вечные времена".

Это событие решено было отпраздновать, установить в честь юбилея монументы в столицах, Москве и Тбилиси. Зураб на одну тему создал два обелиска. В принципе, они могли быть одинаковыми, как опоры моста, переброшенные над берегами реки. Этот принцип используется в архитектуре. Константин Тон, например, спроектировал два одинаковых вокзала для Санкт-Петербурга и Москвы, разместив их между концами первой российской железной дороги.

Фонтанирующий образами Зураб не хотел повторений и придумал два разных монумента, объединенных мыслью — грузин и русских роднит общность веры, культуры, судьбы. Как всегда, вдохновлялся историей и литературой, легендами. Сколько у него увековечено в бронзе легенд?!

Легенда о Прометее — в Брокпорте и Тбилиси.

Легенда о Золотом руне — в Хоби.

Легенда о "Древе жизни" — в Пицунде, Хоби, Тбилиси, Москве…

Легенда о Колумбовом яйце — в Севилье.

Легенда об Адаме и Еве — в Москве.

Легенда о любви княжны Нины Чавчавадзе и Александра Грибоедова, венчавшихся в грузинской церкви, родила гениальный образ «Колец», помянутых выше и разрушенных диктатором.

Внутри колец, связанных узлом, помещался свиток Георгиевского трактата. Его открыли в 1983 году. Суждено ему было стоять на земле меньше десяти лет. На месте монумента я сфотографировал присыпанный землей бетонный фундамент с торчащим ржавым куском железа. Модель монумента увидеть теперь можно в мастерской на Пресне, в саду скульптур, постоянно пополняющемся новыми изваяниями…

* * *

Для Москвы Зураб сделал другой, не применявшийся никогда никем ход объединил в одно целое литеры грузинского и русского алфавита. Из них сплел столп, осененный золотым венком. Начав путь скульптора-монументалиста, Зураб пошел по дороге, где не искал аналогов. Он творил образы, имевшие мало общего с привычными памятниками — с их непременным пьедесталом, над которым возвышалась конная статуя полководца, императора или фигура писателя…

Спустя два года после Игр Москва опять стала для него строительной площадкой. На этот раз в центре, вблизи главной улицы. Для монумента выбрали Тишинскую площадь, мимо которой тянулась длинная и нескладная Большая Грузинская улица. С точки зрения историка, лучшего места найти в городе было трудно. Двести лет тому назад, спасаясь от захватчиков, грузинский царь Вахтанг VI, низложенный иранцами, со свитой перебрался в Москву. Русский царь не стал, как немцев, отправлять православных грузин на Кукуй, берега Яузы, подальше от московских храмов. Отвел им землю вблизи Тверской дороги, где текла речка Пресня. Грузины построили здесь дома в холодной русской столице, непохожие на жилища, оставленные на родине. Один из таких домов спрятался за фасадами каменных зданий в начале улицы, напоминая особняк русских дворян в районе Арбата. Церковь Георгия, построенная в конце ХVIII века, напоминает сегодня об исчезнувшей спустя век грузинской слободе в Москве.

Местность получила у русских название Грузин. Спустя 200 лет, в ХХ веке, о пребывании грузин кроме дома и церкви напоминают названия Грузинский вал, Большая Грузинская, Малая Грузинская улицы, Грузинский переулок, Грузинская площадь.

Главная улица — Большая Грузинская по сталинскому Генеральному плану безжалостно ломалась и застраивалась новыми домами, никак не связанными архитектурой с прошлым. Треугольную в плане площадь занимал чахлый сквер с общественным туалетом, где у ограды поджидали пассажиров такси. Самым известным объектом на площади являлся Тишинский рынок, застроенный давным-давно торговыми рядами, не знавшими, что такое зодчество. На рынке в овощном павильоне постоянно торговало несколько заросших щетиной грузин в фуражках с громадными козырьками. Они привозили зимой редкую в советской Москве зелень, мандарины. Вот и все, что на площади напоминало о Грузии.

Это обстоятельство не смущало монументалиста, который водружал над площадью обелиск из кованой меди высотой свыше 36 метров, равной 12-этажному дому. Пространство между домами и высота окружающих зданий не препятствовали такому решению.

* * *

Такую высоту в городе Церетели покорил не первый. Обелиск высотой в 107 метров в Москве установили в честь запуска первого в мире спутника Земли. Вблизи него у проспекта Мира помещена на временном пьедестале знаменитая скульптура "Рабочий и колхозница" высотой 24, 5 метра, некогда стоявшая на крыше павильона СССР на Всемирной выставке в Париже. Оба монумента оказались вне пределов исторического центра, среди павильонов выставки и новых многоэтажных зданий.

Все остальные московские монументы не превышали нескольких метров. Их очень мало в столь крупном городе, как Москва. Сотни лет в «первопрестольной» роль памятников играли храмы. Их устанавливали по случаю побед над врагами, в честь церковных праздников, Христа и Богоматери, почитаемых православной церковью святых. Так, храм Василия Блаженного на Красной площади построен в ознаменование взятия Иваном Грозным Казани. Расположенный на другом конце площади Казанский собор сооружен Дмитрием Пожарским в память об освобождении в 1612 году Москвы от непрошеных гостей.

Первый светский памятник появился на Красной площади в первой четверти ХIХ века. После изгнания Наполеона вспомнили о героях 1612 года, Минине и Пожарском. С того времени при царях и вождях появилось в городе несколько памятников писателям, революционерам и масса изваяний Ленину.

Начав работу в 1982 году, Церетели не знал, что ему выпадет жребий установить в городе много других монументов, памятников, садово-парковых скульптур. Эдуард Шеварднадзе, близко к сердцу принимавший предстоящую работу друга в столице СССР, посоветовал ему взять в соавторы русского архитектора, москвича. Эту роль исполнил Андрей Вознесенский, давний друг. Поэт, собиравший стадионы любителей стихов в хрущевские времена, окончил Московский архитектурный институт и имел законное право исполнять обязанности архитектора, строить.

"Отлитое на родине Гефеса из сплетенных буквиц, осуществленное фантастической энергией Зураба Церетели меднолистое Древо языка покачивается на Большой Грузинской", — так начинает очерк о сооружении монумента архитектор и поэт.

Буквы везли из мастерской в Багеби по Военно-Грузинской дороге и далее через всю Россию. Одна из машин пропала в пути, ее ограбили, польстившись на цветной металл, чтобы сдать груз в пункт приема металлолома. Пришлось срочно второй раз чеканить утраченные буквы. Они образовывали на русском и грузинском языках слова «Мир», "Труд", «Единство», "Братство", «Дружба». Грузинская вязь и русская кириллица причудливо сплетаются и тянутся от земли ввысь, где между ними и небом повисает золотой венок славы.

Много на Земле исполинских обелисков, доставшихся людям от фараонов и императоров древнего мира. Они украшают площади Рима и Парижа, Стамбула, некогда "второго Рима". В старой Москве первый столп, равный по величине колоннам античности, создали Церетели и Вознесенский.

Не смоете губкой,

не срезать резинкой

с небес эти буквицы

русско-грузинские.

Такого ни в Цюрихе,

ни в Семиречье

прокрашенный суриком

Памятник Речи.

Благодаря Андрею Вознесенскому осталось несколько прозаических и стихотворных строк, дающих представление о том, что происходило на площади двадцать лет тому назад.

"Буквицы монтировались краном, подвешивая их на двух тросах. Зураб в неизменном синем автозаправочном комбинезоне на двух лямках походил сам на небесную буквицу, поднятую за плечи. Он летал над площадкой. Для жизнеописания фантастической судьбы Зураба нужна была кисть Бальзака". (Пока что ее не нашлось, зато сам Зураб изваял Бальзака для его родины, города. А также изваял Андрея Вознесенского таким, каким его все видели в лучшую пору жизни.)

Этот синий автозаправочный комбинезон запечатлен и в стихах:

"…Зураб Церетели в комбинезоне

как меч целовал

эту медь бирюзовую".

Как видим, дважды в коротком тексте поэт отдает дань "фантастической энергии" и "фантастической судьбе" соавтора. Вот эта энергия, помноженная на талант, на "фантастическое воображение", позволяла сплетать в чудные образы кольца и буквы, мифических и реальных персонажей, людей и зверей. Фантазия позволила создать так много дивных образов на необъятном пространстве, охватывающем города, страны и континенты.

Архитектор-поэт помог подобрать цитаты русских и грузинских классиков, посвященных дружбе Грузии и России. Их отлили в бронзе на 16 картушах с именами и строчками Руставели, Чавчавадзе, Николадзе, Пушкина, Лермонтова, Есенина… На одном из картушей увековечены строки Бориса Пастернака:

Мы были в Грузии.

Помножим

Нужду на нежность,

Ад и рай,

Теплицу льдам

Возьмем подножьем,

И мы получим

Этот край.

И мы поймем,

В столь тонких дозах

С землей и небом

Входит в смесь

Успех и труд,

И долг и воздух,

Чтоб вышел человек

Как здесь.

15 картушей на медных листах приварили за несколько дней до официального открытия. Доску со стихами Пастернака не прикрепляли к постаменту до последнего момента, опасаясь, что ее заставят убрать. Спустя четверть века после гонения на поэта его имя предавалось в Москве забвению, стихи не публиковались, он находился в черном списке власти, не прощавшей поэту публикацию за рубежом романа "Доктор Живаго". У Церетели был свой взгляд на Пастернака, он его выразил в бронзе, доступным ему методом.

Только когда по телефону сообщили, что к площади приближается кортеж правительственных машин, Зураб дал знак сварщикам. Они поставили власть пред свершившимся фактом. Доска с отлитыми на века строчками Пастернака знак гражданского поступка. Стихи Пастернака зачеркнул секретарь ЦК КПСС Суслов, когда утверждал представленные ему поэтические тексты для картушей памятника. За такой мемориал могло не поздоровиться своевольному монументалисту. Он, конечно, тогда не рисковал изгнанием из страны, как Пастернак, время наступило другое. Но остаться без заказов, лишиться права выезда за границу мог вполне — это точно.

— На одном из картушей я дал стихи Бориса Пастернака, хотя в то время о нем слово доброе нельзя было сказать. Суслов запретил. Но я все же взял на себя смелость. Московская интеллигенция, многие писатели тогда меня благодарили.

Еще одна вольность, допущенная Зурабом, хорошо видна с неба, откуда монумент выглядит Крестом. "Обелиск представляет в плане конструктивно обоснованный и пластически выразительный крест (длина ветвей около 2,5 метров), грани которого покрыты горельефом", — так оправдывал искусствовед в статье "Монумент Дружбы" появление в Москве Креста. И только автор знал, что тому была иная причина, потому что в его понимании русских и грузин сроднили вера, христианство, православие.

На открытии монумента приехали члены Политбюро. Черные машины заполнили пространство площади. Вышли министр иностранных дел Громыко, назвавший Зураба "главным художником МИДа", вышел главный идеолог Суслов, чуть было не воспрепятствовавший проекту в США, вышел Гришин, первое лицо Москвы, хорошо знавший автора. Вышел Устинов, министр обороны, заказавший вскоре Церетели два панно для Генерального штаба… К тому времени Брежнев умер. Хворавший Андропов, Генеральный секретарь ЦК КПСС, не смог приехать вместе со всеми.

Эти люди развязали несправедливую войну в Афганистане. И, сами того не зная, подписали смертный приговор СССР. Через год умер Андропов. Вслед за ним скончался Черненко, тяжело больной пожилой человек, избранный Генеральным секретарем ЦК партии. Над страной раз за разом раздавались траурные гудки заводов и фабрик. Со времен смерти Ленина таким образом выражалась всеобщая скорбь. За печалью в лицах в душе людей таилась радость и надежда на лучшие времена, конец войны в Афганистане, достойную жизнь без дефицита и очередей.

Конец пятой главы

МОСКВА — ТБИЛИСИ.

ГЛАВА ШЕСТАЯ, которая охватывает время «перестройки», объявенной новым лидером СССР Михаилом Горбачевым

При советской власти между Москвой и Тбилиси самолеты летали регулярно по одиннадцать рейсов в день. Дорога длилась два с лишним часа. В кресле самолета наступал отдых. На борту воздушного корабля никто не звонил, не обращался с просьбами, никто не тревожил во сне…

Тогда, в начале 80-х годов, Зураб посадил во дворе киностудии в Тбилиси еще одно "Древо жизни", вернувшись к волнующему его с молодости сюжету. Образы "Древа мирового", "Древа жизни", "Древа смерти", "Древа познания" созданы в мифологии и искусстве. О таком древе рассказывает Библия в первой книге Моисея: "И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и древо жизни посреди рая, и древо познания добра и зла". (Бытие, 2, 9). Образы древа увековечены в эпосах и поэмах, росписях гробниц древнего Египта, рукописях, украшенных миниатюрами, они есть на гравюрах и картинах.

Невысокое, три метра высоты, тбилисское "Древо жизни" в киностудии похоже на пышный куст, ставший гнездом для райских птиц. Из него восходит Солнце, похожее на зубчатое колесо, еще один излюбленный символ художника…

В 80-е годы в общественном сознании пробудился интерес к истории, архитектуре прошлого, к памятникам культуры. Ни у кого больше не поднималась рука снести здания минувших веков, храм, колокольню, как это практиковалось со времен Сталина.

Церетели возглавил группу известных грузинских архитекторов и художников, которым власти города поставили задачу возродить образ старого Тбилиси. Чем он и занялся, воссоздавая ограды скверов, утраченный декор фасадов, уличные фонари. Ему поручили выполнить интерьер ресторанов, известного в городе магазина фруктовых вод Лагидзе. Тогда же создал два фонтана. Один — перед высотной гостиницей «Иверия». Другой — у здания ЦК партии.

"Очень декоративен фонтан перед административным зданием в Тбилиси, сделанный в начале 90-х годов", — так, не называя прямо о каком здании речь, академик Швидковский описывает фонтан, который забил перед высотным домом ЦК компартии Грузии на проспекте Руставели. Этот фонтан не похож на все, созданные в прошлом другими монументалистами и самим Церетели. Гроздь золотых шаров поднялась над бассейном-чашей. Они под цвет стен здания, облицованных золотистым камнем, напоминающим иерусалимский. На большой шар, как на "Древо жизни", уселась стая голубей. Спустя десять лет бронзовые птицы услышат, как свистят пули и рвутся снаряды на проспекте Руставели.

Линия творческой жизни, начавшаяся в духане шахтерской Чиатуры, привела на главные улицы столицы Грузии. В Тбилиси не стало преград. "Объемная мозаика на общественном здании", — так снова, не решаясь помянуть прежнюю рухнувшую бесславно власть, называет «политкорректный» автор монографии "Зураб Церетели" Дом политического просвещения на проспекте Плеханова, улице детства художника.

Поднятая на тонких опорах плоская стена украсилась необыкновенной мозаикой. Объемность — не единственная особенность этой картины. Ее образ не похож на все прежние, прославившие автора как мастера мозаик. На этой картине он порвал все прежние связи с натурой, реальностью, узнаваемыми фигурами, даже с символами. И развернул пред изумленными прохожими абстракцию, фонтанирующую при свете солнца цветом, рефлексами. Что на ней изображено? На этот вопрос отвечать проще, если к сознанию подключить дремлющее подсознание. При взгляде на море, плещущее радугой цветов, в сознании звучат аккорды, звучит симфония цветомузыки, о которой грезил в Москве композитор Скрябин.

Что это был за дом, подобно которому больше не строят? В Москве коммунисты на деньги партии успели соорудить аналогичный Дом политического просвещения МГК КПСС на Трубной площади. В сущности, это многофункциональный объект, аналог Дворца культуры, с киноконцертным и лекционными залами, библиотекой, рестораном, комнатами для клубных встреч, где должна была проистекать политико-просветительная деятельность правящей партии.

Дом на Трубной площади не вызывает никаких эмоций. Он кажется неким административным зданием, лишенным художественных символов: нет здесь ни скульптур, ни фонтанов, ни бассейна, ни росписей на фасаде. Подобного назначения партийный дом построили по примеру Москвы грузинские коммунисты. Есть сходство в архитектуре зданий — и на Трубной площади, и на проспекте Плеханова видишь лаконичные геометрические формы, светлый облицовочный камень стен. Но как отличаются друг от друга два этих дома!

В Тбилиси архитекторы поставили задачу, какую не раз приходилось решать во Дворце профсоюзов, автовокзале. Как мы помним, фасад Дворца заполнила мозаика с названием «Труд». По стене автовокзала покатилось «Колесо».

Функция Дома политпросвещения, казалось бы, подсказывала тему, связанную с некими символами учебы, образами людей, захваченных чтением трудов классиков марксизма-ленинизма… От художника могли ожидать образов вождей партии: их учение должно было трактоваться в стенах здания. Ничего подобного не дождались заказчики. Они не увидели на стенах никаких символов учебы и просвещения, даже намека на них. Вообще нет ничего реального! Одна картина из ярких цветов, фантастических фигур, неких овалов, кругов, сегментов. Если нужна иллюстрация, чтобы представить абстрактную картину лучше фасада Дома политпросвещения не найти. Вот что себе мог позволить Зураб Константинович Церетели — бывший главный художник Московской Олимпиады.

Тогда мало кому в голову приходила мысль, что власть КПСС приходит к концу и никому не понадобится вскоре система политического просвещения, как сеть, наброшенная на головы миллионов людей одной шестой земного шара…

Размер абстрактной мозаики достигает 500 квадратных метров. Есть у нее отличие от всех подобных творений. Она, мозаика, рельефная, высота граней достигает от 30 до 80 сантиметров, почти метра!

Это последняя мозаика в Тбилиси. Больше ничего подобного правящая партия позволить себе не могла. Наступила «перестройка», время, когда все разрушалось, время разбрасывать камни.

* * *

В Москве Святослав Федоров, известный хирург и директор клиники микрохирургии глаза попросил друга украсить новое здание на Бескудниковском бульваре. Многоэтажное сооружение, видимое издалека, выросло на землях бывшей захудалой деревни Бескудниково. О ней быстро забыли. Из многих городов и стран мира страждущие устремились в новую клинику. Войдя в нее, они видят витраж и эмали на тему «Медицина». И эта работа не попала на страницы альбомов "Зураб Церетели". Она выполнена в 1983 году.

В тот год Зураб снова отправился в Кремль за наградой, получать золотую медаль лауреата Государственной премии СССР. На этот раз за горельеф в гостинице «Измайлово».

После смерти премьера Косыгина, лишенный всех высоких должностей Михаил Посохин достраивал здания, заказанные ему Министерством обороны СССР. Одно из них распростерлось на просторах Юго-Запада и напоминало конфигурацией американский Пентагон. Другое, в форме квадрата, село на Арбатскую площадь, рядом с историческим зданием, где некогда в бывшем юнкерском училище обосновался Реввоенсовет. На этом месте Посохин начинал карьеру практикующего архитектора, на нем ее заканчивал. Там вблизи Кремля над домиками старой Москвы взгромоздилось здание Генерального штаба, облицованное белым мрамором. Такими огромными домами бывший главный архитектор Москвы намеревался застроить весь центр, сломав сохранившиеся здания ХVIII-ХIХ веков. Все замышлялось ради того, чтобы вместо "Москвы купеческой" сотворить на удивление миру "Москву — образцовый коммунистический город". То была такая же утопия, как утопия коммунизма в отдельно взятой стране. Во имя идеи сломали массу замечательных памятников архитектуры. Что удалось построить в Москве на закате «коммунизма», так это административные комплексы силовых структур — госбезопасности на Лубянке, МВД на Калужской площади. И Генштаба, спроектированного группой архитекторов во главе с Михаилом Посохиным.

Должности главного архитектора города, как я сказал, он лишился. Но остался автором проекта. Никто не мог помешать ему в одном — выборе художника. Этим правом он воспользовался и пригласил Церетели украсить парадный зал Генштаба.

Ничего подобного из того, в чем в прошлом Зураб отличился — здесь нет. Он предложил в парадном зале установить картины из эмали в бронзовых роскошных рамах. Одну — посвященную Куликовской битве 1380 года. Другую картину — посвященную Отечественной войнt 1812 года. Обе объединяет триумф Победы. Ни на той, ни на другой нет батальных сцен, яростной схватки и стрельбы. Дмитрий Донской, опершись рукой на меч, попирает вражеский щит и указывает воинству на поверженных врагов, не попавших в картину. Композиция напоминает финальную сцену спектакля, когда под занавес выходят на аплодисменты все герои, до конца исполнив предназначенную роль. Вместе с воинами вышла на передний план белая лошадь, как символ победы. Свита князя облачена в яркие одежды и сапоги, воины в шлемах и доспехах, со щитами и копьями. С такими людьми — не до шуток. Но и здесь добрый художник остался верен себе, трагедия битвы завершается без убитых и раненых.

Подобная театральная сцена и на другой картине. С той разницей, что в ее центре Кутузов с генералами и офицерами, ополченцами и партизанами. Под ногами у триумфаторов валяются вражеские знамена, сумка с вензелем французского императора.

Краски эмалей сочетаются с бронзой рам и миниатюрными фигурками воинов, пеших и конных. Здесь нет никаких символов, никаких обобщений. Оружие, доспехи, облачение времен Дмитрия Донского и Михаила Кутузова выполнены с документальной точностью и отлиты мастерски. Рамы играют роль подмостков, на которых разыгрываются финальные сцены триумфов русского оружия.

* * *

В 1984 году Зураб побывал в Париже вместе с Андреем Вознесенским и его женой писательницей Зоей Богуславской. Тогда последний раз встретился с Марком Шагалом, которому оставалось жить считанные месяцы.

— Я часто бывал у Шагала, почти каждый год, и он в Союзе приходил ко мне в мастерскую на Тверской бульвар. Шагал видел не только репродукции, но и мои картины, написанные в Москве. Меня всю жизнь грели его слова. Он ценил во мне художника, что для меня дороже всего.

Меня в одну из первых встреч потрясло, что он помнит какие-то мои работы. Советский консул присутствовал на той встрече, сделал магнитофонную запись нашей беседы. Иначе бы я сам не поверил и сомневался, что великий Шагал сказал именно так: у тебя хорошая живопись. И на моем каталоге он тоже хорошие слова написал.

Художники вообще не показывают свою мастерскую, свою кухню/ Шагал это особенно не любил. В Париже у него были две мастерские — в одной он работал. В другой мастерской принимал гостей. Он никого не принимал, где работал. Но меня однажды принял. Я сразу же побежал смотреть его палитру. Но он это дело тут же вроде бы шутливо, но твердо пресек. Ведь на палитре сердце художника. Это личное дело очень.

Дважды встречался с Пикассо. Он мне рассказывал, что любил ходить в Париже в грузинский ресторан. Там кухня напоминала ему испанскую кухню. Хозяйка заведения показала ему репродукции картин Пиросмани. Когда я познакомился с Пикассо, то для него олицетворял Грузию, которую он полюбил заочно, благодаря Пиросмани. Пикассо и в моих картинах увидел воздействие Пиросмани.

Дома написал портрет Пикассо таким, каким видел и запомнил. Написал портрет Шагала, портрет Дали с короной над головой, и портрет Сикейроса, всех великих, с которыми встречался.

В Париж однажды Зураб привез небольшой портрет, подписанный "М. Шагал", датированный 1908 годом. С него началось коллекционирование живописи, о чем рассказывалось в начале книги. На нем изображена девушка, при виде которой почти столетний художник обрадовался. В такой же степени огорчилась жена. Пришлось везти подарок обратно. Теперь он хранится в музее современного искусства на Петровке.

* * *

С Парижем в годы «перестройки» связаны две истории, потребовавшие невероятных усилий для того, чтобы они закончились успешно. Одна связана с именем Евфимия Такайшвили и его жены Полторацкой. Ей, по словам Церетели, принадлежала до революции в Тбилиси земля, там где построили фуникулер. Когда Зураб учился в Академии художеств, столица Грузии с почестями похоронила академика Такайшвили. Его "Советская историческая энциклопедия" представляет грузинским историком, филологом и археологом, педагогом и общественным деятелем, академиком Академии наук Грузии, одним из основателей и первых профессоров Тбилисского университета. Когда власть в республике захватили большевики, профессор с женой эмигрировал и вывез во Францию "грузинские ценности мирового значения". С невероятными трудностями их удалось спасти от гитлеровцев в годы оккупации Парижа. После войны и победы над Германией профессор обратился с письмом к Сталину, напомнив ему о реликвиях. Он просил разрешить ему вернуться на родину вместе со спасенными сокровищами. Полторацкая не дожила до возвращения, ее похоронили вдали от родины.

— Они в Париже голодали, жили в подвале, когда Гитлер начал обыски, они спрятали все в мусорном ящике. Он пишет письмо Сталину. Возвращается. Перевозит все. Его сажают под домашний арест.

Когда я работал в Институте истории и этнографии, то видел его письмо. Он просил, ничего не хочу на свете, только похороните меня рядом со своей супругой. Я это запомнил. И когда был в Париже, взялся выполнить последнюю волю Такайшвили.

Шаляпина как раз тогда перевезли из Парижа в Москву. Занималось перезахоронением все посольство, государство. Я послу сказал, Ежову, дайте мне письмо правительству Франции, я хочу перезахоронить Полторацкую. Посол засмеялся: "Я дам письмо, но мы занимались этим восемь месяцев, а как ты сможешь все сделать за три дня?" Я ответил, что да, времени у меня мало.

Он до сих пор смеется, когда вспоминает эту историю. За три дня перезахоронил. Мечту выполнил. Мне помогала моя супруга и внук Василий.

Другая история связана с музеем Человека на площади Трокадеро во дворце Шайо.

Говорил я тебе о музее Человека? Я нахожусь в Париже, хожу по музеям, все изучаю досконально. И попал на Трокадеро в интересный музей антропологии и этнографии.

Этнография меня очень интересовала. Вижу, стенд, где показывается Грузия, в ужасном состоянии. Там какие-то кинжалы не грузинские, одежда, все нарушено. Мадам Делави руководила отделом. Встретился с ней, поговорил, она просила что-то сделать. Я вернулся домой, для меня это была понятная тема. Этнография! Абхазию, Грузию: Хевсурети, Кахети, Сванети, Татушети, все прошел. Собрал все материалы, как лоза, как виноград делается, получилось больше пятисот элементов. Я снял все это на фото, понес в Москву, в министерство культуры, показал Демичеву. Экспертизу прошел, все утвердили. Постановили, что это этнографические материалы, это не опасно, можно вывозить. Я все упаковал. Отправил целый контейнер пароходом.

И вдруг вмешался заместитель Демичева по фамилии Иванов. Запретил. Дал телеграмму, и французы арестовали груз на таможне. Зашел я еще раз к Демичеву. Показываю, объясняю — вот разрешение. Он вызывает Иванова. Что происходит? Тот объясняет, там есть кинжал! Демичев смеется, говорит, что был в Сухуми несколько раз, там всегда ему дарили кинжалы и сванские шапки. Что за проблема?

Тогда посол СССР во Франции смеялся: "Да, министерство культуры мешает всегда нам, дипломатам. Зураб, ты не волнуйся, вот гостиница, гуляй, смотри Париж. Они сами будут тебя просить".

Так и произошло. Иванов звонит и требует — пусть они принимают! Потому что штрафы. Деньги надо платить таможне за хранение груза. Он это не знал, когда телеграмму отправлял таможне. Так я своего добился.

* * *

Как все советские люди Зураб радовался, что к власти пришел молодой (по сравнению с покойными Генеральными секретарями) Михаил Горбачев. Казалось, начинается жизнь, свободная и достойная. Новый лидер партии звал народ к «перестройке» и «ускорению». Его ближайшим соратником в роли министра иностранных дел СССР стал Эдуард Шеварднадзе.

Ветер перемен задул по Москве. С Урала руководить столицей перевели секретаря обкома партии Бориса Ельцина, опытного строителя.

В центре на Арбате Грузия получила несколько старинных особняков, переданных под культурный центр «Мзиури», что по-русски значит «Мечта». Выполнить интерьеры центра естественно пригласили Зураба.

Поблизости от «Мзиури» в одном из переулков к старинному особняку сделали пристройку для постоянного представительства Грузинской ССР. И этот комплекс поручили художнику, украсившему интерьер витражами.

"Это тема солнца и развевающихся красных знамен", — описывает витраж искусствовед. На мой взгляд, желтый диск с зигзагами золотых лучей сияет посреди радуги цветов. Другой витраж, в гостинице постпредства, посвящался древним грузинским храмах, осененным крестами. И здесь нет символов советской власти, доживавшей последние годы, чего тогда никто не ведал, даже "прорабы перестройки" во главе с Горбачевым и Шеварднадзе.

"Мзиури" и постпредство были работами интересными, но по сравнению с дворцами и курортами, небольшими, «семечками».

* * *

Государственный заказ в годы «перестройки» Зураб выполнял без внимания прессы вдали от столиц, на берегу Черного моря, в Абхазии.

— Там была огромная государственная дача в Мюсере, есть такая речка, раньше на этой даче Сталин жил, внизу у берега. Я там все решал, начиная от фасада, кончая интерьером. Там высота — три этажа. На всю высоту сделал 20-метровую люстру. Сзади круглый витраж из хрусталя. И висит тонкая графическая люстра. На свету работал хрусталь блестяще. Хрусталь богатый, светлый, начиная от белого, перламутрового.

Сделал на трех этажах разные камины. Первый в приемной, там светлая мебель, был из фарфора. Это не была плоская облицовка, камин состоял из сюжетов, из фигур. Второй этаж — там я сделал камин из мрамора. А третий этаж — там я сделал камин из бронзы. Потому что на третьем этаже была библиотека, все из дерева. И бронза подходила.

Внизу бассейн, на стене был шамот, обожженная глина, на тему «Колхида». Потом еще эмаль. Из кутаисского уникального карьера, который открыли — фиолетовые балясины, розовые. Сюжеты — на эмалях, их много.

Большие формы, маленькие формы — до ручки, полотенца, все было продумано. Мюсера — чудное место, сделал благоустройство территории, кентавра из металла, много чего было.

Да, много внимания уделял Михаил Сергеевич Горбачев дачам. Одна курортная резиденция, как выясняется, сооружалась для него полным ходом в Мюсере, другая, как давно известно, бурно развивалась в Форосе, Крыму, где «перестройка» с позором завершилась. И большая страна затрещала по швам и обрушилась, как старый обветшавший дом на подмытом фундаменте.

Из вышеприведенного пассажа мы узнаем, что, оказывается, творил Зураб Константинович не только бронзе, камне, но и в в шамоте, и в фарфоре.

— У меня в мастерской висит из фарфора скрипка. Фарфор я впервые применил, когда строился в Боржоми, наверху, Дом композиторов. Я там уйму работ из фарфора выполнил. Скрипка у меня осталась. Как эталон.

Когда делаешь комплекс — требуется разнообразие. Нужен фарфор — делаю фарфор. Нужен гобелен — делаю гобелен. У нас есть Тушетия, уникальное место в горах. Мы создавали эскизы, шаблоны. И месяцами крестьяне топтали там валяную шерсть.

Красочные яркие гобелены, напоминающие толстые ковры, висят на стенах музея современного искусства и в галерее искусств Зураба Церетели.

* * *

Еще одно большое дело началось негласно от прессы в годы «перестройки» в Тбилиси. До переезда на работу в Москву Шеварднадзе пригласил в резиденцию на проспекте Руставели старого друга. И предложил ему придумать монумент в честь предков. Такой, чтобы нравился и молодым, и стариков не обидел. Тогда на стол первого секретаря ЦК лег проект, аналогов которому не существовало.

— Прекрасно, — сказал Шеварднадзе, — но нас могут там не понять, кивнул он в сторону Москвы. Понравился эскиз и в горкоме партии, но и там засомневались в его реальности. Кому из грузин не пришлись бы по душе образы царицы Тамар, Шота Руставели и других великих предков, царей и полководцев, чьи имена все знали со школьных лет?!

Каждая бронзовая фигура замышлялась высотой в 25 метров. Всего насчитывалось 64 статуи. Они играли двойную роль — монументов и колонн громадного дома-храма. Такое мог придумать только Церетели. То есть скульптура играла роль архитектуры.

Шеварднадзе уехал. И пока служил в Москве, его друг отливал грузинских царей и полководцев, поэтов и художников. Делал это вдали от грузинского ЦК и тбилисского горкома партии в Минске. Там никого не волновало, что бородатые цари не похожи на Карла Маркса и Ленина.

Возвратившийся домой в роли лидера суверенной Грузии Шеварднадзе побывал в мастерской на горе. И увидел, по словам Зураба, что "цари спят" на земле. Не нашлось тогда в Тбилиси силы, чтобы их поднять. Одну фигуру украли и пытались вывезти за рубеж в качестве лома цветных металлов. На границе горельеф задержали и вернули на строительную площадку.

На горе у Тбилисского моря, где собирались поднять до небес монумент Сталину, заложили храм-музей в честь Грузии. Сюда по старой проложенной для подъема сталинского изваяния дороге доставили фигуры царей и полководцев. И начали монтаж невиданного в мире сооружения. Оно возвышается над горой как Акрополь в Афинах.

— Хочу пробудить Грузию, хочу видеть ее в радости, — сказал Зураб. И перевел на счет «Тбилтоннельстроя» 220 тысяч долларов.

Летом 1995 года я видел на вершине горы большую стройку, которая напомнила мне стройку Храма Христа Спасителя в Москве. Над горой поднимали циклопических размеров монолитные квадратные столпы высотой в десять метров каждый, площадью 25 квадратных метров. Это — пьедесталы и опоры одновременно. На них водружали бронзовые изваяния. Каждую фигуру дополняли надписи, цитаты из летописей, сочинений писателей и поэтов… Мне эти изваяния напомнили колоссов древнего Египта. Из них сооружали квадратный в плане храм-музей. Тогда монтажники работали в две смены. Сделано очень много. Но начатое так давно сооружение не закончено, когда пишутся эти строчки. Дороги к Храму все еще нет.

— Мы ему не помогаем, — признался президент Грузии президенту Румынии, когда они в начале июля 2002 года побывали в мастерской автора "Истории Грузии". И поручил помочь строителям, поставить охрану. Сможет ли кровоточащая от ран маленькая страна достроить монумент своего самого знаменитого соотечественника? Хотелось бы в это верить.

* * *

Воздух свободы опьянил многих художников и архитекторов, когда они услышали то, о чем открыто заговорили политики и публицисты. "Жить не по лжи", — призывал народ Солженицын. "Суть перестройки в правде", — вторил ему Ельцин, первый секретарь Московского горкома партии. Он впервые публично признал, что при советской власти уничтожено в одной Москве 2200 памятников истории и архитектуры. Он же утверждал, на радость москвичам, что проблема возрождения старой Москвы — задача политическая. Эти слова по тем временам значили — первостепенная, государственная. Новый хозяин Москвы задумал соорудить новое здание Московского горкома на Трубной площади, чтобы отдалиться от аппарата ЦК партии на Старой площади. Разрабатывался по его заданию проект Народного дома. Это развлекательно-просветительное сооружение должно было прийти на смену скучным дворцам культуры профсоюзов. Ельцина обуревали проекты и планы. Но дальше слов у него дело не шло. Все силы отнимала разгоревшаяся борьба за власть.

Церетели не считал, что ему пришла пора перестраиваться, включать некое ускорение. Он делал все, как прежде. Писал натюрморты, портреты знакомых и друзей. Отливал модели статуй и монументов, заполняя ими просторный двор в Багеби, превратившийся в музей скульптуры под открытым небом. Фигуры реальные и фантастические, шарманщики и воины, лошадки и ослики, герои сказочные и литературные, — все это и многое другое отливалось в бронзе. Попадая сюда впервые, каждый испытывал при встрече с множеством изваяний и картин потрясение. С каждым годом Зураб утверждался все больше в роли ваятеля. Но и картины множились беспрерывно. Среди безымянных персонажей во дворе в Багеби поднялась на крестообразном пьедестале святая Нино с крестом, сплетенном из лозы. Таким она крестила язычников-грузин.

Выше всех статуй возвышалась фигура юноши, вздымающего руки в победном порыве. Фигуру эту Зураб назвал «Свобода». Навеяна она была событиями, происходившими в Москве и Тбилиси. Люди все чаще стали выходить на улицы со знаменами и лозунгами, невиданными на прежних майских и ноябрьских демонстрациях. Хотелось установить «Свободу» на городской площади.

Такую фигуру, еще более высокую, увидел я на московском дворе, над оградой дома на Пресне, когда искал дом художника…

* * *

У Зураба хватало средств, чтобы заполнять двор мастерской новыми изваяниями. Он мог бы на свои деньги устанавливать их на улицах и площадях. Но для этого кроме личного желания автора требуется политическая воля. Ее не хватило ни тбилисским, ни московским "прорабам перестройки".

Политическая воля оказалась у Маргарет Тэтчер, премьер-министра Англии. Она во время визита в Советский Союз прилетала в 1986 году в Тбилиси и побывала в загородной мастерской Зураба. Есть фотография, на которой радостный хозяин мастерской на фоне картин и гостей целует руку "железной леди", посетившую его в Багеби. Зураб быстро сделал тогда рисунок с натуры. И за ночь перевел образ с бумаги в эмаль. На следующий день премьер Англии получила перед отлетом портрет в красивой раме. «Свобода» ей понравилась. Она предложила установить ее в Лондоне.

Портрет работы Церетели Тэтчер увезла в Лондон. О своем решении не забыла. По официальным каналам пришло приглашение на поездку в Англию, начались переговоры с министерством культуры Великобритании, властями, архитектором города, начали искать «Свободе» подходящее место.

В эти самые дни Европа переживала бурные события. В бывшей столице Германии, разделенной победителями на два государства, пала ненавистная немцами "Берлинская стена", политая кровью тех, кто пытался бежать из социалистической реальности в капиталистическую реальность через этот железобетонный барьер. Стена разделяла не только на две части город, но и два мира — социализма и капитализма. Стена казалась вечной. И вдруг она рухнула под напором народной стихии, умело управляемой политологами Запада.

Тогда Зураба осенила идея — поставить фигуру «Свободы» в проеме, символизирующем разрушенную "Берлинскую стену". В таком сочетании возникал образ человека, ломающего преграду. Идея понравиалась министру по делам искусств Ричарду Льюису, премьеру Маргарет Тэтчер. Статуе нашли престижное место в деловом центре Лондона. "Человека, который проходит сквозь стену" установили перед фасадом большого банка. По выражению одного из очевидцев, он "как бы взрывает мир Сити". Лондон стал первой городом Запада, где Церетели прописал свой монумент, посвященной мировому политическому событию…

На открытии автора представили супруге наследника престола — принцессе Уэльской. В светской беседе зашла речь о предстоящем аукционе в пользу Красного Креста. Зураб, ничего не говоря, послал на аукцион написанные в Лондоне натюрморты. Их продали после удара молотка за тысячи фунтов. Деньги автор передал Красному Кресту, которому покровительствовала леди Диана. После гибели принцессы Зураба не покидала мысль создать ее статую. Отлитая в бронзе, как живая, Диана в пышном платье эпохи королевы Виктории появилась во дворе на Пресне накануне 40-летия со дня ее рождения. Единственный символ, разорванный пополам свиток на пьедестале с именем «Diana», напоминает о трагедии, оплаканной миллионами.

— Такой я ее увидел на благотворительном вечере. Короткого общения мне было достаточно, чтобы воссоздать пластику Дианы, ее королевскую осанку. Над скульптурой я работал год с перерывами, работал для души.

(Не знаю, найдет ли себе место бронзовая Диана на родине. Но в Москве она его нашла на Петровке, во дворе музея современного искусства. Рядом с маршем лестницы Эйфелевой башни города Парижа, где оборвалась жизнь несчастной принцессы.)

* * *

Новая власть во главе с Горбачевым осыпала Церетели наградами, орденами, почетными званиями, втянула в бурную общественно-политическую жизнь. Зураба избрали депутатом Верховного Совета Грузии, заместителем председателя Советского комитета защиты мира. Это позволяло устанавливать связи с первыми лицами разных государств, ездить в дальние страны, проводить международные акции. По одной из них американцы проехали на теплоходе по Волге. Во время другой акции- советские люди совершили путешествие по Миссисипи. Руководили круизами Церетели и космонавт Гречко.

На родине Зураб основал Союз дизайнеров, что долгое время не удавалось сделать, поскольку дизайн находился в СССР в приниженном положении среди других ветвей изобразительного искусства. Были теоретики, считавшие эту сферу деятельности ремеслом, а не искусством. В ту пору впервые в жизни за подписью "З. Церетели" появились статьи: одна в «Правде» под названием "Что по силам дизайну?". Другая публикация вышла в популярном тогда «Огоньке» на ту же тему: "Дизайн — высокое искусство". По названиям виден полемический пыл, желание утвердить в обществе выстраданный всей жизнью взгляд на дизайн.

По списку Союза дизайнеров Церетели избрали народным депутатом. Он занял место парламентария в высшем законодательном органе СССР — Съезде Советов, воссозданном Горбачевым, решившим следовать курсом Ленина. В первые годы революции такой орган высшей власти заседал в Москве, пока не была принята сталинская Конституция. На глазах художника прошли драматические заседания в Кремле, где пришлось днями сидеть в кресле. На глазах всех рушилась страна, для которой Церетели столько сделал.

Никогда в своем доме не принимал Зураб столько знаменитостей, как в годы «перестройки». В Москву, чтобы посмотреть своими глазами перемены, устремились звезды мировой политики и культуры. Джеймс Бейкер, Перес де Куэльяр, Адриано Челлентано, Роберт де Ниро, Марчелло Мастрояни, Роберт Раушенберг — эти и другие подобные фигуры побывали на Тверском бульваре, 9.

— Никогда я специально не входил с кем-нибудь в контакт, все само собой получалось. Был в Бразилии — встретился с Пеле. В Америке общался с Робертом де Ниро и Лайзой Миннели, отцом Доналда Трампа. Он меня предупреждал, чтобы я не имел дело с его сыном, который строил небоскребы.

Мастерскую в Багеби, мастерскую на Тверском бульваре посетил Ельцин, взявшийся рьяно за проект "парка чудес", давнюю мечту Зураба и московских архитекторов.

Встречи, награды, командировки, звания профессора и действительного члена Российской академии художеств — все внешние признаки успеха были налицо. Зураб удостоился званий народного художника Грузии и Народного художника СССР. Все было, кроме одного, самого главного — новых государственных заказов. Дальше эскизов, бумажной скульптуры работа не шла.

* * *

Последний памятник открывала советская власть на Октябрьской площади, которой вскоре вернули историческое название — Калужской. Крупную фигуру вождя изваял маститый Лев Кербель, не раз выполнявший заказы на эту тему. Сколько правила страной партия, столько лет пытались соорудить громадный памятник Ленину. Под него начали возводить башню Дворца Советов на месте взорванного Храма Христа Спасителя. Башня замышлялась пьедесталом памятника.

Из этой затеи ничего не вышло: помешала война. При Хрущеве нашли другое самое высокое место в Москве, на Ленинских — Воробьевых горах. Проект требовал крупных затрат, деньги пожирала "холодная война". В год столетия со дня рождения Ленина в Кремле на месте разрушенного памятника Александру II появилась бронзовая фигура сидящего Ильича. К тому времени весь город покрылся статуями и бюстами, мемориальными досками в честь главы "рабоче-крестьянского правительства", приказавшего сломать памятники "царям и их слугам".

В Москве традиция устанавливать светские памятники, как уже сказано выше, возникла после пожара 1812 года. По примеру Парижа воздвигли Триумфальную арку. На Красной площади Минин и Пожарский предстали перед потомками в римских доспехах. Никто тогда по этому поводу не возмущался ни в прессе, ни в Английском клубе, где в общении аристократов формировалось общественное мнение второй столицы. (В таких же доспехах поднялся над Москвой-рекой Петр Первый, что вызвало громкие протесты многих несведущих людей.)

Спустя полвека после Минина и Пожарского торжественно открыли памятник Пушкину, созданный академиком Опекушиным. Статуя с первого взгляда полюбилась москвичам. То был случай, единственный в истории города: все другие памятники подвергались пересудам в обществе, резкой критике в печати. Император заказал тому же Опекушину монументы Александра II и Александра III для Москвы. Их установили в Кремле и перед храмом Христа. И по этому поводу никто публично в газетах не возмущался, не высказывал протест в связи с тем, что один скульптор построил три самых известных памятника.

Всего до 1917 года кроме названных — появилось несколько памятников Гоголю, первопечатнику Ивану Федорову, генералу Скобелеву, врачу Пирогову. Ленин приказал сломать памятники императорам и генералу. Он же распорядился составить "план монументальной пропаганды", включив в него имена революционеров, ученых и писателей, по оценкам большевиков, считавшихся прогрессивными, народными.

Советская власть устанавливала главным образом монументы "пламенным революционерам". Последним в этом ряду и был памятник Ленину, который открывал Горбачев. Монумент чуть было не повалила толпа в августе 1991 года. Ее пыл погасил Лужков. Но три монумента — Дзержинскому, Свердлову и Калинину — отстоять не удалось от гнева масс. Их отвезли в парк у Крымской набережной… Пьедестал памятника Калинину попал в руки Церетели. Этот большой камень был заложен на месте будущего "парка чудес" в Нижних Мневниках.

Как видим, наш герой начинал деятельность скульптора в городе, испытывавшем потребность в памятниках. На центральных улицах и площадях, за редким исключением — их не существовало. Утолить "монументальный голод" выпало на долю Лужкова и Церетели. Первый выступал в роли заказчика. Второй в роли исполнителя.

* * *

Триумф в Лондоне произошел в 1989 году. В том самом году Грузия приковала к себе внимание мира другим страшным событием. У здания ЦК, где бил фонтан под золотыми шарами, 9 апреля камни проспекта Руставели залила кровь. На улицы вышли толпы демонстрантов. Среди многих лозунгов был и такой: "Пусть мать Тереза посетит Грузию". На власть в Кремле веры не осталось. Пришлось Зурабу заняться поездкой матери Терезы и сестер ордена милосердия. Визит состоялся. Мать Тереза побывала в мастерской. Зураб написал ее портрет. Он хорошо запомнил жесты, улыбку легендарной монахини и изваял ее статую в реалистической манере.

— Никогда не забуду, как она поднялась по трапу, сказала речь, взмахнула рукой, повернулась и улетела. Я в Тбилиси сделал дом для ее сестер. Там сейчас живут монашки. Помогают бездомным. Больным. Это мой скромный вклад. Я ведь посол доброй воли…

(Модель памятника стоит в московском дворе. Бронзовая фигура матери Терезы подарена первому московскому хоспису.)

Церетели, прежде не интересовавшийся политикой, став народным депутатом, оказался в центре исторических событий. И тех, что происходили в Кремле, и тех, что будоражили мир.

СССР и США договорились не воевать друг с другом, начали уничтожать запас ракет с ядерными зарядами. В Америке их окрестили «Першингами». Аналогов этих монстров в Советском Союзе американцы назвали СС-20. Казалось бы, тема разоружения, далекая от творческих устремлений поклонника чистого искусства, не должна была вызвать желание найти ей монументальное выражение. Но именно эта важнейшая политическая акция пробудила фантазию, которая нашла образ, покоривший американцев.

— Однажды я увидел цветной сон — Георгия Победоносца, поражающего змея, — рассказал Зураб корреспонденту «Огонька» в начале 1990 года. — На две недели заперся в мастерской — никто не мог меня найти, все думали, что я за границу уехал. За это время сделал эскиз. Как осуществить замысел сам даже не знал. Он мне казался безумным…

Этому сну предшествовала идея более реальная — двух композиций из уничтоженных ракет — одну для СССР, другую для США. То был замысел парного монумента, наподобие установленного по случаю 200-летия Георгиевского трактата. Об этой идее рассказал корреспонденту «Известий» весной 1989 года.

В какой день осенила мысль копьем Георгия Победоносца, носителя Добра, поразить ракеты, носителей Зла? Фантазия соединила, казалось бы, несовместимые символы. В результате столкновения полярных понятий с разными знаками произошел творческий взрыв, родивший гениальный образ — воина, поражающего дракона, начиненного деталями смертоносных ракет.

То, что казалось поначалу безумием, практически реализовалось быстро. Идею поддержал Советский комитет защиты мира, обратившийся за содействием к министру обороны СССР маршалу Язову. Нужны были несколько списанных ракет. Армия по команде министра прислала в Багеби шесть ракет СС-20. Они стали игрушкой детей, ползавших по туловищам обезглавленных чудовищ, пока отливалась фигура Георгия.

С аналогичной просьбой — предоставить выпотрошенные от ядерных зарядов американские ракеты — Зураб обратился, будучи в США, к Генеральному секретарю ООН Пересу де Куэльяру. Идея ему понравилась. Он предложил установить монумент перед штаб-квартирой ООН в Нью-Йорке, у подножья небоскребов.

Дальше события развивались с нарастающей скоростью. В дни визита в Москву госсекретарь США Бейкер посетил мастерскую на Тверском бульваре и одобрил показанную ему модель. Георгий с деталями «СС-20» перелетел океан и в Нью-Йорк воссоединился с «Першингами».

— Я был поражен, не ожидал, что «Першинги» такие малюсенькие по сравнению с нашими «СС-20». Просто дюймовочки.

Ракеты вдохновляли художников с того дня, как они полетели в небо. На проспекте Мира ракета венчает обелиск в честь пионеров космонавтики. Но по проторенной дороге Церетели не пошел, использовал для монумента не саму ракету, а ее механическую начинку.

* * *

Столь же новаторской была мысль изваять Георгия Победоносца. За всю историю СССР никто из признанных художников не отважился на такой шаг после того, как церковь была отделена от государства и поставлена в приниженное положение. В 1917 году все гербы Москвы и России с образом Георгия Победоносца — низвергли. Георгиевские кавалеры, рискуя головой, упрятали ордена с образом святого Георгия в сундуки, откуда власть позволила их вынуть в Отечественную войну. Не бывая на политических митингах, Зураб интуицией художника почувствовал — пришло время вернуть Георгия народу.

Сколько иконописцев творили образ Георгия, сколько живописцев изображали всадника, поражающего дракона, сколько песен и стихов сложено в его честь! Этот древний воин стал символом Добра, побеждающего Зло. Этот образ вдохновлял творцов многих стран и народов. Статую Георгия создал Донателло. Его писали Дюрер, Кранах Старший, Рафаэль… С давних времен чтила святого Грузия, со времен Дмитрия Донского считался именно он покровителем Москвы, украшая гербы столицы и России… Казалось, что на одной шестой земного шара, на территории СССР, этот древний образ отслужил свое, навсегда ушел в прошлое.

Георгий Победоносец предстал глазам публики 5 октября 1990 года в Нью-Йорке. Никто не додумался до монтажа, казалось бы, несопоставимых образов — всадника на коне и ракет. Эта стыковка живых существ и изделий высоких технологий ХХ века производит мощный эмоциональный разряд в душе каждого, кто видит среди американских небоскребов рыцаря, поражающего чудовище. Этот прием искусствовед Олег Швидковский назвал "авангардистской смелостью". Такая смелость возникала не раз: и когда сплетались в ленту Мебиуса титановые кольца, и когда сливались воедино грузинская вязь и славянская кириллица, и когда герой проходил сквозь стену из глыб…

* * *

— Я знаю художника лично много лет, — начал речь Эдуард Шеварднадзе на церемонии открытия. — Он рассказал мне об этом проекте, когда никто не мог быть уверен, что советско-американский договор станет реальностью. Тем не менее, он начал работу вне сомнений, что эта цель будет достигнута. Таким образом, политические цели совпали с видением художника и волей и стремлением народов.

История знает много случаев, когда произведения искусства сливались с орудиями войны. Однако оружие редко становилось произведением искусства. Сейчас мы видим такую скульптуру.

Затем министр иностранных дел Советского Союза зачитал телеграмму Горбачева, президента СССР. Тот назвал Георгия "скульптурой мира, выполненной из ядерных ракет", "символом новых советско-американских отношений и будущей мирной жизни человечества".

Произнес тогда речь госсекретарь США, не забывший, в отличие от Горбачева, несколько раз помянуть взволнованного автора, после Брокпорта переживавшего триумф в Америке. Но теперь не в маленьком городке, а крупнейшем городе мира.

— Мы собрались здесь в полдень, чтобы чествовать художника и его работу и увидеть в них вдохновение. Это произведение выдающегося мастерства…

По этому торжественному поводу президент Буш направил приветствие, где кроме политической оценки акции были слова, адресованные творцу:

— Я рад присоединиться ко всем собравшимся на этой церемонии с благодарностью Советскому Союзу за этот дар и поздравить художника Зураба Церетели за его выдающееся достижение.

Триумф в Нью-Йорке попал на первые страницы ведущих американских газет, транслировался по каналам ТВ. И прошел незамеченным московской прессой, телевидением. Случись такое событие в недалеком прошлом, все бы газеты по команде, переданной по каналам ТАСС, подробно рассказали бы об очередной "яркой победе советского искусства", показали бы на снимках, что в крупнейшем городе Америки народный художник СССР удостоился великой чести. До Церетели ни один советский ваятель не устанавливал на улицах Лондона и Нью-Йорка монументы, посвященные историческим событиям. Статуя Вучетича "Перекуем мечи на орала", подаренная Советским Союзом ООН, стала символом, известным всем со школьных лет благодаря репродукциям. А монумент "Добро побеждает Зло" в исполнении Церетели не был поднят на щит советской прессой, занятой в те дни борьбой за власть.

Чем объяснить прохладное отношение прессы? Только тем, что когда в сферах высокой политики Горбачев и Шеварднадзе одерживали один успех за другим, в низких ее областях, экономике, внутренней политике, в межнациональных отношениях, "прорабы перестройки" терпели одно сокрушительное поражение за другим. Пустели полки продуктовых магазинов и универмагов. Разъяренные толпы выстраивались за бутылкой водки у зарешеченных окон лавок, где милиция не могла навести порядок.

Буш с Барбарой и Горбачев с Раисой Максимовной посетили мастерскую на Тверском бульваре. Президентам двух стран хозяин дома подарил бронзовые модели Георгия.

А Горбачев вручил Церетели в Кремле золотую звезду Героя Социалистического Труда и орден Ленина. Как сказано в указе, подписанном 11 ноября 1990 года, это звание присваивалось "за большой личный вклад в развитие советского изобразительного искусства".

Литейные заводы до конца 1991 года размножали статуи, бюсты, статуэтки Ильича… А на площадях к монументам вождя выходили толпы людей, не желавшие больше жить по его заветам. На митингах ораторствовали новые люди. Они звали к свободе. В Тбилиси ярче всех говорил Гамсахурдия, недавний диссидент, публично покаявшийся в своих заблуждениях перед телекамерами.

В Москве все шли на митинги слушать, что скажет Ельцин и демократы. Церетели не писал их портреты, не воплощал новоявленных героев в бронзе. Его томили другие образы.

— По большому счету, скучно стало жить, — говорил он после триумфов в Лондоне и Нью-Йорке. — Списали ракеты, американцы нас не боятся, мы их не боимся… Что должен теперь предложить художник? Новые искания, новую форму…

Этой новой формой стали Георгий Победоносец и святая Нино. Нужно было мужество и бесстрашие, чтобы создать в стране, где воцарилось безбожие и атеизм, бронзовые фигуры христианских святых. Зураб в конце ХХ века возродил древнюю традицию, вернул России и Грузии образы поверженных святых. Но художник не копировал прошлое, хотя прекрасно знал — кто и как творил до него "Чудо Георгия о змие". В каждой стране, в разное время Георгий Победоносец представал на иконах, картинах, в статуях с отличиями, свойственными национальным традициям и эпохе.

* * *

…Залитая асфальтом площадь у стен Кремля заполнялась народом, не желавшим больше жить под властью коммунистов. В унисон с Манежной площадью митинговал проспект Руставели. Там бурные демонстрации шли не только под лозунгами демократии, но и под страшным призывом: "Грузия — грузинам!" В Германии национализм вкупе с социализмом породил национал-социализм, погромы и мировую войну. В Грузии национализм под маской демократии породил шовинизм и гражданскую войну. Республика развалилась. Брат пошел на брата, сын на отца. С фасадов домов Тбилиси исчезли все надписи на русском языке. Титановые кольца Зураба, как мы знаем, взорвали по приказу диктатора. Стоявший на горе обелиск «Солнце» рухнул…

Никто не предполагал, что свобода приведет к гражданской войне. Придя к власти, президент Гамсахурдия, кумир толпы, назначил жившего в Москве художника заместителем министра иностранных дел Грузии. Это назначение ничего не изменило в жизни удостоенного такой чести. Надежда президента использовать международный авторитет и связи Церетели в своих интересах не оправдалась. Встрече с президентом Америки — не посодействовал. И Звиад сменил милость на гнев: лишил формальной должности и публично объявил бывшего "заместителя министра иностранных дел" врагом нации. И кто это сделал? Сын классика грузинской литературы, ученый-филолог, поэт и переводчик, хорошо знавший Зураба. Кто его не знал в городе, где все художники и писатели здороваются друг с другом, где все кругом или родственники, или товарищи и друзья, где все не раз сиживали вечерами за общим столом, пили вино и пели вместе грузинские песни…

Вместо песен засвистели пули. Диктатор сбежал из Тбилиси и погиб. "К власти в Грузии пришли известный вор и неизвестный скульптор". Так сострил Джаба Иоселиани, доктор филологических наук, защитивший диссертацию по теме "Комедийные маски грузинского театра", он же коронованный в юности в тюрьме "вор в законе", отсидевший в неволе за правонарушения восемнадцать лет. Вот этот герой современной истории стал главным действующим лицом трагедии, гражданской войны, главой Военного Совета. Другим борцом с диктатором выступил "неизвестный скульптор". Тот был младше Зураба на четыре года, поступил в Академию художеств на отделение скульптуры, когда тот учебу заканчивал. Они заочно встретились много лет спустя на проспекте Руставели в стенах магазина фруктовых вод «Лагидзе». Там Церетели проявил себя мастером дизайна. Тенгиз Китовани, будущий глава гвардейцев, свергнувших диктатора, — проявил себя в малых формах пластики из декоративного стекла. Этот же "неизвестный скульптор" в бою против диктатора разрушил здания проспекта Руставели…

Многие оплакивали тогда мужей, отцов и братьев. А Зураб оплакивал мать. Она умерла в горе, узнав из телепередачи, что ее сын объявлен "врагом нации". Длинные руки диктатора успели дотянуться до московской мастерской на Тверском бульваре. В окно на первом этаже дома влетела бутылка с зажигательной смесью. В огне сгорели сто картин, "Гитару Высоцкого" вынесли из огня с ожогами. Перед пожаром Гамсахурдиа звонил в Москву и приказал не принимать президента США…

Разве мог грузин отказать в гостеприимстве президенту страны, где ему было радостно жить и творить? Там стояли неколебимо пять «Подсолнухов» и «Прометей». Там в Нью-Йорке побеждал Зло Георгий Победоносец. А в родной Грузии монументы разрушали…

"Психи", пролив кровь, недолго правили в Тбилиси. Из Москвы после бегства свергнутого президента, вернулся домой бывший первый секретарь ЦК компартии Грузии, бывший министр иностранных дел СССР. "Неизвестный скульптор" и "известный вор в законе" были единодушны относительно того, кому отдать власть. В ответ на идею вручить ее одному проявившему себя политику доктор филологических наук сострил: "Зачем нам выводить на поле Нодия, если у нас в команде есть Пеле". Роль лидера снова взял Шеварднадзе. Среди грузин в Москве прошла молва, что перед отъездом на родину совещались в доме на Тверском бульваре лидеры разной ориентации, откуда все вместе дружно отправились на аэродром, чтобы лететь домой.

— Так ли это? — спросил я,

— Нет, не собирались у меня на Тверском бульваре. Я всех пригласил к себе домой в Багеби.

Как это произошло, в недавно вышедшей на русском в Москве книге под названием "Третье измерение", описал Джаба Иоселиани, бывший глава Военного Совета Грузии, в чьих руках была тогда фактически вся власть.

— 7 марта 1992 года еду в аэропорт — встречать Шеварднадзе. Из самолета первым выходит он, за ним идут наши ребята, охрана — бывшие спортсмены, борцовский состав, Нанули Шеварднадзе… Здесь и Зураб Церетели. Здороваемся, обнимаем друг друга. Часть народа прорвалась к самолету, тянутся к Шеварднадзе. Садимся в машины и выезжаем…

— Сегодня день рождения моей жены, — смущенно говорит Шеварднадзе…Зурабу Церетели большего не надо. Всех приглашает в свою резиденцию в Багеби. У Зуры как всегда стол накрыт со вкусом. Здесь наши так называемые светские представители, певцы. Нанули сидит в большом кресле юбиляра. Шеварднадзе рядом со мной. Кетовани и Сигуа (два других тогда самых влиятельных лица. — Л. К.). Я благодарен им, что не начали капризничать, и кажется, правда довольны. Я рассказываю Шеварднадзе о создавшемся положении.

Из этого описания видно, будущий президент Грузии возвратился на родину не только в одном самолете с другом, но и в одной машине с ним поехал в дом на горе.

— Я тогда поднял тост за Эдуарда Амвросиевича, за президента Грузии…

* * *

Спустя год после триумфа в Нью-Йорке, где президент США назвал Георгия Победоносца "выдающимся произведением", автор принимал в московской мастерской Буша-старшего с супругой Барбарой и Горбачева с Раисой Максимовной. На снимках, сделанных в тот вечер, Зураб выглядит счастливым человеком. В мастерской президенты двух великих держав увидели модель новых монументов — Колумба для Америки и Колумба для Испании.

В тот вечер казалось, что мечта установить на американском берегу монумент, равный по высоте небоскребу, сбудется быстро, если такие люди, как президенты США и СССР, принимают идею с радостью.

Но Бушу и Горбачеву править оставалось недолго…

Церетели задумал установить тогда два обелиска на одну тему — по случаю 500-летия со дня открытия Америки. Один монумент адмирала предназначался Европе, откуда с берегов Гвадалквиира ушли каравеллы. Другой — Америке, берегам океана, где парусники достигли Нового Света. Конечно, монумент на океане должен был быть намного выше того, что предназначался для реки.

— Я, когда у себя на Тверском бульваре принимал Буша, долго обсуждал с ним такой вопрос — должен ли Колумб быть выше статуи Свободы или ниже.

Буш сказал, что должен быть ниже.

Я ему возразил, что выше. "Сначала, говорю, — вы нашли Землю. И только после этого установили на этой Земле Свободу".

Статуя «Свободы» поднялась над берегом Гудзона на 85 метров. Не сразу ее полюбили. Статую Колумба для США Зураб решил поднять на 126 метров, создать культурно-торговый центр внутри громадного пьедестала…

* * *

Пришло время разбрасывать камни… В Москву в августе 1991 вошли танки, И вскоре с позором ушли. А в декабре развалилась великая держава. Созданные Зурабом по ее государственным заказам дворцы, пансионаты, монументы оказались разбросанными по разным независимым странам…

В тот тревожный год он писал картины, занимался делами Союза дизайнеров, принимал госсекретаря США и Генерального секретаря ООН, ходил на заседания Съезда Советов. Там разыграли последний акт драмы. Поверженный Горбачев запретил КПСС. Оставшись без стержня власти — страна развалилась. На флагштоке здания правительства в Кремле опустили флаг СССР.

Из "Белого дома" на Пресне президент России Ельцин переехал в Кремль, в кабинет сошедшего с исторических подмостков президента СССР. За шесть с половиной лет правления Горбачев не успел ничего построить в Москве.

Вся надежда оставалась на Ельцина, ставшего хозяином России. Но и на следующий год ничего не удалось создать за стенами мастерской.

В 1992 году Зураб полетел в Америку, чтобы представить модель Колумба властям штата, где намеревались установить монумент первооткрывателю Америки. В дальний рейс отправился впервые вместе с мэром Москвы Юрием Лужковым и его заместителем по строительству Владимиром Ресиным. На месте следовало решить множество вопросов. Полетел тогда в Америку и Эдуард Шеварднадзе, сошедший с капитанского мостика корабля «СССР». Время для такой поездки у бывшего министра СССР было. Он еще не ступил пока на мостик другого корабля под названием "Республика Грузия".

На презентации, как обычно в Америке, говорили много красивых слов, выпили много вина и виски. С тех пор не раз пришлось летать в Америку по делам Колумба, идею которого одобрил Буш-старший, покинувший Белый дом.

Не раз встречался автор Колумба с новым хозяином Белого дома, молодым президентом США Биллом Клинтоном. От тех встреч осталось много фотографий. На одних снимках Билл и стоящий рядом Ельцин держат в руках маленькую модель Колумба. На других фотографиях Клинтону преподносят большую модель Колумба, на третьих снимках художник вручает ему же памятную медаль с образом Колумба…

Подарил Зураб Константинович другу Биллу и нечто более для него ценное — портрет матери, выполненный в Москве.

Об этом портрете спросили у автора однажды:

— Правда ли, что вы написали портрет матери Клинтона и он этот портрет носит с тех пор с собой?

— Да, могу ответить — это правда. У Клинтона незадолго до одной из наших встреч умерла мама, и я по фото написал заказанный мне портрет. Во время презентации моего Колумба — переданного в дар США, Борис Николаевич подарил этот портрет Клинтону. Тут такое началось! Президент великой страны неожиданно заплакал. Все гости сбежались, в том числе жена президента Хиллари. Никто не мог представить, чтобы президент Америки при людях слезы лил…

Но даже слезы умиления не сдвинули дело с мертвой точки…

Ни Клинтон, ни Ельцин не стали патронами большого проекта. Американский президент отдал судьбу Колумба на откуп губернаторам. А у каждого из них нашлись проблемы, отодвигавшие монумент на задний план. У одного губернатора запротестовали индейцы штата, считающие первооткрывателя континента преступником. Другой штат не захотел, чтобы Колумб поднялся выше статуи Свободы…

А Ельцину после вхождения во власть стало не до монументов. Президент, по специальности строитель, за десять лет на посту председателя Верховного Совета РСФСР и президента России за пределами стен Кремля не построил ни одного здания, не установил ни одного памятника. "Царское дело" за него исполнял другой человек. По имени Юрий Михайлович Лужков, мэр и премьер Москвы. По профессии инженер-химик, в душе — градостроитель.

* * *

Новый этап жизни началась 27 марта 1993 года. Тогда на клочке бумаги возник крошечный рисунок — эскиз обелиска в образе штыка. Под ним появилась роспись — Ю. Лужков. Рисунок возник за дружеским столом в новой мастерской на Пресне, на порядок больше той, что осталась на Тверском бульваре. С тех пор там ее хозяин больше не живет и не пишет картин. В старой мастерской занимается только скульптурой. Оттуда модели отправляются на литейные заводы…

На Пресне в марте получил художник городскую усадьбу. Она расположена вблизи церкви святого Георгия и бывшей богадельни грузинского князя Михаила. Эти здания напоминают о живших здесь грузинах.

Усадьбой по адресу Б. Грузинская, 17, владел до 1917 года потомственный почетный гражданин Василий Александрович Горбунов. Он жил на широкую ногу, с автомобилем и телефоном. В справочно-адресной книге за 1917 год этого Горбунова представляют деятелем Российского Взаимного Страхования Союза, членом попечительского Совета Комиссариатского технического училища, членом Российского фотографического общества и Российского общества спасания на водах, наконец, директором товарищества "бр. Горбуновых". Оно, по всей вероятности, приносило доход, обеспечивающий столь широкий круг интересов, исчезнувших после прихода к власти товарищей-большевиков.

Усадьбу с главным домом и дворовыми постройками много лет занимало посольство Западной Германии, перебравшееся отсюда в новое здание.

Церетели давно просил у правительства большую мастерскую. Чиновники долго не решались передать частному лицу усадьбу. Такого прецедента в истории советской Москвы не было. В новой России — появился. Проблему решил Ельцин.

— Он у нас такой один, — сказал Борис Николаевич, — хорошо помнивший, в каком большом доме принимал его в Тбилиси радушный Зураб Константинович…

По этому поводу, отвечая на часто задаваемый вопрос относительно московского домовладения, его новый хозяин отвечает:

— Дом мне подарило правительство России, а я отдал Российскому посольству в Грузии свой дом в Тбилиси, приватизированный после независимости, там 4700 квадратных метров. В нем исторически было Российское посольство, там еще Киров работал. Так что вышло все справедливо. Хотя то не было обдуманной сделкой. А так и я сделал дар, и мне подарили.

В июле 2002 году российские дипломаты пригласили Церетели для консультации в стены построенного нового посольства России в Тбилиси. Здание расположилось на окраине города, по дороге в Багеби. Зураб предложил в парадном зале повесить три картины, виды трех городов — Москвы, Санкт-Петербурга и Тбилиси. А также герб России. Поскольку он записал размеры будущих картин и герба, то, я думаю, что сам и создаст. Какое это будет по счету посольство, которое украсит?

…Заканчиваю первую часть книги, хочу сказать под занавес. В особняк с мезонином на Большой Грузинской, 17, я постучался в холодный снежный день в конце 1993 года…

Конец шестой главы

МАСТЕРСКАЯ НА ПРЕСНЕ.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, где рассказывается о первой встрече автора с художником, совпавшей с запуском двух больших и трудных проектов «Колумба» для США и "Парка чудес" для Москвы.

В дом Церетели я пришел, чтобы взять интервью. Он принял меня вечером, сидя за столом в теплой компании, которая к моему приходу успела основательно выпить и закусить. Опешив от такого приема, я на минуту замер на пороге и таким образом оказался в полный рост в раме двери. У меня промелькнула мысль, что никакой беседы при таких обстоятельствах не получится. (А у Церетели, как он потом сказал, возникла мысль написать мой портрет.)

— Донателлло! — вместо приветствия воскликнул Зураб, разглядывая гостя в дверном проеме, где я напомнил ему изваяние конквистадора знаменитого итальянского мастера. До той минуты мне в голову не приходило, что имею некое сходство с образом Донато ди Николо ди Бетто Барди, выставленным в Итальянском дворике Музея изобразительных искусств. После такого комплимента с места в карьер хозяин предложил компании выпить за здоровье гостя.

Он сидел в блузе оливкового цвета во главе уставленного бутылками стола, где произносили, не уставая, тосты в честь всех наличествующих гостей, за Грузию, Россию, жен, родителей и детей, как положено за грузинским столом. С бокалом в руке художник напоминал Рембрандта, каким тот сам себя изобразил на автопортрете с Саскией. По всему было видно: ему не грозили беды, обрушившиеся на склоне лет на голову голландца, объявленного несостоятельным должником.

Так впервые попал я за легендарный стол, уставленный всеми дарами земли. После застолья я прошел по комнатам подвала, преобразованного в музей, и по залам особняка, неожиданно для себя попав в мир тысячи образов. Реальных, хорошо известных современников и людей, некогда живших на земле. Героев литературных, ветхозаветных и евангельских, фольклорных. Образов природы, цветов и деревьев. Образов архитекторы, старинных городов и замков. Образов условных, прихотливо-искаженных, но вполне реалистичных, когда с первого взгляда видишь, что пред тобой именно Тбилиси и Москва, Грибоедов и Пушкин. Меня поразил увиденный рядом с ними Шолохов, потому что то был не только еще один его портрет, но и образ, занимавший меня, после того мне в руки попала считавшаяся погибшей рукопись "Тихого Дона".

Я не искусствовед, как дочь художника Лика, показавшая мне по просьбе отца дом и картины. Чтобы написать такое количество людей, простых и именитых, друзей и знакомых, нужно любить жизнь во всех ее проявлениях, в праздники и будни, в горе и радости. И еще нужно уметь постоянно работать, чтобы успеть за шестьдесят лет столько сотворить.

В подвале ярко горели лампы, освещая белоснежные стены, большие и маленькие картины, примыкающие друг к другу. Точно так "ковровым способом" увешаны стены парадных залов и комнат. Ни в одном музее мира, ни в одном музее Москвы не видел я такой развески, чтобы картины выставлялись по такому принципу, как здесь, в доме на Большой Грузинской. Они располагались плечом к плечу, рама к раме, между ними не оставалось практически свободного пространства. (Так развешивал картины Павел Третьяков в своем доме в Лаврушинском переулке.) Можно сказать, что стены сплошь увешаны холстами в простых деревянных рамах. А кроме них висят иконы и объемные эмали, где чеканка породнилась с живописью стекловидными красками, закаленными как сталь в печи. Такая печь есть и в доме во дворе, рядом с мастерской.

После застолья, Церетели, несмотря на поздний час, предложил заглянуть в мастерскую и посмотреть написанные в тот выходной день две картины. Так я оказался перед мольбертом, рядом со столом, где лежала палитра. В руках ее было не удержать.

— Видели ли вы когда-нибудь такую палитру?

Верхний край доски заполняла похожая на извержение вулканической лавы извивающаяся змейкой масса масляных красок. Сами по себе они представляли яркую радужную картину, где все цвета излучают не только свет, но ясно ощутимую энергию. Она не дает спокойно смотреть на струи красок, выдавленных на палитру.

Я не ответил на вопрос, потому что не нашел подходящих слов, чтобы выразить удивление. И услышал тогда второй вопрос, очевидно более важный для хозяина.

— Чувствуете живопись?

Такую живопись не чувствует разве что слепой, столь ярки и буйны краски на палитре и холстах. И на второй вопрос я промолчал, думая про себя: "Был ли у него выходной, когда бы он отдыхал, не рисовал, чеканил, не писал маслом, не думал о делах?"

— Я не знаю, что такое выходной…

— Так много картин, почему они не выставлялись в Москве?

— Потому что писал я всю жизнь в свободной манере, она не устраивала оргкомитеты выставок. Пришло время все показать…

После той встречи я ушел без интервью, но получил приглашение прийти завтра в мастерскую, что и сделал.

Как многие журналисты в Москве, я тогда почти ничего не знал о Церетели, ну, видел на базарной площади обелиск, ну, слышал, как обзывали его «шашлыком». Но больше ничего не знал, хотя бывал не раз в Тбилиси и Пицунде, Адлере и Ялте. И вдруг случайно узнаю, что в Москве появился фактически еще один художественный музей одного автора. Ничьих других работ в нем не было.

А кроме картин музей заполняли модели скульптур, они были и в залах, и во дворе усадьбы, чудом сохранившейся в центре города. Нечто подобное видел я во дворе музея Родена в Париже.

Поразило количество монументов, больших и малых. Под небом двора я увидел витражи, мозаики, эмали, бронзовые статуи, о которых прежде не имел представления. А они между тем украшали площади и здания многих городов. Да и в Москве, как выяснилось, набралось к тому времени немало. Но еще больше должно было появиться в самое ближайшее время.

Тут были изваяния, которые никто не видел и не описал. Зигзаг молнии напомнил мне обелиск "Освобождение Европы". В его основании стоят русские церкви, стены и башни Кремля. А на них громоздятся знаменитые храмы и дворцы континента, которые спасла Россия во Второй мировой войне. Сюда в сад попала миниатюрная "Трагедия народа", фонарь и фрагмент венка зала Славы, тогда еще не появившиеся на Поклонной горе.

У ограды двора сиял позолотой, размахнув крылья, двуглавый орел. Вот-вот его должны были водрузить на башню "Белого дома" на место разрушенных часов. В саду между деревьями на каменных подставках возвышались два разных «Колумба». Один предназначался Испании. Другой Америке. В большом зале особняка распростерся макет детского парка, который так понравился Ельцину. Вот-вот должны были начаться земляные работы в Нижних Мневниках. Бронзовый миниатюрный Георгий Победоносец поражал дракона и рубил ракеты «Першинг» и «СС-20», побеждая самое большое зло ХХ века. Один такой Георгий уже к тому времени стоял перед штаб-квартирой ООН. Другой — рубил оружие вермахта и готов был занять место на Поклонной горе. Я понял, мне есть, о чем писать. И не догадывался, что вместе с этим придется отбивать удары и опровергать ложь, которая была готова обрушиться на голову ничего не подозревавшего автора.

* * *

В одной из предыдущих глав я рассказал, что, когда президент США Буш-старший и президент СССР Михаил Горбачев побывали на Тверском бульваре, Церетели показал им два Колумба. По случаю 500-летия открытия Америки Оргкомитет, проводивший празднования, объявил конкурс на лучший монумент в честь этого исторического события. Окрыленный успехом в Нью-Йорке, Церетели решил принять участие в конкурсе. И снова, как это было, когда отмечалось 200-летие Георгиевского трактата, решил тему не одним, а двумя монументами. Один — чтобы установить на берегу, где начала путь флотилия Колумба. Второй — там, где она бросила якорь, переплыв океан с Запада на Восток, то есть, один в Испании, второй в Соединенных Штатах Америки.

Лидерам великим держав Церетели представил не одну, а две модели. На одной Колумб стоял под парусами трех каравелл, образовавшими яйцо, то самое, которое адмиралу удалось, согласно легенде, поставить. На другой модели Колумб стоял под тремя парусами на палубе, вознесенной на вершину ионической колонны, несущей на себе карту с тремя каравеллами, плывущими по знаменитому маршруту из Европы в Америку.

Из двух моделей Буш выбрал ту, где Колумб стоял над колонной. Он поинтересовался, какой она высоты, и услышал: 394 фута! Что соответствует 126 метрам.

— Но это выше статуи Свободы!

Знаменитая статуя, ставшая символом Америки, поднялась над океаном в бухте Нью-Йорка на 301 фут и 1 дюйм…

— Я ответил Бушу, — что сначала открыли Америку, и только потом пришла в Новый свет свобода, и этим его убедил.

Оба президента пребывали в тот вечер в отличном настроении, отношения между СССР и США с каждым днем улучшались. Оба не подозревали, что вскоре им придется распрощаться с высшей властью и покинуть одному Белый Дом, другому — Кремль. Но тогда они хотели отметить историческое сближение неким монументальным жестом. Все знают, что в свое время Франция подарила Америке монумент в знак признания ее заслуг перед Старым Светом в деле защиты свободы и демократии. Горбачев поддержал Церетели, желая повторить прецедент и подарить Америке статую в благодарность "за добрую волю и поддержку демократии и свободы в России". И Буш и Горбачев пообещали Церетели всемерную поддержку. Но ни тот, ни другой ничего не успели довести до конца. Буш предложил установить Колумба в родном штате — Техасе, но в тот момент Зураб не осознал значимость его слов и не стал развивать тему, о чем потом сожалел.

Церетели хотел, чтобы его Колумб поднялся в Нью-Йорке, на острове Рузвельта, в шести километрах от статуи Свободы. Но против этого замысла выступил влиятельный мэр города Джулиани, не пожелавший составлять конкуренцию главной достопримечательности города.

Поэтому бронзовая голова Колумба из Санкт-Петербурга, где отливали статую, поплыла через океан в форт Лоудердэйл, штат Флорида. Власти этого штата предложили установить монумент на своей земле, на берегу океана. Но у них возникли финансовые затруднения, и от задуманного проекта они отказались. Без поддержки нового президента США, сменившего Буша, реализовать проект было трудно. А Ельцин, сменивший Горбачева, стоял в стороне от затеи предшественника.

Вот тут-то на передний план вышел мэр Москвы, загоревшийся идеей «Колумба». На берег Америки высаживается десант во главе с вице-президентом России Руцким, тогда еще не выступившим против президента. В городе Колумбусе, крупнейшем в США, который носит имя первооткрывателя Америки, прошла первая презентация Колумба в Соединенных Штатах Америки. С собой в штат Огайо делегация привезла модель монумента, чтобы показать общественности, найти в ее рядах сторонников, готовых не только словами, но и деньгами поддержать проект. Рядом с автором монумента перед журналистами позировали вице-президент России, мэр Москвы, его заместитель по строительству Ресин, президент Российской академии художеств Пономарев, и всем известный тогда за границей бывший министр иностранных дел СССР Шеварднадзе. За несколько лет до этого он открывал монумент "Добро побеждает Зло" в Нью-Йорке и хорошо знал, как устраиваются подобные акции. В штате нашлись приверженцы бронзового Колумба. На берегу океана в столице штата стоит копия в натуральную величину флагмана флотилии, каравеллы «Санта-Мария», другие памятники, связанные с открытием континента.

Губернатору штата статуя понравилась, и он охотно согласился принять ее в дар. Понадобились 25 миллионов долларов, чтобы выкупить 6–8 акров земли под монумент, собрать его на месте и построить музей Колумба, являющийся составной частью комплекса. Мэр города заявил, что у него много других насущных проблем, и он не даст ни цента на памятник. Отказался финансировать проект и губернатор, которому предстояли выборы. Собрать средства взялся созданный частный фонд под названием "Памятник Нового Света". В него вошел знаток истории открытия Америки, он же владелец винного завода, банкир, другие энтузиасты. Члены комитета побывали в Москве и подписали протокол о намерениях, который с нашей стороны подписали автор и мэр Москвы.

Эти американцы понимали, гигантский Колумб станет таким же магнитом для миллионов туристов, как Эйфелева башня и статуя Свободы, которой вместе со скульптором Бартольди занимался инженер Эйфель. 25 миллионов, деньги для Америки не особенно большие, нашлись бы, но возникло неожиданно непреодолимое препятствие. В штате Огайо проживает много индейцев. Вот они и стали камнем преткновения. В день, когда отмечался праздник в честь Колумба, аборигены объявили недельную голодовку в знак протеста против задуманного монумента. Их организации заявили, что начнут массовые беспорядки и демонстрации и не допустят, чтобы на их земле поднялся монумент захватчика и виновника геноцида индейского народа, каковым индейцы считают Колумба. " Мне кажется, они пытаются обожествить Колумба. Он был вор, насильник и убийца. Я думаю, в России никто не имеет представления, что случилось с нами. Я буду протестовать. Если они выроют яму, я в нее прыгну", — объявила публично дама, представляющая племя навахо, собирающая деньги на рождественские подарки и игрушки для бедных. Мысль, что 25 миллионов долларов пойдут на бронзовую статую, жгла ее душу. Лишиться голосов индейцев на предстоящих выборах губернатор не мог, не рискуя заранее их проиграть.

* * *

И в России возникли неожиданные препоны со стороны таможни, потребовавшей деньги за вывоз деталей монумента и материалов, необходимых для его монтажа.

Все эти трудности Церетели не предвидел. Прежде с ними он не сталкивался. Что делать? В списке первоочередных объектов, которые новая власть намеревалась построить — Колумба не значилось. Вот тогда Ельцина ввел в курс дела Лужков и, заручившись его устной поддержкой, направил 12 марта 1993 года в Кремль на бланке мэра Москва такую просьбу:

"Уважаемый Борис Николаевич!

С учетом вашей конструктивной поддержки, в Москве формируется 120 метровая композиция в честь 500-летия открытия Америки Х. Колумбом "Нового Света", которая передается в дар народу США и будет символизировать дальнейшее развитие многосторонних и плодотворных отношений между нашими странами.

Однако недостаток средств для завершения формирования этой композиции, а также высокие таможенные пошлины и сборы существенно сдерживают начатые благотворительные работы специально созданного акционерного общества «Колумб».

Учитывая изложенное, убедительно прошу вашего содействия в части указаний Таможенному комитету Российской Федерации об освобождении общества «Колумб» от экспортно-таможенных пошлин и таможенных сборов в отношении материалов и элементов, отправляемых в США для формирования этой скульптурной композиции, а также предоставления МВЭС лицензий на соответствующие материалы".

При советской власти ничего такого не требовалось. Чтобы установить за границей статую «Прометея» и монумент "Счастье детям всего мира", Церетели не ломал голову, где взять деньги и материалы на реализацию проекта. После того как проект одобрило Политбюро, вышло постановление правительства, взявшее на себя все расходы. Проблем с таможней не существовало. Никому не пришло в голову брать пошлины и сборы за бронзовые статуи, которые СССР дарил детям-инвалидам всего мира и Соединенным Штатам.

Теперь вот пришлось организовать акционерное общество под названием «Колумб», которое учредили Церетели, правительство Москвы и фирма «Нордекс», занимавшаяся транспортировкой грузов. И составлять письма в Кремль и Белый дом. Заскрипело административное колесо. Спустя десять дней после обращения мэра Москвы президент России поручил главе правительства Черномырдину — "Прошу рассмотреть обращение Ю. М. Лужкова". Тот рассмотрел и еще через двадцать дней первый его заместитель Шумейко разрешил Государственному таможенному комитету "в соответствии с указаниями Президента Российской Федерации беспошлинный вывоз материалов в целях возведения скульптурных сооружений, как произведений искусства".

Пошли вслед за тем другие письма, где фигурируют министр внешнеэкономических связей, глава Государственного таможенного комитета и его заместитель, начальники таможен Москвы, Санкт-Петербурга, аэропорта Шереметьево. Такого прецедента не было в новой России, никто детали статуй в разобранном виде не перевозил, в перечне товаров, разрешенных к вывозу, их не значилось. Пришлось проводить детали монумента по графе "подлинные скульптуры и статуэтки из любых материалов", хотя в трюмах корабля ничего подобного таможенники не увидели. Голова Колумба не напоминала статуэтку, тем более не выглядели скульптурой материалы. Таможня затормозила корабль, следовавший к американским берегам.

Кроме США, ждала обещанного дара Испания, где в Севилье все происходило иначе, чем в американских городах. Там на берегу Гвадалквиира, откуда ушла в море флотилия Колумба, нашли землю для монумента. Никаких финансовых проблем на месте не возникло, никто не протестовал против памятника Колумбу, самого чтимого испанца.

Мэр Москвы снова взялся за перо и 25 декабря 1993 года направил письмо заместителю премьера Шохину с просьбой разрешить "беспошлинный вывоз в США и Испанию необходимых элементов уникальных 120 и 45 метровых скульптурных композиций". Но даже тот не мог все решить. Только премьер Черномырдин 28 февраля 1994 года поставил в деле, затянувшемся на два года, точку, дал команду "обеспечить вывоз скульптурных материалов без оформления лицензий и взимания таможенных пошлин". Груз поплыл к берегам Испании.

* * *

А все помянутые документы для служебного пользования на бланках президента России, Совета министров — правительства Российской Федерации, мэра Москвы, таможни — таинственным способом попали в прессу! Как такое стало возможно? Конечно, все бумаги, весь «компромат», были собран ны самом верху. Это мог сделать только высокопоставленный чиновник, враждебно относящийся к правительству Москвы, возмутившемуся помянутой «чубайсизацией». Правительство радикальных реформаторов России ушло в отставку, сменился премьер. Но в правительстве, куда в 1993 году попадали все обращения мэра Москвы, по-прежнему пребывал в прежней должности известный нам реформатор, отвечающий за экономический блок. (Именно он стал членом Попечительского совета и Совета директоров первого канала, ОРТ.) Против правительства Москвы публично выступить тогда не мог, но бороться с ним, оставаясь за кулисами, — мог вполне. Вот и произошла "утечка информации", и в прессу попала служебная переписка.

СМИ, как по команде, завели "медное дело", обвинив учредителей «Колумба» в тяжких грехах, контрабанде стратегического сырья и коррупции. Любимая в молодости Церетели "Комсомольская правда", не пообщавшись с ним, публикует сенсацию под названием "Колумб стратегического значения". Ее подхватили "Московские новости", другие издания правого и левого толка, «компромат» заполнил Интернет.

Что дальше? А дальше суд обязал газету, первой запустившую сенсацию в СМИ, дать опровержение, что фирма «Нордекс», соучредитель «Колумба», никак "не причастна к совершению преступлений и заключению незаконных сделок и коррупции". Значит, никакого "стратегического сырья" не перевозила. Но поныне на сайтах Интернета рядом с опровержением, которое "Московские новости" поместили по решению суда 21 сентября 1994 года с "сожалением о распространении недостоверной информации", можно прочесть старые мифы о вывезенных тысячах тонн меди в США и Испанию.

Ничего этого, придя в мастерскую на Большой Грузинской улице, я не знал. Церетели не стал судиться с газетой, писавшей с придыханием некогда о его обелиске в Тбилиси. Ни времени, ни желания на тяжбы у него не оставалось.

* * *

От ворот мастерской на Пресне ушли в дальний путь тягачи. Они повезли без лицензий и пошлин каменный постамент и малую бронзовую модель Колумба во Францию. А для большого Колумба испанцы в это самое время готовили площадку на берегу Севильи. Официально статуя называлась "Рождение нового человека". Под таким названием она фигурировала в документах. Из них тогда я узнал, что отечественная комиссия по делам ЮНЕСКО при поддержке Министерства иностранных дел и Министерства культуры России передала в дар модель этой скульптуры штаб-квартире ЮНЕСКО в Париже. Там в саду по традиции устанавливают модели знаменитых монументов. До Церетели этой чести удостоились англичанин Генри Мур, поразивший современников монументально-декоративной скульптурой, американец Колдер, основатель кинетического искусства, автор подвижных мобилей и неподвижных стабилей, испанец Миро, создававший новаторские композиции. Стать в один ряд с такими художниками — честь не только для автора, но и для государства, которое он представляет.

Что меня поразило, по такому случаю Церетели даже не подумал собрать прессу, провести презентацию, хотя повод имел основательный, редко кому удается заполучить пространство перед зданием ЮНЕСКО в Париже.

Затем на Пресне в мастерской появился мэр Севильи, обсудивший детали предстоящей работы в новом районе города. Там предстояло заложить фундамент статуи высотой в пятнадцатиэтажный дом. И снова в газеты не пошло никакой информации, хотя не так часто в великой стране Западной Европы иностранцу позволяли водрузить столь престижный и громадный памятник. Никто из пишущей братии не стучался в дверь в том году, когда я зачастил в мастерскую, задумав написать книгу о поразившем меня художнике.

Из Испании приходили хорошие новости, там начались земляные работы. И в Москве дела шли хорошо. Они начинались с утра, в примыкавшем к особняку четырехэтажном старом доме. Некогда жилой, он стал офисом, заполненным сотрудниками: экономистами, юристами, архитекторами. Церетели поднимался к себе на второй этаж в маленькую угловую комнату. Он приходил сюда из мастерской, где рисовал и ночевал. Во дворе усадьбы германские дипломаты построили одноэтажный прямоугольник без признаков архитектуры. Коридор, разделенный перегородками, увешанными картинами, вел в мастерскую со стеклянным потолком и стеклянной стеной с видом на сад. Комната без окон служила спальней. Под ногами блестела миниатюрная никелированная импортная штанга. Ее по утрам для разминки поднимал Церетели, в молодости занимавшийся боксом. Отсюда хозяин выходил утром во двор, с каждым днем все более заполнявшийся моделями и вариантами установленных статуй, вести о которых не попадали в газеты. Одну из таких статуй, Фемиду, установили в новом здании городского суда. Другую бронзовую фигуру увезли в здание правительства в Кремле. Пополнялся почти каждый день живописью коридор мастерской, где картины и рисунки в рамах складывали в штабеля, поскольку развесить их было негде.

В энциклопедиях, куда я заглянул после нашего знакомства, на Церетели после анкетных данных и перечисления наград давалась такая справка: "Монументально-декоративные произведения: панно, мозаики, витражи, декоративно-игровые скульптуры". Все так, и монументально-декоративные и декоративно-игровые фигуры размножены им на курортах, площадях, в посольствах, ресторанах, дворцах культуры и спорта. И во дворе они бросались в глаза. Но еще больше, оказывается, существовало живописи! Чем бы ни занимался Церетели, какие бы монументальные работы не выполнял, кисти из рук — не выпускал, все время писал картины и рисовал. Графика на больших листах под стеклом в рамах складировалась рядом с картинами.

Когда он писал картины, если с утра каждый день его ждали мастера, свои и чужие? Они отливали статуи, делали расчеты конструкций, выполняли архитектурную часть заданий, ведали выплатой денег, правами на недвижимость, стоимостью предстоящих работ, перепиской с за границей, инстанциями. Одни ждали своей очереди в приемной, возле секретаря, другие гурьбой заходили в кабинет и подолгу оттуда не выходили.

Когда творил? Отвечу на таком известном нам примере. Американка, звезда Голливуда, Лайза Миннелли приехала к нему со свитой на час раньше, чем обещала. В ту минуту Церетели сидел за столом в кабинете, окруженный строителями, начавшими дела в Нижних Мневниках, "парке чудес". Секретарь, выглянув на шум в окно, увидела, как у подъезда остановилась представительская машина, распахнулась дверь и на землю ступила незнакомка. "Зураб Константинович! Смотрите, какая красивая ножка", — воскликнула она, пораженная незнакомкой, не зная, кто приехал. На ходу, надевая пиджак, Церетели поспешил встретить звезду. С утра все было готово к сеансу. Со звездой в мастерскую вошла толпа журналистов и фотокорреспондентов, операторов телевидения и кинохроники, окруживших кольцом художника и гостью.

Никогда ему не приходилось писать портрет в такой ситуации. Долго стоять пожилая кинозвезда не могла, устали побаливавшие ноги. Пришлось ее посадить, изменить положение. Защелкали с новой силой фотоаппараты, засверкали вспышки света. На холсте на глазах у всех появилось за час изображение Лайзы Миннелли, не похожее на ее фотографии и образы в кино. Церетели не угождал модели, писал в свойственной ему манере, не омолаживал пожилую красавицу, не стремился к точности, а шел к тому, чтобы уловить характер, раскрыть секрет души. Все это он делал свойственным ему методом утрирования. В результате появился мужеподобный профиль, широкий крупный нос, отвисающий подбородок, насмешливое выражение лица, острый взгляд. Все, что ускользает от зрителей, когда звезда играет, поет и танцует, поражая талантом. Что увидел художник, когда она с трудом стояла и сидела, ничего не играя. Взглянув на холст, звезда рассмеялась в знак одобрения и пожелала увезти его с собой. Он был мокрым и не дописанным. Взамен художник предложил на выбор любую картину, и Лайза увезла домой натюрморт «Цветы».

Но это случай редкий, праздничный. В будни происходило так. Среди рабочего дня, в офисе, он мог, отложив все дела, сказать секретарю:

— Я хочу рисовать!

И уходил быстро, по-английски, оставив висеть на кресле пиджак, покидая посетителей, спеша в мастерскую, где его ждал чистый холст, краски и букет с цветами.

Утром Церетели появлялся во дворе в хорошем настроении и часто вспоминал здравствовавшего в Тбилиси престарелого отца, который по утрам делал зарядку, включал радио, электробритву и начинал петь, радуясь жизни.

…Я услышал, как Зураб Константинович поет по утрам, когда жил у него в доме на горе в Тбилиси в июле 2002 года. Там, на следующий день после прилета, он проснулся раньше внуков и, выпив чашку кофе, прошел к мольберту, где стоял наготове холст, а на палитре выдавлены были тринадцать полыхающих красок. Все, как в Москве. И палитра такая же, метр на метр.

* * *

Радостное событие произошло 18 мая 1994 года, когда президент России подписал распоряжение номер 240-рп "О комплексе детского парка чудес в городе Москве", вступившее в силу с момента его подписания. В нем принималось к сведению, что правительство Москвы осуществит "комплексную инженерную подготовку территории детского парка чудес под застройку за счет собственных и привлеченных средств и выделит в 1994 году на эти цели не менее 20 миллиардов рублей". Вот об этом событии заметка "С чего начинается "Страна чудес"?" попала в газету, ее написал автор этой книги. Для газеты Церетели нарисовал панораму города. На ней высились шпили Кельнского собора, Эйфелева башня, Иван Великий и другие шедевры, которые в миниатюре он, назначенный главным художником проекта, так хотел повторить в детском парке.

На живописной прибрежной земле, окаймляемой холмами, я увидел громадный пустырь, застроенный избами деревень, гаражами и сараями. Вместо них собрались построить торговые склады, супермаркет, а также ночной развлекательный центр с ресторанами и казино. Они должны были стать источником самофинансирования "парка чудес". У края шоссе, проложенного через весь остров, где шумели землеройные машины, громоздился серый камень. В нем можно было узнать постамент памятника Калинину, сброшенного восставшим народом и нашедшего здесь место в качестве закладного камня. Этому камню в горячие дни августа 1991 года Церетели не дал пропасть, выбросить на свалку, и вернул постамент на видное место в статусе закладного камня. На нем появилась надпись, что здесь будет построен "детский парк чудес". Так тогда именовали официально московский аналог Диснейленда, который я сам для себя называл Зураб-парк.

В начале осени Лужков и Церетели отправились в столицу США на церемонию открытия посольства России в Вашингтоне. Этим проектом покойный Посохин занимался много лет при советской власти. Интерьеры посольства выполнил его давний соавтор со времен Пицунды. То было, по словам Церетели, его двенадцатое посольство. На самом деле, счет он потерял, и я далее постараюсь установить все страны, где ему поручали работу в заграничных представительствах. В Вашингтоне в здании посольства СССР Зураб выполнил в технике перегородчатой эмали панно квадратной формы, размером 6х6 метров, посвященное древним русским городам во главе с Москвой.

В Вашингтон летел он с позолоченной моделью Колумба. По протоколу президент России должен был официально вручить ее президенту США в знак дружбы между народами. Таким образом, президент России принимал эстафету, выпавшую из рук сошедшего с дистанции президента СССР, а президент Билл Клинтон, в свою очередь, принимал ее из рук побежденного на выборах соперника.

Церемония состоялась, как и было задумано. На снимках видно, как радуется автор, как доволен президент Ельцин, передавая в руки "друга Билла" малый дар России, за которым должен был последовать большой дар. Но Америка все еще не находила ему достойного места.

После той презентации в Вашингтоне в Москву прилетел известный всей Америке миллиардер Доналд Трамп, прославившийся сооружением небоскребов и скандальными разводами. Его принимали на высоком уровне. Во двор мастерской на Пресне миллиардер прибыл в сопровождении заместителя министра иностранных дел и эскорта мотоциклистов, расчищавших машине дорогу по городу. С Большой Грузинской Церетели проехал с ним в Нижние Мневники, показал, где будет аналог Диснейленда.

В США Трамп специализировался на многоэтажных зданиях, строил на берегу океана, поодаль от центра Нью-Йорка, квартал небоскребов. С отцом Трампа Церетели познакомился в Нью-Йорке, когда сооружал Георгия Победоносца перед штаб-квартирой ООН. Добродушный и любознательный старик часто приходил на строительную площадку, где статуя приобретала законченную форму. Не то шутя, не то серьезно, он предупреждал Зураба, чтобы тот не связывался с его сыном. Но именно у него возникла идея установить перед кварталом небоскребов еще один необыкновенный небоскреб, каковым, в сущности, является американский Колумб, равный по высоте сорокаэтажному зданию. Однако дальше намерений у Трампа-младшего дело не пошло. Эскиз Колумба на фоне небоскребов Нью-Йорка с тех пор украшает стену московской мастерской.

* * *

Вернувшись из Вашингтона, Церетели полетел в Тбилиси. Там его ждали по случаю открытия нового монумента. Отлил он его давно, в годы перестройки, когда открыто, не таясь, можно было ваять образы царей, князей и святых. И для этого больше не требовалось отливать крамольные, с точки зрения власти, фигуры в Минске, подальше от здания ЦК партии Грузии. Но установить большую фигуру святой Нины не успел, началась война, заговорили пушки.

Место для монумента выбрали на горе над городом. Оно хорошо ему было знакомо. Здесь стоял высокий бронзовый «Подсолнух», такой как те пятеро «Подсолнухов», по числу континентов, что остались расти в университетском городке штата Нью-Йорк. Одним казалось, над горой и городом растет подсолнух, другим, что светит солнце. Когда началась гражданская война, монумент рухнул: ему помогли пасть охотники за цветными металлами. Вот на этом видном месте, на пьедестале, созданном природой, поднялась святая Нина. Ее называют в Грузии — Нино. Она принесла в IV веке грузинам крест, сыграла ту же роль, какую исполнил князь Владимир, крестивший русских. Но этим не ограничилась ее историческая роль. Она принесла не только веру, но и просвещение, сеяла среди народа доброе, вечное, дух согласия и любви.

Фигуру отлили в бронзе. Она стоит с простертыми к небу руками и напоминает большой крест. Над ней возвышается арка с колоколами. Монумент установили на том месте, где святая прошла по древней Мцхетской дороге между столицами Грузии. Это и памятник, и колокольня одновременно. Чтобы колокола зазвенели, пушки должны были замолчать. Это произошло, как мы знаем, не без участия Церетели, стремившегося примирить враждующие стороны. Монумент поднялся над горой на такую же высоту, на какую должен был стать испанский Колумб, на 45 метров. В час открытия на горе собрались тысячи людей, пел хор, горели свечи. Сияющий радостью Зураб стоял рядом с патриархом и старым другом, ставшим вновь, как прежде, главой Грузии. Президентом суверенного государства, отделившегося от России, чему Церетели, по моему представлению, мало радуется.

— Я верю, наступит утро, когда мы снова проснемся и полюбим друг друга. Уйдет озлобленность, вернется к нам добро, мы все пойдем по пути святой Нино…

Так говорил автор «Нино», обращаясь к толпе, собравшейся на горе.

Возвратился в Москву Церетели с надеждой, что грузины восстановят титановые «Кольца», разрушенные до основания в дни гражданской войны. Только на Пресне, в миниатюре можно увидеть этот озаренный вдохновением памятник. Его модель хранится в саду как залог грядущих перемен, пока не наступивших.

* * *

В Москве события набегали одно на другое. То было удивительное лето, поражавшее не причудами погоды, а парадоксами жизни. Россию, брошенную в стихию рынка, лихорадила инфляция, угнетал экономический кризис. А Москва казалась райским островом, от которого убегали бушующие кругом волны. Она начала возрождаться на глазах изумленного мира. Тем летом машины рыли землю не только в Нижних Мневниках, но и на Поклонной горе, и на месте бассейна «Москва», где началось воссоздание храма Христа. Ельцин 19 мая публично заявил о российской экономике, что она "близка к краху". А 31 мая мэр Москвы подписал постановление "О воссоздании Храма Христа Спасителя"! Ожила Поклонная гора. Таким образом, в одном году развернулось строительство сразу на нескольких крупных площадках. То были "большие проекты Лужкова", как окрестила их печать.

Историк, листая подшивки старых газет за 1994 год, удивится тому, что, за редким исключением, окрашивали эти проекты черным цветом. Почему?

Во-первых, проявился "синдром Эйфелевой башни", когда общественность ополчается на все большое, невиданное прежде. Знаменитые писатели, композиторы, художники Франции возмущались железной башней, хотя строили ее для всемирной выставки как временное сооружение. Точно так же ни один выдающийся творец не сказал слова доброго, пока шло строительство "больших проектов Лужкова".

Во-вторых, приходят в движение скрытые от глаз народа механизмы тайной политики. Что поражает. Сам глава государства спокойно в тот год смотрел на картину, открывавшуюся из окон Кремля, где рядом со стенами рыли глубокий котлован торгового комплекса, а чуть поодаль громоздили громадный храм. Заволновались советники и помощники президента, встревожилось окружение, свита, та, что делает королей. Никто из политиков нигде не выступал публично против того, что творил московский мэр и его команда. За них это делала зависимая печать, публикуя такие откровения:

"Архитектура вовсе не застывшая музыка, она окаменевшая власть… Символы какой власти воплощает Лужков? Ведь одного взгляда достаточно, чтобы понять, гигантский церковный комплекс храма Христа создает Кремлю противовес. В России не бывать двум центрам власти. Мы страна центростремительная. Кремлю не нужны параллельные центры власти ни в виде дворца, ни в виде храма".

Придворных возмущало, что глава местной власти, «градоначальник», брался за "царское дело". Все что из ряда вон появилось в ХХ веке в Париже, все связано с именами президентов Франции. Они оставили о себе память районом небоскребов Дефанс, "центром Помпиду", Музеем современного искусства, стеклянным конусом Лувра, зданием новой оперы «Бастилия», Национальной библиотекой. Все это реализовано по мысли и под руководством бывших глав государства. И вдруг мэр города берет на себя смелость завершить сооружение грандиозного мемориала на Поклонной горе. Его задумали при Сталине, торжественно заложили при Хрущеве, проектировали десятки лет при Брежневе, начали и со скандалом бросили при Горбачеве. А мэр Лужков гиблое дело доводит до конца, без ведома министров и правительства России, которое ничего подобного позволить себе не может. Экономика в крахе! Что подумают люди вдали от Москвы, не захотят ли там увидеть во главе государства столь умелого градоначальника?

Далее. Каждый "большой проект Лужкова" стоил больших денег. Они протекали по каналам, к которым придворные не могли дотянуться. Об этом, конечно, никто вслух не говорил. В общественное сознание вбрасывались гуманитарные, демократические идеи. Настойчиво вбивался клин между богатой столицей и безденежными регионами:

"Москва — богатый господин". Но зачем все это? Зачем строить в стране бедных людей роскошные подземелья и вавилонские по богатству храмы?"

Этот довод громко звучал на страницах влиятельных изданий.

"У нас есть дела поважнее, чем снова строить храм Христа Спасителя. Нынешняя разоренная, обнищавшая, униженная Россия являет собою некую духовную пустыню с разгулом преступности, порнографии, прямого сатанизма. Не хватает больниц, старческих и детских домов, нет даже достаточного количества тюрем. Разумно ли и, главное, нравственно ли в подобной ситуации тратить миллиарды и миллиарды на сооружение богато изукрашенного, грандиозного храма?".

Вся эта кампания направлялась без упоминания имени «градоначальника». И художника пока что никто не упоминал. Все самое худшее ждало их впереди.

Назову "большие проекты Лужкова", потому что каждый из них стал главой в книге жизни Церетели.

"Парк чудес"

Памятник Победы

"Охотный ряд"

Храм Христа Спасителя

Петр Первый.

Первая из этих глав не дописана до сих пор. Земляными работами, начатыми после закладки гранитного камня, все и закончилось. Тем летом казалось, через три года придут в Нижние Мневники дети. К 850-летию Москвы Лужков и Церетели мечтали там всех порадовать. Но их мечте не суждено было сбыться, слишком много денег требовалось, даже для того, чтобы возвести масштабные склады и "ночной город", призванные стать источником денежных потоков. По последним расчетам, требуется семь миллиардов долларов, чтобы реализовать задуманное. Пришлось законсервировать строительную площадку в Нижних Мневниках и сосредоточить усилия на других проектах. Они превратились быстро в музей Отечественной войны и обелиск, храм Георгия Победоносца, торговый комплекс под землей и главный собор Русской православной церкви. К ним мы подошли вплотную…

Конец седьмой главы

ПОКЛОННАЯ ГОРА.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ, рассказывающая о том, как 27 марта 1993 года Юрий Лужков на новоселье в доме Церетели подписался под рисунком штыка, который отлили в бронзе и открыли 9 мая 1995 года по случаю 50-летия Победы.

Прежде чем приступить к новым главам, хочу подробнее коснуться содружества, тандема, или, как сформулировали в прессе, "связки Лужков Церетели". Она в таком составе проявила себя, взяв несколько головокружительных вершин в конце ХХ века.

Чем объяснить тяготение, возникшее между столь непохожими людьми, которые познакомились в зрелые годы. Все у них разное. Один родился в Москве, в семье плотника, другой в Тбилиси, в семье инженера. Один провел детство в пролетарской среде на окраине, учился в русской школе. Другой жил в центре, среде художников, занимался в грузинской школе, где его не успели научить правильно писать и говорить по-русски. Одного тянуло к машинам, механизмам, другой ничем не интересовался, кроме рисования. Один стал инженером, другой художником. Один играет в футбол и теннис, катается на лыжах и лошадях, другой успевает утром поднять штангу, обходит стороной футбольное поле.

И вдруг такое явное притяжение, не заканчивавшееся на совещаниях и стройплощадке, продолжавшееся дома, в отпуске, на море, в горах. Что сближало? Вначале — удивление, возникшее после знакомства. Один удивлялся другому, когда им пришлось взяться за общее дело. Оно их и сблизило, и сдружило. Как часто в минувшие годы пытались столкнуть их лбами, посеять между ними рознь и вражду! Но поздняя дружба бывает прочной, как поздняя любовь.

Вот что ответил Юрий Лужков мне на вопрос, когда он познакомился с другом:

— Мне кажется, что я был знаком с ним всегда, это такое удивительное ощущение. Зураб по жизни настолько добрый, настолько тянущийся к дружбе, товариществу человек. И эта тяга не связана с постами, он ровный с теми, кто работает с ним, кто занимает простые посты.

Я никогда не видел его агрессивным, никогда не видел его недоброжелательным, даже в труднейших ситуациях нападок на него, а он испытал их много. Это удивительная черта человека.

(Агрессивным видел я Зураба однажды на Поклонной горе в мае 1995 года, когда он чуть не подрался с министром правительства города, хватавшим его за руки в самые напряженные дни на Поклонной горе. Но обо всем этом впереди).

И я не скажу точно, в какой день эта взаимность возникла, но твердо знаю, 27 марта 1993 году на листке бумаги, подвернувшемся под руку, Лужков подписался под нетвердым рисунком штыка. Он появился за дружеским столом, когда отмечалось новоселье в мастерской на Большой Грузинской улице. Тогда за столом обсуждали, как сдвинуть с мертвой точки замороженную стройку на Поклонной горе, каким должен быть памятник Победы. На попавшем под руку листке из блокнота и возник штык, давший позднее Церетели основание включить имя Лужкова в список авторов мемориала. Да, в тот день Лужков воткнул этот виртуальный штык в холм, где через два с половиной года поднялся бронзовый обелиск в форме штыка — памятник Победы.

Эту тему советские скульпторы и архитекторы решали десятки лет. Объявлялись конкурсы, назывались лучшие проекты, выдавались премии, и все на этом кончалось. Церетели работал в Москве одно время в мастерской скульптора Томского, когда тот занимался монументом в честь 50-летия Октябрьской революции. В его мастерской вырабатывалась в начале 80-х годов концепция и другого памятника, еще более грандиозного, в решении правительства сформулированная в таких словах:

"Основной замысел памятника символизирует идею: "Народ-победитель, осененный победным Красным Ленинским знаменем". Эта идея выражалась в виде скульптурной композиции, составленной из семи фигур. Вокруг солдата, поднявшего ввысь руку с автоматом, на цилиндрическом постаменте группировалось шесть других фигур: рабочего, партизана, колхозницы и других персонажей, символизировавших единство партии и народа. Над ними развевалось огромное красное знамя из камня с профилем Ленина. На вершине древка водружалась красная звезда, напоминающая рубиновые звезды башен Кремля. Высота композиции была точно такой, как у Спасской башни — 72 метра. За монументом мыслился музей Отечественной войны.

Назначенный после смерти Николая Томского руководителем проекта на Поклонной горе Анатолий Полянский не сразу призвал в соавторы старого друга. Солдата под ленинским знаменем он был не в силах убрать с холма. Но ему удалось кардинально изменить планировку комплекса. Главный фасад, нацеленный на Фили, он круто развернул в сторону центра Москвы.

Два года после прихода к власти Михаила Горбачева сооружалось здание музея Отечественной войны. В Поклонную гору вбили тысячи свай в основание "Главного монумента". Над холмом поднялись облицованные белым мрамором стены. На земле смонтировали гигантский купол. В мастерской конструкторы и скульпторы ломали голову, как заставить многотонное гранитное знамя развеваться на ветру.

Наступил 1987 год, когда идея «перестройки» овладела умами. Каждый получил право высказывать свои мысли, идущие вразрез с официальной точкой зрения. Люди стали сначала робко, потом все смелее пользоваться дарованным партией правом. Но и тогда ни у кого не хватало смелости выйти вперед и сказать: "Мы не хотим больше жить под красным знаменем, не хотим больше строить памятники Ленину, хватит красных звезд, хватит символов коммунизма, хватит красного цвета, хватит крови!"

Говорили одно, думали другое. Первый, кто высказался против строительства монумента, был давний соавтор Церетели и друг — поэт Андрей Вознесенский. В юности он воспевал вождя, обращался в стихах к правительству с просьбой "убрать Ленина с денег", чтобы его светлый образ никто не марал грязными руками. Когда началось сооружение монумента, именно он высказался, что Красное знамя при закате солнца будет выглядеть черным. Поэтому возводить такой монумент нельзя. То есть, как бы защитил цвет революционного флага. Поэт накалил страсти, когда, выступая с трибуны съезда писателей, заявил высокому собранию:

— Все мы ездим по Кутузовскому проспекту, мимо срезанной Поклонной горы и выкорчеванного парка. Там идет строительство монумента Победы. Это стоит десятки миллионов рублей. Памятник Победы представляет собой уродливый столб высотой 70 метров, то есть 30 этажный дом. Это один из самых унылых и бездарных памятников в мире. Кроме того, даже красный гранит силуэтно смотрится как черный. На въезде в Москву будет пугать всех гигантское черное знамя. Ужас какой-то…

Как видим, он не только не оставил камня на камне от монумента, но и заявил, что архитекторы якобы срыли святую для русского народа Поклонную гору и "старый парк", ценности более важные, чем «черное» знамя. Это был голос либеральной интеллигенции, реакция с левого фланга общества. С правого фланга в унисон с поэтом зашумела группа патриотов-националистов, ревнителей памятников, защитников «священной» Поклонной горы.

Ни либералы, ни националисты не смели тогда публично усомниться в цвете красного флага, бросить камень в образ основателя партии и советского государства. Нужен был другой предлог. И его нашли.

Чтобы показать миру наступившую эру гласности, националистам дали право провести митинг под лозунгом "Восстановить Поклонную гору!" На Манежной площади они потребовали встречи с Горбачевым и Ельциным, позволившим протестантам выйти на первую в истории СССР санкционированную политическую демонстрацию.

Ни поэт, ни демонстранты не знали, не хотели того знать, что Поклонную гору срыли давным-давно, когда прокладывали Кутузовский проспект и сооружали после войны площадь Победы с многоэтажными домами.

"Исходя из анализа картографических материалов, изданных до 1924 года, следует, что горой Поклонной, как историческим местом, соответствующим обычаю поклоняться Москве и ее святыням при въезде в город и при выезде из него, является холм с вершиной у излома Можайской дороги, примерно в 400 метрах южнее Кутузовской избы, где в настоящее время располагается комплекс современной застройки с многоэтажными домами, центр площади Победы".

(Цитирую справку экспертов, данную МГК КПСС. — Л.К.) Поэтому, чтобы «восстановить» Поклонную гору, следовало засыпать землей проспект и площадь.

В старой Москве Поклонной горой называлась не одна возвышенность, а гряда холмов, в том числе тот, самый высокий, где два года шло строительство монумента и музея. А там ни на один метр уровень земли не понижался, отметка, как была, так и оставалась равной 170,5 метра. Архитекторы никогда не думали ее уменьшать в ущерб своему замыслу. Относительно этой возвышенности историки, геодезисты и картографы дали заключение: "Данный холм не может быть отнесен к разряду исторически-памятных мест". Название "Поклонная гора" на картах ему было дано военными топографами, не вдававшимися в тонкости истории и географии. В годы войны здесь, на господствующих высотах, замышлялась линия обороны.

Все громче с разных сторон звучало требование — восстановить Поклонную гору! А это значило демонтировать стены музея, засыпать фундамент монумента, сооружение которого набирало обороты. Как быть? Гордиев узел разрубил топором Ельцин, перед тем как утратил власть в городе. Москвы он не знал, да его и не интересовало мнение экспертов. Ему важно было проявить себя политически, предстать защитником «перестройки», показать свой характер, прослыть защитником интересов народа. Он дал команду прекратить строительство не только монумента, но и близкого к завершению здания музея Отечественной войны. Единственное, что удалось тогда монтажникам, так это поднять с земли и установить на крыше огромный купол.

Так в архитектуру грубо вмешалась политика, смешанная с мифами и некомпетентностью. Эта гремучая смесь будет не раз еще взрываться и оглушать, как падающая снежная лавина, связку "Лужков — Церетели". На их долю выпадет честь завершить сооружение триумфального (а не "мемориального!", как пишут) комплекса в честь Победы.

На Поклонной горе все стихло. Замерли башенные краны. Строители ушли. Страсти переместились в залы, где проходили очередные конкурсы на новый проект памятника Победы. Искусство России после краха СССР переживало, как государство, глубочайший кризис. Время требовало новых идей и образов. Вместо практиковавшихся прежде закрытых конкурсов, куда приглашались наиболее известные скульпторы, начали во имя торжества демократии проводить конкурсы, открытые для всех желающих принять в них участие. Но и они не давали результата. Открытые конкурсы, которыми поныне так озабочена общественность, как показывает история, не всегда приводят к желаемому.

Так, начиная с 1880 года, в Москве объявлялись конкурсы на памятник Гоголю. Заседало авторитетное жюри, подводились итоги, отмечались премиями лучшие проекты, устраивались их выставки. И эта работа продолжалась свыше четверти века, пока в 1906 году не приняли решение "больше конкурсов не устраивать". За дело взялся вновь избранный московский городской голова Гучков. Его консультировал попечитель Третьяковской галереи художник Остроухов, единолично решивший поручить проект известному скульптору Андрееву, "не связывая его никакими условиями, кроме стоимости". За два с половиной месяца скульптор выполнил то, что не удавалось прежде 25 лет. Не всегда реализовывались проекты, удостоенные первой премии. Так, гостиница «Метрополь» архитектора Валькотта не выигрывала конкурс. Но меценат Мамонтов единолично решил — строить по его проекту.

История, которая складывалась в Москве с памятником Победы, напоминала историю памятника Гоголю. Все, что делали скульпторы, какими бы талантливыми они не считались, общество не устраивало. Участвовал в конкурсах и Церетели. Его проекты отмечались в числе призеров. Он выполнил несколько вариантов памятника в виде триумфального столпа, напоминающего колонну Траяна. Наверху столпа стоял солдат с развевающимся на ветру флагом. В конкурсе, итоги которого подводились после событий августа 1991 года, победил маститый скульптор Аникушин, автор памятника Пушкину в Ленинграде. Вместо солдата-Победителя он предложил Победу в образе матери с ребенком. Решение жюри вызвало яростный протест ветеранов при штабе строительства на Поклонной горе. Они не захотели видеть "фронтовую мать-одиночку с сыном полка". И настаивали на том, чтобы вместо любой фигуры установили трехгранный обелиск высотой свыше 100 метров. На него тотчас в печати приклеили ярлык — "архитектурного монстра". Общественность предлагала свои варианты: "И почему бы вместо суворовского штыка-молодца не водрузить на постаменте что-то более существенное, танк Т-34? А на нем вернувшихся с войны живыми победителей. Почему бы в этих скульптурах, разместившихся на броне, не узнать Василия Теркина — он растягивает баян. Рядом в летчике — Александра Покрышкина, в моряке Маринеску. Пусть вместе с русскими будут узнаваемы воины — азербайджанец и армянин, казах и узбек. Пусть уместятся и инвалиды в сопровождении девушки-медички: незрячий, безрукий, безногий…" Такой Ноев ковчег без иронии предлагался в качестве новой концептуальной идеи.

Ситуация могла разрешиться, как в 1906 году, только волевым, единоличным решением. Его принял мэр и премьер правительства Москвы Лужков, повторив прецедент, созданный его предшественником Николаем Гучковым. Консультантом и скульптором в одном лице на этот раз у "городского головы" Москвы оказался художник. Поставив подпись на листке бумаги под рисунком штыка, датировав ее 27 марта 1993 года, Лужков единолично решил — водрузить на Поклонной горе обелиск в форме трехгранника, напоминающего солдатский штык. И поручить проект Церетели, во всем остальном, кроме стоимости, дав ему полную творческую свободу.

Общественность, пресса не была об этом извещена, так как непременно началась бы очередная дискуссия. Времени на обсуждения, конкурсы, выставки — не оставалось. Приближалось 50-летие со дня Победы. Она принесла свободу Европе, порабощенной фашизмом. Ничего более важного в истории ХХ века не произошло. Правительство России решило торжественно и с размахом отметить эту дату, пригласив в Москву глав государств и правительств мира.

Вот тогда и вышел на стратегический простор давно ждавший своего часа Церетели. Ему предстояло выполнить за два с лишним года несколько трудных задач в два этапа. Было решено к 9 мая 1994 года открыть музей Отечественной войны с картинной галереей и диорамами главных сражений. Объем здания достигал 400 тысяч кубометров, такого объема Дворец съездов в Кремле. Под куполом, который больше купола Храма Христа Спасителя, поднявшимся на высоту девятиэтажного дома, помещался зал Славы, способный вместить дивизию солдат. Его диаметр свыше 50 метров.

Предстояло этот объем, залы и фасады превратить во дворец Победы. Нужно было одухотворить пространство под сводами здания, привнести в белые стены цвета, заставить звучать бронзу. Этим и занялся Церетели. Вскоре после того, как стройка ожила, над аркадой музея протянулся триумфальный венок. Пилоны увенчали капители со звездой. Стена аванзала засияла радугой витража, поражая буйством красок, захватывая с первого взгляда внимание каждого посетителя. Пространство дворца Победы, а именно таким мыслился музей, таким способом соотносилось с человеком. Под потолком над парадной лестницей загорелись хрустальные люстры. С каждым днем каменный, холодный дом согревался теплом искусства, наполнялся сиянием хрусталя, бронзы, позолоты. Ни одна деталь фасада и интерьера не оставалась без внимания Зураба. По его рисункам выполнялись монументальные двери, бронзовые дверные ручки, стеклянные шкафы для экспонатов музея.

Как удалось так быстро осуществить все эти дела, которые мгновенно не выполняются? Секрет прост. Рискуя много потерять, Церетели в то самое время, когда стройка была «заморожена», отлил на свои средства бронзовый венок зала Славы, капители пилонов, венки фасада, изготовил сотни фонарей. Эта работа требует много времени. Он верил, что вся его бронза пригодится, и не просчитался. Поэтому так быстро удалось выполнить задачу, возникшую после того, как правительство решило день Победы 9 мая 1995 года отпраздновать на Поклонной горе.

Народ заполнил парадную лестницу и залы музея в день Победы 1994 года. А критика неистовствовала: "В музее кощунственно много позолоты. И парадно яркого чистого красного цвета гвардейских знамен, ничем не запятнанных, в отличие от рек фронтовой крови, уходившей в землю…"

Политика заслоняла искусство, ни о художнике, ни об архитекторе никто не упоминал, сражались с тенью Сталина, которая мерещилась либеральным публицистам на Поклонной горе.

* * *

В конце года из Петербурга привезли две бронзовые статуи, каждая в двенадцать тонн весом. Спустя пятнадцать лет после конной группы на Олимпийском ипподроме, Москва увидела две новые конные статуи. На вздыбленном коне восседали вестницы Победы, трубящие в позолоченные фанфары. Фигуры подняли на флангах здания музея. Полые копыта коней посадили на анкера, прочные штыри, ставшие двумя точками опоры. Это тоже свидетельство высокого мастерства ваятеля, создавшего ранее в Нью-Йорке конную статую на одной опоре. К этому он стремится не для того, чтобы попасть в книгу рекордов, не ради самой идеи. Такие опоры, такое положение позволяет придать фигуре динамику, "современную пластику", по словам Церетели.

Спустя час, после того как монтажники закончили свою работу, казалось, что всадницы находились здесь всегда. То был верный признак того, что замысел удался. Архитектура породнилась со скульптурой, образ дворца наполнился новым смыслом, стал запоминающимся, неповторимым.

Что еще произошло в тот момент, когда монтажники подняли вестниц Славы? В далеком прошлом конные статуи с античными богами и героями прискакали из Европы в Москву. Они красуются на Триумфальной арке у Поклонной горы, скачут над колоннадой Большого театра. В ХIХ веке такие конные группы никого не удивляли, считались нормой в искусстве классицизма. При советской власти ансамбли в память о войне олицетворяли мать-родина или солдат. Босоногие, облаченные в туники всадницы означали возврат к образам мировой культуры. Церетели уловил момент, когда этот возврат стал возможен. Ушли в прошлое девушки с веслом.

Была еще одна причина появления вестниц Славы. Церетели хотел дополнить штык, символ известный в России, образами мирового значения, понятными каждому, живущему на земле.

— Победа принесла радость не только нам, но всем людям мира. Есть еще другая сторона медали. Я смотрю вперед, в ту эпоху, что придет. Потомки нас хорошо поймут, вестницы — символ вечный, — сказал мне Зураб, установив свою машину точно в центре площади, чтобы обе фигуры были хорошо видны. С их появлением триумфальный ансамбль на Поклонной горе начал приобретать завершенную художественную форму. Вслед за конными статуями над куполом водрузили тридцатиметровый шпиль, созданный по рисунку художника.

Занимаясь каждодневно Поклонной горой, Церетели в это же время занимался испанским Колумбом. Из Петербурга ушел корабль, груженный многотонным монументом. Его ждали в Севилье. Перед выходом корабля правительство, как мы помним, приняло решение не облагать "дар народа России" пошлинами и налогами, что вполне естественно. Зачем вынимать деньги из одного кармана и перекладывать их в другой карман?

Не каждый год Россия делала другим странам такой подарок. Однако в прессе дар правительства превращается в личный акт Церетели, который якобы решил преподнести "в дар народам Испании и США 1200 тонн художественной бронзы и 15,2 тысячи тонн меди".

На самом деле ничего подобного не было. Колумб весил шестьсот тонн. Выдумки живучи. Спустя несколько лет после того, как корабль бросил якорь в Севилье, журналисты напомнили о "поисках вывезенных вами под предлогом установки памятника в Севилье цветных металлах".

— Что значит "под предлогом"? Никто ничего не нашел, потому что нечего было искать. По решению правительства я вывез ровно столько, сколько надо было для сооружения монумента. И вез не металлолом, а отлитые части монумента. Мне были принесены официальные извинения. Тема эта давно исчерпана.

Но "исчерпанная тема" все еще засоряет пространство "всемирной паутины".

* * *

Установленный над куполом шпиль высотой в 30 метров не стал доминантой всего ансамбля.

— Такому пространству требовалась мощная вертикаль, — сказал мне Церетели, заканчивая осмотр, стоя посреди пустынной площади.

В котлован, ощетинившийся стержнями арматуры, вживили стальной стакан и залили его бетоном, образовав железобетонный фундамент. Его нагрузили сталью и бронзой, весом в 1000 тонн. Этот фундамент выдержит не только такую нагрузку, но и ураган, пожелавший испытать людей на прочность…

Первого октября на станцию «Киевская-товарная» под склоном Поклонной горы в три часа ночи прибыли из Белгорода долгожданные железные конструкции, сваренные из тавровых балок и труб. Спустя пять часов началась операция, которая длилась полгода.

Над Поклонной горой все это время стоял несмолкаемый грохот машин, все вокруг двигалось, шумело и гудело. Лучшей иллюстрации "симфонии труда" нельзя было представить. Не опасаясь пафоса, скажу, на Поклонной горе развернулась тогда трудовая битва, главнокомандующим которой выступил Юрий Лужков.

День и ночь фонтанировали искры, потрескивал огонь сварки. Работа шла по так называемому "скользящему графику". Рабочие, сменяя друг друга, наращивали монумент. Из трех заводских конструкций сваривалась на Поклонной горе одна пирамида. Трое суток шла беспрерывная сварка каждой. Сварщики все те дни поддерживали огонь творенья. Они обшивали пирамиды стальными шершавыми листами. Сталь сварили и прокатали на Урале, где во время войны делали танки. Отливали бронзовые картины, а их по десять с каждой стороны трехгранника, в Санкт-Петербурге, бывшем Ленинграде, испытавшем блокаду. Металлоконструкции делали в Белгороде, где произошла крупнейшая танковая битва. Испытывали конструкции в ЦАГИ, в аэродинамической трубе, где проверялась живучесть самолетов, завоевавших небо в схватке с авиацией Германии.

Каждый монумент Церетели не только художественное творение, но и сложная инженерная конструкция. Ту, что на Поклонной горе, рассчитали в известном московском институте имени академика Мельникова, где проектировали космодром Байконур, телевизионную башню высотой 400 метров. Этот институт получил лицензию Ллойда на право работы во всем мире. Скульптор поставил перед институтом трудную задачу. До встречи с ним инженеры не знали сооружения с таким соотношением столь малого (четыре метра) "базового размера" и высоты сооружения (свыше ста сорока метров). Чтобы преодолеть противоречие, они придумали водрузить на стометровой высоте "гасители колебаний". Перефразируя девиз Парижа: "Его качает, а он не тонет", — про обелиск можно сказать: "Его качает, а он не падает".

С точки зрения геометрии, трехгранный обелиск представляет остроугольную пирамиду. В песках древнего Египта самая высокая пирамида Хеопса поднялась на 146, 6 метра. Высота стоящей рядом пирамиды Хефрена равна 143 метрам. Церетели осенила мысль — поднять обелиск на 141, 8 метра, чтобы напоминать потомкам о 1418 днях войны. Так бронза превращалась и в художественный образ и в документ истории.

То было проявление его индивидуальности, авангардного стиля, стремления создавать образ, объединяя скульптуру с графикой, литературой, фольклором, историей. Мы знаем, что так было в Тбилиси, когда два кольца сплелись в "узел дружбы", навеянный историей обручения русского дипломата и грузинской княжны. Так было, когда сплелись в столп литеры русского и грузинского алфавита в Москве, символизируя общность культур и дружбу народов. Так произошло в Нью-Йорке, где Георгий Победоносец рубит дракона и детали ракет. Там древний миф породнился с актом современной политики.

Заданная высота памятника продиктована не амбицией автора — стать вровень с одним из семи "чудес света". Не пристрастием к громадным монументам. Высоту задало пространство Поклонной горы, главная площадь, парк и здание музея Отечественной войны. А его размеры обусловлены выставочными залами, художественной галереей, экспонатами. Неведомые публике энтузиасты — научные сотрудники музея, бывшие фронтовики десятки лет, пока шли конкурсы и дискуссии, делали свое дело. Они собирали для потомков документы, картины, награды, реликвии, боевую технику противостоящих армий. Танкам и пушкам, катерам и бронепоездам нужна большая территория.

Каждый день Церетели с утра садился за руль и ехал на Поклонную гору. Все время, пока шла стройка, его видели там. Каждый день приносил радости и огорчения. Все происходило стремительно, ситуация менялась каждый день. Монтаж шел зимой в любой мороз, невзирая на капризы погоды. Даже видавшие виды сварщики и монтажники не работали прежде в таком режиме. По какой-то неведомой мне причине, монтажники начали закреплять бронзовые картины с середины обелиска. В результате при их стыковке образовались широкие швы, видимые с земли невооруженным глазом. Эти разрывы огорчали безмерно художника, мотавшегося между городами, где выполнялись заказы — барельефы, фонари, витражи, люстры, двери…

Пришлось срочно звать на помощь специалистов, исправлять погрешности монтажа, поднимать подвесные люльки со сварочными аппаратами и заделывать пробелы между фрагментами обелиска. Он с каждым днем рос все выше, поднимаясь от земли в небо на высоту 45-этажного дома. Точно по графику, 25 марта, монтаж закончили. Но появились новые заботы.

Так, пришлось все усилия лепщиков направить в зал Славы. Там под куполом сияла звезда ордена Победы. Она ни у кого не вызвала неприязни. А стены зала по первоначальному проекту украшали красные боевые знамена и гербы СССР и всех бывших советских республик. В том числе прибалтийских, где к власти пришли политики, переоценившие события войны, не считаясь с истиной. Пришлось Церетели на ходу исправлять ситуацию, выполнять новые рисунки. Вместо знамен и гербов он создал барельефы «Городов-Героев». Самый большой из них, свыше ста квадратных метров, посвящался Москве.

Данную творческую свободу художник использовал сполна. Плоскости трехгранника превратил в три барельефа, в скрижали летописи Отечественной войны. На них отметил все ее вехи, главные сражения и битвы, показал армию, поражавшую врага огнем всех родов войск. На картинах в бронзе — масса солдат, рвущихся к Победе.

Подобную творческую задачу он решал прежде, когда поднимал «Подсолнух» над горой в родном городе, опоясывал горельефом каменный куб в Измайлове. Поменялись герои, там увековечены атлеты, олимпийцы, здесь — солдаты. На бронзовых картинах видна тьма действующих лиц, участников всех главных сражений войны. Самыми большими буквами читается слово- МОСКВА. Церетели никто не приказывал так выделить Москву, он не опасался, что кто-то увидит в этом признак великодержавности, синдром "старшего брата". Поскольку никогда не сомневался в том, что именно Москва спасла не только себя, Россию, но и его Грузию, к которой подползли германские танки.

Чем выше поднимался обелиск Победе, тем громче шумели публицисты, доказывая, что он вообще не нужен, как и те комплексы, что появились на Мамаевом кургане, на полях былых сражений. Ситуация сложилась невиданная прежде. С каждым днем приближался день Победы СССР над Германией. А самого государства, спасшего ценой немыслимых жертв Европу от коричневой чумы ХХ века, больше не существовало. Так нужно ли вообще огород городить, спрашивали противники комплекса на Поклонной горе.

Полки книжных магазинов Москвы завалили книги авторов, доказывавших, что войну развязала не Германия, а Советский Союз, стало быть, она была не справедлива. И мы — агрессоры. Дописались до того, что задавались вопросом, а была ли вообще победа, стоит ли радоваться и праздновать по этому поводу…"Никого не озадачивают утверждения, что де Советская Армия спасла мир от фашизма. Спасти то спасла, но что принесла на своих штыках взамен?" Надо ли напоминать о лагерях смерти, газовых камерах, карателях, убийцах, оккупантах, которых покарал советский солдат?!

Штык, водруженный на Поклонной горе, вызывал якобы "недоумение и огорчение", поскольку это оружие использовали в качестве знака Победы. Оказалось, что "трехгранный штык был запрещен международной конвенцией, как антигуманное, приносящее излишнее страдание оружие". Но конец войны у многих народов ассоциируется со штыком, воткнутым в землю. Этот образ и возник на Поклонной горе.

Есть ли вообще оружие гуманное, доставляющее радость? "В погожие дни тень от штыка, подобно холодной стрелке солнечных часов, будет скользить по округе, и люди будут бояться попасть в этот черный круг, — запугивали краснобаи народ. — Штык не способен очистить душу, вселить веру в торжество разума и мира, он только грозит". Да, у штыка другая функция. На знаменитом плакате фронтовой поры: "Воин Красной Армии, спаси!", — на молившую о спасении мать с ребенком нацеливался германский штык. От него спасли солдаты родину-мать штыком.

В те дни даже некоторые известные писатели, воевавшие на фронте, вдруг поменяли убеждения. Всенародно покаялся Булат Окуджава: "Я понял, что мы всерьез не отличались от немецких фашистов". То есть, себя отнес к захватчикам, даже лозунги, под которыми шел в бой, стали казаться ему хуже фашистских. И это заявлял поэт, который написал песню, со словами: "Так значит, нам нужна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим!" И вдруг такой оборот. Праведная ненависть к преступлениям большевиков понятна. Но это благородное чувство превратилось в гнев ко всему прошлому, ослепило до такой степени, что героизм стал казаться злодеянием. Даже лозунги, под которыми поэт шел в бой, представлялись ему фашистскими.

К началу 1995 года вертикаль поднялась на пятьдесят метров. Но и тогда национал-патриоты продолжали оплакивать якобы «срытую» Поклонную гору. Нашли для скорби новую причину, еще более надуманную. В плане здания мракобесы увидели некие масонские знаки, а на строительной площадке происки "масонской организации, легализовавшейся в России".

Чем громче звучали такие голоса, тем крепла убежденность — довести стройку до конца, не ломать музей, не засыпать его землей, принеся ее всем миром в касках. И такое предложение будоражило умы, когда тысячи строителей и Церетели день и ночь воплощали проект в камне и бронзе.

Памятник на Поклонной горе стал нужен как хлеб. Миллионы рублей, заработанные на субботниках, перечисленные на счет стройки народами бывшего СССР, окупятся, обогатят нашу память правдой, защитят нас от лжи. В штормовом море системного кризиса, смены власти и веры — огромная страна осталась без руля и без ветрил. В этих условиях Поклонная гора понадобилась не только ветеранам, но потомкам солдат. У триумфального комплекса появилась неожиданная роль — противостоять фашизму московского разлива, фальсификаторам истории, авторам лживых романов.

Поэтому мне не кажутся завышенными размеры парка, белокаменной подковы музея, похожего на плотину Днепрогэса. Она должна противостоять и мнимым «фашистам», начавшим бить себя в грудь из либеральных побуждений, и реальным фашистам, вскидывающим руку в знак приветствия на улицах Москвы. Молодые приверженцы германского фюрера объявились в том самом городе, что нанес ему первое поражение, выиграл главную битву минувшей войны.

* * *

На ступенях парадной лестницы Церетели расстелил бронзовую триумфальную ленту, украшенную воинскими доспехами. С первого взгляда она не понравилась руководству стройки. По негласному распоряжению ленту, без ведома автора, начали… демонтировать. "Зачем железки на мраморе?" допрашивали художника. На моих глазах, чуть было не дошло до рукопашной с одним из начальников, не желавшим выполнять задание художника. Церетели уставал в те дни не столько от работы, сколько от бесконечных вмешательств чиновников разного калибра — от министра городского правительства до прораба. Каждый считал себя знатоком искусства. Не умея нарисовать кружок, исполнители пытались командовать творцом.

Чем ближе дело шло к завершению, тем сильнее зал Славы напоминал Георгиевский зал Большого Кремлевского дворца. Сходство придавали белокаменные доски с нанесенными на них именами Героев Советского Союза и полных кавалеров ордена Славы. Список из двенадцати тысяч фамилий начинался с Абаева, не щадившего живота ради Победы, ставшей вдруг ненужной. В том списке — солдаты всех национальностей. Масса русских имен — Антоновых, Борисовых, Волковых, Горбатовых, Ивановых. Без них не было бы Победы, а она есть. И дружба народов была на войне и на стройке. Это настолько очевидно, что даже не хочется конкретизировать, кто есть кто, выяснять и определять национальность Лужкова, Церетели, Ресина, Будаева, Мороза, Иоффе, Саркисова, — всех главных строителей.

В те дни прозвучали выпады, унижающие национальное достоинство главного художника проекта. Вестниц Славы назвали публично «горянками», барельефы на гранях обелиска сравнили с "покрытыми сплошной чеканкой кинжальными ножнами, типичным изделием кавказских мастеров, увеличенных зачем-то до циклопических размеров". Таких окрашенных шовинизмом выпадов было сравнительно немного среди потока других злых нападок на Церетели. Он их не читал. Но каждое такое заявление отдавалось болью в сердцах грузин. В связи с чем друг Шеварднадзе высказал по этому поводу протест.

Не удалось главному художнику исправить решение, принятое в прошлом без его ведома до распада СССР. Под куполом зала Славы неожиданно появилась фигура солдата в плащ-палатке, с каской, где угнездился "голубь мира". Бронзовую фигуру доставили издалека, из Киева, она заняла центр парадного зала. Стандартный образ солдата, более уместный на кладбище фронтовиков, не вписывался в триумфальный зал Славы. Однако и эту статую в прессе приписали Церетели, обвинив в желании «пристроить» некогда созданный образ.

— Воистину у хорошего хозяина все в суп идет. И даже «воин», неудачно выставлявшийся Церетели на одном из провалившихся конкурсов в гипсе, теперь, представьте, уже в бронзе! Посреди главного купольного зала Славы! Там, где в хрустальном цилиндре по замыслу собирались вечно хранить Знамя Победы, встала несоразмерно большая, весьма заурядная скульптура, разрушившая всю пластику и оформление красивого зала музея". Все верно, кроме одного, автор скульптуры — другой.

Снова, как в прошлом, Церетели представилась возможность украсить интерьер разными способами. У зала Славы стену заполнил витраж, составленный из миллиона хрустальных стеклышек. Подсвеченные, они напоминали огни, сиявшие в небе, когда Москва салютовала победителем.

На Поклонной горе проявилась неопровержимая истина. Методы демократии не универсальны, они не отмычка ко всем сложным замкам, проблемам. Сколько конкурсов проводилось в Москве, сколько проектов рассмотрело жюри во главе с президентом Академии художеств СССР? Их было 384, не считая 500 письменных предложений. Ни один проект — не подошел. Судьба последнего конкурса, где первенствовал образ родины-матери с ребенком, — нам известна.

Художественные шедевры не рождаются на конкурсах, где царят любители. Проекты монументов не выносятся на всенародное голосование, референдумы. Так, в школьном классе учитель голосованием не решает, как правильно писать.

* * *

Разрушали в Москве церкви десятки лет, не щадя самых замечательных, самых древних. Первый храм после 1917 года построили на Поклонной горе. Когда отмечалось тысячелетие христианства на Руси, советская власть разрешила Русской православной церкви заложить в столице по этому случаю собор. Провели конкурс среди архитекторов. Лучшим признали проект Анатолия Полянского. И он же создал объемно-пространственную композицию храма Георгия Победоносца, задумав расположить его вблизи обелиска.

К маю 1995 году поднялись на сорок метров четыре арки под золотым куполом. В отличие от других московских церквей храм на Поклонной горе построили в камне и бронзе. Породнили архитектуру со скульптурой Церетели. Белокаменный храм под золотым куполом напоминал церкви, какие прежде украшали Московскую Русь. Но в прошлом не могли делать так, как в конце ХХ века. Впервые каменные стены просвечиваются через зеркальные стекла витражей. Даже в пасмурную погоду под сводами царит свет.

Кроме икон, которые есть в каждом православном храме, своды заполняют бронзовые иконы Георгия Победоносца, Воздвижения и Троицы. А на фасаде три других рельефа, три бронзовые иконы в честь Георгия, Спаса Нерукотворного и Богоматери. Все они связаны с идеей защиты Отечества

Икона в церкви представляет "Чудо Георгия о Змие". А икона на фасаде "Двойное чудо Георгия". На ней святой, побеждая дракона, не только спасает девушку, но и возвращает родителям ребенка. Под образом Богоматери начертаны слова молитвы воинов, точно такой, как на новгородской иконе. Образ Спаса Нерукотворного вышивался на русских боевых знаменах. Церетели представил в бронзе образы особо почитаемых древнерусских икон, в том числе «Троицу» Андрея Рублева. Он стремился, по его словам, "сделать копии икон в бронзе".

До того, как показать иконы патриарху Московскому и всея Руси Алексею II, он создал два варианта настенных образов. Один выполнил в технике перегородчатой эмали. Яркие праздничные картины на металле из цветного стекла были плоскими, как холсты. Другой вариант точно таких икон, сделал из бронзы, в форме барельефов.

Эмали и барельефы представил на суд Алексия II. Он приехал со свитой в мастерскую, внимательно все осмотрел и отдал предпочтение барельефам, благословил бронзовые иконы, чему я свидетель. С точки зрения искусства это барельефы, отлитые в Санкт-Петербурге. С точки зрения церкви канонические иконы. Те, что установлены на фасаде церкви Георгия Победоносца, называют поклонными. Им верующие отдают поклон при входе в храм. А бронзовые иконы под сводами называют памятными, они напоминают верующим о важнейших событиях в жизни Христа. Иконы, написанные на досках и установленные в иконостасе — называют моленными, глядя на них — молятся.

Для чего так подробно останавливаюсь на деталях, казалось бы, далеких от чистого искусства? Да потому, что как только храм раскрыл двери, раздались голоса, будто он "расписан вопреки православному канону". Так считал батюшка новой церкви, всю жизнь прослуживший в окружении фресок и икон на досках. Его слова тотчас размножила пресса, жаждавшая скандала, связанного с именем художника. Вслед за батюшкой масла в огонь подлил звонарь, столь же «сведущий», как священник. Ему показалось, что отлитые по эскизам Церетели пять колоколов выполнены в "дурном тоне", звучат не так, как полагается, не соответствуют канону. Он же засомневался в качестве бронзы, выразил обеспокоенность по поводу прочности подвески. Пять колоколов удерживала одна балка. Пришлось срочно создавать экспертную комиссию. На балку навесили полторы тонны груза, она не шелохнулась, оказалось, запас прочности конструкции — сто тонн. Литейщики также все исполнили, как полагалось. И батюшка оказался не прав. Со времен Киевской Руси православные молились на иконы, исполненные и художниками, и ваятелями. Так было в церквах Владимиро-Суздальской Руси. Храм Христа в Москве владел рельефными иконами. Они вырезались из дерева, отливались из бронзы, серебра и золота.

Эту традицию продолжил Церетели, которому за бронзовые иконы пришлось хлебнуть лиха. Даже 1 мая на последнем заседании Государственной комиссии он услышал вместо благодарности упрек, что отлил не иконы, а «абракадабру», мол, ему "нечего делать в православном храме". Особенно вознегодовал высокопоставленный прораб, курировавший строительство Георгия Победоносца, когда увидел в чаше «Троицы», по его выражению, «барашка». Зураб, чуть было не пустил в ход кулаки, услышав такие слова. Не мог он редактировать Андрея Рублева! Ведь на всем известной иконе в чаше лежит крошечный символический телец, то есть «барашек», так возмутивший начальника. Другой прораб, чином поменьше, навешивавший бронзовые иконы на стены храма, пообещал в сердцах набежавшим на скандал журналистам, что их через год снимут.

Рельефы, паникадило, составленное из фигур ангелов, иконы, колокола, крест над куполом, — все исполнил один художник.

* * *

Невдалеке от обелиска под навесом «тепляка» земляки Церетели, бригада грузин, в закрытых от ветра стенах, сутки напролет клепала бронзовые вогнутые листы, формируя Нику, крылатую богиню Победы. "Неужели она взлетит", — думал я еще тогда, когда увидел образ греческой воительницы над рабочим столом Церетели, заваленным множеством деловых бумаг. Модель статуи несколько недель украшала офис, очевидно, вдохновляя хозяина, а потом исчезла. И вот она, год спустя, опустилась на Поклонную гору. Никто не знал, где ей найдется место. Нику Церетели решил поднять на стометровую высоту и каким-то способом закрепить на «штыке». Узнав об этом первым, я не спешил обнародовать новость, поскольку сомневался, что такой символ придется ко двору, примут его современники. Неужели античная богиня взлетит над Москвой в честь солдат, победивших стальные армии германских злодеев?

Огромное изваяние окружали горой строительные леса. Не смолкал грохот металла. Сюда часто спешил Лужков с начальниками, отвечающими за "главный монумент". Докладчики не высказывали вслух затаенное желание — оставить Нику на земле, не поднимать ее в небо. Вместо этого озвучивалось предложение навесить крылатую Нику над входом в музей, на крыше, рождалась экспромтом друга идея — найти ей место на земле, на камнях постамента.

Эти предложения Церетели выслушивал молча, не выражая эмоций, как выслушивают подсудимые суровый и несправедливый приговор. Статуя не мебель, чтобы ее переставлять с места на место.

Почему Нику стремились приземлить? По причине "простой, как правда", из опасения, как бы чего не вышло, как бы богиня не рухнула на землю.

В памяти у всех причастных к строительству начальников свежа была история, чуть было не завершившаяся трагедией. На Мамаевом кургане заколебался под ударами ветров меч в руках статуи Матери-Родины. Разрушительная вибрация грозила бедой. Монумент на берегах Волги мог рухнуть. Московские специалисты нашли способ погасить колебания, спасли статую.

А на Поклонной горе Церетели собирался поднять в небо не меч, а скульптуру весом 18 тонн, фигуру с крыльями, как паруса. Что еще ветру надо?

— Да это целый самолет повиснет на штыке, — высказал опасение один из руководителей стройки. — Вдруг этот самолет, как меч, начнет колебаться?

Чтобы решить участь Ники, привлекли знатоков. Испытали модель в аэродинамической трубе ЦАГИ, Центрального аэрогидродинамического института, где проверяют все новые летательные аппараты, конструкции, подвергающиеся воздействию ветра. Запросили мнение авторитетов из институтов имени Кучеренко и имени Мельникова, где проектировалась тысячетонная конструкция обелиска и Ники.

Если хотя бы один из авторитетов, приглашенных для экспертизы, заколебался под напором опасений руководства, высказал бы частное мнение, если бы начал уходить от прямых вопросов мэра Москвы, — не видать бы его другу Ники на стометровой высоте. Хочу в книге о художнике воздать должное мужеству директора института имени Мельникова Владимиру Ларионову. Ему не раз перепадало на субботних разборах полетов за дела, связанные с монтажом. На последнем совещании, где решалась судьба Ники, он не поступился принципами, не дал задний ход. Сказал твердо, расчет обелиска выполнен с учетом веса Ники. Более того, ее нельзя оставлять на земле, а необходимо поднять на запроектированную высоту, чтобы добиться прочности, соответствующей расчетам института. После этих слов монтажники начали готовить Нику к подъему на высоту тридцатиэтажного дома.

Смелость проявили конструкторы. Творческое бесстрашие продемонстрировал и Церетели, когда дерзнул поднять Нику в небо. Никто до него так не поступал. В те дни он ходил вокруг монумента, запрокидывал голову и сокрушался, что не дали ему приладить победительнице большие крылья, потому что слишком возрастала бы нагрузка ветра на обелиск.

По словам Эрнста Неизвестного, в 1962 году у него была идея водрузить на Поклонной горе русский трехгранный штык высотой в 80 метров, а у подножья установить Викторию. Штык высотой 141, 8 метра поднялся на Поклонной горе в 1995 году. Тогда же взлетела Ника, она же Виктория.

В Советском Союзе скульпторы давным-давно определили круг образов, посвященных войне. Правила игры никто не нарушал. И вдруг в Москве возникают вестники Славы, античная Ника. Одна ее мраморная статуя в Олимпии, другая сохранилась на барельефе храма Афины в Акрополе. Самая знаменитая Ника Самофракийская парит над лестницей Лувра. При взгляде на нее впечатлительные натуры плачут от радости, что им выпало счастье увидеть такую красоту. Ни у одной Ники не сохранилось лица, а у Ники Самофракийской и руки обломаны.

Церетели создал Нику с лицом и руками. Дал ей в пажи двух ангелов, родившихся в новую эру. Так совместил образы двух культур, двух вер, языческой религии и христианской. Не каждый на такое решится. Он пошел по забытому пути художников античности и эпохи Возрождения. Тогда на крутом повороте российской истории обесценились все прежние образы и символы, выражавшие идеи коммунизма. Что осталось? Вечные образы, некогда запретные, античные, христианские. Художник первым из советских мастеров вернулся к ним, когда изваял Георгия Победоносца в Нью-Йорке. Там он прошел на ура, там можно было проявить вольность, представить всадника с копьем во имя дружбы СССР с Америкой.

Как встретили Нику, вестниц Славы на родной земле, уставленной статуями Родины-Матери? А вот как. Ангелов окрестили "пухлыми младенцами", «пупсами», Нику — "женщиной с венком". Вестницы показались вдали "вырезанными из жести, наподобие коньков или петушков на гребешке оцинкованных крыш сельских богатеньких домов". А вблизи — "тяжелыми и объемными, величиной с коня питерского, Медного всадника, и так же вздыбленными".

* * *

Все эти эпитеты и сравнения раздались до того, как появился на Поклонной горе главный сюрприз. "Думаешь об избытке фантазии, не идущей в любые века дальше этого четырехкопытного символа: конь Петра, конь Александра III, конь Скобелева, конь Фрунзе, конь Жукова. Чей на очереди?" — задавал риторический вопрос один из непримиримых оппонентов. И получил вскоре ответ — конь Георгия Победоносца. Он прискакал на Поклонную гору под занавес, за день до праздника, когда смолк шум машин, сварки и строители ушли.

И увидел конный,

И приник к копью,

Голову дракона,

Хвост и чешую.

Таким воспел Георгия Победоносца в «Сказке» Борис Пастернак. В русском фольклоре, христианских и мусульманских преданиях — это неустрашимый воин. С именем Георгия связывалась победа Добра над Злом. Его образ вдохновлял великих художников прошлого, в том числе Рафаэля. На его картине закованный в латы рыцарь рубит коротким мечом голову дракона. Статую Георгия создали Донателло, многие ваятели эпохи Возрождения. Образ Георгия запечатлен на множестве византийских, русских икон. Каждый век создавал свою пластику, свой рисунок вечного образа. Домыслил его в ХХ веке и Церетели Копьем его герой поражает не только дракона, но и страшное оружие. В Нью-Йорке это детали межконтинентальных баллистических ракет. В Москве — фашистские знаки, знамена, штандарты, гусеницы танков, что чуть не доползли до Поклонной горы.

Почему Церетели не ограничился образом трехгранного штыка, всем понятным в наше время? Да потому, что, как объяснил мне, памятник создавал на века, рассчитывал на восприятие не только современников, но и потомков, которые не будут знать, что такое мировая война, бомбежки, эвакуация, оккупация.

И у него первоначально складывался привычный образ. На созданном им столпе, выставленном на конкурсе в Манеже, возвышался солдат. Но теперь, когда никто не держал его за руки, он захотел нечто новое, достойное Победы. Поэтому изваял Нику и Георгия. Есть теперь у Москвы свой Медный всадник. Статуя отлита высотой 12 метров, в "три натуры". Это значит, по сравнению с реальным конем и всадником бронзовое изваяние в три раза больше. Церетели создавал скульптурную композицию без натурщиков. Никому не пришлось перед ним садиться на лошадь и вздыбливать ее, чтобы воспроизвести динамику движения. Эта задача решалась воображением.

— Была у меня конструктивная сложность установить такого большого коня на двух точках опоры. Все остальное хорошо представлял. Для меня очень хороший пример Верокио и Донателло. В музее стоят их большие работы. Когда нужно, захожу туда, смотрю фрески русские, грузинские. У русских икон пластика уникальная. Самое важное для меня, чтобы объем, обобщенность достигнуть, ясные для всех.

Решил ли он эту проблему?

По-моему, да.

— Русский богатырь мне понравился очень, — признался бывший фронтовик, сержант, которому я задал вопрос, по душе ли ему статуя Георгия Победоносца.

— Хорошо, что установили Родину-Мать, — сказал о Нике другой ветеран, в чьем сознании вечный образ трансформировался в хорошо ему известный.

"Добротою пусть омоется Русь наша. Жизнь как маятник: хорошо, что Добро победило Зло", — эту запись я прочел в книге отзывов, выставленных в храме Георгия Победоносца.

Эта ясная идея согревала художника, когда он творил всадника, поражающего дракона. Поэтому назвал композицию не именем Георгия Победоносца, а словами, выражающими главную идею. Она формулируется им словами: "Добро побеждает Зло".

Что услышал художник в адрес Георгия Победоносца? Ни одного доброго слова не прозвучало.

"Змей, побежденный святым Георгием, предстает как рубленая докторская колбаса, разрисованная свастикой и масонскими знаками".

Образ разрезанной колбасы повторили многие хулители.

Он ждал, что скажут профессионалы. И быстро дождался. Один из критиков монумент сравнил с "обыкновенной советской стамеской, покрытой грубыми совершенно неклассическими рельефами". Другой утверждал: "Богиня Ника практически не имеет выгодных силуэтных точек, зато поражает сложностью крепежа к стамеске". Третий был столь же категоричен: "Змей под Победоносцем напоминает грубо порезанную колбасу, а весь монумент в целом при ближайшем рассмотрении оказывается декоративной крышкой на огромной вентиляционной камере или трансформаторной подстанции". Четвертому критику-архитектору храм напоминал "спинку кровати со всеми наворотами из итальянского спального гарнитура, популярного в бандитской среде".

Ничего, кроме уныния, не осталось после посещения Поклонной горы у искусствоведа, известного непримиримостью к «кичу».

"Предполагавшиеся когда-то многочисленные гигантские статуи заменил один гигантский шпиль, воздвигшийся перед музеем и совершенно «убивший» низкое здание. Чем ближе подходишь — тем выше шпиль и тем ниже опускается, словно в землю уходит, музей.

Шпиль удивительно напоминает газовую трубу…"

Кто и где видел трехгранные газовые трубы?

Никто не писал о проблеме "добра и зла", новаторской пластике Георгия, сложнейших творческих и инженерных проблемах, решенных на Поклонной горе. Внимание народа переключалось на мифические "масонские знаки", "газовую трубу", «стамеску», "спальный гарнитур", "каракатицу на игле" и на "грубо порезанную колбасу", помянутую многими, словно узнавшими о ней от одного информатора. Художника даже объявили виноватым в ночной автомобильной аварии, случившейся на Кутузовском проспекте летом 1995 года:

"Как утверждают сотрудники ГАИ, творения Зураба Церетели представляют серьезную угрозу безопасности дорожного движения. Еще не все водители привыкли к необычному виду фонтанов и, проезжая мимо, частенько засматриваются на них".

Может быть, водители и засматриваются ночью на "кроваво-красные фонтаны парка Победы", как о том сообщалось в отчете об аварии. Но огни и фонтаны не имеют никакого отношения к художнику. Не он их придумал.

* * *

На Поклонной горе впервые разыгралась драма в жизни Церетели. Сам того не ведая, он, склонный к миру и компромиссам, оказался в центре борьбы между властью и оппозицией, между двумя центрами власти — федеральной и муниципальной. Поэтому слышал, пока шла стройка, что "проектировщики срыли священную гору", что в месте с памятью о ней "разбазарили народные деньги", что возводится не памятник Победы, а памятник Сталину, "увековечивается миф о гениальности вождя". Все эти вымыслы множились, чтобы принизить, умалить значение деяния правительства города, предстать в глазах общественности радетелями народа и ветеранов, на горе которых наживался управителями Москвы политический капитал.

Вслед за мэром на Поклонной горе появлялась толпа журналистов и операторов телевидения. Их интересовало совсем не то, что Лужкова и Церетели, они не спешили увидеть, насколько возрос обелиск, как смотрятся с земли барельефы. Их волновала проблема власти, ответ на вопрос — уйдет ли мэр Москвы в вынужденную отставку. В те дни он подвергался массированному давлению окружения президента. В злобной кампании в СМИ главную роль играл известный нам "член Попечительского совета и Совета директоров" Общественного Российского телевидения, ОРТ.

9 мая 1995 года прямую трансляцию с Поклонной горы первый канал прекратил в тот момент, когда главы государств и правительств, ведомые мэром Москвы и художником, пошли к памятнику Победы. Даже имени Церетели в эфире не назвали. В тот день президент США сказал президенту России, что каждый день вспоминает Зураба, потому что в его кабинете стоит модель Колумба. И об этом никто не помянул в отчетах.

А что писали?

"Если бы Гитлер одержал верх в войне и пожелал восславить свою викторию, то он соорудил бы нечто подобное сегодняшней Поклонной горе. Тяга к монументальности, подавляющей человека, страсть к гигантским изваяниям не по воле случая сближала вкусы, предпочтения Гитлера и Сталина. Так выражается глубинное презрение к человеку. Когда пекутся о монументах, этой материализованной в камне и металле державности, обычно не слишком пекутся о человеке. Попутно кто-то решает свои задачи — технические, политические, финансовые".

Обвинение в "тяге к монументальности, подавляющей человека", присущей тоталитаризму, будет повторяться не раз. Народу внушалась мысль, что большие монументы свойственны тирании. А демократии присущи малые монументы, "не подавляющие человека". Эту мысль высказал французский философ Сартр много лет назад. Ее часто повторяют без ссылки на источник. Но так ли это? Французы изваяли всем известную гигантскую статую Свободы, разве она "выражает глубинное презрение к человеку"?

Обелиск в честь Вашингтона, установленный в столице США, — намного выше обелиска на Поклонной горе. Разве не рвется столп Вашингтона ввысь, не поражает «державностью», "монументальностью", вызывающими неприязнь отечественных демократов, когда они видят нечто подобное на родине. Размеры монументов определяются пространством. Та же статуя Свободы в Париже, установленная на Сене, — сравнительно с американским аналогом — мала, потому что акватория реки несравнима с акваторией океана. Александрийский столп на Дворцовой площади нашей северной столицы поднялся на 50 метров, весит 500 тонн, и всем нравится.

Другое обвинение, прозвучавшее из тех же источников, сводилось к тому, что нельзя ВСЕ доверять ОДНОМУ. Что сказать по этому поводу? Власть города нашла под стать себе художника. Ничего при этом не изобретала, использовала давно испытанный метод, применявшийся прежде. Так, в истории Москвы случалось не раз. Иван III возложил на одного Аристотеля Фиораванти много разных дел. Тот и Кремль строил, и пушки отливал, и кирпичное производство завел. Так было, когда Москву отстраивали после пожара 1812 года. Тогда генерал-губернатор поручил Большой и Малый театры, ансамбль Театральной площади, Манеж, другие важные проекты Осипу Бове. В разное время в роли главного исполнителя многих замыслов выступали Василий Баженов, Матвей Казаков, Константин Тон, Михаил Посохин. Каждый из них — автор многих известных зданий.

Без лишних слов, дискуссий, обсуждений отцы города поступили точно так, как некогда императоры и генерал-губернаторы. Всем прошлым опытом Церетели доказал свое право на такой выбор. Он его оправдал и в глазах власти, и в глазах народа. За неделю до официального открытия побывавший на Поклонной горе без свиты и прессы президент России Ельцин и поблагодарил его "за титанический труд".

Конец восьмой главы

ТРИУМФ В СЕВИЛЬЕ.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, самая короткая, о том, как испанцы открывали статую Колумба, названную автором "Рождение Нового человека".

После триумфа на Поклонной горе состоялся триумф в Севилье.

В быстром темпе, в каком исполняются бурные танцы, под щелканье кастаньет, услышал я на берегу Гвадалквиира триумфальный марш на тему народной песни. Как только бронзовые трубы заиграли, захотелось подпевать. Потому что слова этой песни давно сочинили в России, на реке Волге:

Эй, ухнем,

Эй, ухнем,

Еще разик,

Еще раз.

Громко играл королевский военный оркестр. Севилья открывала памятник самому известному в мире испанцу. Она доверила иностранцу, что поразительно, монумент Колумбу. Отсюда его корабли отправились в далекий путь. Издали монумент казался собором. Вблизи выглядел как увеличенное в тысячу раз легендарное Колумбово яйцо, поставленное находчивым мореплавателем. Этот, казалось бы, курьезный эпизод, в глазах соотечественников, обожающих всякие нестандартные решения, прославил адмирала не меньше, чем его открытие Америки.

…Первый раз я увидел необыкновенную композицию ночью, когда к ней подкатили машины с испанцами, русскими и грузинами, приехавшими по случаю открытия монумента. Церетели посадил в самолет всех сотрудников, друзей и прилетел в Севилью.

Год назад на этом месте не было ни парка, ни изваяния. За одно лето высаженные на пустыре молодые деревья вытянулись, как подростки, покрылись шапкой вечно-зеленых листьев, Но даже самым высоким пальмам не подняться вровень с бронзовыми парусами «Санта-Марии», "Ниньи" и «Пинты», образовавшими шатер над головой адмирала. Он стоял во весь рост с картушем в руках, географической картой, по меридианам и параллелям которой плыли три каравеллы.

Светила яркая луна, пытавшаяся рассеять мрак вокруг безлюдного пока района. Вдруг по чьей-то команде зажегся свет под куполом статуи и воздух огласился криками ура. Огни сформировали на фоне звездного неба образ, непохожий ни на одно изваяние. Любоваться им будут днем и ночью, хотя, казалось бы, прекрасную Севилью после стометровой башни Хиральды ничем не удивишь.

Так состоялось неофициальное открытие обелиска, ночной триумф, с поздравлениями, поцелуями, здравицами в честь автора, конструктора, строителей испанцев, литейщиков русских. Утром предстояло официальное, расписанное как по нотам, открытие памятника с почетными гостями, речами, толпами народа и сочиненным по этому случаю маршем "Эй, ухнем!".

Слепило высоко солнце, переминались с ноги на ногу музыканты. Вооруженные всадники на лошадях, похожие на героев рыцарских времен, оцепили место предстоящего действия. Выстраивались в почетный караул гвардейцы в голубых мундирах и золоченых касках. Они сверкали как купола московских соборов.

Все ждали инфанту, дочь короля Хуана Карлоса. Она появилась с королевской точностью под ликующие крики, вариант русского "Ура!". В свите рядом с инфантой шествовал пожилой испанец, прямой потомок по мужской линии Колумба. Его монумент поднялся над берегом реки, равный по высоте многоэтажному дому, высотой в 43,5 метра.

Надо ли напоминать, что значило для Европы открытие новых земель, морей, островов, нового пути с Запада на Восток вокруг земного шара? Колумб начал сокрушительную ломку средневековых представлений о нашей планете. С тех пор наш материк стал Старым Светом.

— Это стало возможным, — не раз повторял Церетели, — потому что родился Новый человек. Таким он представлял Колумба, когда взялся делать не один, а два монумента. Каждый из них выражает концептуальную идею. Монумент для Америки им назван "Открытие Нового Света", а монумент в Севилье "Рождение Нового человека". Эти слова написаны на бронзовой доске у подножья статуи, где значится, что 9 октября 1995 года в присутствии инфанты состоялось открытие памятника. Там же есть слова о том, что скульптура "Передана Россией в дар Испании".

Это не первый монумент Колумба в Испании. В Барселоне на площади Ворота мира, на семи ветрах Атлантики, десять бронзовых львов сторожат каменный пьедестал. Барельефы, картины с эпизодами из жизни адмирала, белокаменные изваяния короля и королевы, медальоны, фигуры крылатых «Слав» опоясали высокую коринфскую колонну, над которой поднята высоко статуя Колумба. К нему и на смотровую площадку, откуда видна Барселона, можно подняться в лифте, курсирующем в стволе колонны. Памятник Колумбу есть и в Мадриде. Там статуя адмирала с флагом в руке водружена на колонну и стоит в центре большой площади. Но так много значит для страны первооткрыватель Америки, что к 500-летию первого путешествия из Старого Света в Новый Свет испанцы решили установить еще один монумент там, откуда началась экспедиция.

Под палящими лучами октябрьского солнца играла музыка, произносились краткие и жаркие речи. Под занавес церемонии инфанта вышла из-под шатра. Она встала рядом с автором памятника, протянув ему руку. А потом приняла из его рук подарки — сверкающую модель монумента и образ Георгия Победоносца.

— Народ Испании признал и полюбил вашу скульптуру, — сказала инфанта. То был отнюдь не дежурный комплимент. Статуя пребывала до открытия на виду всего города полгода, с начала весны до начала октября, когда началась экспедиция. За полгода ее увидел весь город, и общественное мнение сложилось в пользу автора.

В ответ на приветствие Церетели сказал несколько слов:

— Я счастлив, что на родине Нового человека, в стране титанов искусства, таких как Эль Греко, Мурильо, Гауди, Пикассо, установлен мой монумент.

На следующее утро все испанские газеты поместили подробные отчеты и снимки, посвященные Колумбу и его автору. В Москве ни одна газета строчки не уделила состоявшемуся событию. Как будто Россия каждый год дарила обелиски другим странам.

Конец девятой главы

"ТРАГЕДИЯ НАРОДОВ".

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, также краткая, о трудной судьбе монумента, который профессиональная критика назвала самым лучшим произведением из всех, что создал Церетели на Поклонной горе

Спустя два года после 50-летия Победы на Поклонной горе снова состоялся праздник. На этот раз по случаю открытия композиции "Трагедия народов". Церемония прошла под звуки военного оркестра и речей по случаю 22 июня, начала Великой Отечественной войны. В тот день монумент был официально представлен народу, собравшемуся посмотреть то, о чем так неистово писала и говорила разгоряченная общественность.

В отличие от других монументов на Поклонной горе, Мамаевом кургане и им подобных комплексов, этот посвящался тем, кто нашел смерть во рвах, концлагерях, газовых камерах. Таких людей — миллионы.

В истории монументального искусства хорошо известна скульптурная композиция Огюста Родена, выполненная по заказу муниципалитета города Кале. Она посвящена шести героям — гражданам города. В дни Столетней войны эти люди вышли из крепостных стен навстречу врагу, чтобы принести себя в жертву и спасти всех осажденных.

Церетели заказа от муниципалитета города Москвы не получал, от государства тем более. Он выполнил эту большую многофигурную композицию, отлил ее за свой счет в бронзе по заказу своей души и собственной памяти. Войну он пережил ребенком, слушал рассказы фронтовиков, помнил тех, кто не вернулся домой. Он видел лагеря смерти, ставшие страшными музеями.

Мысль о композиции, как мы знаем, пришла давно, когда он работал в Бразилии. Там он узнал о трагедии одной семьи. Эта история дала импульс создать "Трагедию народов". Это реквием в честь убитых без оружия. Сколько их, замученных, сожженных заживо, удушенных, повешенных, расстрелянных во рвах и оврагах?! Счет невинным жертвам утрачен, их миллионы.

Поэтому так много фигур в его "Трагедии народов". Это сгустки страданий, отлитые в бронзе. Люди стоят, застигнутые бедой врасплох, они попали в западню, их ждет могила… Скорбный ряд начинает семья: отец, мать и мальчик. Родители прикрывают ребенку глаза перед гибелью. Это все, что они в силах сделать для него. За ними люди словно притягиваются землей и превращаются в надгробные камни.

На пятнадцати плитах значится одна и та же надпись на языках бывших республик Советского Союза: "Да будет память о них священна, да сохранится она в веках!" На шестнадцатой плите та же надпись сделана на иврите, в память народа, подвергнувшегося геноциду, катастрофе, тотальному уничтожению на захваченных землях разных стран Европы. Тогда погибло шесть миллионов евреев.

"Композиция талантливая", — говорил о ней мэр Москвы, принимая в дар городу работу главного художника на Поклонной горе.

В отличие от всех других изваяний Церетели она вдохновлялась не радостью, праздником жизни, красотой, как все прежние. Впервые он исполнил трагедию. Для профессионалов такая метаморфоза явилась полной неожиданностью, они привыкли к другим образам автора. "Трагедию народов" критики назвали самым сильным его произведением.

Первой высказалась в прессе тогда неизвестный автору кандидат искусствоведения Мария Чегодаева:

""Трагедия народов" лучшее из всего, что в завидном изобилии изваял Церетели для мемориала на Поклонной горе".

Доктор искусствоведения Никита Воронов сделал более решительное обобщение:

"Среди десятков других произведений, это, пожалуй, самое лучшее, самое сильное создание зрелого мужественного таланта. Здесь художник преодолел свою привязанность к яркой декоративности. В композиции он сумел соединить близкую ему трагедийность грузинских храмов с чертами мирового общечеловеческого искусства".

При всем при том судьба композиции, никого не оставлявшей равнодушным, сложилась трагически. Все началось весной, когда сошел снег. В начале марта 1996 года на Поклонной горе появилась первая мужская фигура композиции отца. В приподнятом настроении Церетели сфотографировался рядом с фигурой. Ни от кого секретов он не делал, строительную площадку не ограждал забор, фигуры не покрывал «тепляк». А надо бы было это сделать.

Каждый, останавливаясь из любопытства, видел группу обнаженных и безволосых людей, словно побритых пред казнью. Реальные образы упрощались и превращались в геометрическую форму, плоскость могильного камня. Пресса могла бы тогда многое сказать людям, разъяснить особенности композиции. Лица ее героев не напоминали лица прохожих. Нельзя было сказать, какой они национальности. В классическом искусстве этот прием используется, чтобы достичь "имперсональность образов". Таким способом монументалисты сознательно стирают различия между людьми и народами, достигая предельной обобщенности. Нагота, обнаженность в скульптуре допускается не только для того, чтобы показать красоту человеческого тела, но и для выражения мученичества во имя веры.

Месяц спустя, когда композиция еще далеко не была завершена, префект Западного административного округа, где расположена Поклонная гора, на первом попавшемся листке бумаги, очевидно во время заседания правительства, написал на имя мэра Москву записку:

Юрий Михайлович!

Может быть, пока окончательно не завершены работы, перенести скульптуры З. Церетели на аллею (любую уместную) Поклонной горы. Причины:

1. Население ворчит.

2. Площадка для гуляний округа в этом месте уже неуместна.

3. Со стороны Рублевского шоссе все будет заставлено торговыми точками.

С Уважением

А. Брячихин.

02. 04. 96.

На том месте, где появилась "Трагедия народов", стояли киоски, торговавшие всякой всячиной. Зимой возле них устраивались проводы зимы с блинами и музыкой.

С этого письма началась трагедия монумента.

Кроме записки на имя мэра префект предпринял другие акции, использовал так называемый административный ресурс. Чиновники префектуры подняли на ноги общественность округа, жилых домов, организации ветеранов войны, расположенные на их территории. Они дружно по команде сверху запротестовали, подписали составленные письма для редакций газет. Таким образом префект устроил "информационную поддержку" своей инициативе. Пресса начала охотно озвучивать "ворчание народа", публиковать негативные высказывания прохожих еще до того, как скульптурная группа приобрела завершенность.

Солдаты в увольнительной:

— Так себе памятник. Вот сфотографироваться хотели, но решили, уж лучше на другом фоне.

Кочетова, Татьяна Васильевна, ветеран:

— Не нравится. Больно уныло. В общем, не в нашем это стиле (смеется).

Московский школьник:

— Ничего памятник. Мрачный только. Серый. Надо покрасить.

Среди страдавших от безработицы московских скульпторов газеты быстро находили недовольных и давали им трибуну:

— Какая-то страшная скульптура, мрачная, и, главное, несовременная. Художников много ведь в Москве. И есть талантливые. Это не зависть, но я не понимаю, почему второй такой памятник делает тот же человек. Почему определяет лицо нашего города он, а не другой человек.

В печать запустили миф, что якобы в соседнем доме на Кутузовском проспекте, окна которого смотрят на «Трагедию» упали цены при продаже квартиры. Появился хлесткий фельетон, где покупатель якобы рассказывает:

— Я конечно сразу не 50, а 100 тысяч на цену скостил. Хозяева и не сопротивлялись. Им теперь самим хочется отсюда скорее убраться — кому охота видеть из окна то ли живых мертвецов, то ли мертвых жителей парка Победы.

Эту выдумку подхватил баллотировавшийся на выборах в президенты генерал Лебедь, решивший набрать предвыборные очки на критике "Трагедии народов":

— Вон Церетели уродов наваял, цены на квартиры в том районе в два раза упали. Встал с утра, посмотрел в окно — на весь день настроение испортилось. Я так понимаю, что это была специально направленная акция.

Не знавший Москвы, не живший на Поклонной горе боевой генерал включился в кампанию по совету «политтехнологов», что доказывает политический характер той шумной кампании в прессе.

На самом деле ничего подобного быть не могло. Цены на квартиры не могли упасть из-за соседства с "Трагедией народов". Потому что из окон ближайшего дома, расположенного на расстоянии метров двухсот, фигуры композиции сливаются и ничего конкретного, никаких «уродов» разглядеть при всем желании было невозможно, если не вооружиться биноклем.

В который раз в нашей истории был использован давно испытанный прием, постоянно применявшейся советской пропагандой — "письма трудящихся", коллективные и индивидуальные.

— Считаю недопустимым расходование средств из нашей и без того скудной казны на подобные выдумки. Это письмо, за подписью одного ветерана, который не знал, что автор эту композицию дарил городу.

"За трагедии я денег не беру", — сказал он тогда.

— Мы, простые люди, не всегда можем до конца оценить замыслы архитектора, но все же главная аллея символизирует собой долгую и трудную дорогу от начала войны до Победы. Уместно ли размещать памятник "Трагедия народов" на ней? Не логичнее было бы установить его хотя бы рядом с аллей Памяти?

Это строчки из письма коллективного, подписанное ветеранами войны муниципального округа «Дорогомилово», где находится памятник Победы. Они повторяют высказанную в письме префекта мэру Москвы идею — перенести композицию на аллею подальше от главной площади. И шлют свой протест по адресу: "Москва, Кремль" — президенту России. Просят его "навести порядок на Поклонной горе".

Появился тогда и другой коллективный отзыв, подписанный членами президиума Российской академии художеств. Прежде чем ставить автографы под письмом в инстанции, академики вышли из автобуса, который подвез их к Поклонной горе. Они осмотрели со всех сторон композицию, стоявшую на видном месте перед главным входом в музей Отечественной войны. И дали "Трагедии народов" высокую оценку. Другую экскурсию на Поклонную гору провел президиум Академии архитектуры и строительства. И ее отзыв зазвучал в унисон с мнением Академии художеств.

"Произведение имеет большую силу эмоционального воздействия, передает глубокие идеи, заложенные в содержании памятника: темы страшной трагедии народов, скорби и вечной памяти. Поражает выраженная в нем боль за человека.

Памятник звучит как апофеоз человечества, прошедшего через ужасы войн, трагедий, насилия".

Отзывы двух академий остались в архивах. Никто не захотел их опубликовать. Даже государственные СМИ. Такое то было государство, такая гласность и плюрализм мнений, где высказывания случайного прохожего, домохозяйки и школьника оказались важнее писем народных художников СССР, лауреатов Ленинской и Государственной премий, Героев Социалистического Труда, академиков и профессоров.

Нападки в прессе все возрастали. Несмотря на это работа не прекращалась. К 9 мая 1996 года она закончилась. Еще до завершения композиции к подножью «Трагедии» люди понесли цветы. Накануне Дня Победы их возложили послы всех бывших республик СССР, ставших суверенными государствами.

Но официального открытия не последовало. Между правительствами города и России началась служебная переписка. Она удивительным образом появляется в прессе, развязавшей кампанию. Каким-то образом резолюция президента России в адрес мэра Москвы попадает в печать:

— Необходимо прислушаться к мнению москвичей, взвесить еще раз и принять окончательное решение.

Повторилась знакомая нам по истории с Колумбом картина. Служебная переписка между президентом и правительством Москвы попадает на страницы СМИ! Как это стало возможным? Может быть, мэр Москвы переправил копию резолюции главы государства в газету? Нет, этого он не делал. Тогда кто сему посодействовал? Произошла "утечка информации" из администрации президента, которую тогда возглавлял нам давно знакомый "член Попечительского совета и Совета директоров ОРТ".

Кампанию в прессе повели влиятельные газеты, одна новая, возникшая на волне «перестройки», другая давно известная. Одна открыто издавалась на деньги магната, владевшего контрольным пакетом акций ОРТ, злейшего недруга мэра Москвы. Другая, получившая "пакет документов" префекта Западного округа, того, кто отправил записку мэру со словами: "Народ ворчит", попала под пресс главы администрации президента.

В той информационной войне снаряды летели в художника таким образом, чтобы рикошетом попасть в мэра Москвы. В результате той политической борьбы "Трагедии народов" было определено другое место, за музеем Отечественной войны. Ее, не взирая на большие затраты, демонтировали и перенесли на другое место.

Там она и была открыта.

Конец десятой главы

ПЕТР ПЕРВЫЙ.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ о том, как в яростной борьбе поднялся монумент в честь "Трехсотлетия Российского флота", атакованный со всех сторон и устоявший на отведенном ему месте. Есть у него и неофициальное название — памятник Петру.

Вернемся в центр Москвы, в город 1995-96 года. На его улицах и площадях, к удивлению многих политических обозревателей, сооружались грандиозные здания. Сооружались в столице государства, страдавшего от экономических и политических невзгод.

Памятником Победы строительство монументов не закончилось. Наоборот, усилилось. В день 9 мая 1995 года над обелиском в голубом небе пролетела эскадрилья истребителей, а мимо Георгия Победоносца прошли торжественным маршем солдаты. Тогда — высокая политика с участием глав государств и правительств сомкнулась с первым реализованным "большим проектом Лужкова".

После триумфа по случаю Победы работа над "большими проектами" в разных концах Москвы пошла с удвоенной энергией. Все глубже погружалась в недра Манежной площади "стена в грунте", все шире становился котлован будущего "Охотного ряда". На полные обороты раскрутилась строительная машина в котловане Храма Христа. И там, и здесь к делам, требовавшим участия художника, мэр Москвы подключал безотказного друга с его командой, готовой немедленно браться за любое задание. К этим заданиям столь же неизменно призывался муниципальный институт «Моспроект-2», руководимый Михаилом Посохиным, сыном покойного Михаила Васильевича Посохина.

Какие мысли приходят в голову художника, годами не испытывавшего творческого удовлетворения? Что переживает архитектор, которому не дают строить? Какие чувства обуревают душу скульптора, не получающего государственные заказы? Ясно, какие. А если вдруг собираются вместе человек сто давно испытывающих профессиональный голод интеллектуалов и им предоставляется возможность выплеснуть собственные мнения относительно задуманного городской властью проекта? Проекта, к которому они не имеют никакого отношения.

Такие бурные собрания постоянно происходили, когда главный архитектор Москвы созывал давно существовавший на любительских началах ЭКОС экспертно-консультативный общественный совет, состоящий из пожилых знатоков московской истории и градостроительства. На тех обсуждениях происходил выброс перегретого пара, после чего локомотив градостроительного комплекса двигался по задуманному маршруту, не меняя, в общем, заданного направления. Но вместе с паром в информационное пространство попадало множество отрицательных зарядов. Из них формировалось оппозиционное общественное мнение всему, что затевало правительство Москвы. В этом архитектурном парламенте впервые прозвучали эпитеты «ямы» и «котлована», "черной дыры", когда обсуждались проекты Манежной площади и Храма Христа. Там Москву сравнивали с "Римом эпохи распада". Там выступили против восстановления Храма, и предлагали закопать котлован на Манежной площади. Таким образом, котлы на кухне общественного мнения раскалялись до критической точки, и в средствах массовой информации прокатывалась волна, направленная против интересного проекта. Все новое, большое, что появлялось в городе, подвергалось остракизму:

"От старой Москвы остается видимость. Фасады".

"При Сталине такое было…"

"В Москве денег сколько угодно. Она просто кишит деньгами на глазах у всей страны. Все нищие, но Москва пузырится от денег".

Это общие выводы, вот частности, столь же яркие.

"Посмотрите на Тверскую улицу — капиталистические витрины на коммунистических фасадах".

"Иверские ворота на фоне гостиницы «Москва». Все теряет смысл. Масштабы изменились. Эстетическая глухота полная".

На таком информационном фоне началась реализация нового проекта, имеющего прямое отношение к нашему герою. Казалось бы, после триумфа на Поклонной горе и в Севилье — ему бы следовало передохнуть, сделать паузу. Но такой передышки не последовало ни на день. Церетели взялся водрузить в самом центре Москвы монумент, поднявшийся вровень с куполом Храма Христа Спасителя. Он принес автору неслыханные раньше страдания, обернувшиеся в конечном счете в невыразимую радость.

Там, где русло Москвы-реки и Водоотводного канала образуют «стрелку», остроугольную излучину, осенью 1995 года грохочущие копры начали заколачивать железобетонные сваи. Шум машин тогда ни у кого не вызвал интереса. Место это малолюдное, веками страдавшее от наводнений. Поэтому вдоль берега реки и канала, на острове, образованном двумя руслами, в старой Москве сооружались фабрично-заводские здания, в их числе кондитерская фабрика Эйнем, после революции переименованная в "Красный Октябрь", крупная электростанция трамвая. На острие стрелки московские аристократы основали яхт-клуб, сохранившийся в пролетарском качестве в старых кирпичных строениях.

Почему именно здесь решили выбрать место для монумента?

Искали по всей Москве, в Измайлове, где Петр провел детство в загородном дворце, Преображенском, где он жил и основал Преображенский полк, Лефортове, где часто бывал у друзей. То есть, искали на суше. Мэр Москвы дал идею — установить монумент над водой. Первоначально нашли точку посреди русла Водоотводного канала напротив Замоскворечья, Третьяковской галереи. Но это пространство укромное, тихое, малолюдное. Памятнику преобразователю России нужен простор, людское внимание. Его нашли поблизости, где начинается канал, где Москва-река катит волны к Кремлю. Сейчас здесь не самое красивое место. Но будущее не терпит вековой спячки. Замоскворецкие заводы и фабрики отсюда переезжают в промышленные зоны. На их месте возникнет Москва ХХI века.

С одной стороны реки строился храм Христа, с другой стороны напротив него архитекторы нашли новое место Петру. Оно хорошо смотрится с Крымского моста, набережных, с берегов и с борта проплывающих кораблей. Крупный монумент вписывался в окружающую застройку, панораму, которая открывается на Кремль с Садового кольца. Все продумано было десятки раз. Идею сразу поддержали военные моряки, историки флота, члены Морского центра при правительстве России, созданного по случаю 300-летия Российского флота.

* * *

В начале 1996 года машина президента России, тогда еще нетвердо шагавшего по земле после операции на сердце, въехала в ворота усадьбы на Большой Грузинской. Тогда, вечером 26 января, Ельцин познакомился с проектами застройки Манежной площади. На следующее утро их планировалось ему официально показать в штабе стройки у котлована на Манежной площади, где отмечался праздник "последнего куба земли". В тот вечер мэр Москвы показал президенту проекты памятника Петру, который задумывался напротив строящегося храма Христа. Место это было утверждено Лужковым. Он хотел, чтобы Петр стоял в центре города на большой воде, а не посреди узкого канала, как предполагалось вначале.

Встречу фотографировал известный московский фотограф Эдуард Песов, сумевший за ночь отпечатать и увеличить снимки. На них виден президент, мэр и автор Петра у эскизов и макетов. На следующее утро эти фотографии Ельцин увидел в штабе стройки. Такая оперативность его приятно удивила. Фотографы сняли момент, когда президент смотрел сам на себя (на снимке, сделанном минувшим вечером в доме у Церетели) и смеялся.

Но больше проектов, фотографий, больше всего, что докладывали и показывали в тот день, президента интересовали операторы телеканалов. Им он и предстал во весь рост, заявив о намерении не уходить из Кремля, снова участвовать в выборах.

На первых порах все началось для Церетели как нельзя лучше. О памятнике в честь 300-летия Российского флота моряки начали думать за несколько лет до праздничной даты. Правительство России ассигновало на это средства. Моряки заказали проект давно им известному Льву Кербелю, служившему в годы войны на флоте. В его мастерской появилась фигура Петра в рабочем фартуке, образе плотника-кораблестроителя. Место для него подобрали в Измайлове, где юный Петр плавал на ботике, названном им "дедушкой русского флота". Мэр, которому предстояло реализовать проект, побывал в мастерской скульптора. Это случилось 24 ноября 1995 года. Монумент ему не особенно понравился, показалось "слишком зверским выражение лица". Лужков предложил представить фигуру Градостроительному совету. И заказал проекты памятника еще нескольким скульпторам. В том числе, Церетели, к тому времени ставшему автором большого бронзового Колумба в Севилье.

Он точно решил следовать установке, сформулированной официально в правительственном документе, где речь шла о праздновании 300-летия Российского флота. И поэтому предложил не статую одного Петра, а сложную многофигурную композицию — ростральную колонну, составленную из кораблей конца ХVIII века и самого Петра, стоящего над Санкт-Петербургом.

Из всех вариантов военные моряки отобрали для окончательного выбора два.13 марта у обоих скульпторов в полном составе побывал Московский комитет по празднованию 300-летия флота. Выбор пал на Церетели, потому что его образ больше соответствовал объявленной программе, был памятник не только Петру, но и флоту. Комитет решил:

— В целом одобрить проект памятник скульптора З. Церетели и считать его основным монументом в ознаменование 300-летия Российского флота.

В том же решении ему рекомендовали:

— Изобразить Петра в традиционной морской одежде российского военного моряка начала 18 века.

— Убрать орла с бушприта.

А также кроме Петра и кораблей на ростральной колонне представить барельефы судов более позднего времени, ХVIII-ХХ веков, и бюсты выдающихся флотоводцев.

Два первых пожелания остались на бумаге. Барельефы и бюсты, возможно, появятся на будущем Петровском мосту, пока не переброшенном через Москву-реку.

А памятник Петру — создан. Но какой ценой!.

* * *

Впервые публично о Петре заявил мэр Москвы на презентации своей книги в концертном зале «Россия» весной 1996 года:

— Из воды вырастет мощная система, носы кораблей. Ведь это морской все-таки памятник. Но кораблей, не побежденных Петром, а построенных им. Первый корабль, который он сделал, "Апостол Петр". Нашли его чертежи в Питере в морском музее. Вот на этом корабле будет стоять фигура Петра. Он стоит на задней части корабля, держит одной рукой штурвал, другой — план развития России…

Слушали в тот день мэра многие журналисты. Но комментариев не последовало. Центральная пресса прошла тогда мимо этого заявления мэра Москвы, словно он сообщил еще об одном фонтане на площади города, а не о монументе, играющем такую важную политическую роль, как обелиск Победы. Один только еженедельник в заметке "Купание бронзового Петра" попенял строителям, что они вовремя не согласовали проект с природоохранной инспекцией, и та их оштрафовала на 200 минимальных окладов, что никак не повлияло на темп начатых работ.

Чем объяснить, что СМИ первые полгода замалчивали сооружение памятника Петру? Внимание прессы привлекали другие события, решавшие судьбу верховной власти. К ней рвались коммунисты. Именно тогда разгорелась предвыборная борьба за власть. В ней участвовал популярный генерал Лебедь, чьи танки появились у стен "Белого дома" в августе 1991 года. Но главную опасность президенту представлял лидер коммунистов. Его поддерживали обездоленные, миллионы пенсионеров.

Едва оправившийся от тяжелой болезни, президент бросился в борьбу за Кремль. Москву заполнили предвыборные плакаты, на них стояли рядом Ельцин и Лужков. Мэр служил как прежде опорой пошатнувшейся власти президента в столице. Именно по этой причине до конца выборов, состоявшихся летом 1996 года, никто не боролся с Петром, потому что это значило — бороться с главным союзником президента.

Над берегом реки летом поднялся восьмигранный столп, основание ростральной колонны Петра.

Как ни шатай, ни пошатнуть!

Пускай вражда кругом клокочет,

Она, в его ударясь грудь,

Как мяч резиновый отскочет.

Эти строчки Аполлона Майкова сказаны по адресу изваяния Фальконе вслед за Александром Пушкиным. "Медному всаднику" досталась громкая слава.

О московском Петре поэты ничего не знали. И журналисты не спешили взять интервью у автора, показать модель памятника народу.

Он был далеко не первый в России, но первый в Москве. Найденный в Измайлово ботик, поразивший воображение мальчика-царя способностью плыть против ветра, хранится в Санкт-Петербурге в ранге музейного "дедушки русского флота".

"Медный всадник" Фальконе вздыбил коня над Невой. Еще один Петр резца Растрелли — перед Михайловским замком также в Санкт-Петербурге. Фигуру Петра установили до революции в Воронеже, городе петровских верфей.

Как будто бы Москва к флоту не причастна.

Но Петр в первое плавание отправился по Яузе. Потом двинул бот по прудам деда. Поиграл и отправился к озеру у Переяславль-Залесского, где и плавал, и рубил корабли. Мысль о выходе к морям, Черному и Балтийскому, родилась в Москве. Указ Боярской думы с вердиктом: "Морским судам быть!" вышел осенью 1696 года скорей всего в Преображенском. Отсюда спешили гонцы за мастерами и моряками в дальние страны. Отсюда рассылались письма в русские города, чтобы отправляли плотников на верфи, где закладывался фундамент морской державы. Без флота ей не быть ни в петровские времена, ни в наш век.

Тут надо сделать пояснение. Суда строили на Руси сотни лет до Петра. Но регулярного военного флота, как регулярной армии, не существовало. Приведу справку, направленную 31 июля 1995 года Главнокомандующему военно-морским флотом адмиралу Громову начальником научно-исследовательской группы ВМФ.

Докладываю.

Первые корабли Российского регулярного флота построены зимой 1695–1696 г. в ходе подготовки ко второму Азовскому походу.

Следует, однако, иметь в виду, что современный термин «корабль» на рубеже ХVII-ХVIII вв. имел два значения: а) парусное судно вообще, основной двигатель не весло, а парус, б) боевое парусное судно, основным тактическим предназначением которого являлось ведение боя в составе корабельного соединения "в линии баталии", в связи с чем в дальнейшем за кораблями такого класса закрепилось наименование "линейный корабль".

Исходя из этого, первым кораблем русского регулярного флота считается парусно-гребной фрегат Азовского флота "Апостол Петр", а первым линейным кораблем "Гото Предестинация".

Первый корабль Балтийского флота фрегат «Штандрат».

Капитан первого ранга М. Монаков.

Справка о кораблях понадобилась Церетели, чтобы представить их на ростральной колонне.

Парусно-гребной "Апостол Петр", который царь приказал "сохранить вечно в пример за первенство", не уберегли. Строил корабль на наших верфях по своим чертежам "искусный мастер галерных строений" датчанин Август Мейер, ставший капитаном другого такого же корабля "Святой Павел". Упомянутый в справке корабль "Гото Предестинация", что значит "Божье Предвидение", строился по замыслу, чертежам и руками Петра. По точным рисункам ростры, борта, корму знаменитых парусников отливали в бронзе в Санкт-Петербурге с начала 1996 года.

Кому пришла первому мысль увековечить Петра в Москве? На этот вопрос Лужков ответил мне такими словами:

— Это была официальная просьба Главкома флота. Времени, чтобы проводить конкурсы с участием многих, не оставалось. Задание на проектирование мы дали нашим известным скульпторам, когда полным ходом шла работа на Поклонной горе. Взялись за проект потому, что памятника в Москве Петру нет. Это несправедливо.

— Вслед за обелиском Победы, храмом Христа — монумент Петра! Все это Москва строит, закладывая краеугольные камни новой России, не дожидаясь, пока федеральная власть сформулирует национальную идею, выработает идеологию государства, — так надо понимать вашу работу, — спросил я мэра, когда он побывал в очередной раз на стрелке.

— Нельзя, чтобы у нас пропало чувство гордости за отечество, за Москву, за малую родину, это катастрофа, она все ближе приближалась к нам. Мы чувствовали себя не хозяевами, хотя везде нам внушали, что, как пелось в песне, "мы молодые хозяева земли". Мы чувствовали себя постояльцами гостиницы, пришел, напартачил, наломал, развернулся и ушел.

Москва отныне будет прирастать историей и культурой.

Вот почему так пришелся ко двору правительству Москвы художник Церетели со своими помощниками. Впервые я фотографировал модель монумента в помянутый мартовский день, когда метровую модель окружили российские адмиралы и капитаны, приехавшие из своего штаба в мастерскую на Пресню, чтобы окончательно решить судьбу памятника.

Они увидели в доспехах римского легионера молодого Петра, каким он был в год пуска на воду "Апостола Петра". Одной рукой он держался за круг штурвала, другой рукой поднимал высоко свернутый в трубку план, каким озадачил Россию, выводя ее на морские просторы.

— Почему Петр в нерусской одежде, — спросил моряк.

Античный костюм, латы, доспехи, кольчуга, — не придуманы Церетели. Ими он продолжил традицию, начатую в прошлом Растрелли. Великий художник, прибыв в Петербург, первый изваял бюст и статую императора, взяв за основу восковую маску, снятую с лица в 1711 году, то есть при жизни Петра Великого.

Гипсовую модель этой маски показал морякам Церетели, выезжавший в поисках материалов в музеи и архивы Санкт-Петербурга. Ему повезло, в геологическом музее увидел поразивший его портрет, также появившийся при жизни царя, не столь известный как хрестоматийные изваяния Растрелли и других скульпторов.

Из живописных изображений в качестве основы образа использовал известный портрет английского художника Кнеллера, хранящийся в Гамптон-Кортском дворце близ Лондона. Он сделан с натуры, когда Петр приезжал в Англию во время легендарного путешествия по Европе под видом Петра Михайлова. Тогда на верфях Европы царь-плотник играл топором, будучи в расцвете сил, двадцатилетним. Не таким выглядит император, сидя на вышагивающей лошади Растрелли и на вздыбленном коне Фальконе.

Впервые воздвигала Москва ростральную колонну, служащую постаментом. Ростр, от латинского слова «rostum», что значит — нос корабля. В древнем Риме и Европе, когда господствовал ампир, в честь побед на море, как символ морского величия, воздвигались ростральные колонны, украшенные носами кораблей. Перед Биржей в Санкт-Петербурге высятся две знаменитые колонны архитектора Тома де Томона, ставшие одним из символов города.

Работу над Петром Церетели прервал на три дня и полетел в майские праздники в Париж в штаб квартиру ЮНЕСКО. Там ему присудили звание "Посла доброй воли". Генеральный директор ЮНЕСКО Федерико Майор вручил почетный диплом, символический паспорт, дающий право без пограничного и таможенного контроля пересекать границы мира. Его вручали до Церетели Святославу Рихтеру. В мире мало кто удостаивался такой чести. Вот имена "Послов доброй воли" — Пеле, Катрин Денев, Иегуди Менухин, Марсель Марсо, Пьер Карден, Жан Мишель Жарр, Пласидо Доминго.

То была награда не только за предыдущие достижения, но и за статую Колумба, установленную в саду штаб-квартиры. Вместе с дипломом привез Церетели послание Генерального директора, где отмечалось, что его модель стоит в Париже рядом с произведениями Миро, Мура, Дажакометти, Шагала и Пикассо.

"Этот человек огромной жизненной силы, живущий в постоянном творческом горении, стремящийся красотой вытеснить варварство и жестокость. Его искусство обладает универсальным языком и служит сближению народов".

Много других ярких слов содержалось в том послании. Но все они ничего не значили в стране, где нет пророков в своем отечестве.

* * *

В середине лета поднялся на 35 метров стальной стакан на монолитных бетонных подушках, круглой и квадратной. За двое суток накачали в стакан восемьсот кубометров бетона. Колонны конструкции крепили намертво восемью анкерными болтами, стянутыми гайками и контр-гайками.

Весной морякам показывали модель, а в конце лета пять питерских заводов, в том числе Балтийский и Кировский, отлили детали кораблей первой флотилии Петра. Они сгружались на набережной, чтобы подняться над Москвой-рекой. А когда это случится, все увидят такую картину. У подножья пьедестала заклубятся бронзовые волны, всплывут из пены вод некогда грозные парусники с пушками, ныне кажущимися игрушками. Колонну пронзят ростры, украшенные изваяниями богов и богинь. Почти в натуральную величину со всеми 36 пушками предстанет в бронзе "Апостол Петр", за штурвалом которого царь. Но чтобы все сказанное произошло, нужно было поработать еще год…

"Он будет город свой беречь,

И заалев перед денницей,

В руке простертой вспыхнет меч

Над утихающей столицей".

Это четверостишие Александра Блока, посвященное "Медному всаднику".

У московского Петра в простертой руке заалеет на рассвете крепко зажатый в руке рулон. И в этом Церетели следовал традиции. Все документально точно. Все мастерски отлито.

Теперь назову цифру, которая так волновала прессу. Высота статуи Петра 19 метров. Ростральная колонна от волн до кончика мачты равна 93 метрам. Эти размеры определены не прихотью художника, не страстью к гигантомании, в чем его часто упрекают. Размеры подсказаны пространством, акваторией, окружением, застройкой.

Когда композиция оказалась на стрелке, а не посреди канала, ее пришлось сделать выше, чем предполагалось сначала, поскольку берега стали шире, воды больше.

— Образ Петра меня волновал давно, личность его интересовала всегда. Я думал о нем, когда делал памятник Колумбу. Внутренне был готов, чтобы взяться немедленно за эту тему, — записывал я на диктофон слова Церетели на пути от Пресни до Петра, куда он направлял свой «джип». — Сначала нашел графический образ. Так поступаю всегда. Потом сделал модель из пластилина, потом из гипса. Искал масштаб. Начал с высоты один метр. Хотелось показать царя в характерном порыве, его энергию и собранность, решимость.

От письма Главкома мэру до начала работы у набережной прошло всего полгода. В истории города не было такого прецедента, чтобы так быстро идея начала претворяться в жизнь. Эта скорость объясняется не только поддержкой, какое оказало правительство города морякам, художнику, строителям. Но и обстоятельствами политическими. Черноморский флот пытались у России отнять, лишить его исторических баз, выдворить русских моряков за пределы земли, оказавшейся при распаде СССР в "ближнем зарубежье". Москва строила в Севастополе жилые дома для офицеров, школы, сады детям, создала филиал Московского университета в Крыму, где русское население подвергалось дискриминации. Вот почему так быстро над Москвой рос памятник Петру. Ведь он не только прорубил окно в Европу на Балтике. Первый поход "Апостол Петр" совершил к крепости, стоявшей на пути русских к Черному морю.

Выборы Ельцин выиграл 3 июля 1996 года, получив право управлять Россией еще четыре года. В столице голоса ему обеспечил мэр Москвы. В провинции успех обусловил штаб по выборам президента России, которым руководил известный нам "член Попечительского совета и Совета директоров ОРТ" и столь же известный магнат, владевший пакетом акций ОРТ, газетами и журналами. После выборов они заняли высшие государственные должности, и оба покинули формально руководящие органы первого канала. Но оставили за собой политический контроль за этим каналом через доверенных лиц. Настал момент, когда после выборов можно было наверстать упущенное и ударить мэра Москвы больно по рукам, взявшимся за "царское дело", памятник императору России.

* * *

Все началось с публикаций в прессе, зависимой от помянутых лиц, обладавших тогда властью в правительстве и Кремле. "Что забыл Петр I на фабрике "Красный Октябрь"?". Пафос выступления сводился к тому, что царь строил на Яузе, другой московской реке, а не здесь. Якобы «недоумевавшим» по этому поводу речникам разъяснили:

— А чего тут понимать, кроме ароматного карамельного запаха местечко хорошо тем, что его видно аж из Кремля, не говоря уж о живописных окрестностях и фоне в виде храма Христа Спасителя. Это вам не заштатное местечко в парке отдыха. Это огромное обаяние славы…

Никакого Кремля со стрелки не видно. Эта малая ложь тихо покатилась, обрастая большей ложью. Утверждалось, что Петр Москвы не любил. Задавался вопрос — зачем городу памятник такой высокий, выше Ивана Великого? То был сигнал атаки. Она началась с разных сторон, откуда мэр и художник услышали:

"Не просто памятник — 100-метровое инженерное сооружение".

"Представьте себе 60-метрового царя на стрелке Москвы-реки на фоне недалекого отсюда Кремля. Если видели монумент Сталину на Волго-Донском канале, сделать это нетрудно".

"По одной версии почти пятидесятиметровая колонна с насаженной на нее ладьей и Петром на борту, по другой — столб из поставленных друг на дружку кораблей с невезучим же Петром на макушке".

"А на очереди еще гигантский Петр 1 метров эдак на тридцать. И тоже нынешним летом явится из города на Неве на узенькую нашу Москву-реку, словно Гулливер".

100, 60, 50, 30. Все приведенные цифры взяты где угодно, у кого угодно, но только не у автора, не в «Гидроспецпроекте», институте строительных конструкций имени Кучеренко, у главного научного сотрудника Павла Еремеева, не в ЦАГИ, где испытывалась модель, не у мэра, загоревшегося идеей памятника.

Тогда впервые удары начали наносить и по художнику, и по мэру. В спланированную кампанию втягивались все средства массовой информации, и газеты, и журналы, и радио и телевидение.

"Размах монументально-пластической деятельности в сегодняшней Москве и роль в ней "городского головы" напоминает Флоренцию времен Медичи. Есть, однако, различия, Флорентийское чудо — это гениальные художники, расплодившиеся на ренесансной почве, плюс правители, оказавшиеся среди наиболее культурно-ангажированных людей своего времени".

Естественно, среди "гениальных художников" и "культурно-ангажированных людей" ни автора Петра, ни мэра Москвы критики не видели. Они иронизировали, что "слаженный тандем Лужков — Церетели украшает нашу жизнь", и все жестче подбирали формулировки, обвиняя мэра в непомерных политических амбициях:

"Сегодня творческие амбиции демонстрирует уже власть, недаром молва приписывает Лужкову авторство всех глобальных проектов в городе: строительство храма Христа Спасителя, реанимация умершей было затеи с мемориалом на Поклонной горе, сооружение торгового центра на Манежной площади и т. д.".

Невооруженным глазом видно, что авторов не столько волновали художественные недостатки монументальных произведений, сколько связанное с ними укрепление авторитета заказчика Петра.

"Юрий Михайлович охотно подыгрывает легенде о "новом Петре" — главном архитекторе, художнике и строителе новой столицы, он мотивирует свою самодержавную безапелляционность тем, что пользуется советами и консультациями признанных художественных авторитетов, таких как Церетели".

В ход пошли слухи, сплетни, злые выдумки, чего никто себе не позволял прежде до выборов президента.

"Профессиональные скульпторы-монументалисты воспринимают нынешнее господство Церетели на московской сцене, как пощечина всему цеху…" — это утверждал орган, купленный магнатом, владевшим пакетом акций ОРТ.

На таком информационном поле, засеянном сорняками, прорастал все выше и выше памятник Петру. Как ни спешили строители, но сделать все к 20 октября по старому стилю, когда исполнилось 300 лет со дня основания флота, они не успели.

Тихий берег у стрелки наполнился шумом, грохотом, треском. Набережная напоминала корабельную верфь времен Петра, где спускали на воду корабль, срубленный царем триста лет назад. Отбойными молотками чеканили швы, оставленные после электросварки. Из бронзы отлили 36 пушек и все, что прежде делали из дерева. "Апостол Петр" превращался в пьедестал плотнику и капитану Петру Романову, первым памятником царю в России после 1917 года.

Длина первого корабля была 34, 4 метра, а ширина 7, 5 метра. Примерно таких размеров отлили "Апостола Петра" в Санкт-Петербурге и по частям доставили в Москву. Вес бронзы, которая пошла на отливку фрегата, равна 600 тоннам, примерно столько же весит металлический каркас.

Первой монтажники подняли мачту корабля. На земле сшивались из бронзовых листов паруса, способные противостоять ветрам, частым на стрелке. Петр высказывался по поводу первого линейного корабля, что он "весьма красивый, зело изряден пропорцией, изрядного художества и зело размером добрый состроенный". В этом убеждали отлитые украшения, львы на рострах кораблей, резьба на корме, венки пушечных стволов и сами пушки.

Как ни сложна композиция испанского Колумба, но у Петра она еще более сложная.

— Композиция Петра представляет собой и барельеф, и горельеф, и круглую скульптуру, — объяснял автор мэру, обещая все выполнить, как задумано, в срок. В этом его слушатель не сомневался. Но, приехав на монтажную площадку, глядя на разбросанные под ногами на земле отливки, спросил у автора памятника Есенину профессора Анатолия Бичукова:

— Не смущает ли "многофигурность"? — которая, по всей видимости, самого его смущала тогда. И получил ответ:

— Нет, когда все будет смонтировано, композиция станет монолитной, цельной, впишется в окружающую застройку. Это сильная вещь.

Тогда и один из заказчиков монумента вице-адмирал Квятковский ободрил мэра:

— Монумент исключительно интересен по композиции, силуэту, выражает дух Петра, молодой России, которая удивила мир победами на суше и на море. Такого памятника нет нигде. Он будет украшением города, новым символом его славы и возрождения.

Так высказывались и другие военные моряки. Они были уверены в том, что сухопутной столице нужен монумент основателю флота.

Надев каску монтажника, я однажды вошел внутрь колонны. Она поражала мощью металлоконструкций, как стоящая перед стартом межконтинентальная ракета. Иностранных журналистов сюда тянуло магнитом, отечественных калачом нельзя было заманить. Под ногами виднелась твердь железобетона. Прочность монумента рассчитана была на сто лет, он будет противостоять ледоходу, ветрам, урагану.

По железной лестнице я поднялся на высоту десятиэтажного дома, на смонтированную тяжелую палубу-платформу "Апостола Петра". Над ней высилась мачта, а на самом верху виднелась корзина впередсмотрящего матроса. Это еще десятки метров над водой. Вровень с мачтой на другом берегу золотился купол Храма Христа в окружении башенных кранов.

…Рано утром 20 октября по старому стилю, в тот самый день, когда Боярская дума решила, что флоту — быть, монтажники начали подъем статуи, лежавшей на земле. В 9 часов 45 минут операция закончилась и над ростральной колонной встала фигура Петра. В тот день на строительной площадке не было ни одного журналиста, исключая автора этой книги. Ни один центральный телевизионный канал не показал эффектный сюжет — поднятия Петра. Никто в стране и мире не увидел, что случилось на набережной, над которой сгущались тучи политической бури.

* * *

Сгущались грозовые облака и над головами Лужкова и Церетели. Гром грянул издалека, в Испании, но его раскаты донесли до ушей москвичей орудия главного калибра СМИ, начавшие по команде сверху беспрецедентную кампанию, направленную против «тандема». В нее включались самые известные мастера дезинформации, "политические технологи", невидимые бойцы черного «пиара», выдумщики "газетных уток" и телевизионных подтасовок.

…В начале книги я помянул фигуру атланта, которого увидел над забором Большой Грузинской. Подобного атланта Церетели установил на берегу испанского курортного города Марбелья. Никто в России о нем не знал. Однажды известный путешественник и телевизионный ведущий Юрий Сенкевич показал набережную и статую, назвав имя автора. Второй раз о статуе сообщил в программе новостей «Время» другой ведущий, по словам президента, "самый красивый на нашем телевидении". Коллеги знают о нем другое. Один из его бывших начальников охарактеризовал "самого красивого" другими словами: "он невероятно трезвый человек и всегда говорил, что продается. Определяет все только сумма".

По всей видимости, она была немалая, потому что именно этот ангажированный ведущий озвучил в самое привлекательное для зрителей время дезинформацию испанской газеты. И не только зачитал, но и сопроводил лживый текст "зрительным рядом", видом курортной набережной со статуей. Действовал по принципу, за что купил, за то продал, мол, вся ответственность на испанцах. Тогда все и узнали о некоей земле, якобы полученной в Испании художником и мэром.

Пришлось мэру отправлять опровержение редактору испанской газеты. Поскольку еще не раз мы столкнемся с этой "газетной уткой" и узнаем о ее печальном конце, хочу привести полный текст опровержения, где рассказывается о сути скандала, омрачившего жизнь нашего героя.

Главному редактору газеты "EL PAIS" г-ну Хесусу Цеберио

Уважаемый господин Хесус Цеберио!

В газете "EL PAIS" от 23. 10. 96 года была опубликована заметка о том, что мэрия города Марбельи (провинция Малага), которую возглавляет алькальд Хесус Хиль, на своем заседании 17 июля с. г. приняла решение о выделении трех участков земли в счет погашения долга мэрии г. Москвы в 141 миллион песет. Этот долг, утверждает газета, образовался в результате реализации заключенных "соглашений о сотрудничестве", содержание которых не раскрывается. Отмечается также, что указанные земельные участки, расположенные в районе Гадармина, записаны на имя мэра г. Москвы и скульптора Зураба Церетели.

Эта публикация не осталась незамеченной в России и была широко растиражирована средствами массовой информации. Прочитав вышеизложеное, я был сильно удивлен тем, что неожиданно превратился в крупного латифундиста в Марбельи. Правда, не знаю, вследствие чего я оказался владельцем такого состояния, так как никаких "соглашений о сотрудничестве" ни от лица мэрии и правительства Москвы, ни от себя лично не заключал с мэрией города Марбельи. Могу утверждать, что подобных соглашений об экономических взаиморасчетах вообще у города Москвы с городом Марбельи не существует.

Хотелось бы получить ответ, на каком основании и в соответствии с какими фактами такая крупная и уважаемая газета, как "EL PAIS", подготовила и опубликовала этот материал".

Юрий Лужков, мэр г. Москвы

Газета московской мэрии, опубликовавшая опровержение, заметила, что мифические "попытки подарить мэру участки земли за рубежом предпринимались неоднократно. Нам удалось выяснить, что «уток» разводят в Москве, в районе Кремля". Это был публичный ответ организаторам кампании в администрации президента, масштабы которой не представлял ни автор Петра, ни мэр Москвы.

Реакция испанской газеты последовала незамедлительно. Ее редактор принес "самые искренние извинения", и при этом выразил удивление, что явную "газетную утку" так охотно подхватили российские средства массовой информации.

Подобное письмо получил и автор статуи, хотя опровержения в "EL PAIS" не посылал. Алькальд, хорошо знавший художника, официально передал в Москву:

"Приношу извинения за тех людей, которые сделали такие манипуляции. Мы горды тем, что имеем одну из самых прекрасных работ художника из России, которую приняли и за которую благодарим".

А на просьбу испанской газеты высказаться по поводу вспыхнувшего скандала, Церетели ответил:

— Я очень возмущен несправедливостью. Ведь с городом меня связывают самые теплые дружественные отношения. Несколько лет тому назад в знак дружбы между нашими народами я подарил жителям Марбельи 23 метровую скульптуру, которую назвал «Победа». Местные жители так полюбили ее, что стали называть скульптуру «марбельяно», то есть, житель Марбельи. Теперь «марбельяно» стал символом города.

Что же касается земли, якобы оформленной на мое имя, так я до конца и не понял даже смысла этих обвинений. Если речь идет о земле для размещения скульптуры, то это дело испанской стороны. Других участков в Испании мне не нужно. У меня есть Грузия, где самая прекрасная земля, природа и море.

Вслед за первым ударом последовал другой, более мощный. Ему предшествовали в Москве два связанных между собой события. В начале декабря заседала секция московских скульпторов. Такие собрания проходят регулярно во всех творческих союзах, общественность и пресса не проявляет к ним никакого внимания. Мало ли о чем говорят художники. Но произошло исключение из правил. На видном месте газеты появился призыв: "Остановите Церетели!", обращенный к мэру.

"Московских скульпторов прорвало. Вся накопившаяся ненависть к творчеству скульптора, заполнившего всю Москву своими поделками, вылилась на заседании скульптурной секции Московского союза художников. По мнению скульпторов, засилье Церетели в Москве методично разрушает традиционно сложившуюся московскую архитектуру. Свои аргументы скульпторы намерены изложить в письме руководству города и страны".

Все, что наговорили обиженные скульпторы, как сор журналисты вымели через порог, присовокупив собственные выдумки:

— Кстати, говорят, что на Крымском мосту участились автомобильные аварии. Увидев с моста мрачного гиганта, по высоте равного храму, водители теряют дар речи и управления. У всех на устах вертится вопрос: как мэр Лужков позволил установить напротив своего любимого детища эту громадину, которая задавила своим объемом вид на храм? И все сходятся во мнении, что мэра через Крымский мост просто не возят — чтобы с ним не случился удар"…

Как мы помним, этот прием использовался, когда лили грязь на Поклонную гору. Тогда авария на Кутузовском проспекте объяснялась ночными огнями фонтана, который приписывался без всяких оснований Церетели.

Самую махровую ложь изрек председатель секции скульпторов, один из авторов памятника революционерам Пресни:

— Петр Первый — это бывший Колумб, отвергнутый Америкой. Голова Колумба в Сан-Франциско, а к его телу приставили голову Петра. Те же раструбы, тот же руль и размеры. До такого вульгарного цинизма не доходил ни один художник…

Вот такая "газетная утка" полетела над Москвой, где ее с радостью приветствовали в Останкино. Машины телекомпаний устремились к набережной, к Петру. Там 15 декабря как из-под земли возникла шумная компания молодых людей, называвших себя художниками. Они появились в сопровождении массы журналистов, предвкушавших громкую сенсацию.

О ней все узнали вот что:

"В воскресенье днем у Центрального дома художника можно было наблюдать довольно странное зрелище; c десяток молодых людей творческого вида (как потом выяснилось, они представляли Фонд развития современной культуры и науки) активно «молилась» в окружении фоторепортеров и телеоператоров.

"Молитвы" свои, стоя на коленях, они обращали к новому творению Зураба Церетели — памятнику Петру Первому. Оказалось, что молодежи не нравится творчество известного скульптора вообще и данная его работа в частности. Представители Фонда вели себя прилично и хода строительных работ нарушить не пытались, занимаясь в основном раздачей интервью. Стоит также отметить, что журналистов на сем событии было раза в три больше, чем протестующих".

После этого балагана шутники поднялись с колен, поздравили друг друга со вступлением в "великое братство "Свидетели Церетели"" и с сознанием исполненного долга разошлись.

Чем объяснить поразительное обстоятельство, что участников события оказалось в три раза меньше, чем представителей СМИ? Каждый недовольный прохожий может подойти к памятнику и выразить перед ним свой протест. Но не к каждому устремятся машины с бригадами телеоператоров, нагруженными тяжелой техникой. Чтобы это случилось, должна быть дана команда руководителями канала. А чтобы собрать в одном месте все средства массовой информации, нужно нечто большее, некое усилие, исходящее от администрации высшего ранга. В тот день на посту руководителя администрации президента все еще пребывал известный нам "член Попечительского совета и совета директоров ОРТ" Анатолий Чубайс, а должность заместителя главы Совета безопасности исполнял давно известный нам владелец пакета акций ОРТ Борис Березовский…

Вот почему такое внимание уделили неизвестным протестантам на первом канале ТВ. Как только представление перед телекамерами закончилось, его участники сочли свою миссию исполненной и разошлись. Корреспонденты без телекамер бросились «отлавливать» участников акции, пытаясь как-то прояснить ее смысл. Причина такого поведения вполне понятна. Как только камеры отключили, здание было выполнено. «Протестанты» знали, главное событие начнется, когда сюжет попадет на экраны телевизионных новостей, встанет в один ряд с подлинными событиями. Так и произошло. Вечером то, что сняли операторы ОРТ у Петра днем, пошло с колес в эфир программы «Время». А ее по традиции смотрела вся Россия и страны СНГ. Таким способом к малочисленной «акции» подключили внимание миллионов.

Но тот показ не ограничился сюжетом, что привезли операторы с набережной. На глазах изумленных зрителей Петр, стоявший на стрелке, мгновенно трансформировался в статую Колумба. А зрительный ряд сопровождался ложью:

"Петр — это бывший Колумб, отторгнутый Америкой…"

С помощью компьютерной техники клеветники показали трюк и ввели в заблуждение всех, кто сидел перед экранами. Петра можно было при желании превратить в Ленина, в кого угодно. Этот фокус каждый день показывают в клипах, рекламных роликах, где женщин превращают в мужчин, детей в стариков, белых в черных, блондинок в брюнеток. Над трюком ОРТ долго смеялись в Санкт-Петербурге на заводе, где отливали американского Колумба и московского Петра. Литейщики хорошо знали, что невозможно при всем желании бронзовую голову одного памятника приставить к другому. Но Церетели стало не до смеха, особенно, когда заволновались американцы, намеревавшиеся установить Колумба.

Такая вот буря разразилась над его седой головой.

* * *

За цветочками последовали ягодки. Все чаще появлялись большие и малые заметки, снимки и карикатуры, фотографии и коллажи, посвященные Петру. Судя по ним, казалось, у Москвы нет более важного дела и чуть ли не весь народ протестует против монумента в честь 300-летия Российского флота. Между тем, опросы общественного мнения показывали, что только 6 процентов москвичей интересовались сооружением памятника Петру. Жители окраин его никогда не видели и не спешили посмотреть, как идет монтаж. Их волновали проблемы образования, здоровья, новости жилого района, то есть набор ценностей, типичных для жителей любого большого города Европы и Америки.

Москвичей начали пугать надвигающейся как черная туча опасностью, угрозой "подавления масштабов Кремля и особенно теряющего всякую монументальность храма Христа Спасителя". С такими предостережениями выступил доктор исторических наук. Но как можно было подавить Кремль, если его не видно с места, где стоит Петр? Если что и заслоняла фигура императора, так это две железные трубы, высящиеся над ним на фоне промышленной зоны. То были трубы первой электростанции, фабричных корпусов на набережной. Другой протестант, профессор архитектуры, пугал тем, что после сооружения Петра в "городе случилась экологическая беда". Причем здесь экология? Неужели воды Москвы-реки так загрязнились, дышать стало нечем, потому что в запущенном месте Замоскворечья воздвигли ростральную колонну со статуей Петра? Такими отнюдь не экологическими средствами формировалось общественное мнение, направленное против тандема Лужков Церетели, происходила массированная бомбардировка массового сознания.

— Как и когда Церетели появился в Москве, это тайна, покрытая мраком, — узнал о себе художник, узнал, спустя тридцать лет после новоселья на Тверском бульваре. Чего только не услышал он тогда сам о себе! Что тиражирует статуи как "деревенский плотник коньков на крыше". Что за него «вкалывают» некие "грузинские подмастерья", а творчество напоминает "грузинский стол". Что его искусство не европейское, а фольклорное, стало бы, опять же, грузинское. Приходилось читать в, казалось бы, либеральных политически корректных изданиях строчки, пропитанные ядом ксенофобии. Один златоуст приписал ему такую речь: "Слушай, ара, какие тут у тебя конкурсы-шмонкурсы?! Давай я тебе такой дизайн устрою!"

Вспомнили вдруг о Поклонной горе, с новой силой началась атака на обелиск, особенно после того, как за него автор удостоился звания лауреата Государственной премии России. Много отточенных копий метнули именно тогда в Георгия Победоносца, замахав кулаками после драки, навязчиво сравнивая дракона с нарезанной колбасой…

"На всех попавших мне на глаза снимках Георгий Победоносец вонзает копье в разинутую пасть рязъяренного чудовища. А тут у ног его вздыбленного коня лежит туловище злобного змея, разрезанного на куски, как КОЛБАСА".

"Змий валяется под копытами лошади Георгия, порезанный на ломтики, словно докторская КОЛБАСА. Простым копьем такого чуда не сотворишь". (Выделено мною. — Л. К.)

Церетели вменили в вину даже то, что он никогда практически не делал, в отличие от сотен других скульпторов, тиражировавших образ Ленина и его соратников.

"Жаль, что Зурабу Церетели так много лет. Курс череповедения вождей мирового пролетариата мимо него не прошел, а вот история русской культуры, видимо, не входила в программу изучения. По крайней мере о "Чуде Георгия о Змие", ставшем центральной фигурой мемориала на Поклонной горе, скульптор имел самое приблизительное представление"…

Все это пришлось пережить тому, кто первый вернул в отечественную культуру вечный образ Победоносца еще в годы советской власти.

* * *

Ко всем прежним рупорам, откуда потоком лилась грязь, подключился новый, словно созданный для одной цели — порочить Петра. В январе 1997 года вышел в Москве новый иллюстрированный журнал «Столица». Вышел, отпечатанный на отличной бумаге в Финляндии огромным тиражом 200 тысяч экземпляров! Его начали готовить осенью, уже тогда наметив главную цель: "с помощью нашего журнала решить вопрос о демонтаже памятника Петру Первому". В журнал впечатали купон с адресом редакции и маркой, в карикатурном виде представив статую. В купон предлагалось вписать фамилию, имя отчество. И расписаться. Все остальное брала на себя «Столица», сформулировав текст обращения в мэрию Москвы. Он гласил: "Я не хочу, чтобы в моем городе находился памятник Петру Первому скульптора Зураба Церетели. Прошу мэрию Москвы решить вопрос о демонтаже этого сооружения".

Зачем вдруг понадобились такие купоны? Чтобы с их помощью инициировать референдум! Ведь, если бы из 200 тысяч читателей хотя бы четвертая часть поддержала инициативу, высказанную в письме мэру, то произошло бы массовое волеизъявление. Купонов с подписями и адресами хватило бы, согласно Уставу города Москвы, для того, чтобы обязать администрацию провести городской референдум о демонтаже памятника.

Это стремление пронизывало все номера журнала, поставившего странную цель — разрушить Петра.

Но поток писем с купонами не хлынул по указанному адресу. Более того, в почте оказалось письмо, которое в копии автор направила мэру и художнику. То была нечаянная радость.

"Прошу мэрию Москвы решить вопрос о прекращении травли хорошего человека и скульптора. Мне приятны и Церетели и мэр: обаятельные, порядочные люди дела, трудяги. А судьи кто? Злобные кликуны, бездари, завистливые люди. Тоталитаризму в искусстве нет.

Лариса Степановна Залесская".

Но таких крутых мер, как прежде, правительство города принять не могло при всем желании. Надо было искать другие пути и методы.

Вернул купон и прислал письмо секретарь Союза писателей России Петр Алешкин.(Он же будущий издатель этой книги.) В стремлении журнала он увидел проявление "естественного стремления разрушителей, которых много ходит по земле, — ломать. Бездарные художники всегда будут травить одаренного художника, науськивать на него толпу. Придумывать референдумы. Неужели мы так глупы, что попадемся на эту удочку?"

Поддержал Церетели профессор Московского университета Владимир Фролов:

"С сооружением памятника Петру в Москве стало теплее и интереснее жить, как и с возрождением храма Христа Спасителя, и новой Манежной площадью рядом с моим старым МГУ и с сооружениями в зоопарке. Я благодарен Зурабу Церетели за его работу для Москвы и России. Его работы скоро будут признаны всеми, они воспитывают вкус, формируют новое восприятие искусства, и скульпторам-завистниками с этим нужно смириться и учиться. Редакция «Столицы», не дайте свершиться на русской земле еще одному акту вандализма!"

Как в воду смотрел профессор. Спустя год Петра начнут признавать те, кто его яростно ругал. Такие редкие письма выделялись среди писем негативных, инициированных публикациями журнала. По инерции многие бывшие граждане СССР верят печатному слову.

Чего только не придумывали шутники, ради того чтобы опорочить монумент. Петра помещали на баржу, которую волочили "Бурлаки на Волге", погружали в воду Темзы, устанавливали на фоне небоскребов Нью-Йорка и пустыни Сахары. Вместо ростральной колонны подставляли под фигуру Петра обелиск на Тишинской площади. И все для того, чтобы выставить монумент в смешном виде, унизить, представить неким монстром, не имеющим права возвышаться в Москве.

Откуда брались на все эти акции деньги? Одних только наклеек с протестом против памятника выпустили 400 тысяч экземпляров! Каждая такая наклейка обходилась в полтора доллара, значит, за возможность заклеймить Петра наклейками выбросили на ветер свыше полумиллиона долларов!

Журнал делал все возможное, чтобы идея "Долой Петра!", овладев массами, стала, согласно Марксу, материальной силой. Временами мне казалось, печальный прецедент "Трагедии народов", которую демонтировали и переносили с главной площади в парк Победы, может повториться в худшем виде: Петра демонтируют и отправят на переплавку…

* * *

Нечто подобное переживал Париж, когда на территории, отведенной под всемирную выставку 1889 года, громоздили в небо на 317, 96 метров башню, тогда еще не получившую имя Эйфеля. Газеты столицы травили автора башни, называли ее "черной гигантской трубой", "чернильным пятном". Раздавались требования демонтировать башню.

Ее только начали строить, как появилась громогласная "Петиция протеста", подписанная знаменитыми мастерами культуры, объявлявшимя себя защитниками "нетронутой красоты Парижа". Они пугали в газетах народ опасностью, исходящей от "бесполезной и чудовищной башни". Идею великого инженера называли "прихотью технаря", наносящего красоте Парижа невосполнимый урон. С башней боролись, публично протестовали знаменитые писатели Мопассан, Александр Дюма-сын, автор оперы «Фауст» Шарль Гуно, автор проекта "Гранд Опера" архитектор Шарль Гарнье. Демонстративно Мопассан покинул Париж, хлопнув громко дверью своего дома.

Эйфелеву башню называли "черной трубой". Петра называли "черной плюхой", "черной мачтой". Нашлись и в Москве не только доктора наук, профессора, но и знаменитости, известные творцы, протестовавшие против Петра. Им охотно предоставляли страницы издания, которые называли правыми, либеральными, а содержались на деньги все того же магната, владевшего пакетом акций первого канала.

— К памятнику Петру Первого я отношусь резко отрицательно, — с несвойственной непримиримостью заявил Булат Окуджава.

(Довольно быстро после этого публичного заявления к Церетели, который с поэтом дружбы не водил, обратились с просьбой — помочь деньгами. Они требовались, чтобы сделать за границей дорогую операцию заболевшему барду. Зла Зураб не помнил, в просьбе не отказал. Он же изваял в бронзе образ Окуджавы, взлетевшего с гитарой над крышами.)

— Когда я гляжу на памятник Петру I, у меня возникает чувство, что я лилипут в стране Гулливеров. Но за что меня унижают? Со временем все это уберут, надеюсь, и дети наши этого не увидят. Рад за детей. Так высказался композитор Геннадий Гладков.

— К памятнику Петру I я отношусь как всякий нормальный человек, близкий к искусству. Я абсолютно его не приемлю. В нем все нехорошо. Под этими словами подписалась художник Татьяна Назаренко.

(Вскоре имя Татьяны Назаренко было внесено в списки для голосования на выборах в члены-корреспонденты Российской академии художеств. Ее кандидатуру двумя руками поддержал президент Российской академии художеств, он же автор Петра.)

— К памятнику Петру я отношусь как всякий вменяемый человек. Говорить о нем как об эстетическом объекте, по-моему, ниже человеческого достоинства, — подлил масла в огонь Тимур Кибиров.

В московских газетах в те дни можно было прочитать, что Россия та самая Федора, которая велика, да дура. Пропагандировался открытый неким новоявленным институтом Российской академии наук "закон экономической неэффективности больших государств", таких как Россия. По этому закону следовало ее ужать до полумиллиона квадратных километров, вот тогда, мол, и началась бы истинная "перестройка и ускорение". Ни Петра Великого, ни России великой этим трубадурам было не надо. Вот почему они создавали искаженный образ Петра, выдумывали, что Москву он не любил, город обидел, и к флоту древняя столица отношения никакого не имела. Одному критику "Петр напоминал несостоявшийся монумент Ленину, которым замышляли увенчать Дворец Советов на месте взорванного храма Христа". Другому критику Петр казался "помесью Останкинской башни с камерой хранения забытых вещей на Курском вокзале". Третий — называл монумент "пробкой, заткнувшей пространство канала". Все эти высказывания порождало нескрываемое стремление опорочить незаконченную работу, не дать ей завершиться.

Возникает вопрос, кто тогда встал на защиту Церетели? Может быть, Российская академия художеств, вице-президентом которой он состоял? Президент академии Николай Пономарев тяжело болел, умирал от рака. Члены президиума растерялись, считая ниже своего достоинства вступать в пререкания с прессой. Не сразу они пришли к единому мнению, что и как опровергать.

За художника стал горой мэр города. Он пришел на съезд журналистов Москвы и с его трибуны заявил:

— Вспомните "Мастера и Маргариту". Травля прессы свела Мастера с ума. Мы помним судьбу Эрнста Неизвестного, Пастернака, да и многих других творцов. А сейчас идет такая же травля Зураба Церетели. Я лично интересовался мнением многих москвичей и не слышал негативных оценок. Да если бы они и были! Нужно уважать право человека по-своему воспринимать красоту. Помните слова Галича: "Бойтесь единственно только того, кто скажет, я знаю, как надо!"

Спустя несколько лет, когда мы вспоминали минувшие дни, Юрий Лужков пришел к такому выводу: "Я могу, знаешь, что сказать, Лев. К сожалению, я прихожу к такому тезису странному, но думаю правильному, будущее всегда в меньшинстве, будущее всегда в опале".

* * *

Месяц спустя после первой шумной «акции» у Петра, снятой операторами ТВ, последовала вторая подобная демонстрация. Ее провели те же исполнители, выступавшие под эгидой некоего фонда, о котором прежде никто не ведал. Себя они называли "современными художниками". Снова с одной стороны выстроились несколько протестантов, а напротив них стали стеной телеоператоры, фоторепортеры и журналисты. На этот раз шумели на Тишинской площади перед давним столпом Церетели. О чем на другой день все узнали из газетного отчета:

"Мирные жители благоразумно ретировались. Журналисты курили, рассматривали памятник и ждали события или хотя бы кого-нибудь, кто мог бы пролить свет на задуманное. Через полчаса их набралось всего около десятка. Каждый говорил о том, что не любит работы Церетели, что "монстры, заполнившие столицу", стоят правительству Москвы бешеных денег, а народ московский голодает".

— Это что? Перформанс или хэппенинг? — поинтересовалась репртерша "Нью-Йорк Таймс" у репортера НТВ? (Хэппенинг — термин в искусствоведении "современного искусства", "случайное событие", в данном случае — розыгрыш. Примечание автора).

— Раздачу обещают? Обещают! Значит, хэппенинг!

Скоро подошла и раздача: французские батоны в целлофане".

Как видим, к месту сбора прессу пригласили, пообещав нечто важное, иначе кто бы ждал полчаса. На призыв откликнулись представители крупнейших изданий мира.

Выстроившись под лозунгом "Хлеба, а не зрелищ", протестанты скрестили батоны, образовав известное русское слово из трех букв. Батоны раздавались всем желающим под крики: "Лучше хлеба, а не зрелищ". Таким образом, акции как бы придавали некий социальный протест бедных против богатых.

"Нельзя же в самом деле, воздвигая гигантски чудовищного Петра, заявил один из "современных художников", представлявших эту комедию, — с жестокостью этого императора напрочь не видеть всяких там бедных Евгениев: нищих стариков, беженцев, бомжей, учителей, врачей, художников". Этот протестант начал путь в искусстве акцией "Изгнание попов из волочильно-прокатного цеха".

* * *

Эта акция в Москве проходила напротив мастерской на Пресне, и я оказался неожиданно для себя ее зрителем. Тогда от предводителя протестантов, сына известного московского художника, узнал, что бронза, в технике которой работает Церетели, "давно устарела, в моде легкие пластичные металлы, композиции, будоражащие людей, а не узнаваемые фигуры". Свои идеи этот борец с Церетели позаимствовал у адептов "современного искусства", захвативших трибуны центральных газет. Они утверждают: бронза и мрамор устарели, это пережитки "сурового стиля", прошлого, которого так много в московской архитектуре. Надо следовать Западу, там скульптура, "оберегая общественное согласие и чувство эстетического в душе каждого гражданина, носит абстрактный характер и возводится, как правило, из более легких и дешевых материалов". Скульптуре, мол, следует избегать сюжетных «наворотов», которые понятны одному создателю. Но так ли это? В Париже, Риме, Мадриде наших дней на центральных улицах и площадях я не видел ничего подобного, никаких скульптур "абстрактного характера" из "легких и дешевых материалов" там нет. Зачем они Москве?

Третий раз собралась все та же шумная и веселая компания на Манежной площади, разыграв очередную акцию: "С десяток добровольцев из художников выстроились в ряд с бумажными плакатами, изображавшими памятник Петру, который уже стал притчей во языцех, а человек, олицетворяющий Церетели, запихивал их художникам в рот, как кляпы, и орал благим матом: "Вот такая гуманитарная помощь Церетели народу!" Тут же был растянут плакат со словами: "Открой глаза, закрой рот!""

Что напоминали все эти «акции»? Конечно, выходки футуристов начала ХХ века, желтую кофту Маяковского, призывавшего сбросить Пушкина с корабля современности и превратить Зимний дворец в макаронную фабрику. В истории Москвы уличные скандалы художников регистрируются в хронике событий 1917-го и последовавших кровавых лет революции. Тогда жаждавшие новаций, социальных и художественных, «левые» живописцы раскрашивали деревья Александровского сада в фиолетовый, малиновый и революционный красный цвета, водружали на улицах бетонных "борцов за счастье народа", от которых шарахались лошади.

Нечто подобное происходит в современной Москве. Так, вдруг на Арбате ранней весной среди бела дня появляются голые раскрашенные молодые люди обоего пола, изображая действо "Скворцы прилетели!". Эта выходка завершается препровождением в ближайшее отделение милиции за нарушение общественного порядка. Такие представления называются в "современном искусстве" перформансами. В этой области самовыражения отличился бывший директор сельского клуба, демонстрировавший "Опыты зооцентризма" в Московском зоопарке, изображая "Бешенного пса, или Последне табу, охраняемое одиноким Цербером". Другая эскапада учинена еще более крутым выдумщиком, таким же самоучкой, недолго занимавшимся на филологическом факультете пединститута. В послужном списке этого возмутителя спокойствия много акций и перформансов на улицах Москвы. Им сотворена книжка под лирико-гинекологическим названием "Мое влагалище". Это еще не вечер. За одну из самых жутких затей творец отсидел в голландской тюрьме. Суд приговорил его к лишению свободы. За что? Как раз тогда, когда его единомышленники проводили акцию на Манежной площади под лозунгом "Открой глаза, закрой рот!". этот "современный художник" осуществил перформанс в Амстердаме. В местном музее подошел к картине Малевича и пририсовал зеленой краской символ доллара на полотне. В знак протеста.

Все эти буйные люди входили тогда в круг "галереи М. Гельмана", расположенной в Замоскворечье. Здесь состоялись многие проказы в их исполнении. "Мое влагалище" также соотносится с этой галереей, где проходили не только вернисажи чистого искусства. Хозяин именно этой галереи возглавил войско, пошедшее с открытым забралом на Петра, о чем сейчас пойдет речь. На выставке «Арт-Москва» в Центральном доме художника эта галерея открывала парад современной живописи. В ее отсеке стену занимала написанная на рваных листах картона картина «Парфенон». Храм изображался на фоне сизых мазков малярной кисти. Хромированные заточки представали на холсте под названием «Копьеметатели». Демонстрировалась картина "Новая колода". Ее составил натуральный старинный электрощит с рубильником, циферблатами контрольных приборов и фотографиями. К малой скульптуре относился макет книги с навешанными на корешки обложки тремя замками.

— Неужели этот «Парфенон», заточки, рубильник и все прочее из области искусств, — спросил я известного художника-шестидесятника Натана Злотникова. И услышал слова, сказанные не без зависти:

— За это много платят!

В шоу-бизнесе, овладев тремя аккордами, без голоса, не умея петь, можно выйти с гитарой на сцену. Точно также поступают неофиты "современного искусства", шагая из сельских клубов и заводских цехов напрямую в стены галерей. Там им дают «самовыразиться» любым самым экстравагантным способом. Для фабрикации заточек, замков, подобной изобразительной продукции достаточно профтехучилища. Что ж, если публике такое искусство нравится, если она не может обойтись без самоучек, рванины, металлического лома, акций и перформансов, то пусть ими любуется. Пусть галереи открывают экспозиции под крышей лучших выставочных залов. Но возникает вопрос, как могла такая экстравагантная галерея будоражить Москву, травить главу Российской академии художеств, проводить акции под прицелом всех ведущих телеканалов, собирать всех журналистов Москвы на пресс-конференцию, чтобы инициировать референдум.

Во всем произошедшем вокруг Петра просматривается особенность нашего времени, когда свободу подменяет вседозволенность, когда демократия большинства оборачивается агрессией меньшинств, будь-то художественных, религиозных, сексуальных, диктующих свои правила игры и навязывающих свой образ жизни всему народу. В нашем конкретном случае — авангардное меньшинство решило навязать миллионам жителям города свои вкусы, задать им провокационный вопрос, а не хотите ли, граждане, сокрушить памятник Петру?

Есть еще одна причина скандала, который с каждым днем усиливался с начала 1997 года. За спиной молодых демонстрантов скрывались опытные политики, обладающие деньгами и административным ресурсом.

В ХХ веке искусство, если не все, то значительная его часть, породнилось с политикой, политизированными фондами, агентствами политической рекламы, лидерами политических партий. "Современные художники" используются для предвыборной борьбы, при реализации акций, спланированных в штабах партий и движений. И названная галерея в Замоскворечье представляется ячейкой правых сил, идущих на баррикады в борьбу за власть.

— Скоро состоится дебют новых политиков — молодых, выросших в новых условиях и знающих, куда вести страну. Те, кто собрались здесь, тоже молоды, достаточно известны в России и за рубежом, в какой-то степени находятся в авангарде современного искусства и приблизительно знают, как и что нужно делать в культурной политике Москвы и страны.

Чьи эти слова? Их произнес предводитель всех трех акций, направленных против Петра, произнес на Манежной площади под плакатом "Открой глаза, закрой рот!". Вот вам и чистое искусство.

* * *

"Молодые политики" из галереи в Замоскворечье вышли на авансцену общественной жизни 11 февраля 1997 после акции на Манежной площади. На этот раз они собрали всю Москву в Центральном доме журналистов на пресс-конференцию. Кто они, эти политики? На сцену зала, где вспыхнули огни телекамер и фотоаппаратов вышли не бунтари с булками, а стоявший все время за их спиной директор галереи в Замоскворечье. То была фигура, как теперь выражаются, знаковая, рожденная рынком, арт-бизнесом, держащим равнение на Запад.

Сорокалетний сын известного советского драматурга Гельмана с именем французского трибуна- Марат рвался в музеи, к государственным заказам, общественному признанию. Опубликованный им "Бизнес-план спасения современного искусства" базировался на инвестиции 500 000 долларов. То была агрессивная программа борьбы с инакомыслящими, внедрения в массовое сознание "списка имен", «раскручивание» и продажа «шедевров», создание "монопольной инфраструкты на арт-рынке", а также "цензуры на имена". О злосчастной цензуре вспомнил не утративший недавнюю власть партийный деятель, а либеральный рыночник, торгующий картинами.

"Как и всякая цензура, она должна обладать легитимностью и рычагами управления", "должна быть репрессивной по отношению к стихийному рынку". Все это требовалось для решения конечной задачи — в сознании обывателя "легитимизировать Современное искусство как Российское искусство".

В этой программе не оставалось месту реализму, Академии художеств, всей системе воспитания, созданной усилиями поколений истинных художников. И конечно, не оставалось места таким памятникам, которые множил в Москве Церетели. Поэтому на него обрушился удар лидера "актуального искусства".

Вот что он заявил на пресс-конференции:

— Церетели обманывает народ.

— В зарубежных справочниках такого художника нет.

— Америка его не признает.

— Я просмотрел всю периодику США и не нашел ни одной положительной рецензии".

И, чтобы развеселить собравшихся, рассказал анекдот, как в неком американском магазине, чтобы распродать 50 статуэток Церетели, их оценили дешевле металла, из которого отлили. Никто в зале этому возразить не мог, потому что никто не знал об американских монументах Церетели, не знал, что он преподавал в американском университете, оформлял представительство СССР в ООН и посольство СССР в Вашингтоне. Горькая правда в словах, высказанных тогда, заключалась в том, что тогда голова Колумба все еще пылилась где-то на складе в Америке. Президент Ельцин, подарив модель монумента и заявив президенту США: "Товарищ Билл, это дар России", — ничего не сделал для реализации проекта, забыл о нем, как о всем, что обещал народу.

Как раз в дни, когда со сцены Центрального дома журналиста звучали слова: "Америка не знает такого художника", — из-за океана пришло в Москву письмо Биографического института. В нем сообщалось, что Церетели среди немногих людей на земле назван "человеком 1996 года".

Всех собрали на пресс-конференцию не только для того, чтобы унизить художника. Каждый получил пакет документов, составленных опытными юристами. Из них явствовало, что некая "инициативная группа", во главе с хозяином и директором галереи в Замоскворечье, берется за сбор подписей с требованием провести "Городской референдум о судьбе памятников Церетели в Москве". Для референдума успели сформулировать три вопроса, последний из которых заканчивался словами: памятники, "сооруженные по проекту архитектора Зураба Церетели, подлежат сносу". Как видим, у напрягавшей все силы и средства «Столицы» появился активный союзник, выступивший не только в информационном, но и в правовом поле.

За дело взялись хозяин галереи, он же председатель Фонда "Молодежной культуры", председатель Либерального союза "Молодежная солидарность" и председатель "Независимого Профсоюза Студентов Молодежная солидарность". Все эти либеральные цветы, когда я пишу эту книгу, давно завяли, но тогда они цвели и пахли, представили уставные документы своих организаций.

Референдум — орудие большой политики, его используют, когда решают национальные проблемы, борются за власть. И вдруг заходит речь о референдуме по искусству. Как такое могло быть? Оказывается, в Уставе города Москвы нашлась статья за номером 79 под названием "Обращения и петиции граждан". Нужно собрать подписи 100 тысяч граждан и это дает право на проведение в городе референдума по любому вопросу!

— Это абсурд! — публично заявил по поводу задуманного референдума Андрей Вознесенский, фигура в мире современного искусства признаваемая. Если бы проводились референдумы по искусству в прошлом, то у нас не было бы Санкт-Петербурга, а у французов Эйфелевой башни. Я против кампаний, когда кричат и кричат псы до рвот. Это вызывает во мне противодействие. Еще приведу слова, которые сказал при мне великий Эрнст Неизвестный: "Я уважаю Зураба как художника".

Неожиданно для инициаторов референдума против них самих выступили авангардисты, самые известные в России во главе с Дмитрием Приговым. В их компанию неожиданно для многих попал помянутый и автор демонстраций в Московском зоопарке.

"Референдум — это очень опасный прецедент. Наши собственные произведения и работы наших уважаемых коллег не всегда понятны массовому зрителю. Тем более они никогда не будут любимы среднестатистическим большинством".

Тревога Пригова и его единомышленников была понятна. Если бы у народа спросили на референдуме, по душе ли ему "современное искусство", то большинство ответило бы — нет. Заточки и замки полетели бы в мусорный ящик. Опросы общественного мнения прогнозируют именно такой исход голосования. Но никому прежде не приходило в голову решать проблемы искусства, даже самого радикального, методом референдума. Почему тогда пытались использовать столь острый инструмент политической борьбы с художником? Да потому, что кампания носила политический характер, ее исполнили стоящие за кулисами режиссеры, далекие от искусства и близкие к политике.

Это хорошо поняли многие. Вслед за Андреем Вознесенским и маститыми авангардистами с "Открытым обращением к средствам массовой информации" выступила многочисленная Международная федерация художников и профессиональный творческий союз художников. В этом союзе состоят двенадцать тысяч профессионалов, в том числе те, кто считает себя "современными художниками": "В данной ситуации мы понимаем, художник превращается в заложника политической конъюнктуры и амбиций, за которыми, в случае с Церетели зримо проступает отношение к мэру Москвы".

* * *

Как в той ситуации повели себя друзья Церетели, кто сидел за одним столом на свадьбе Высоцкого, в мастерских на Тверском бульваре и Пресне, кто защитил его от нападок молодых да ранних?

Вслед за Андреем Вознесенским прикрыл друга Георгий Данелия, автор классических фильмов шестидесятых годов, грузинский москвич или, если хотите, московский грузин. Ему бросилось в глаза, что злостная критика обрушилась как по команде и, можно было подумать, что сам художник принес и поставил монументы тайком в ночи, никого не предупредив. В кампании он услышал мотив явно националистический, который остро почувствовал в силу своего происхождения: "Ему, например, не устают ставить в вину, что он грузин. По телевидению Петра даже назвали грузинским памятником из русского металла. Но тогда позвольте спросить о Медном всаднике, — он что, итальянский?"

Подставил плечо архитектор Юрий Платонов, построивший в Москве высотное здание президиума Российской академии наук: "Памятник Петру вполне возможно через какое-то время станет достопримечательностью. В мире много монументов русскому царю, в русском же городе Москве будет особый, и им станут гордиться".

Помощь неожиданно пришла со стороны людей, с которыми Церетели никогда не встречался, кого не знал, более того, даже считал противниками. Не так давно он читал о памятнике Победе нелицеприятные строчки, подписанные Марией Чегодаевой. Именно ей обелиск показался "газовой трубой", по ее словам, «убившей» низкое здание музея, а его купол напоминал ей упраздненную коммунистами церковь, превращенную в промышленный объект. Эту ученую даму хорошо знали не столько по монографии "Пути и итоги" — о русской книжной иллюстрации 1945–1980 годов, сколько по публикациям о массовом искусстве "for the kitchen", что значит по-русски для кухни, о так называемом киче. (К нему она относит картины Ильи Глазунова, его книжную графику, хранимую в Русском музее, даже не упомянула в монографии.)

Поэтому Чегодаеву приглашали на заседания "инициативных групп", где запустили в оборот тезис о "церетелизации Москвы". Ей предлагали выступить против автора Петра по телевидению, чтобы разорвать "связку Лужков Церетели". Но возмущенная натиском, именно она взялась за перо и направила письмо в защиту травимого художника: "Чем-то очень советским веет от антицеретелевской кампании. Все 70 лет организаторы "художественных кампаний" прикрывали свои истинные побуждения: политические интриги, борьбу за власть в искусстве, сведение счетов и пр. — демагогическими возмущениями, ссылками на народ… Можно было бы спокойно, профессионально поговорить о творчестве Церетели, да только о том ли хлопочет «общественность»? Как говорил великий Станиславский: НЕ ВЕРЮ!"

Далекий всю жизнь от официального искусства участник "бульдозерной выставки", раздавленной машинами, Эдуард Дробицкий сам пришел в мастерскую Церетели и стал союзником. Он организовал митинг в защиту Петра и вывел на улицы многих художников.

— Хорошо, что в грандиозном московском строительстве есть такой человек как Церетели. На мой взгляд, он — автор, несомненно, одаренный и профессиональный. Только время рассудит, насколько удался памятник на Поклонной. Так поддержал Анатолий Бичуков, профессор заведующий кафедры скульптуры Академии живописи, ваяния и зодчества. Встал рядом с Церетели Александр Шилов, испытавший нападки, зачисленный в разряд "придворных художников". Он увидел, что за борьбой против Петра стоит политика. "Я понимаю, если бы комитет по борьбе с Церетели возглавил художник масштаба Фальконе, Шубина или Микеланджело, а здесь выступает человек, который сам ничего не умеет. Тут же у него появляются деньги на печатание плакатов, что стоит очень дорого. Ясно, что все это — санкционированная политическая акция, которая направлена не против Церетели, а против Лужкова".

(В той борьбе сформировался отряд будущих академиков, единомышленников Церетели. Спустя несколько лет Марию Чегодаеву, Эдуарда Дробицкого, Анатолия Бичукова и Александра Шилова изберут действительными членами Российской академии художеств.)

Чтобы снять общественное напряжение, инициаторов референдума принял мэр Москвы. Стоило ему так поступить, как на следующее утро они поспешили заявить: "Юрий Лужков отказывается от Зураба Церетели". Но порадоваться по этому случаю никто не успел, потому что немедленно последовало опровержение мэра:

— Для меня понятия чести, товарищества недопустимости предательства по отношению к людям или изменения отношения к ним по конъюнктурным соображениям, — всегда были и остаются основополагающими. Я не отказываюсь и не собираюсь отказываться от Зураба Церетели, которого глубоко уважаю как человека и ценю его творчество, хотя не всегда и не во всем с ним согласен, тем более сейчас, когда вокруг его имени искусственно раздута нездоровая возня с политическими оттенками.

Мне с ним комфортно, мы с ним дружим. Что, разве не разрешается дружить? Или надо скрывать, что мы дружим с Церетели? И жена моя Лена дружит с дочерью Церетели. Я считаю его талантливым человеком, — ответил Лужков тем, кто предостерегал в те дни мэра от дружбы с художником, который мог стать "арбузной коркой", на которой политики поскальзываются и падают.

* * *

На встрече с инициативной группой в мэрии договорились судьбу Петра решить на основании социологических опросов общественного мнения.

— Общественное мнение москвичей для меня, безусловно, важнее личного, — заявил тогда Лужков, что, очевидно, и дало повод нечаянной радости молодым либералам.

Правительство города выделило 20 тысяч долларов "Фонду общественного мнения" и Всероссийскому центру изучения общественного мнения, ВЦИОМу, под руководством профессора Юрия Левады. «Фонд» опросил полторы тысячи москвичей. Каждому показывали фотографии Петра и предлагали высказать свое мнение о статуе, ответить, за кого бы проголосовали в случае референдума. ВЦИОМ взялся провести три опроса. Один — в окрестностях памятника среди прохожих и гуляющей публики. Второй опрос — по месту жительства респодентов. И третий, анонимный, — среди профессионалов, архитекторов, художников и специалистов в области градостроительства. Им предлагалось дать оценку Петра. На все исследования отводилось три месяца.

А разобраться в проблеме в целом должна была общественная комиссия, образованная из противников и сторонников Петра. Заседания, проходившие раз в неделю, вел заместитель председателя Московской городской думы Александр Крутов. Этот опытный законодатель разработал схему из 16 пунктов, которая после обсуждения должна была фиксироваться Законом города Москвы "О порядке сооружения памятников, монументов и скульптурно-архитектурных композиций в городе Москве".

Противники Петра с места в карьер пытались остановить всю работу на стрелке до принятия окончательного решения. Неясно было, в какую сторону склонится чаша весов. Наступил драматический момент, судьба Петра висела на волоске. Голоса комиссии разделились поровну! Еще бы всего один голос против продолжения работы — и неизвестно, как бы все обернулось дальше. Монтаж монумента продолжили. А в мэрии регулярно стали собираться люди, всем известные, такие, как Андрей Вознесенский, главный художник Большого театра Сергей Бархин, скульптор Анатолий Бичуков, и журналисты, в их числе — автор этой книги. Появившись однажды, Андрей Вознесенский заявил, что художник — творец, которого не имеет права судить толпа. Тем более, когда работа еще не закончена. Он назвал Петра произведением искусства, оговорившись при этом, что его еще не видел и не собирается смотреть до тех пор, пока Петра не достроят окончательно. С этими словами поэт удалился и больше не приходил, хотя был нужен. И другие знаменитости плохо посещали комиссию. В отличие от членов "инициативной группы". Те не только ходили на все заседания, но и устроили на Арбате "тренировочное уличное голосование", раздав прохожим двести бюллетеней. Они же в Российско-американском пресс-центре провели встречу с иностранцами, где заявили, что не отказываются от идеи референдума и прибегнут к этому крайнему средству, если работа комиссии не даст результат.

Посещал регулярно заседания главный редактор «Столицы». Там никто не отказался от борьбы с Петром. Каждый новый номер воздействовал на общественное мнение. В качестве вкладки вышла иллюстрированная наклейка с надписью "Вас здесь не стояло!". Карикатура на Петра дополнялась красным штампом, напоминающим автомобильный знак "запрет стоянки" с надписью "Акция «Столицы» по демонтажу памятника Петру". К тому же стремился первый канал ОРТ, давая искаженные отчеты заседаний. Его поддерживало НТВ. Таким образом, два самых влиятельных телеканала, вещавшие на весь мир, оказались на стороне инициаторов референдума

* * *

Кто мог противостоять этому скоординированному напору, сказать веское слово в защиту автора Петра? Президент! Он ведь видел модель и эскиз в мастерской, его подпись осталась на проекте. Ему ведь все показали перед посещением Манежной площади!

Монтажную площадку на набережной Москвы-реки президент России тайно от всех посетил, когда фигура Петра поднялась на постамент, а на земле громоздились отливки кораблей. Ельцин появился внезапно утром, по пути с дачи в Кремль. Он приехал без предупреждения, один, без мэра и главного архитектора. Президент вышел из машины и прошел к монтажникам, где его увидел и узнал опешивший главный инженер завода «Монументскульптура», исполнявший на стройке роль прораба. "Расскажите, что у вас тут происходит", — попросил президент. Больше ни слова не говоря, молча выслушал главного инженера. Поблагодарил и уехал. С тех пор прошло недели две, мнения своего Ельцин ни мэру, ни художнику не передал.

И вдруг президент высказался. И как! В тот день, 14 января 1997 года он вручал в Кремле президентскую премию и стипендии журналистам. И по этому случаю встретился с главными редакторами московских СМИ. После официальной церемонии Ельцин по-отечески, будучи в благодушном настроении, поговорил, стоя перед редакторами, на "свободные темы". Каждый мог задать любой злободневный вопрос. В вечернем выпуске новостей НТВ ведущий, излагая состоявшийся диалог, сообщил:

— Президент высказался категорически против скульптора Церетели и заявил, что его скульптуры, в особенности Петр, не украшают город, но и нарушают вековой облик Москвы. Вот здесь досталось и Лужкову, которому предложено отказаться от протекционизма и заняться поисками других скульпторов.

Мне показалось, что я ослышался, ведь Ельцин качал колыбель, в которой лежала модель Петра. Как он мог такое сказать?! Какие другие «скульптуры» имел в виду? Ведь за обелиск Победы горячо благодарил художника на Поклонной горе!

На следующее утро все газеты писали по-разному, но сходились в одном.

Первая газета эпизод, названный "О Церетели" излагала в форме диалога:

Ельцин: "Какой это памятник федерального значения? Вот говорят, что это президентский указ. Я никакого отношения к нему не имел. Специально приезжал, смотрел, ужас какой-то".

Реплика: "Да 90 процентов москвичей против этого памятника".

Ельцин: "Девяносто, говорите?.. Разве у нас нет других скульпторов, художников?"

(Никто из редакторов не знал, что Указ президента Российской федерации "О подготовке и проведении 300-летия Российского флота" Ельцин подписал 26 июня 1992 года за номером 710. И постановление правительства от 11 марта 1996 года за номером 268 было, утвердившее федеральный план мероприятий, включавший памятник Петру в Москве.)

Вторая газета об этом эпизоде писала так:

"Борис Николаевич также высказал свое мнение по вопросу, волнующему, наверное, всех москвичей. Он заявил, что не разделяет пристрастие московских властей к Церетели, а также что его скульптура Петра портит Москву".

Третья газета давала свою версию:

"Ельцин говорил с нами не торопясь, завелся только в конце, ссылаясь на то, как власть умеет по пустяковым, в сущности, вопросам, противостоять обществу, и привел в пример известную историю со скульптурами Зураба Церетели".

А вот телеграмма «Интерфакса», не оставлявшая сомнений относительно высказывания президента:

"Президент России критикует скульптуры Церетели"

14 марта. Интерфакс-Москва. По мнению президента РФ Бориса Ельцина, некоторые скульптурные произведения Зураба Церетели, создаваемые в Москве, "не украшают город", а наоборот, нарушают создававшийся веками образ российской столицы".

"В последнее время я неоднократно критиковал мэра столицы Юрия Лужкова и скульптора Церетели, особенно за возводимую статую Петра I, — заявил Б. Ельцин на встрече с руководителями ведущих российских СМИ.

Он отметил, что осмотрел возводимую скульптуру и считает, что "в Москве напрасно оказывается протекционизм Церетели". "Разве у нас нет других скульпторов, художников?" — заметил Б. Ельцин.

Президент отметил, что он поддерживает идею референдума в Москве по поводу демонтажа статуи Петра".

Такой удар ниже пояса не всякий выдержит. Как это не "имеет никакого отношения"? Кто тогда приезжал в мастерскую Церетели вечером 26 января 1996 года? Кто оставил автограф на проекте, служивший щитом главному архитектору Москвы в дни кампании против Петра? Щита, оказывается, не было!

"Столица" могла торжествовать, казалось, что президент начитался ее статей и проникся идеей — демонтировать Петра. И молодые либералы приободрились, не отказались от своей идеи, коль скоро президенту России она не показалась одиозной, как Андрею Вознесенскому, художникам-авангардистам, Эдуарду Дробицкому и членам его многочисленного профсоюза.

Как повел себя мэр Москвы? Он не поспешил раскаяться, признать ошибку, не распорядился демонтировать Петра или перенести его на другое не столь заметное место, как это случилось весной, когда Ельцин попросил Лужкова передвинуть "Трагедию народов".

Многим показалось, уступит Лужков еще раз столь мощному давлению. Не уступил. Он открытым текстом заявил информационному агентству, кем развязана пропагандистская кампания против него, и назвал поименно не раз упоминавшихся мною членов "Попечительского совета и Совета директоров ОРТ".

Отвечая на вопрос, почему СМИ выступают против скульптора Зураба Церетели, Юрий Лужков сказал:

— Кому-то нужно зацепить мэра. К этому и господин Березовский, и господин Чубайс руку приложили. Здесь не только негативное отношение к скульптору Церетели и его памятникам, установленным в Москве, но и к помощи московского правительства Севастополю и Черноморскому флоту. Березовский после публичной оценки того, что человек с двойным гражданством не может работать заместителем секретаря Совета безопасности Российской Федерации, дал команду, чтобы ОРТ начало кампанию против Лужкова".

Это было не предположение, не эмоциональный порыв обиженного мэра. Спустя год после его заявления, ушедший в отставку генеральный директор ОРТ Сергей Благоволин признался, да, кампания против мэра была, и даже он ничем не мог ей противиться.

"Многие недоумевали, — рассказал бывший гендиректор, — как же так, ты дружишь с Лужковым, а в передачах, в пяти или шести подряд, его всячески поливают. Мне пришлось пойти по пути достаточно болезненному и выступить со своей позицией. После чего я поставил вопрос о своем уходе. Меня не беспокоит острота, меня беспокоит то, что приходится сталкиваться с вещами, которые я иначе, как глупостью, мягко выражаясь, назвать не могу".

Такой глупостью была показанная по ОРТ картинка Петра с туловищем Колумба, такой глупостью являлись акции непризнанных гениев, использовавших батоны хлеба для ругани, и прочие эпизоды, продемонстрированные программой «Время».

…Вспоминая о тех днях, Юрий Лужков сказал мне, когда я перед сдачей книги в производство уточнял у него, имел ли президент на стадии проектирования отношение к Петру, вот что:

— К сожалению, Ельцин очень часто поддавался давлению, так было и в данном случае, когда он увидел, что началась дискредитация Лужкова. Те организаторы, которые хорошо знали о близких отношениях Лужкова с Зурабом, решили обстреливать не Лужкова самого, а его близкое окружение. Мне они причиняли этим самым большую боль. Потому что, когда идет атака на меня лично, я знаю что и как я должен отвечать. Когда идет организованная необъективная клеветническая атака, мне больнее, когда атакуют не меня.

Когда начались атаки на Зураба, это были атаки на меня. Но Ельцин знал, Ельцин одобрил Петра. И когда он заявил, что он не считает Петра удачным, что это неизвестно что сооружено, это было подыгрывание. Подыгрывание против Лужкова.

* * *

Обескураженная администрация города, не ожидавшая атаки "современных художников" и молодых либералов, взяла вскоре ситуацию в свои руки и начала бить противников его оружием. На том же месте, где "современные художники" шумели и образовали братство "Свидетелей Церетели", собралась внушительная демонстрация. Ее устроили моряки, комитет по празднованию 300-летия Российского флота, фонды "Москва — Севастополь", "Русское наследие", гильдия киноактеров, Международная федерация художников и профессионального творческого союза художников России. Под лозунгами и транспарантами собралась внушительная толпа, которая приняла резолюцию, направленную президенту России и премьеру и мэру Москвы.

Им поступили обращения, подписанные Главнокомандующим Военно-Морского флота России, командующим Черноморским флотом, командующим Балтийским флотом, к мнению которых Верховный Главнокомандующий и президент России не мог не прислушаться при всем желании. Адмиралы требовали не поддаваться давлению противников монумента и создать автору все условия, чтобы он мог закончить свою работу.

Спустя две недели на том же месте у Петра состоялся субботник, на который пришли морские офицеры, молодежные и студенческие организации. На субботнике появился Юрий Лужков и заявил, что памятник Петру стал гордостью Москвы, даже сейчас в недостроенном варианте он воспринимается как символ России. Это факт уже исторический, а к истории нужно относиться с уважением, ничего не забывать, а тем более не ломать.

Через несколько дней мэр побывал у Петра после захода солнца. О чем на следующий день Интерфакс сообщил, сопроводив заметку очередным высказыванием Лужкова:

— Я еще раз посмотрел на Петра в сумерках, когда он был хорошо освещен, и он мне все больше и больше нравится. — И добавил, с сожалением, — ничего в нашей стране великого, грандиозного, мощного стараются не допустить.

По всей видимости, и у мэра нашлись мастера политической рекламы и политологи. Иначе чем объяснить, что возникла неожиданно некая инициативная группа, которая выступила с идеей референдума о…демонтаже памятника маршалу Жукову, поскольку, мол, статуя портит вид у входа на Красную площадь. В группу набралось свыше пятидесяти энтузиастов, и, согласно Уставу города Москвы, они могли инициировать опрос жителей города. Эта группа сформулировала по примеру молодых либералов вопросы аналогичного референдума и представила их Московской избирательной комиссии. Оставалось дело за малым. Требовалось на расходы 10–12 миллионов долларов и сто тысяч подписей, собранных за три месяца среди жителей.

В разгар полемики в Москву пришло письмо управляющего директора английской компании "Крюгер Мэлс Лимитед" Эндрю А. Пирсона. Он писал, что узнал из газеты "Файнэншнл таймс", что новая статуя Петра I причиняет некоторые неудобства правительству Москвы в результате противостояния со стороны молодого поколения. А поскольку мэр Москвы размышляет о переносе ее в один из отдаленных концов города, управляющий директор предложил:

"Мы, в Дептфорде, одном из наиболее бедных и бесправных районов Лондона, где Петр Великий около 400 лет тому назад изучал искусство судостроения, могли бы решить эту политически болезненную дилемму, приняв статую из ваших рук и поместив ее в доках Дептфорда.

Петр Михайлов остается местной достопримечательностью здесь, несмотря на его необузданное поведение. Улица Царя и улица Нового Короля названы в его честь".

В этом районе Лондона готовы были начать строить постамент, когда в Москве еще не решили окончательно, что делать с Петром. Затем пришло письмо из Гринвича, западного района Лондона. Его власти обратились к мэру с подобной просьбой. И предложили, что если правительство Москвы решит демонтировать памятник, то в Гринвиче его поставят на берегу Темзы, наиболее красивом и престижном районе Лондона, точно на нулевом меридиане. Петр в рамках Великого посольства посещал верфи в Гринвиче, где закладывалась мощь имперского флота.

Мэры словно сговорились между собой. Вслед за англичанами прислали письмо французы. Мэр города Руайана обосновывал свое предложение так.

— Мы знаем, что по случаю юбилея города Москвы в этом году открывается памятник Петру Великому. Так как Руайан находится на побережье Атлантического океана, а Петр Великий является первопроходцем морских путей из России в Европу, мы были бы счастливы, если бы модель первого экземпляра этого грандиозного памятника была бы передана в дар нашему городу. Мы отведем ей достойное место.

А на берегу Азовского моря, услышав о дискуссии в Москве, выразили желание установить Петра власти Таганрога, города, основанного Петром триста лет тому назад.

* * *

Нет худа без добра. Чем больше фабриковалось мифов о Петре, тем сильнее внимание народа привлекалось к имени автора. Церетели стал всем известен.

Как переносил он нападки? Конечно, как всякий человек, переживал. "Что, мэры Лондона, Нью-Йорка, Парижа тоже мои друзья?" — повторял он, когда предпочтение, какое отдавал ему город, объясняли дружбой с мэром Москвы.

Но чтобы ни писали и ни говорили о нем, не прекращал дела, не откладывал поездки. В редкие минуты отчаяния говорил: "Брошу рисовать и поеду по городам показывать, что умею делать! Брошу искусство и уйду, как ушел с большой сцены Кобзон!" Другой раз обещал учредить премию за самую лживую информацию о себе, изваять собственный автопортрет и выставить его на всеобщее избиение.

Пригласил в те дни известного адвоката, чтобы начать судебный процесс против телеканала, где показали Петра с туловищем Колумба. Но передумал. Ему казалось, что если бы он был Ивановым, а не Церетели, то на него так не нападали. И, убеждая самого себя, заявил, что для него демонтаж не станет трагедией: "То будет пощечина тем, кто мыслит свободно, ищет свободную форму, всем создателям и творцам. Вот когда закончу все, пусть тогда и обсуждают, делают, что хотят".

А когда переходил из минорной тональности в мажорную, я слышал от него:

— Петра полюбят, и он войдет в историю!

— Петр — пример новых форм, которые не всем понятны!

— Если сейчас мы бы сделали маленького Петра, тогда у вас были бы претензии — почему маленький.

Как всегда, каждый день рисовал цветы. Написал шутливую картину, подаренную дочери бывшего управляющего делами премьера Косыгина. Ее давно знал по встречам в доме премьера, где та появлялась с отцом. С подругой-фотографом она отказалась на приеме выпить за победу на выборах президента коммуниста Геннадия Зюганова. Тот, широко улыбаясь, пообещал, что когда придет к власти, посадит обеих в тюрьму. Узнав об этом, Церетели написал картину, изобразив в ржавой клетке двух плачущих голых девушек в кандалах.

* * *

Неожиданно всеобщее внимание переключилось с памятника Петру на памятник Николаю II. В начале апреля под Москвой в дачной местности, где поезда останавливаются на платформе «Тайнинская», взорвали бронзовый монумент этого императора на каменном постаменте. Его установили местные власти по проекту скульптора Клыкова, приверженца монархии. То был не первый террористический акт подобного рода, неизвестные преступники подрывали надгробия Романовых. Ответственность за взрывы брали на себя некие "Рабоче-крестьянская Красная Армия" и "Народный комиссариат внутренних дел", сокращенно «РККА» и «НКВД», таким способом протестовавшие против выноса тела Ленина из мавзолея, к чему подбивали президента России "правые силы". Как сообщила Федеральная служба безопасности, обе эти группы в поле ее зрения прежде "как противоправные объединения не попадали". И вот так громко они заявили о себе. От памятника последнему императору России остался пьедестал с торчащим над ним железным штырем, служившим для крепежа.

Так в решение проблемы памятников вторглись силы радикального толка, предпочитающие словесным доводам, прениями и референдумам — взрывчатку.

В день взрыва Николая II Церетели вернулся из Парижа и немедленно, оказавшись в Москве, выразил не только сочувствие скульптору, но и готовность помочь ему в восстановлении памятника.

— Я представляю, какая это боль для Клыкова. Мало того, что убили царя, так теперь взрывают его скульптуру. Как художник и гражданин, я травмирован взрывом.

Террористический акт неожиданно внес кардинальное изменение в расстановку сил между сторонниками и противниками Петра. Инициаторы референдума, надо им отдать должное, немедленно сориентировались в ситуации и сделали публичное заявление, что после взрыва памятника Николаю II никто не смеет взять на себя ответственность за демонтаж скульптуры первого императора России, какой она бы ни была.

— Проблему нельзя поднимать до тех пор, пока в стране не перестанут взрывать памятники по политическим соображениям…

Единогласно комиссия по Петру, собиравшаяся в мэрии, приняла обращение к москвичам: "В связи с варварским разрушением памятника императору Николаю II комиссия считает необходимым заявить, что уничтожение всякого памятника — это есть бессмысленное покушение на память, которое нельзя оправдать никакими соображениями политического, эстетического или иного характера. Это рецидив тяжелой болезни, 80 лет назад поразившей Россию".

* * *

Решающее заседание состоялось 16 мая. Социологи пришли в тот день с итогами опросов населения Москвы. Выводы фонда "Общественного мнения" и Всероссийского центра изучения общественного мнения практически совпали. Результаты оказались неожиданными для инициаторов референдума. Из опросов обеих социологических служб следовал непреложный вывод. Независимо от вкусов и эстетических наклонностей жителей города только один из семи опрошенных настаивал на демонтаже Петра.

В помянутом мною опросе, который провела на Арбате "инициативная группа", все было с "точностью наоборот". Там подавляющее число прохожих отнеслось непримиримо к статуе. Социологи Всероссийского центра, как обещали, провели и уличный, и квартирный опросы. Среди тех, у кого брали интервью на улице, оказалось больше сторонников Петра — 48 процентов. В квартирах жители дали иной результат, половина высказалась против статуи. Фонд "Общественное мнение", опросивший 1500 респодентов, получил такой результат: Петр нравился 44 процентов москвичей и не нравился 39 процентам.

Социологи смоделировали результаты референдума, если бы он состоялся. Оказалось, в нем приняла бы участие лишь треть избирателей. По прогнозу обеих служб итог свелся бы к тому, что Петр скорее украшает город, чем портит его, памятник не подлежит демонтажу.

Что и требовалось доказать.

После информации социологов состоялось долгожданное голосование. Подавляющим большинством комиссия решила памятник оставить на месте и референдума не проводить. О чем немедленно доложили мэру Москвы.

* * *

В "день смеха", 1 апреля, все шутят друг над другом и пресса мистифицируют читателей, изощряясь в остроумии. В тот день на первой полосе самой читаемой в Москве газеты появилась фотография набережной без статуи Петра. Остались краны и дамба, напоминавшие о памятнике, вызвавшем бурю в общественной жизни. Заголовки над снимками гласили:

"Борис победил Петра".

"Президент не стал дожидаться референдума".

А текст начинался с сенсации:

"Бронзовый Петр всколыхнул Москву ничуть не меньше Эйфелевой башни Парижа конца века. Но Петру никогда не стать для москвичей тем, чем стала для всего мира эта самая башня. Позавчера по указанию президента Ельцина оскандалившийся памятник начали демонтировать. Этого решения ждали все, но никто и не предполагал, что все случится так неожиданно и быстро. Ведь со дня публикации критики Ельцина минуло меньше двух недель…

Памятник начали демонтировать примерно в 21.00, в воскресенье, а уже через два часа пучеглазая голова лежала у наших ног…"

То была первоапрельская шутка молодых дарований, отличившихся в травле художника, размноживших миф о голове Петра на теле Колумба.

* * *

Спустя три месяца после первоапрельской шутки Москву потрясло известие реальное. Петр чуть было не взлетел на воздух вслед за Николаем II.

Все московские газеты 7 июля вышли с новостью, что в ночь с 5 на 6 июля некая боевая группа "Революционного военного совета", сокращенно «РВС», заминировала памятник Петру. Взрывное устройство, как значилось в сообщении, отправленном по факсу преступниками, было заложено внутри монумента на площадке второго уровня. Оно состояло из 7 пластиковых зарядов весом 1,4 килограмма каждый. Взрыв намечался на 5 часов 20 минут в предрассветный час. Но не произошел потому, что рядом на набережной гуляла влюбленная пара, шатались пьяные и рыбаки ловили рыбу. Террористы решили пощадить людей и сочли памятник "условно уничтоженным". По их уставу "уничтожение мирного населения во время проведения специальных операций категорически запрещено".

Таким варварским образом протестовали против перезахоронения Ленина, то есть по такому же поводу, по какому произвели взрыв памятника Николаю II.

Агентство, получившее факс, немедленно передало его милиции. Прибывшие на указанное место взрывники нашли в трех метрах от земли пакеты с взрывчаткой. Они лежали на деревянной доске, рядом валялась катушка с проводом.

О происшествии Церетели узнал в Петербурге. Он тотчас пошел в ближайшую церковь и заказал благодарственный молебен. После чего сел в ближайший по расписанию самолет и прилетел в Москву. С аэродрома направился на стрелку, где собралась толпа. Там назвал произошедшее "пережитком большевистского сознания" и сказал сгоряча, что такого царя и такую скульптуру ни одна взрывчатка не возьмет. Однако если бы килограммы, которые заложили, сработали, пришлось бы заняться Зурабу Константиновичу Петром еще раз с самого начала.

Террористами занялась госбезопасность. Сотрудники ФСБ произвели обыски и арестовали несколько «комсомольцев», заподозренных в несостоявшемся преступлении. Нашли пластит, точно такой, что содержался в пакетах с взрывчаткой, гранаты, водолазное устройство. В нем собирались подобраться к памятнику под водой. Вслед за «комсомольцами» арестовали не "юношу с взором горящим", а майора милиции. По долгу службы он занимался борьбой с организованной преступностью, присматривал за буйными комсомольцами. В результате этой деятельности "заразился их идеями", решив боевикам профессионально помочь.

* * *

В "День Москвы" 1997 года, 5 сентября в 10 утра произошла торжественная церемония открытия памятника "300-летию Российского флота". На набережной выстроились курсанты и рота почетного караула. Блестели трубы военного оркестра. На воде застыл в ожидании парада флот кораблей, в том числе прибывшая с Белого моря старинная ладья ХVII века. Ее борта отягощали бронзовые пушки, из которых стреляли бомбардиры Петра.

Между монументом и набережной протянулась лента, составленная из сине-бело-красных воздушных шаров и полотнищ Андреевского флага. Ее разрезал прибывший на военном катере «Союз» мэр Москвы. Раздались залпы орудий. Заиграли трубы оркестра. По набережной в торжественном марше двинулась рота почетного караула. Поплыли суда по Москве-реке.

На палубе большого речного корабля собрались военные моряки, адмиралы и капитаны. Они слушали Юрия Лужкова, пообещавшего, что все, завоеванное Петром, будет возвращено России. И Севастополь будет российским. Как явствовало из пригласительного билета, церемония проводилась под эгидой правительства России и правительства Москвы. Последнее правительство наличествовало в полном составе. Но никто из Кремля и "Белого дома" не явился, ни президент Ельцин, ни премьер Петру чести не оказали.

В том же году накануне Дня независимости президент вручал медали лауреатам Государственной премии России. Тогда Лужков и Церетели получили золотые медали за Поклонную гору. Мэр Москвы, единственный из лауреатов, удостоился президентского объятия. А "лауреату Зурабу Церетели Ельцин пожимал руку, — как сказано в газетном отчете, — подчеркнуто холодно и без улыбок". Но это было не совсем так. На фотографии президент стоит, улыбаясь, рядом с Церетели. Борис Николаевич был человеком незлопамятным. Он не только забыл про свой указ и автограф на проекте Петра, забыл и о приговоре, вынесенном памятнику. На выборах летом победил, ему не требовалось больше надрываться, выступать на митингах, общаться с народом и танцевать в компании с длинноногими девушками в мини-юбках. Все это вытворялось по указанию штаба по выборам, который возглавил все тот же бывший член "Попечительского совета и Совета директоров ОРТ". Он же устроил встречу с редакторами в Кремле, где президент артистически продемонстрировал из предвыборных соображений странную забывчивость.

За неделю до вручения премий Ельцин полетел в Санкт-Петербург. В его свиту вошли самые популярные мастера культуры и Церетели в их числе. По дороге с аэродрома президент остановил машину, и, как это делал в лучшие годы, вошел в толпу, чтобы пообщаться с народом. Но ответить на посыпавшиеся градом злободневные вопросы сам не смог. "Чубайс, где Чубайс?" — позвал он на помощь главу президентской администрации и недавнего руководителя предвыборного штаба, который привел его к власти. Ради этой власти он как азартный шахматный игрок жертвовал фигурами. Такой жертвой в политической борьбе чуть было не стала фигура Церетели, которую он после победы на выборах снова двинул на доске, за которой ему представилась возможность еще поиграть.

Другую награду вручили Зурабу на светском приеме, состоявшемся в роскошном ресторане, оборудованном в бывших Центральных банях. Там ему дали орден святого Константина Великого, учрежденный византийским императором в ХIV веке и упраздненным после 1917 года в России. Когда-то в царские времена им награждались Петр Первый и Александр Суворов. А ближе к нам Павел Третьяков и Савва Мамонтов. Кавалера облачили в белый плащ к красным крестом и ударили по правому и левому боку шпагой, после чего предложили принять присягу на верность ордену, чей девиз "Судите по их делам".

В начале ноября подстерегла еще одна награда. Астрономическое общество "Космос — Земля", возглавляемое летчиком-космонавтом Германом Титовым, преподнесло сюрприз. Именем Церетели назвали звезду в созвездии "Большой Медведицы". Ее яркость по классификации Международного астрономического союза равнялась 6, 0, она видна невооруженным глазом при ясном небе. Эту честь удостоверял сертификат "о праве владения наименованием звезды", врученный в здании Академии художеств. Вместе с сертификатом преподнесли большую и малую карты неба с обозначенными координатами звезды. Все это побудило награжденного в кратком ответном слове пошутить: "Я как будто вышел в открытый космос".

Такую честь может, в принципе, оказать себе каждый, заплатив за любое придуманное название звезды, которых так много в Космосе. И я бы не стал упоминать об этой покупаемой награде, если бы за нее взяли деньги. Но она оказалась бескорыстной. В этом проявился наметившийся перелом в общественном мнении.

* * *

Церетели начал стремительно набирать очки в рейтинге популярности. Все чаще его приглашали на аукционы. Картины покупались за большие деньги. На благотворительном королевском балу Красного Креста в Лондоне скульптура "Символ мира", как сказано в каталоге, высотой 70 сантиметров в образе позолоченного шара с голубями ушла за тысячи фунтов. Его работы появились на престижных московских выставках и удостаивались непривычно теплых слов. По поводу работ на выставке в честь 850-летия Москвы рецензент написал:

— Церетели выставил три картины в роскошных рамах. Но если снять рамы и приглядеться, то можно увидеть хорошие работы профессионального художника.

Начали звать на вернисажи бывшие ярые оппоненты. В Новом Манеже рядом с выставкой питерских «Митьков» и галереи М. Гельмана на "Московском форуме художественных инициатив", где из кранов текли «вино» и «водка», Церетели представил хрустальную модель часовни Александра Невского. Проект иного качества.

Все больший интерес проявляли иностранные журналисты самых престижных изданий. Желающих взять интервью стало так много, что пришлось принять в мастерской сразу десятки корреспондентов, аккредитованных в Москве.

Каждый шаг художника стал отслеживаться, не потому, что его имя получила звезда, а потому что он сам засиял в созвездии, где светила звезда Ростроповича. Вслед за Церетели великому виолончелисту присудили звание "Посла доброй воли". На приеме, устроенном Ростроповичем в Париже по случаю 70-летия, Зураб появился с другом Лужковым. На тот роскошный прием слетелись короли, президенты, премьеры. Играли оркестры Лондона и Парижа, пел Элтон Джон, солировал Иегуди Менухин, другие великие музыканты. Всех принял президент Франции, которому представлял друзей Ростропович. Появление в этой компании Церетели вызвало шок в отделах светской хроники московских изданий, которые так долго кидали в него камни.

Нечто подобное, пережитое Церетели в связи с Петром, испытал на себе Ростропович, когда представил в Самаре давно задуманный и выстраданный музыкальный проект — оперу "Видение Иоанна Грозного". Мало того, что постановку разбили в пух и прах, так еще написали, что Ростропович якобы приезжает в Россию, чтобы "проворачивать свои финансовые аферы". Хотя на самом деле ни за один концерт на родине артист денег не брал. Московские средства массовой информации подвергли постановщика оперы столь уничтожающей критике, что с тех пор он объезжает родную Москву стороной. Когда я пишу эти строчки, Ростропович отмечает 75-летие далеко от Московской консерватории, в Лондоне. Снова приехали на юбилей короли и другие "особо важные персоны", в честь юбиляра утроили музыкальный фестиваль.

А что писали о Церетели, когда его травили, как Ростроповича?

"Какофония форм и грандиозность содержания составили каменное, бронзовое и железобетонное единство".

"Искусство Церетели: числом поболее, ценою подешевле".

""Трагедия народов"" превратилась в трагедию Москвы".

"От церетелевского лома нет приема".

Петра окрестили каннибалом, так как свиток в руке царя кому-то напомнил…берцовую кость. Обвиняли художника в плагиате, что якобы "заимствовал идеи", "выкупал за бесценок чужие работы" и выдавал как собственные.

"Наверное, нет ни одного крупного политического деятеля, который бы не получил от Церетели свой портрет на эмали. Список возглавляют Ельцин, Черномырдин, Горбачев, Шеварднадзе, Клинтон, Буш, мать Тереза, король Хуан Карлос, принцесса Диана".

Все здесь ложь, никому из названных "особо важных персон" — он не преподносил "портретов из эмали".

Такие наступили времена при Ельцине, который не обращал внимания на все, чтобы о нем не писали, обвиняя в "геноциде русского народа", коррупции, "предательстве России". Лужков в отличие от президента по каждому факту клеветы обращался в суды и всегда выигрывал процессы о защите чести и достоинства. Но штрафы и опровержения не компенсировали нанесенного удара по его репутации, что стало очевидным в дни предвыборной борьбы 1999 года. Тогда на Юрия Лужкова посыпались с экрана ТВ обвинения в убийстве и всех мыслимых грехах. Пока суды выносили приговоры — выборы закончились, многие избиратели в регионах поверили в клевету и на выборах в парламент отвернулись от мэра Москвы и бывшего премьера России. Лужков, когда страсти вокруг Петра достигли апогея, настойчиво советовал Церетели обращаться в суд, но тот, при всем уважении к другу, этому совету не последовал.

В конце декабря, когда по традиции берут интервью у всех, кто отличился в истекшем году, «Известия» впервые обратились к художнику. Когда речь зашла о Петре, он не преминул высказаться, что одряхлевшую традицию, которую начали в ХIХ веке памятниками Пушкину и Гоголю, пора сломать: "Надо дать простор свободной композиции и свободной пластике".

Хочу процитировать строчки из той публикации: "По данному конкретному творению, Петру, гордость скульптора вызывает то обстоятельство, что высота Петра до кончиков пальцев целых 60 метров. В Москве выше только космическая стела у ВДНХ, сказал Церетели, но с этим глупо спорить.

Так или иначе, но если у случайного прохожего спросить, какого художника он знает, то любой отныне назовет Зураба Церетели. Если это не признание, то уж точно всенародная слава", — заключали «Известия».

В том же декабре в 20 округе Парижа, считающемся Монпарнасом ХХI века, где живет свыше трех тысяч художников, прошла церемония награждения. Церетели присудили "Бронзовую медаль города Парижа". Ее вручают "выдающимся личностям в сфере культуры, науки и медицины".

После церемонии радостного художника пригласили официально в Париж для проведения наглядных уроков по живописи и скульптуре. Их по традиции проводят в зале столичной мэрии сразу для 2000 молодых художников. Таким образом, предстояло вернуть французам долг, взятый в прошлом. И сделать то, чем в свое время занимался Пикассо на курсах по развитию фантазии, куда посчастливилось попасть в молодости.

Вот чем закончилась для героя книги эпопея Петра.

* * *

Кажется, что Петр давно стоит под парусами. Его показывают зарубежным гостям. Им нравится, они просят на память сувенир — маленького Петра. "Иностранцы от нашего Петра приходят в неописуемый восторг. Американская статуя Свободы по сравнению с московским Петром — просто халтура. Там чеканка, здесь литье". Это слова архитектора Владимира Будаева, он за них отвечает, его мастерская имени Анатолия Полянского выполнила проект памятника. Англичанам, группе "Роллинг Стоунз", понравился стометровый великан. О чем они сообщили преследовавшим знаменитостей журналистам.

Едут провинциалы посмотреть, о чем так жарко спорили в столице.

После урагана, вырывавшего вековые деревья с корнем, позвонили из редакции, где так противились появлению Петра, и поинтересовались — не рухнул ли монумент под напором ветра.

Он устоял и устоит под напором любого ветра.

В числе первых известный московский артист Михаил Державин сказал то, что думали многие:

— Что касается памятника Петру I, я считаю, что такой монумент давно должен был появиться в Москве.

— И Церетели будет изучаться, — утверждал профессор доктор архитектуры, проректор знаменитого МАРХИ Илья Лежава. Его слова напечатали в газете в порядке плюрализма среди пророчеств иного рода весной, когда многим казалось, Петру в Москве не стоять.

Спустя год после открытия, "Вечерняя Москва" провела опрос на тему: "Привыкли ли вы к памятнику Петру?" Три известных московских писателя и профессор истории ответили: "Привык!" В их числе оказался Аркадий Арканов, из племени сатириков, не щадивших автора.

— Привык. Более того, памятник не раздражает меня, если его не рассматривать с точки зрения эстетики и правдивого реалистического изображения образа Петра. Самое простое, что мы всегда умели и умеем сносить. Я противник уничтожения всяких памятников, даже если они кому-то и "бельмо в глазу".

Тогда все высказывались сдержанно, с оговоркой, даже те, кто привык к Петру, и он им нравился, словно искали своему невольному чувству оправдание. И находили его не столько в достоинстве монумента, сколько в особенностях Москвы.

— Привык. Москва — это такой город, который переваривает любые стили. Самые ужасные уродства растворяются в этом контексте", — так выразил свое отношение писатель Владимир Сорокин.

— Я к нему, наверное, привык, — привожу слова Григория Остера, потому что его никогда вблизи не рассматривал. Стоит себе памятник и пусть. Издалека все памятники одинаковые. Ну, а если кого-то пугает размер, тот может отойти от него подальше, и все будет в порядке. И вообще ни к каким памятникам близко подходить не стоит.

— Привык. Лично мне памятник не мешает. Мы мастера все разрушать, придет время — и этот памятник станет историей нашего города, — в 1998 году выразил уверенность доктор исторических наук профессор Борис Поздняков.

Далеко не все высказывались так, не все. Лютой злобой, неистраченной в бою с Петром, наполнялись образы публицистов, поражая эрудицией, для которой не нашлось достойного применения. Вот отрывок из статьи, написанной не иначе как потомком разрушителей памятников "царям и их слугам".

— Петр Церетели — неживое творение, вышедшее из-под контроля и зомбированное на жизнь. Во всей его повадке, в воровстве доспехов у великих статуй — или газетки у статуй Ильича (хорошо, что не кепки); в попирании ногами города, красноречиво возведенного на палубе; в нанизывании андреевского флага на носы трофейных кораблей — и в иллюзионном превращении этого флага в пиратский, по цвету чугуна, — во всем сквозит жест мятежа, холопской узурпации имущества и ударения себя в тугую грудь с тарзаньим криком. Любую мировую символику это чудовище примеривает без разбора, как злодей, дорвавшийся до сундука с добром. Замечено, что головы орла, сидящего на окончании бушприта, увенчаны одна короной, а другая митрой. Это не просто клиника: теми же уборами увенчан был достигший земного рая Данте. Так и видишь, как подземельное исчадие выхватывает их у Вергилия и само же водружает себе на обе головы (державный герб тут, уж конечно, ни при чем).

С таким же пафосом можно было в "воровстве доспехов у великих статуй" обвинять автора "Медного всадника", взявшего их у римских императоров.

* * *

Спустя год отношение к Петру еще более потеплело. Социологи выясняли какие памятники любят москвичи. Чемпионом, как следовало ожидать, оказался памятник Пушкину. Но вряд ли кто ожидал, что на пятом месте после Минина и Пожарского окажется монумент Победы на Поклонной горе, а на седьмом месте Петр, опередивший Триумфальную арку, "Рабочего и колхозницу" и памятник Суворову в Москве. Еще более неожиданно появилось пришедшее из города "Медного всадника", Санкт-Петербурга, признание в любви, высказанное публично Михаилом Чулаки:

— Над площадями и гладями вод царит Церетели. Отличным тоном считается ругать его Петра. И напрасно: такой большой памятник не может не стать великим. Сменится всего-то поколение-другое, всосет с детским питанием картину сего Колосса Московского — и ничего прекраснее не смогут вообразить благодарные потомки. Царь-реформатор у штурвала гордого памятника, призванного бороздить океаны, но возвышающийся над берегом узкой извилистой речки — это ли не гениальный символ пореформенной России?!

Именем Петра появилось предложение назвать безымянный остров, где установлен памятник.

— Петр на ногах стоит крепко! — теперь рекламируют свою фирму строители, сделавшие фундамент монумента. Они забили в твердь известняка на глубину 20 метров 25 железобетонных свай, каждая из которых имела метр в диаметре. "Влюбленность в творение Церетели у бригады — заболевание профессиональное. До Петра монтажники-высотники с такой же искренностью полюбили памятник на Поклонной горе. "Там работать было комфортнее, но не так интересно", — признались верхолазы. Они сожалеют, что внутри столпа нет лифта, на котором можно было бы подниматься всем на верхнюю площадку, к маленькому Санкт-Петербургу в бронзе, чтобы увидеть его и панораму Москвы с птичьего полета. Этого хотел и автор, да только ему не дали задуманное сделать. К Петру, чтобы увидеть колоссальную инженерную конструкцию, стремятся из разных изданий, пытавшихся в свое время демонтировать монумент. Теперь пишут с удивлением, что на ветру Петр стоит неколебимо, какой он большой, какие у него "разной величины вращающиеся флаги, которые в большом количестве символизируют мощь России и величие царя".

— Я к Петру привык, как французы к Эйфелевой башне. Так признался один из современных властителей умов Лев Аннинский. Он вряд ли аплодировал Церетели в трудные дни, когда Петр в мучениях поднимался над землей. Стоять ему на ней долго. А автора официально письмом мэра Махачкалы позвали весной 2002 года на берег Каспийского моря. Там дагестанцы хотят установить свой памятник Петру, которому предки вручили ключи от городов. О чем они до сих пор не жалеют.

* * *

Пройдет время, появятся стихи, достойные бронзового Петра. Пока их нет, я позволю себе закончить эту главу своим четверостишием:

Тиха вода Москвы-реки. На ярком солнце Петр сияет И мановением руки Заздравный кубок поднимает.

Конец одиннадцатой главы

МАНЕЖНАЯ ПЛОЩАДЬ.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, рассказывающая еще об одном "большом проекте" Лужкова, где его друг снова сыграл успешно роль главного художника.

Когда торжества по случаю 850-летия Москвы подходили к концу, на Манежной площади состоялась, как значилось на пригласительном билете церемония осмотра торгового комплекса "Охотный ряд". Это произошло 9 сентября 1997 года в 16 часов. Название ему придумал Лужков в память о старинном Охотном ряду, "чреве Москвы", сотни лет торговавшем у Кремля. На его месте построили гостиницу «Москва». Рядом с ней город получил два фонтана одного автора. Один забил струями под землей в круглом зале комплекса. Три античные богини символизировали красоту и радость жизни. Другой появился у Манежа, в конце каскада фонтанов рукотворной «Неглинки». Там поднялась на дыбы четверка бронзовых коней, омываемая водопадом. Лошади резвятся в углублении, у подземного перехода. Дать им волю перед воротами Манежа, где задумал их Церетели, ему не позволили.

Тогда, войдя в этот комплекс, все увидели три яруса магазинов в декорациях трех времен — Алексея Михайловича, эпохи Екатерины II и царствования последних Романовых.

Снова, как на Поклонной горе, Церетели выступил дизайнером столь крупного здания, самого большого универсального магазина Москвы конца ХХ века. На пространстве 70 тысяч квадратных метров он предстал интерпретатором разных архитектурных стилей, популярных в Москве ХVII-ХХ веков. И автором фонтана, новым местом свиданий, популярным, как старый фонтан ГУМа.

В тот день был реализован до конца еще один "большой проект Лужкова", подвергавшийся, как все другие, — тотальной критике, где смешивалась архитектура с политикой. Когда строители углубились в недра у стен Кремля и начались земляные работы, не останавливавшиеся днем и ночью, то они сопровождались вот таким гулом СМИ:

"Призрачный платоновский «Котлован» зияет посреди Москвы".

"Роют в Москве ямы и возводятся башни".

"Все объекты — пример небывалого волюнтаризма".

"Стройка у стен Кремля не сулит никакой удачи".

"Поставив на зодчество, московский мэр рискует проиграть".

На церемонии открытия "мэр, поставивший на зодчество" произнес речь, где неожиданно для многих собравшихся заявил: "Идею президента Ельцина с блеском воплотили московские строители".

О какой идее президента Ельцина шла речь? Да, побывал однажды президент в конце января предыдущего года перед началом выборной гонки в котловане. Тогда вынимали символический последний ковш земли. Посмотрел в штабном вагоне эскизы и макет будущей Манежной площади. Но никаких мыслей и тем более «идей» не высказывал. Что имел в виду мэр, помянув имя главы государства?

За несколько лет до начала земляных работ, придя к высшей власти, президент искренне интересовался делами Москвы. Так он поступал, когда руководил городом, будучи первым секретарем МГК партии. Во время посещения градостроительной выставки, где Церетели представлял Ельцину "парк чудес", ему показали проект общественно-культурного центра на Манежной площади. Картина задуманных преобразований вызвала взрыв эмоций у пребывавшего в эйфории после победы Ельцина. При большом стечении архитекторов, показывая рукой на макет, он воскликнул:

— Гениальный, понимаешь, проект. Архитектор гений, говорю вам!

Эти слова послужили стартовым выстрелом, давшим машине градостроительного комплекса стремительный ход после революции 1991 года. Эта мощная машина долго-долго объезжала центр стороной. Генеральный план, принятый правительством Брежнева, ставил целью "превратить Москву в образцовый коммунистический город". Эта малая утопия на деле обернулась тем, что в центре ничего значительного не сооружалось. Башенные краны маячили на окраинах. Там множились типовые дома, школы и больницы. О проектах уникальных зданий, какие строились в прошлом в эпоху Сталина, забыли. Гонка вооружений поглощала все средства. Архитектура отдыхала. На универсальные магазины, театры, музеи — денег в казне не хватало. Исключения делались для сооружений высших органов власти. Так, в Китай-городе внутри квартала построили многоэтажное здания ЦК партии, на Лубянской площади на виду у всех — мрачный комплекс КГБ, на Арбатской площади — белокаменное здание Генерального штаба. Его парадный зал украсили картины Церетели, посвященные победам русских войск.

И вдруг — картина круто поменялась. Манежная площадь у стен Кремля, спавшая мертвым сном полвека, проснулась и превратилась в огромную строительную площадку. Двадцать лет на залитом асфальтом пространстве виднелся закладной камень памятника в честь 50-летия Октябрьской революции. И площадь с тех пор называлась в честь этой годовщины. В старой Москве не существовало никакой Манежной площади. Она образовалась в начале 30-х годов, когда между гостиницей «Москва» и Манежем снесли до основания кварталы домов на Моховой и в примыкающих к ней исчезнувших переулках. Первой разрушили часовню Александра Невского, стоявшую на Моисеевской площади напротив гостиницы «Националь». Среди сломанных домов оказалась первоклассная гостиница «Лоскутная», где останавливался Достоевский, много других зданий, связанных с именами великих жителей города. Все безжалостно уничтожалось во имя поставленной цели — строительства столицы мирового пролетариата.

"В Охотном — выросли два дивных исполина.

Как будто лампа Аладдина

Их в ночь произвела.

На месте Моховой асфальтная долина

Волшебным видом расцвела.

Проспект, ликующий и светом и простором,

Открылся удивленным взорам

Там, где бесследно сметены

Остатки хилой старины…"

Так ликовал поэт, на глазах которого уничтожалась старая Москва, творилось преступление, не имевшее аналогов в современной истории. На месте сносимых кварталов изображали на планах будущей Москвы проспект Ильича. Его широкая и прямая, как Елисейские поля, магистраль упиралась в необъятную площадь. У ее края сооружался на месте взорванного храма Христа Спасителя Дворец Советов со статуей Ленина. Дворец замышлялся выше самых значительных небоскребов Америки.

Из этой затеи ничего не вышло. Над фундаментом дворца со времен Хрущева плескалась вода бассейна «Москва», как писали, "самого большого в Европе". А на месте сломанных кварталов между Манежем и гостиницей «Москва» чернел залитый асфальтом пустырь, служивший стоянкой автобусов, на которых приезжали в Кремль иностранные туристы. У советской власти не хватило воли и средств на сооружение памятника в часть 50-летия революции. Только при социализме могла пустовать так долго не приносящая ни радости людям, ни прибыли казне "асфальтная долина" в самом центре столицы. Лишь два раза в год, в праздники Первомая и Ноября, ее заполняли войска, танки и бронемашины, концентрируясь перед началом военного парада. В остальные дни пустырь с двух сторон объезжали проносившиеся потоки автомашин.

* * *

Сотни тысяч людей с плакатами и лозунгами заполняли Манежную площадь, когда Москва выходила на демонстрации в последние годы СССР. Еще до известных исторических событий августа 1991 года "асфальтной долине" городские власти решили подыскать новую роль. Был объявлен открытый конкурс, в котором могли участвовать специалисты не только муниципальных проектных институтов. Им предложили создать проект застройки Манежной площади. Первое место присудили никому неведомому в Москве архитектору Борису Григорьевичу Улькину, жившему в недавнем прошлом в Ташкенте. Там до службы профессиональным архитектором он играл в футбол за команду мастеров высшей лиги. Она погибла в авиационной катастрофе. А случайно оставшийся в тот день дома защитник Улькин, спустя годы, объявился в Москве и принял участие в конкурсе вместе с известными архитекторами.

До переезда в Москву Улькин работал в столице Узбекистана, разрушенной землетрясением. Там, в знойной Средней Азии он "научился прятать архитектуру от солнца в землю". Представляясь московским коллегам, он шутил: "Вы слышали о землетрясении в Ташкенте? Это моя работа", — имея в виду, что им построено было много новых зданий на месте рухнувших домов старого города.

Он предложил безжизненную Манежную площадь, где пешеходам нечего было делать (да и пройти к ней представлялось затруднительным), превратить в культурный центр. Семь этажей не поднимать над землей, а углубить в недра на сорок метров! А на поверхности восстановить часовню Александра Невского, пустить в прежнем русле речку Неглинку, которая с начала ХIХ века текла в подземной трубе, огибая Кремль. Арочные мостики, фонтаны, зеленые берега возрожденной речки сливались со старинным Александровским садом. Эта картина привела в восторг президента, назвавшего проект гениальным, а его автора — гением.

Столь же заманчиво выглядела подземная часть проекта. На просторных ярусах Улькин предлагал поместить все, что только душа пожелает. Кружилась голова от одного перечисления задуманных благ. В общественно-культурном центре преобладали заведения гуманитарного свойства. Здесь город получал некий "исторический театр", концертный зал, археологический музей. В комплекс входил кино-концертный зал с органом, детский игровой центр, художественный салон, кафе, бары и рестораны, офисы, зимний сад, залы танцев и аэробики, фонтаны и декоративная скульптура. Много чему хватало места на семи ярусах под землей. А от гостиницы «Москва» тянулась у поверхности площади широкая улица, приводившая прямо в Манеж. Над головами прохожих через прозрачную крышу виднелось на эскизах чистое небо. Таким образом, как писали, "получался Дворец культуры и отдыха, каких мир не видывал". По расчетам автора, проект стоил 800 миллионов долларов и окупался за сорок лет. То есть не принес бы городу, понесшему колоссальные затраты, никакой прибыли.

Такой "гениальный проект" начали претворять в жизнь, рыть котлован методом "стена в грунте". Побывав после начала земляных работ в Англии, мэр Москвы заинтересовался опытом сооружения тамошних подземных центров. И попросил англичан провести экспертизу проекта Бориса Улькина. Эксперты не пришли от него в восторг, как президент. Они увидели просчеты автора и внесли концептуальные поправки. Прагматичные англичане предложили изменить функцию общественно-культурного центра. И преобразовать его в торгово-рекреационный комплекс, чтобы сделать быстро окупаемым и прибыльным. То есть вместо выставочных залов, музеев, театров и прочих учреждений культуры — разместить магазины лучших фирм мира, бутики. А кроме них — вполне доступные среднему классу коммерческие заведения, готовые платить городу деньги за каждый метр аренды торговой площади. Во-вторых, они посоветовали не забираться так глубоко в недра. Как оказалось, люди чувствуют себя на большой глубине дискомфортно и неохотно посещают расположенные на седьмом подземном ярусе кафе и прочие заведения. Вместо семи этажей они рекомендовали оставить три для публики, а один сделать техническим. Англичане посоветовали проложить проходы из комплекса к станции метро.

Все эти рекомендации пришлись по душе мэру и не понравились автору. К тому времени он успел перессориться с помощниками, заказчиками, исполнителями, с теми, кто претворяет замыслы в жизнь. На компромисс с городом Улькин не пошел и, хлопнув дверью, улетел в Америку. Упрашивать его вернуться, послать за гением гонцов, пойти ему навстречу, не имея 800 миллионов долларов и перспективы их окупить — Юрий Лужков не мог. Пришлось заказ передать муниципальному архитектурному институту, которым руководит нам известный Михаил Посохин, сын покойного Михаила Васильевича Посохина, давнего соавтора Церетели. "Меня поставили на Манеж как координатора усилий в очень напряженный момент, оказалось, что многое, выполненное по проекту Улькина, нельзя ни продать, ни купить. Кроме талантливого человека, сделавшего проект, нужна организация, которая могла бы сопровождать его реализацию. Но Улькин оказался не способен к компромиссам", — заявил общественности непопулярный мастер, объясняя недовольной публике свое неожиданное назначение на роль главного архитектора. Так у комплекса появилась "сопровождающая организация", координатор и ведущий архитектор профессор Дмитрий Лукаев, заведовавший архитектурной мастерской под началом директора института «Моспроект-2» Михаила Посохина.

Зачем я так подробно описываю предысторию появления на Манежной площади нашего героя? Чтобы показать поклонникам конкурсов, что не каждый победитель, даже очень талантливый, способен претворить собственный проект в натуре, учесть требования жизни, найти компромисс с заказчиками, исполнителями, не конфликтовать постоянно, превращая работу в пытку. Не знавший истории Москвы, архитектор нарисовал на проекте возрожденную речку Неглинку. И не придал значения тому, что ее "условно-чистые воды" выпускать на волю нельзя, как дикого зверя, не рискуя нанести вред желающим отдохнуть на засаженных травой берегах.

Профессор Лукаев предложил поднять над землей часть первого этажа и тем самым увеличить торговую площадь комплекса. Над текущей в трубе рекой он задумал устроить каскад фонтанов, имитирующих подземное русло, а берега облицевать камнем и украсить скульптурой. Вот тогда и понадобился ему соавтор, художник и дизайнер в одном лице. Им стал Церетели.

Это случилось в 1995 году, в том самом, когда полным ходом шло сооружение музея Отечественной войны, храма Георгия Победоносца и обелиска Победы. Там наш герой, как мы помним, исполнял роль главного художника всего комплекса на Поклонной горе. В этой успешно сыгранной роли мэр решил его использовать еще раз на Манежной площади. Все логично. Другого творца, способного с командой помощников с места в карьер включиться в проект, не задерживая ни на минуту строителей в котловане, у мэра в наличии не было. Зураб нашел, как всегда, общий язык и с директором института, и с заведующим мастерской. Им понравилось предложение его декорировать этажи, соотнося их с культурными слоями города — чем ниже ярус, тем древнее стиль интеръера. Пришлась по душе архитекторам идея установить на Манежной площади бюсты московских князей и царей, начиная с Юрия Долгорукого и кончая Николаем II. Это вполне соответствовало месту — напротив Кремля, где они жили в разное время. Перед Манежем у главного художника комплекса возникла идея установить конную группу. Свободное пространство, где когда-то стояли дома, это позволяло. А над площадью появилась мысль поднять большой купол, изображающий северное полушарие. Ему отводилась роль часов. Вместо стрелок двигалась полусфера с нанесенными на ней очертаниями материков, названиями городов.

Вдоль русла фонтана «Неглинки» за окнами верхнего этажа по проекту размещались детские кафе. Поэтому у Церетели возникла мысль — украсить фонтан персонажами русских сказок. В Петербурге, где отливали Петра, выполнили новый заказ города Москвы — отлили из бронзы Старика и Золотую рыбку, Медведя и Лису, прочих известных персонажей русского фольклора, предназначенных посетителям будущих кафе.

— Скульптуры для детей! Стоит золотая рыбка, контактирует, входят дети — это же счастье! — объяснял свою новую идею Зураб.

Все шло гладко, как вдруг такие, казалось бы, абсолютно безобидные изваяния и фонтан вызвали бурю эмоций, протесты московских интеллектуалов.

"Каменным корытом с водой и многочисленными персонажами Диснейленда", — назвала фонтан и бронзовые фигуры доктор искусствоведения Нина Молева.

Другой доктор — исторических наук — Людмила Иванова утверждала: "Негоже обустраивать памятниками пространство вокруг Кремля. Тут должен действовать абсолютный запрет. Известно, например, что еще Церетели собирается вдоль Кремлевской стены установить десятки бронзовых бюстов князей и царей, правивших на Руси. Как представишь эти головки, сияющие на солнце по соседству с Кремлем, делается не по себе.

Почему должен действовать абсолютный запрет на памятники вокруг Кремля?! Тогда и обелиску в честь 300-летия дома Романовых там не место. Разве могила Неизвестного солдата не памятник? Никто из интеллектуалов не протестовал, когда полвека перед Кремлем расстилалась "асфальтовая долина" и торчал посреди площади закладной камень, который обходили стороной прохожие.

* * *

Чем объяснить взрыв отрицательных эмоций, такую неприязнь к столь естественным и нужным городу сооружениям? Когда закипели страсти вокруг фонтана, их можно было частично объяснить неприятием политики, которую проводил мэр. Но в целом протест, на мой взгляд, объяснялся консерватизмом. Поколение москвичей привыкло к плохому образу Манежной площади, сложившемуся после "сталинской реконструкции". Несуразный асфальтовый пустырь оплакивали, как памятник архитектуры и истории!

"Некогда большая, исполненная пространственного пафоса все еще классическая площадь превратилась в мещанский променад на дешевом крымском курорте, где граждане могут культурно отдыхать, развлекаясь пивом, семечками и скульптурами Аленушек и уточек".

С утра до поздней ночи ныне площадь заполнена людьми. Теперь всем ясно, как были не правы те, кто швырял камни в художника. Но вот что пришлось ему узнать тогда, когда рабочие завозили прибывшие с завода изваяния бронзовых зверей.

"Трудно вообразить, что манежные зверушки подобно химерам западного средневековья вызовут лавину глубокомысленных трактатов. Но их простодушие обманчиво. Они не свалились как снег на голову, а появились в известное время и в результате известных усилий", — писал философ, которому не ко двору пришлись усилия команды Лужкова и его "большие проекты".

Действительно, глубокомысленных размышлений не появлялось, их заменяли неприкрытой бранью.

— Со мной случилась истерика на Манежной площади, на которой в соседстве с академиками Щусевым, Жолтовским и Лангманом вальяжно разместилось Нечто. Что это такое и как это могло случиться? Я когда-то учился архитектуре и именно потому воспринял это Нечто на Манежной площади, как не имеющее к ней никакого отношения. Это вне профессии, это вне истории — это беспрецедентно. Я роюсь в моей архитектурной памяти и не могу найти аналогов, — утверждал архитектор по образованию обозреватель либеральной газеты.

Нападкам подверглись все, не только фигуры зверей, но и мозаика на дне фонтана, и белокаменные балясины ограды, протянувшейся вдоль русла канала. Балясины вдохновили архитекторов-ветеранов написать протест в адрес мэра в столь же эмоциональных выражениях:

— Мы ужаснулись и возмутились, когда увидели, с какой неуместной помпезностью, отсутствием вкуса и такта соорудили, еще вернее, втиснули в заповедном цельном и гармоничном месте какофонию бесчисленных грубых беломраморных балясин, а за ними жалкую искусственную речушку, украсив ее дно веселенькой мозаикой, а берега несоразмерными и разноголосыми сказочными скульптурами.

Такой вал уничтожающей критики поднялся над Москвой в 1996 году. Под его ударами пришлось переместить "Трагедию народов". Масла в огонь подливали находившиеся за кулисами событий деятели отечественной архитектуры, считавшие, что с их мнением правительство города не считается, принимая решения. Таким закулисным борцом выступил ректор Московского архитектурного института и руководитель ЭКОСА, экспертно-консультативного совета, профессор Александр Кудрявцев. Он бывал в мастерской на Пресне, радушный мастер подарил гостю альбом "Зураб Церетели". И этот альбом демонстрировал наставник юношества молодым хулителям, нацеливая их удары в художника, который якобы предлагал Москве давно отработанные варианты. Мэтру верили и ретранслировали его мнение без ссылки на источник:

— Искусствоведы никогда не скрывали, что считают творения Церетели весьма посредственными, а главное, вторичными — по отношению к тому, что было создано до него и его же собственным работам. Свежий пример — бассейн на Манежной площади. Он почти в точности повторяет тот, что был сделан Церетели в 1973 году для детского городка курорта ВЦСПС в Адлере.

Ничего похожего на тот курорт в Александровском саду нет. В Адлере Церетели прославился не бассейном, а фантастической композицией «Кристалл», объемной мозаикой, поразившей воображение Сикейроса. Искусствоведы всегда в каждом его проекте отмечали новации, считали ярким творцом, иначе бы не присуждали высшие премии в области искусства, как это происходило неоднократно.

Что же так напрягало уважаемого профессора? Как поведал один из его интервьюеров, выйдя на Манежную площадь, ректор был шокирован тем, что увидел. Точнее тем, что не увидел. Из Александровского сада больше не открывался, по его словам, вид на гостиницы «Националь» и «Москва». С противоположной стороны от «Националя» можно было рассмотреть только отдельные зубцы Кремлевской стены. Вид закрывал надземный этаж. А рядом по берегам выведенной на поверхность, по его словам, «псевдо-Неглинки», стояли "бронзовые чучела производства Зураба Церетели — медведь в странно-разухабистой позе, мордатая Золотая рыбка, гиеноподобный волк".

Что все далеко не так, каждый может убедиться, побывав на Манежной площади, где с надземного этажа, как со смотровой площадки, открывается великолепный вид на здания старого Московского университета, гостиницы, Тверскую улицу, на все вокруг. И кремлевские зубцы ничто не закрывает.

Но когда все это сочинялось, многие в Москве верили авторитетам, профессорам и докторам наук. Никто не называл имя архитектора Дмитрия Лукаева, того, кто придумал приподнять над землей верхний этаж. Удар наносился по без вины виноватому Церетели. Архитектор болезненно переживал нападки, вскоре после открытия "Охотного ряда" он тяжко заболел и умер в расцвете сил.

Вал критики поднимался все выше весь год. На этом фоне произошли акции "современных художников" и свободолюбивых либералов. Они побуянили не только у Петра, но появились на Манежной площади. О чем все узнали из вечерних выпусков новостей ТВ: "Группа молодых художников выстроилась у Александровского сада как раз напротив многочисленных зверушек Церетели и на их фоне выражала свой протест засилья в Москве «придворного» скульптора. Вот тогда эти протестанты заявили о скором явлении новых молодых политиков, знающих, куда вести Россию.

Если Петра президент осудил, то Манежная площадь не могла вызвать подобной реакции. Все видели и помнили, как он, надев каску монтажника, спустился в котлован. Там на его глазах подняли последний ковш с землей.

На Манежной площади неистовствовали интеллектуалы, пренебрегая правилами игры, принятыми в гражданском обществе. Больше всего меня удивили не молодые концептуалисты и либералы, не ректор и доктора наук, искавшие выхода отрицательным эмоциям. Поразил академик-секретарь отделения скульптуры Российской академии художеств Юрий Орехов. Он каждую неделю встречался в академии с коллегой, академиком-секретарем отделения дизайна Зурабом Церетели. Они сидели за одним столом и обсуждали общие проблемы. И вот, выйдя из-за стола, друг-товарищ Юра, идет в газету и публикует статью, где по адресу фонтанного медведя высказывается, что этот персонаж "как бы сошел с обертки конфеты «Мишка-косолапый».

(Это заявление не помешало Церетели восхититься бюстом Пушкина резца Юрия Орехова и установить изваяние поэта у входа в созданную им галерею искусств на Пречистенке.)

…В "День города" Юрий Лужков откупорил бутылку шампанского и со словами "На счастье!" дал команду: "Пустить воду!"

Казалось бы, как хорошо, всем бы радоваться, что на месте асфальта потекла в мраморных берегах вода фонтана, пусть не речная, но чистая, которую можно пить, а не "условно чистая" из подземной канализационной трубы. Однако даже это обстоятельство тем, кто помнил утопический "гениальный проект" Улькина, не пришлось по душе. Даже слабое течение рукотворной реки вызывало неудовольствие.

— А что вы хотите? Это же обычный искусственный фонтан, — не скрывая раздражения, говорил по этому поводу ректор архитектурного институт., - В центре находится насосная станция, которая качает воду из московского водопровода и гонит ее наверх, к началу каскада. Неглинка к этому никакого отношения не имеет. Она, как прежде, в трубе.

В тот же день появились отклики и другого свойства.

"Несмотря на то, что Неглинка очень невелика, выглядит она на редкость мило и, наверное, завоюет любовь москвичей. Сходство с игрушечной рекой ей придают скульптуры сказочных персонажей, выполненных Церетели. Фигурки украшают русло реки"!

Героев сказок, а не уродов и монстров, которыми так долго пугали народ, увидели люди, когда пришли посмотреть, что так шумно строили на Манежной площади.

Таким образом, Церетели удалось создать в Москве первый, пусть небольшой, но монументальный, из бронзы и мрамора, детский уголок у Александровского сада.

* * *

Тогда же появился в городе еще один уголок для детей на Садовом кольце, в бывшем Морозовском саду, ставшем детским зоопарком, частью Московского зоопарка.

Там тоже несколько лет шла реконструкция. Московский зоопарк примыкал к "большим проектам Лужкова". Как гласит легенда, будучи молодым отцом, мэр города с дочерьми-погодками побывал на Пресне. То, что он увидел, привело его в замешательство. Построенный в ХIХ веке Обществом акклиматизации животных и растений этот уголок живой природы представлял собой жалкое зрелище. Звери теснились в клетках и вольерах, которые давно устарели и не соответствовали принятым современным нормам.

Вся площадь зоопарка после визита "отца города" превратилась в крупную строительную площадку, где понадобилось участие художника и дизайнера. Верхнюю территорию, примыкающую к Садовому кольцу, заполнили сказочные звери. Церетели выполнил их в соавторстве с учениками художественного лицея. Он дал им задание нарисовать героев русских сказок, и эти детские рисунки материализовал в бетоне, облицованном яркой разноцветной мозаикой. Так нашла развитие тема, давно волнующая воображение художника, заслужившего самые высокие награды за детский городок в Адлере и плескательный бассейн в Ульяновске.

На нижней территории Московского зоопарка, у пресненского пруда, на возвышении выросло бронзовое "Древо жизни". Это вечный образ мирового искусства, вообще, и неоднократно встречавшийся в творчестве Церетели, в частности. В отличие от прошлых изваяний — московское древо самое высокое, достигает 16 метров. На открытии его назвали "древом сказок", так как вокруг избушки на курьих ножках предстают "тридцать витязей прекрасных", висит на ветвях русалка и бродит леший. Все, как у Пушкина. Но с этими персонажами уживаются обитатели джунглей, под могучим стволом ютятся крокодилы, бегемоты, слоны и львы, над которыми парит орел.

Казалось бы, открытие такой милой и столь фантастической композиции должно было бы всех порадовать. Не так много в громадном городе детских городков. Но Церетели не услышал звуков одобренья, их забил шум недовольных. Они вспомнили «Вий» Гоголя и процитировали из него отрывок, как показалось публикаторам, уместный по случаю появления в Москве первого «Древа»:

— Раздался петушиный крик. Испуганные духи бросились, кто как попало, чтобы поскорее взлететь, но не тут-то было; так и остались они там, завязнувши в дверях и окнах.

Вспомнили давно забытые стихи поэта Кузмина:

"Зачем искать зверей опасных,

Ревущих из багровой мглы,

Когда на вывесках прекрасных,

Они так кротки и милы.

Внимание уделили не столько композиции, сколько надписи администрации, запрещавшей детям восхождения на скульптуру. А радость возникла по поводу, далекому от искусства: "Но сияющая полировка тех частей, по которым пролегают наиболее популярные маршруты, свидетельствуют, что к этой табличке посетители относятся так же, как к бесчисленным письменным просьбам не кормить животных".

Вместо описания отличий «Древа», ставшего в ряд с творениями известных предшественников, дали волю иронии:

— Похожее на буфет "дойче ренесанс" с зайцами, куропатками и оленьими рогами, уж совсем громоздкое и нелепое, "Древо сказок" населено дурно, как всегда у Церетели, исполненными витязями и волками.

Даже рецензенты, не замеченные в заказных акциях, и те не нашли ничего хорошего для первого в Москве "Древа жизни".

— Очередное произведение известного художника, по-моему, композиционно не собрано, кое-как слеплено. И уж точно не предназначено для детей, которые являются основными посетителями зоопарка. Последние слова опровергала отмеченная недоброжелателем "сияющая полировка тех частей, по которым пролегают наиболее популярные маршруты".

Реакцию СМИ вызвали беспрецедентный размах и плодовитость одного художника, не имеющие аналогов в современной истории Москвы. Один и тот же монументалист выступал в роли главного художника и на Поклонной горе, и на Манежной площади, и в Московском зоопарке. И он же строил монумент Петру.

Поэтому на открытии "Древа жизни" спрашивали у автора не о новом изваянии, оно составителей отчетов абсолютно не интересовало. То, что в другом городе могло бы стать всеобщим праздником, не взволновало общественность. Пресса о событии промолчала. Вот какой диалог состоялся под кроной бронзового монумента 21 ноября 1996 года между художником и главным редактором готовящегося к выходу нового московского журнала «Столица»:

— Почему вы не поставили свой памятник царю, ну, скажем, в Питере?

— А там уже есть.

— А во сколько обойдется Москве и москвичам это удовольствие?

— Сколько дашь денег, во столько и обойдется.

— Дашь?

— Нет, не дам.

И дал серию известных нам злобных публикаций под лозунгами "Долой царя!", "Вас здесь не стояло!".

* * *

С крутого холма широкая Тверская стекает на Манежную площадь, где у лестниц "Охотного ряда" видна круглая площадка. Она так и не стала местом поклонения святому Александру Невскому. Часовня находилась здесь до осени 1922 года, в пятую годовщину Октябрьской революции ее стерли с лица земли, чтобы она не мозолила глаза проезжавшим мимо нее в Кремль вождям революции. С того времени и с этого места началось тотальное уничтожение "сорока сороков", московской дивной старины.

Часовня торжественно была открыта 28 ноября 1883 года, в пятую годовщину победы русских добровольцев под Плевной, позволившей гренадерам выйти к Константинополю-Стамбулу. Ценою жизни 200 тысяч убитых и раненых Россия освободила болгар от турецкого ига, выиграв на Балканах освободительную войну. О чем теперь стараются забыть в Болгарии.

Эту победу в Москве увековечивали две часовни. Одна из них сохранилась в Лубянском сквере. Ее открыли также 28 ноября, но в 1887 году, в честь героев Плевны, где произошло решительное сражение. В тот день состоялись большой военный парад и молебствие в честь павших гренадеров. Их памяти посвящалась часовня, построенная по проекту архитектора Шервуда, автора Исторического музея.

Высота сохранившейся часовни — 7 сажен и 8 аршин. (Одна сажень равна 2, 13 метра.) Все, кто живет в Москве, знают эту часовню из металла. Перед ней стоят приземистые чугунные тумбы. В основании памятника восьмигранник, над которым поднимается суживающийся со стеклянными окнами шатер, увенчанный короной, шапкой Мономаха и крестом. Обошелся монумент в 59 тысяч рублей.

Называю эти цифры, чтобы дать представление о несохранившейся часовне Александра Невского. Ее размеров в книжных описаниях нет. Известно, что собрали на постройку 24 тысячи рублей. Деньги сыграли определяющую роль, когда решался вопрос, по какому проекту строить. Первое место на конкурсе получил проект забытого архитектора В. Косова. Но предпочтение отдали проекту Д. Чичагова, хотя и заслужившему третью премию, потому что его проект оказался дешевле.

Сломанная часовня Александра Невского — не только была дешевле, но и меньше той, что сохранилась в сквере. Стояла она посреди исчезнувшей древней Моисеевской площади. Из всего, что раньше ее окружало, до нас дошла гостиница «Националь». Судя по старым фотографиям, часовня не намного была больше стоявшей рядом театральной тумбы. По описанию знатока московских церквей Александровского, на которого ссылаются все современные исследователи, "часовня изображала стальную пирамиду с арматурой из воинских доспехов, венчавшейся шапкой Мономаха и крестом. По углам пирамиды было четыре столба с орлами наверху".

Как видим, часовни походили внешне друг на друга не только шапками Мономаха и крестами. Обе сделаны были не только из кирпича. Но и из металла, в строительном деле Европы нового и модного тогда материала. Из него начали возводить мосты, эстакады, башни. Этот, казалось бы, далекий от традиций церковного зодчества материал, как кирпичи, пошел на обе часовни. На этот момент обращаю внимание особо. В средние века москвичам, строившим быстро и красиво дома из дерева, кирпич казался хуже. В конце ХIХ века металлу отдали предпочтение перед ставшим к тому времени родным кирпичом.

В наши дни часовни снова начали сооружать в Москве. Все знают Иверскую часовню, восставшую из пепла у входа на Красную площадь, часовню Бориса и Глеба, появившуюся на Арбатской площади. Часовня — это церковь без алтаря, без престола с антиминсом, крестом и Евангелием. Антиминс — четырехугольный платок с зашитыми в угол мощами с изображениями Иисуса Христа в гробу. В часовне нет места для священнодействия духовенства. Но выставлены иконы и для моления верующих созданы все условия. Не всегда, как пишут, часовня меньше церкви. В Москве на углу Никольской улицы возвышалась громадная Пантелеймоновская часовня с мощами целителя Пантелеймона. Она была намного больше стоявших вблизи нее сломанных двух церквей.

Все эти сведения привожу, чтобы подвести читателя к вопросу, волнующему противников воссоздания часовни Александра Невского. Какой ей быть? Церетели предложил выполнить часовню из авиационного стекла, напоминающего хрусталь, и белого металла — титана. Размеры — 12х12 метров. Высота до креста 16 метров. Это было глубоко-обдуманное предложение. Не экспромт. За плечами у автора стоял храм Георгия Победоносца с прозрачными стенами. Видел Церетели не раз в Париже, что сделали французы во дворе Лувра, где возвышается хрустальная пирамида.

— Мы покажем французам, что из хрусталя можно не только пирамиды, как в Лувре, делать. Это новое слово в православии, и святейший патриарх Алексий II нас благословил. Первый шаг в этом направлении я сделал на Поклонной горе — не рисовал стену, а сделал арки со стеклом. Когда верующие молятся, они с небом разговаривают. Природа, небо — вошли в оформление церкви.

Улицы были узкие. А сейчас открылось пространство, рефлексы неба, люди, машины, — все это войдет в храм. Не стоит скрывать анатомию, которую здание имеет. Вот женщины не прячут свое тело, драпируют ткань на талии. Без облицовки, без арматуры строить дешевле, а то бетон, сверху мрамор сколько денег уходит. Такая моя концепция — новое слово в архитектуре православных храмов.

Часовня встретила яростное противодействие у членов нам известного Экспертно-консультативного совета. Там заседают люди враждебно-настроенные к Церетели, начиная от председателя, ректора МАРХИ, кончая рядовыми членами. У них возобладало мнение, часовню следует строить такой, какой она была, из прежнего материала, не считаясь с образовавшейся градостроительной ситуацией.

Новый главный архитектор Москвы назвал хрустальную часовню "флаконом из-под духов". Руководимый им Архитектурный совет отверг предложение Церетели и Лукаева.

— А с часовней мнение Архитектурного совета разделилось, все, кроме троих, признали существующий проект неудачным, половина членов совета, в том числе и я, предлагают ограничиться памятным знаком о том, что на этом месте стояла когда-то часовня Александра Невского, — разъяснял после заседания свою позицию главный архитектор Москвы. Он получил немедленную поддержку тех, кто выступал против Петра и фонтана на Манежной площади.

— Видимо, излишне говорить, что часовня на чертежах Церетели выглядит совсем не так, как раньше. Архитектор Чичагов построил церквушку из красного кирпича в византийско-русском стиле, а скульптор Церетели предлагает использовать небьющийся хрусталь. Вам это ничего не напоминает? Ну, как же! А сказку про спящую красавицу и ее хрустальный гробик? Зураб Константинович установил на Манежной площади Лису с Журавлем да Емелю со Щукой. Видимо, сказочная тематика для него по-прежнему актуальна, не наигрался…

Появился и другой аргумент, почерпнутый в анналах литературы.

— Каждый, кто читал "Что делать?", помнит хрустальные дворцы Чернышевского. Эпоха была поражена эффектом торговой витрины, и все, что открывалось за этой витриной, казалось таинственно-праздничным. В том числе и православный культ. Представляете, в храме идет служба, а стены стеклянные. Это же красиво. Все как на витрине. В 1870 году одна такая хрустально-чугунная церковь была построена в отдаленном монастыре…

Эта программа идеальна для торгового комплекса "Охотный ряд", ибо объединит торговлю и культ в единый визуальный образ витрины достижений Юрия Лужкова. По сути, служба в часовне превратится в еще в один аттракцион на Манежной…

Так впервые мнение главного архитектора Москвы и главы города разошлись. Мэр выступил горячим сторонником проекта, но административный ресурс не включил, "организационных выводов" не сделал. Только выразил удивление:

— Не понимаю архитекторов. Посмотрите на Красную площадь — она же мертвая. Мертвая. Наша площадь живая. Живая! Часовня замечательная. Хрустальная часовня! Патриарх «за» Часовню из граненого хрусталя, любой россиянин, увидев ее, ахнет от восхищения.

Мы не должны отказываться от такой красоты!

И предложил опросить москвичей. За что боролись приверженцы референдума по Петру, на то и напоролись. Два месяца осенью 1997 года на Манежной площади выставлялась для обозрения глыба полированного хрусталя в титановой оправе. Эти материалы не только вечные, но и светлые, современные, испытаны на самолетах. Хрусталь сделан в России на заводе авиационного стекла.

Каждому прохожему предлагалось принять участие в голосовании, которое должно было решить проблему, вставшую пред авторами часовни и правительством города в противостоянии с "архитектурной общественностью". Лужков и Церетели предлагали строить часовню в новом масштабе и в новых материалах. На громадной, образовавшейся в результате всех перестроек площади прежний проект неуместен. Часовня Чичагова слишком мала, угнетала серо-черным цветом. Изменились не только размеры, высота зданий площади, но и ее характер. Она стала столичной, светлой, праздничной. Изменились размеры всех окружающих строений. Некогда самое крупное здание «Националя» стало малым рядом со зданием Государственной Думы, гостиницей «Москва». В этом окружении, на этом фоне маленькая металлическая часовня выглядела бы темным пятном.

Каждый прохожий мог сделать у хрустальной глыбы запись в книге отзывов. И выразить, таким образом, свое мнение, опуская в урну для голосования красный или зеленый камешек. Таким образом, люди могли зажечь красный или зеленый свет авторам, чей поезд ждал сигнала.

О чем писали?

— Я считаю, проект должен быть таким, как раньше, то есть не хрустальный, а кирпичный.

— Нам не нравится, потому что стеклянная церковь не в русских традициях.

— Юрий Михайлович, логично было бы восстановить тот облик часовни, что был.

Не все москвичи оказались столь консервативны.

— Слава Богу, что у новой России есть с новым взглядом люди и им дают дорогу такие личности как Лужков, Церетели Я уверена, есть много других. Москва строится, хорошеет, обретает свое лицо. Дай Бог!

— Считаю необходимым построить такую красивую хрустальную часовню. Она украсит Москву и площадь.

— Я проголосовал зеленым камнем, а взял на память о Москве красный!

Я процитировал три высказывания «за» и три «против», чтобы представить оба взгляда. Но если бы мне пришлось объективности ради дать их пропорционально итогам голосования, то я должен был бы привести одно мнение традиционалиста и девять мнений сторонников прогресса. Записи в книге отзывов и голосование дали почти один и тот же результат. Оставили письменные отзывы 994 человека. Камушками проголосовали 52 тысячи 611 человек. Один из десяти высказался против хрустальной часовни, девять — за. Свое мнение народ выразил в 1997 году. Пять лет тому назад. Тогда же было принято решение — построить часовню, завершить формирование архитектурного облика торгового комплекса "Охотный ряд". Но это намерение осталось на бумаге.

Многим проектам помешал разразившийся экономический кризис. Очевидно, сыграло свою роль противодействие главного архитектора Москвы, прессы, ЭКОСА, ревнителей старины. Их мнения тоже брались в расчет правительством города, не желающего пережить еще раз потрясение времен Петра.

Так или иначе, наступила, по выражению Церетели, «пауза». С тех пор в Москве не появилось ни одного нового монумента Церетели, если не считать фигуры клоунов на Цветном бульваре напротив старого цирка. Это не значит, что за минувшее время он ничем больше не поразил город и мир. Но об этом в следующих главах книги.

Конец двенадцатой главы

ХРАМ ХРИСТА.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ о самом "большом проекте Лужкова", где наш герой отлил кресты и врата. И с артелью художников расписал главный купол, под которым помещаются свыше десяти тысяч человек.

Ни одна стройка Москвы не начиналась под такие громы и молнии, как эта. На месте бассейна «Москва» на Рождество 1995 года заложили камень "по случаю воссозданию храма Христа Спасителя". Почти также называлось подписанное Юрием Лужковым 31 мая 1994 года постановление под № 463 "О воссоздании храма Христа Спасителя". Его публично заклеймили как документ, который "являет собою такую гремучую смесь небрежности, недомолвок, лукавства, что смолчать людям мало-мальски сведущим, совестливым трудно".

Эти люди не молчали. Они протестовали везде, где только могли. "Мы ввязались в очередной долгострой, в который на первых порах со свистом улетят спонсорские миллионы", потом "кадавр лет на сорок припадет к вымени бюджета городского или государственного". Так обличал один «сведущий». Другой «совестливый» пугал, что собор, "украшенный художником Ильей Глазуновым и скульптором Зурабом Церетели, не будет храмом Христа Спасителя, который построил Константин Тон. Это будет просто плохое, грубое, дилетантское произведение, «реставрация» со смутной идейной программой, неудачно вписанное в давно изменившееся градостроительное окружение".

Как в дни, когда начали копать котлован на Манежной площади, полетели стрелы, нацеленные в мэра Москвы.

"Нужен ли столице новый БАМ?".

"У нас есть дела поважнее".

"Театр времен Лужкова и Синода".

"Покаяние за счет бюджета".

"Храм Христа или памятник мэру?".

"Дорога от Храма".

"Еще одна стройка века?".

Последний вопрос задавал не автор желтой прессы, его ставил ребром с берегов Невы всеми уважаемый знаток древнерусской культуры академик Дмитрий Сергеевич Лихачев.

Прослеживалась знакомая нам закономерность, чем либеральнее являлся рупор, чем ближе к олигархам, владевшими СМИ, тем злее и оскорбительнее звучали выпады в адрес постановщика последнего акта драмы под названием "Храм Христа Спасителя в Москве". Даже доброжелательно настроенные по отношению к взорванной святыне искусствоведы выступали против задуманного. "Да, — говорили они, — Храм достоин бессмертия. Восстановим его виртуально, нарисуем лучом в московском небе".

"Уничтоженный фундамент нарушил геологическую структуру территории и сделал невозможным сооружение большого здания", — утверждал некий геолог.

Другой довод выдвигали ревнители старины, поборники подлинности:

"Достичь уровня мастерства предков невозможно. Они строили с благоговейной мыслью о смысле памятника. А у современных строителей такого помысла нет, они в большинстве своем атеисты".

Появился «думающий», который взывал к совести власти и предрекал, что "уже не миллиарды, а триллионы у детей отрывают, чтобы Илья Глазунов и подобранная им артель художников-коммерсантов приличные капиталы сколотить могли". Такими словами писали о художнике, который призывал воссоздать храм еще в те времена, когда нынешние обличители не ведали ничего о нем. В конце января 1962 года на Старой площади состоялось совещание. Его созвала Идеологическая комиссия ЦК партии, чтобы сплотить интеллигенцию под знаменами нового лидера КПСС, незадолго до этого громившего художников в Манеже. Тогда пригласили в ЦК партии Булата Окуджаву, Евгения Евтушенко, Андрея Вознесенского, художников Николая Андронова, которые вошли в историю отечественного искусства под именем «шестидесятников». Поэты просили ослабить узду цензуры, открыть двери залов и ворота стадионов для встреч с народом. Выступил тогда и приглашенный на то заседание Илья Глазунов, но говорил о другом — просил создать в Российской федерации общество охраны памятников, клеймил тех, кто сжигал иконы, ломал церкви, а под занавес заявил: "Эти факты, к сожалению, бесконечны. Все стены можно было бы расписать, как в свое время были исписаны стены взорванного храма Христа Спасителя, именами солдат, умерших за Отечество". С этих слов, я считаю, нужно писать современную историю возрождения храма. С тех пор художник десятки лет призывал восстановить собор на прежнем месте. Поэтому его имя называли как художника, который получит государственный заказ на роспись Храма.

Когда над котлованом начал расти железобетонный каркас собора, в павильоне, служившем временной выставкой, посвященной истории Храма, собрался Наблюдательный совет во главе с патриархом Алексием II. Патриарх благословил несколько новшеств. Так, строители преложили не крыть купола золотом, как прежде, на что требовалось триста килограммов драгоценного металла. А использовать покрытие золотистого цвета, применяемое в оборонной промышленности. Патриарх принял тогда от банка в дар слитки золота весом 27 килограммов. Его должно было хватить на золочение по новой технологии. На совещании зашла речь о росписях Храма. Вот тогда неожиданно поднялся с места член совета Илья Глазунов и выразил несогласие с тем, что стены собора собираются расписывать бывшие члены партийного бюро Союза художников СССР. По его словам, прежде они писали портреты Ленина, а теперь берутся за образ Христа. Он имел в виду сидевшего напротив него президента Российской академии художеств Николая Пономарева. Возражать ему никто не стал. В итоге ни Глазунов, ни художники его академии живописи, ваяния и зодчества "приличные капиталы" не сколотили, и нисколько не обогатились в Храме, чего так опасались «сведущие» и «совестливые». А право у него на это было. Давным-давно ему попал в руки купленный у букинистов большой альбом, изданный в ХIХ веке, где собор детально описан и сфотографирован. Этот альбом он подарил Юрию Лужкову с надеждой, что тот его восстановит.

— Неужели взорвали такую красоту? — поразился Лужков. — Нужно его восстановить!

И восстановил!

* * *

Хочу в книге о художнике рассказать более подробно о его друге, кому Россия обязана Храмом. Земля в излучине Москвы-реки, стянутая тетивой Павелецкой железной дороги, не успела получить исторического имени, как примыкающие к ней соседние урочища Дербеневка и Кожевники. Потому что до начала ХХ века ничем путным, кроме огородов, неприметных домов и нескольких мануфактур обзавестись не успела. На Павелецкой набережной в справочнике "Вся Москва" за 1917 год указаны четыре владения некоего Герасима Мякошина и его наследников. Не значится ни других строений, ни одного из трех нынешних Павелецких проездов, протянувшихся от пучка рельсов до набережной. Их тогда не существовало. Ни одной церкви не поставили здесь москвичи, какая же это Москва?!

Попадая сюда, оказываешься в живописной местности. Над высоким берегом Москвы-реки видишь башни знаменитых монастырей, зажатых корпусами известных заводов. На другом берегу тянутся цеха не столь крупных производств, вперемешку со втиснувшимися между ними домами, огороженными забором из крупнокалиберных труб тепловой магистрали, почему-то не закопанной в землю. По всем признакам вся эта московская земля подпадает под определение промышленной зоны, откуда до современных административных границ Москвы километров десять.

Вот на этой некогда пролетарской окраине у плотника Михаила Лужкова 21 сентября 1936 года родился сын Юрий. По советским анкетам на вопрос о социальном происхождении он с полным правом мог ответить "из рабочих". Не только отец, но и мать тянула лямку гегемона. Пока муж воевал на фронте, как любили выражаться советские публицисты, она "несла трудовую вахту" у огнедышащего котла кочегарки. Когда после войны из горячих цехов слабый пол удалили, дежурила у холодильной установки, где разило аммиаком, отпугнувшим любознательного сына от рабочего места «матушки». Ее сентенции порой цитируются публично на Тверской, 13, на заседании правительства города, которые ведет сын плотника и кочегара.

В год рождения Юрия Лужкова в СССР началась тотальная борьба со шпионами, поэтому перестали издаваться информативные справочники "Вся Москва". Вышла взамен него "краткая адресно-справочная книга" без сведений о заводах и фабриках, адресов пожарных частей, признанных военными объектами. Родильные дома не засекретили, поэтому из книги узнаешь, что родильный дом района, где жила семья плотника Лужкова, находился на Павелецкой набережной, 6. Отсюда на руках принес домой сына отец, занимавший комнату в бараке, сломанном после войны.

Не рано ли я привожу сведения, интересующие обычно биографов знаменитостей и краеведов. Нет, не рано. Не будь Лужкова, по-другому бы сложилась судьба и героя моей книги. Впервые после Октябрьской революции "отцом города", премьером правительства, мэром Москвы, стал коренной москвич. Он полюбил Москву, живя в бараке. Это чувство родилось вдали от ампирных особняков и храмов, вне пределов Садового кольца и воспетых поэтами дворов Арбата, где и бесчувственный встрепенется. Трудно полюбить Москву в хулиганском дворе, где каждый норовит показать силу и удаль, прыгая с берега через торчащие со дна сваи, гоняясь на коньках за машинами, поджигая порох из трофейных снарядов. Трудно полюбить Москву, живя вшестером в одной комнате барака, без газа и канализации, без воды, за которой приходилось ходить с ведром. Без сытной еды, которую в голод заменяла белая глина. Эта негаснущая в душе любовь придает силы с утра до ночи колесить по Москве, поднимать людей и стены домов, приходить на помощь другим городам, Черноморскому флоту, возрождать разрушенные храмы.

Что побудило этого человека в годы депрессии начать строить такой большой храм? Неужели он не страшился опозориться еще раз на том самом месте, где так легко дважды в ХIХ и ХХ веке разрушали храмы. И где так трудно строить. Три царствования минуло, прежде чем обет, данный Александром I, смогли реализовать при Николае I и Александре II, освятив собор при Александре III. Большевики совсем оплошали здесь, вместо разрекламированного Дворца Советов со статуей Ленина под облаками, построили бассейн, "самый большой в Европе".

Что мне ответил Лужков?

— Видеть перед глазами яму с лужей, терпеть нарыв на теле, этот градостроительный провал, было нетерпимо. Поэтому в долгосрочный план Москвы был вписан пункт о воссоздании храма. Поначалу все происходило в тлеющем режиме. Но, увидев принципиальную вещь, узнав, что в недрах таится брошенный прочный фундамент недостроенного дворца, завелся. Из тлеющего режима перешел в режим горения.

Такого рода дело начал с азарта, без полного представления о том, с чем все связано, и, только углубившись в недра, пришлось находить решения бесчисленным проблемам. Банкиры обещали поддержку, если дело не затянется, как в прошлом, на сорок лет. Президент дал добро при условии, что не последует нагрузки на федеральный бюджет. Патриарх, поразмыслив, благословил.

…На церемонии открытия "Охотного ряда" Юрий Лужков, как мы знаем, заявил, что московские строители блестяще реализовали идею президента Ельцина. Это, конечно, было тогда явным преувеличением его роли. Ничего, кроме похвалы первоначального "гениального проекта" и его автора, за президентом не значилось, если не считать посещения котлована по случаю выемки последнего ковша земли. На строительной площадке Храма президент не побывал ни разу, даже когда проходили церемонии с участием патриарха Алексия II. И ничего не сделал для реализации проекта. Решение о возрождении Храма подписал Лужков, никто его к этому не побуждал и не принуждал. Он осознанно и добровольно взвалил на свои плечи всю ответственность за тяжкое дело, не имевшее прецедентов. Никто прежде не восстанавливал столь крупное здание, способное вместить десять тысяч человек под своими сводами, не считая столько же молящихся в подземном храме.

Публицист Владимир Солоухин писал, что точно так же, как взрыв Храма явился апогеем и символом разрушения и насилия, высшей степенью унижения русского народа, точно так же его возрождение на старом месте явится возрождением, воскресением России.

На Рождество 1996 года укладывали последний кирпич и освящали отлитые в Москве колокола. Перед новым годом Лужков и Церетели приехали на строительную площадку, чтобы послушать звоны. Они тогда висели над землей. Было хорошо видно, что исполнены они по образу и подобию тех, что висели на звонницах Храма. Их отлили с теми же ликами святых и с теми же надписями, старыми и новыми, сочиненными в патриархии. Колокола заиграли давно не слышанную здесь божественную музыку. Строители на морозе молча внимали, как звонари били в большие и малые звоны по всем правилам колокольного искусства. Слушали и наслаждались боем колоколов мэр Москвы и будущий главный художник Храма. Древняя музыка звучала как богатырская симфония во славу тех, кто нашел мужество возродить главный храм России, варварски уничтоженный в декабре 1931 года, когда еще не родились ни Юрий Лужков, ни Зураб Церетели.

Тогда в "пролетарской Москве" радовались безмерно:

"Еще не так давно здесь стояло грузное нелепое здание храма Христа Спасителя. Как громадная чернильница с блестящей на солнце золотой крышкой купола, высилось оно над Москвой-рекой рядом с Кремлем у самого сердца столицы.

Похож был храм на гриб большой, толстый, ядовитый гриб, выросший над старой Москвой".

Много подобных слов осталось на страницах советских изданий, вышедших после взрыва храма, произведенного по приказу Сталина. Перед взрывом через врата храма красноармейцы выволакивали большие иконы, тащили с петлями на шее фигуры святых. Крушили статуи, барельефы, порфирные колонны. Как в шахте дробили твердь камня отбойными молотками. Со стен сдирали картины кисти Сурикова, Маковского, Прянишникова…

"Скоро здесь, где торчал храм-кубышка,

Засверкает, радуя наши сердца,

Всемирно-пролетарская вышка

Советского чуда-дворца".

Так партия большевиков Сталина на месте самого большого православного храма в честь Иисуса, разрушив его до основания, строила "наш новый мир", коммунистический храм во имя Ильича.

"На земном шаре не будет здания, равного ему по величию. Над ним высоко над крышей дворца, паря над всей Москвой, над всеми ее домами и фабричными трубами, стоит гигантская 70-метровая фигура Ленина — вождя мирового пролетариата".

Дворец Советов становился пьедесталом памятника Ленину, высоту которого позднее в проектах подняли до ста метров!

"Камень на камень,

Кирпич на кирпич,

Умер наш Ленин

Владимир Ильич".

Эти строчки, заученные в детском саду, я вспомнил, когда мэру Москвы строители докладывали о брусчатке, мраморе, кирпиче, материях грубых и зримых, и об атрибутах духовных: алтаре, крестах, колоколах. За окном представал громадный собор, поднявшийся на стометровую высоту. Несмотря на это, трудно было поверить, что собор — свершившийся факт.

Всего за один год, не за двадцать лет, как в ХIХ веке, удалось сомкнуть своды собора, уложив 180 тысяч тонн монолитного бетона, миллионы кирпичей, способных выдержать нагрузку от 150 до 200 килограммов на квадратный сантиметр. Розовые бруски, которые день и ночь дружно мостили вручную каменщики, как в стихах о вожде про "кирпич на кирпич", замуровали химеру сатанизма. Храм становился не только знаком возрождения России, но и символом краха идей вождя. Никогда больше статуе Ленина не возвышаться над Москвой.

Даже будучи оголенным, без живописи и скульптуры, до прихода художников во главе с Церетели, Храм поражал величием, слитностью с Кремлем, центром Москвы. Стало хорошо видно, что соборы на Боровицком холме и Храм созданы в одном стиле. Константин Тон повторил то, что делали итальянцы, строившие церкви в Кремле по канонам православия. Видишь и то, как несправедливы были бородатые демократы ХIХ века, вымещавшие на зодчем ненависть к монархам только потому, что он "придворный архитектор". Царь поручал именно этому обрусевшему немцу самые важные государственные заказы: Большой дворец в Кремле, Храм, первый вокзал города. А в наш век мэр Москвы отдавал предпочтение Церетели, которого считали "придворным художником".

Почему Юрий Лужков и глава градостроительного комплекса Владимир Ресин так поступали? Потому что они точно знали, этот испытанный мастер выполнит все отлично и точно в срок.

В свое время Тон не мог по понятным причинам высказаться о достоинствах своей архитектуры. Прошло полтора века, прежде чем это сделали в конце ХХ столетия искусствоведы, признав как достоинства стиля, который исповедовал Тон, так и достоинства его сооружений. Но про строительство он сказал, что ему принадлежит честь введения в практику "совершенно новых и не бывших в России способов и приемов строительного искусства, коим храм поставлен единственным памятником строительного дела и технической стороны не только России, но и всей Европы".

"Вся внутренняя облицовка храма выполнена из двух сортов русских камней: лабрадора и шошинского порфира и пяти сортов разноцветных итальянских мраморов. Но замечательная мозаика, как стен, так и пола, при всех своих достоинствах не может отвлечь зрителя от других красот храма", писал один из современников Тона, имея в виду под красотами живопись и скульптуру. Все то, чем предстояло заняться Церетели, с каждым днем все больше погружавшемся в заботы о Храме.

* * *

В императорской России на всей территории необъятного государства ни один памятник не устанавливался без участия Российской академии художеств в Петербурге. Храм Христа Спасителя в ХIХ веке создавался под руководством академии, ее выдающимися мастерами. Академиком являлся главный архитектор Константин Тон, так же как другие ведущие живописцы и скульпторы, создавшие художественное убранство собора.

Еще когда Церетели всецело занимался Поклонной горой и Манежной площадью, мэр Москвы и Патриархия доверила Российской академии художеств воссоздать скульптуру Храма. Тогда ею руководил Николай Пономарев. Никакого конкурса решили не проводить, потому что в нем вышли бы победителями не лучшие ваятели, а ремесленники-форматоры. Они бы воспроизвели бы лучше всех сохранившиеся фрагменты старых барельефов. Их осталось немного, для конкурса этих подлинников было достаточно. Но чтобы воссоздать по фотографиям, рисункам, отдельным деталям утраченное целое, нужны были не копиисты, а творцы. Вот почему Юрий Орехов, академик-секретарь отделения скульптуры (тот самый, что помянул "Мишку косолапого" с обертки конфет, когда началась баталия на Манежной площади), предложил поручить это дело Российской академии художеств. Академия образовала под его руководством группу из 48 профессионалов высокого класса. Они выполнили все, что полагалось, а к общему знаменателю все вылепленное в разных мастерских приводил академик-секретарь.

Но воссоздать Храм поручили не отделению архитектуры академии, утратившему за годы советской власти свою былую силу и влияние, а архитектурному институту, испытанному на Поклонной горе и Манежной площади. Неудачный опыт общения с «гением» побудил мэра поручить роль главного архитектора проекта Храма все тому же надежному Михаилу Посохину, директору «Моспроекта-2». Там проектом Храма занималось почти полторы тысячи сотрудников! "Ты за это отвечаешь!" — сказал Посохину Лужков, когда проектировщики начали отставать от строителей. Пришлось тогда в разгар начатой работы "менять коней на переправе". Мэр отстранил от должности маститого руководителя архитектурной мастерской, создавшего концепцию воссоздания Храма, но не успевавшего за набравшей обороты строительной машиной. Вместо одной мастерской Посохин образовал четыре, из них три занимались Залом соборов, трапезными палатами и нижним храмом Преображения, всем тем, чего прежде не существовало. А верхним храмом, который взорвали, занималась отдельная мастерская. Ее Посохин доверил, по его словам, "молодому архитектору". Ему он сказал то, что сам услышал от мэра: "Ты за это ответишь!" Все это рассказываю для того, чтобы читатель смог разобраться в драме, разыгравшейся через год, когда "молодой архитектор" выступил против академиков во главе с президентом, обязанности которого к тому времени стал исполнять Церетели.

Все у него на Храме началось с конкурсов. Их объявили на колокола, кресты и врата. Колокола комиссия, решавшая вопросы художественного убранства, поручила отлить литейщикам "ЗИЛ" а. Их звоны сочли лучшими. Два последних конкурса на кресты и врата выиграл Церетели.

В ХIХ веке 12 врат, по три с каждой стороны собора, создал известный русский скульптор, медальер, рисовальщик и живописец Федор Толстой. Много лет он был вице-президентом и заместителем президента Российской академии художеств, роль которого играли тогда члены императорской фамилии. В Русском музее сохранились эскизы Федора Толстого и модель врат западного портала, выполненная методом гальванопластики. Нашлись также восковые эскизы образов Петра и Павла и деталь композиции северного портала. Все. С единственной модели выполнили копию, проанализировали сохранившиеся фотографии и на этой основе подготовили для конкурсантов задание на проектирование. Требовалось представить на суд экспертов врата в одну пятую натуральной величины, высотой в два метра, отлив их из бронзы.

Как говорил Церетели, для него такое задание «семечки». Он выиграл конкурс, чему помогло не только мастерство и талант, но и искренняя вера в Бога. Церетели родился, когда религия подвергалась гонениям. Не только в России, Москве, но и в Грузии, Тбилиси храмы закрывались, разрушались или превращались в клубы, склады, мастерские. Не спрашивая разрешения отца, советского инженера, забывшего дорогу в церковь, бабушка надела на внука крест. С тех пор он носит его на груди и никогда не снимает.

Был случай, когда проверялась его вера на прочность. Летел он в желанную Бразилию. На таможне в аэропорту указал в декларации, что вывозит в числе ценностей золотой нательный крест. Тогда через границу невозможно было провезти Библию, любую церковную литературу, иконы, кресты, все, что можно было счесть "религиозной пропагандой". Крест, как валюту, могли конфисковать. Вот тогда, стоя пред таможенником, Церетели решил, если потребуют сдать нательный крест, в Бразилию не полетит. А то была его первая зарубежная командировка! Таможенник молчал и думал, как ему поступить. Молчал и Зураб, ожидая приговора.

— Покажите ваш крест, — сказал мне таможенник.

— И все!

— Я никогда бы не снял крест, который надела на меня бабушка…

До Храма Церетели успел создать церковь Георгия Победоносца на Поклонной горе. Теперь ему предстояло сделать врата и кресты пяти куполов главного собора Русской православной церкви. Кроме 12 врат Храма Христа следовало выполнить врата нижнего храма Преображения на тему, связанную с этим церковным праздником. В той работе никаких исходных материалов не существовало. Поэтому следовало выполнить двери совершенно новые, не сдерживая творческую фантазию оглядкой на работу предшественников.

Врата Церетели воспринимал как скульптурные композиции, где следовало отлить в объеме фигуры Христа, святых и орнаментальные узоры. Точно так же в объеме выполнял кресты. Это были не только произведения искусства, но и сложные, прочные инженерные конструкции. Без участия инженеров и применения новейших технологий сделать их было невозможно.

Первыми изготовили кресты. Их подняли над куполами в конце марта 1996 года. В том самом месяце, когда начал набирать обороты скандал вокруг "Трагедии народов" на Поклонной горе. При сооружении Храма никто публично не протестовал, что Церетели дали престижный заказ в обход общепринятых норм и правил. Что оказали ему вновь, как на Поклонной горе и Манежной площади, некое предпочтение перед другими художниками из-за дружбы с Лужковым и сильными мира сего. У мэрии и патриархии тогда нашлось время, чтобы провести конкурс. В конкурсе на кресты участвовало тридцать скульпторов и литейных мастеров. Первое место жюри, возглавляемое митрополитом Ювеналием, присудило Церетели.

Когда ломали Храм, никто не подумал сохранить хотя бы один крест или его фрагмент. Как они выглядели, давали представление немногие фотографии. По ним хорошо видно, как красив и сложен был рисунок завершения куполов. Над каждым из них располагался маленький шар. Из него вырастал ствол, овитый цветами, напоминающими ромашки. Один такой цветок представал в скрещении перекладин, другие на концах формировали четырехконечную звезду с тонкими лучами, расходящимися веером на 360 градусов в виде круга. Под крестом над шаром золотился полумесяц. Рельеф сложный, требующий от ваятеля и литейщиков высшего мастерства.

Модель Церетели наиболее точно повторяла сложную конфигурацию, его рисунок и профиль. Он не только воссоздал с документальной точностью контуры крестов главного купола и четырех боковых куполов, но и придал им скульптурность, трехмерность, роднящую с объемом Храма. Поверхность крестов покрыл тончайшими листками сусального золота. На эту операцию пошло три килограмма золота.

Каждый крест способен противостоять ураганным ветрам и сиять в небе неколебимо долгие годы. Конкурсантам задали условие, чтобы вес самого большого креста не превышал 3200 килограмм. Этот вес по плечу башенным кранам, работавшим на стройке. Модель успешно прошла испытания в ЦАГИ, выдержав все возможные нагрузки. Их конструкции изготовили на военном заводе из нержавеющей стали, испытанной в космосе. Бронзовые детали отливали в Петербурге на том же заводе, где рождался Петр.

В шесть утра, 29 марта, когда ветер над городом не успел набрать силу, подняли главный крест. Он имел высоту 9 метров. Подняли вслед за ним четыре шестиметровых креста. В тот день золотые купола Ивана Великого и соборов Кремля дополнил пятью главами Храма Христа, укрепив право Москве называться, как прежде, златоглавой.

На Пасху установили центральные и боковые врата западного портала. Их помогла сделать единственная сохранившаяся модель в Русском музее. Под образом Христа, восседающим на престоле, литые буквы гласили — "Аз есмь дверь". Еще одна надпись "Грядущего ко Мне не изжену вон". Все тексты из Библии и Псалтири. На вратах предстают изваяния героев библейской и русской истории. Всю программу скульптурного убранства разработал патриарх Филарет в ХIХ веке. Патриарху Алексею II воссозданные двери понравились, Церетели услышал, как его работу назвали «блестящей». Всех привела в восторг тяжелая, весом в 12 тонн, дверь в тот момент, когда ее створки легко распахнулись. В прошлом веке подобную дверь открывало несколько служителей. Сейчас врата поддаются ребенку или пожилому человеку, требуется для этого усилие всего в полтора килограмма. Довольный мэр пообещал авиационному заводу, где сделали конструкцию петель и каркас дверей, новые заказы города.

— Я хочу, чтобы врата остались в истории искусства не копиями, а уникальными произведениями, — сказал тогда виновник торжества, имея на то полное право. У него перед глазами стояла одна старинная модель, а ему предстояло выполнить шестнадцать врат, в том числе те, которых не существовало в ХIХ веке. На Пасху, в весенние дни 1996 года произошло событие, когда все участники процесса воссоздания Храма сошлись в его оценке. И "молодой архитектор", и священники, и отцы города, все тогда поздравляли Церетели, все были довольны тем, что сделал он, еще раз доказав свое мастерство и организационный талант.

* * *

Перед Пасхой 1996 года Зураб пожертвовал на строительство Храма 20 тысяч долларов. Но самый большой вклад он внес не деньгами, а творчеством. Вслед за конкурсами на колокола, врата и кресты объявили конкурс живописцев на роспись Храма. Художникам требовалось воссоздать и написать заново не только много картин религиозных и светских, но и украсить стены орнаментом. Предстояло сделать так много, что к этому конкурсу одиночки не допускались, только артели художников. Одни брались за живопись. Другие за орнамент. Заявки на участие подали 36 объединений, из них 12 образовала Российская академия художеств, поручив эту сферу живописцу Ефрему Зверькову, вице-президенту академии. Церетели сформировал две артели и решил участвовать в конкурсах по живописи и по орнаменту.

Претендентам выдали холсты размером 1,5 на 2 метра. Задание состояло в том, чтобы написать на холсте масляными красками образ Христа, восседающего на троне, один из сюжетов росписи на барабане купола. Всем разрешили писать красками московского объединения «Гамма».

Живописью и орнаментом Храма наш герой занялся в то самое время, когда все силы у него отнимали Петр и Манежная площадь. Тяжело болевший Николай Пономарев обязанности президента возложил на Зураба. Таким образом, ему пришлось заниматься не только личными творческими планами, но и заботами всей академии. Ее главным делом стал Храм. Так в конце ХХ века повторилось то, что произошло в ХIХ веке, когда академики, профессора Санкт-Петербургской академии художеств украшали собор Спаса в Москве.

При императорах заказы Храма высоко оплачивались, хорошо известно, что молодой Суриков, получив задание написать несколько картин, после оплаты содеянного крепко стал на ноги, поправил материальное положение. За роспись главного купола Храма академик Алексей Марков получил 111 тысяч рублей, как пишут, "колоссальную сумму". Академик Семирадский, написавший "Тайную вечерю" и другие картины, получил 17 тысяч рублей, Верещагин — 22 тысячи рублей. Не остались в обиде и молодые Крамской, Владимир Маковский, Прянишников и помянутый Суриков.

В дни юбилея Москвы в залах академии победители конкурсов выставили свои картоны. Побывавший на выставке патриарх Алексий II благословил богоугодное дело. Но чтобы двигаться дальше следовало решить не только живописную задачу, но и экономическую проблему. Так, на долю исполнявшего обязанности президента РАХ выпала неблагодарная задача представить смету будущих художественных работ. Каждый мастер, а их набралось триста человек, должен был знать, сколько он заработает.

Расчетами Зураб сам не занимался, поручил выполнить их сотрудникам академии, имеющим опыт таких исчислений. Они поступили так — перевели цены прошлого века в нынешние. В фундаментальной книге М. Мостовского, изданной после открытия Храма, содержались данные, сколько заплачено архитекторам, художникам и скульпторам. Рельефы, росписи, декоративные работы, светильники и т. п. оценивались в несколько сот тысяч рублей ассигнациями. Пересчитав эту сумму, эксперты получили фантастическую цифру — 7 триллионов рублей по курсу 1997 года. Из них роспись потянула на 373 миллиарда. Услышав такие суммы мэр назвал смету "абсолютно неприемлемой" и добавил в сердцах, что за такие деньги сам распишет Храм Христа. Он дал задание произвести расчет заново, поручив его другим экономистам. Смету, составленную академией, мэр публично отверг. В состав новой комиссии Церетели не вошел. Слова мэра подхватили все средства массовой информации. Наутро их узнала вся Москва. Высказывание мэра расценили как знак того, что дружба Лужкова и Церетели дала трещину. Статьи вышли с заголовками: "Юрий Лужков не утвердил смету Зураба Церетели", "Стоимость росписи Храма Христа оценит не Церетели".

Так наш герой оказался в центре вспыхнувшего очередного скандала.

* * *

Слухи о глубоком разладе между художниками и "молодым архитектором" начали выходить за пределы Храма в конце 1997 года. Официально они опровергались. "Никакого конфликта между проектировщиками и скульпторами нет", — заявлял агентству Интерфакс глава фонда по воссозданию Храма. Но это было не совсем так.

Проектная мастерская во главе с "молодым архитектором" не выдавала художникам обмерные чертежи, копии фотографий, описания, найденные ее сотрудниками в музеях и библиотеках, считая документы своей собственностью. Живописцам пришлось самим взяться за поиски, ходить в музеи, архивы, искать аналоги в церквях, созданных Константином Тоном.

Почему мастерская не выдавала эти материалы? Потому что ее шеф, "молодой архитектор", сформировал альтернативную артель литейщиков и выдал им отличные фотографии рельефов. А скульпторов академии ввел в заблуждение, заявил, что материалы эти все уничтожены в советские годы. Ремесленники не справились с задачей, даже заполучив в руки такое пособие. С их помощью взять в свои руки заказ на горельефы "молодому архитектору" не удалось. Тогда же он предпринял попытку организовать некий "Фонд камня", чтобы переключить на себя финансовые потоки. С помощью компьютерной графики и копиистов намеревался переводить на стены картины, пытаясь таким способом добиться точного воссоздания утраченных фресок. То есть все делал, казалось бы, во имя подлинности, чтобы вышло как лучше, по законам научной реставрации.

Но при таком раскладе выставлялись из Храма художники, заслужившие право работать под его сводами по итогам конкурса, проведенного патриархией и Российской академией художеств. Таких живописцев, как сказано выше, насчитывалось триста человек, объединенных в артели. Во главе их стали народные художники России, профессора живописи, члены академии. Эта армия художников стремилась войти в построенные стены собора, которые закрывал перед ними "молодой архитектор". Он строителей, как его предшественник, не задерживал, вошел в роль руководителя мастерской, "главного архитектора Храма", не желал считаться с мнением скульпторов и художников. Каждый шаг им давался с боем. Назрел кризис в отношениях между ним и президентом академии. Вот тогда пошли письма на имя патриарха и мэра, где в конце посланий стояли десятки подписей.

"Дорог каждый день. Художники просят, Ваше святейшество, разобраться в создавшейся ситуации", — просили они Алексия II. Мэру писали более конкретно: "Представители комплексной проектной мастерской № 12 постоянно тормозят нам работу".

Протесты легли на стол патриарха и мэра незадолго до того, как началась труднейшая пора жизни Церетели. К его монументам подтягивались молодые "современные художники", его ожидали шумные акции протеста, борьба, где чистое искусство перемешалось с грязной политикой.

* * *

Помянутая выше первая "смена коней на переправе", чего пословицей не рекомендуется делать, пошла впрок. Строители перестали жаловаться на проектировщиков. "Молодой архитектор" и его мастерская под номером 12 занималась множеством проблем, в их числе — воссозданием иконостаса. В Храме его роль играла напрестольная часовня, по сути, церковь в церкви. Бытовала легенда, что ее мраморный иконостас большевики продали за границу, и он якобы хранился, по одной версии, в Америке, по другой версии, в Ватикане. На самом деле ничего подобно не произошло, разрушители Храма не пощадили шедевр. Несколько деталей нашли в Музее геологии. В ХIХ веке иконостас создавали из итальянского мрамора. И теперь камень поступал из прежнего карьера. Итальянцы обещали подарить мрамор, получив дорогостоящий заказ на изготовление колонн, капителей и других деталей часовни. Вот из-за мрамора и возник конфликт, который вынудил мэра Москвы второй раз "поменять коней на переправе".

Перед скульпторами возникла проблема, которая долго окончательно не решалась. Из чего воссоздавать скульптуры, украшавшие фасады собора? В ХIХ веке предполагали их отлить из бронзы, так как поступили в Петербурге. "На проекте Тона все изображения скульптур выкрашены желтой краской. Это значит, что он планировал бронзу или гальванопластику, как в Исаакиевском соборе, — рассказывал академик скульптор Орехов. — А сделано все было из очень плохого материала, доломита, мраморной крошки с портландцементом. Одна из моих скульптур была высечена из камня с помощью машины, как образец, но я никогда не поставлю под ней свою подпись".

Но Константин Тон не повторил технологию Монфрана. Он не отливал горельефы из бронзы и не высекал их из мрамора. А сделал выбор в пользу доломита. Этот белый камень с давних времен применялся русскими мастерами при отделке соборов Киевской и Владимиро-Суздальской Руси. Церкви по традиции украшались белокаменной резьбой. А чтобы избежать повреждения святых образов, их делали плоскостными, рельефными или барельефными. Таким образом, выполнялось предписание церкви, установленное православным Карфагенским собором: не "изображать священный Лик Христов или Божия Матери или кого-либо из святых из материала нетвердого или стекла, или обожженной глины, в коих возможно разбиение, раздробление Образа, либо повреждение". Мрамор на Руси, как правило, не использовался, хотя и не отвергался.

Выбор Тона, как показало время, оказался ошибкой. Скульптуры Храма выполнялись не плоскостными, а объемными. Крупные горельефы состояли из нескольких частей, скрепленных каркасом, их фигуры имели, как говорят скульпторы, "большой выброс", отстояли далеко от стен. Влага и резкие перепады температур, обычные в Москве, ослабили и разрушили швы больших скульптур. Выступающие детали, руки святых на фасадах Храма Христа начали отваливаться. Пришлось их в 1910 году срочно реставрировать, укреплять, воссоздавать утраты. Недостающие детали отлили в цинке и выкрасили белилами. Рельефы выглядели темнее стен. Нельзя было повторять просчетов прошлого. Не годился ни природный доломит, ни мрамор, будь то отечественный, будь то самый замечательный из Италии. Воздух Москвы, где проносятся мимо Храма тысячи машин, быстро белый мрамор статуй сделал бы темным, закопченным. А чтобы не дать выступающим деталям со временем свалиться на голову прохожим, их надо было бы покрывать сетками.

(То был не единственный просчет мастеров прошлого. Не оправдала себя гальванопластика, применявшаяся для изготовления врат и крестов. Под тяжестью бронзовых плит каркасы врат покорежились спустя двадцать лет. Кресты пришли в аварийное состояние и также требовали срочной реставрации.)

Всего этого "молодой архитектор" брать в расчет не желал. Он настаивал на итальянском мраморе так горячо, что дал основание заподозрить себя в связи с иностранными фирмами, специализирующимися на изготовлении статуй из мрамора.

Противостояние "молодого архитектора" и скульпторов начиналось без Церетели, занятого Поклонной горой и Петром, еще в конце 1995 года. Желание "молодого архитектора" не совпадало с мнением ваятелей во главе с Юрием Ореховым, не желавших изначально воплощать скульптурные композиции в доломите. Комиссия по художественному убранству приняла первоначальное решение " в качестве материала по изготовлению горельефов утвердить "искусственный камень" с тем, чтобы он гармонировал с цветом мраморной облицовки Храма". В состав комиссии входили известные художники и скульпторы, президенты двух академий — художеств и архитектуры. Назывался искусственный камень декоративитом. К пластмассам не относится. Его делают из природного мрамора, мраморной крошки и пудры со склеивающей массой, применяемой в кораблестроении. Из декоративита с большой точностью отливают копии статуй, которые переносятся с площадей и улиц старинных городов Европы в музеи, поскольку натуральный мрамор не выдерживает агрессии городской среды, выхлопных газов автомобилей, дыма труб. Такой искусственный мрамор применяется в Европе и Америке, в странах с четырьмя временами года. Академии поручалось провести дополнительные испытания камня при разных температурных режимах. Все члены комиссии спустя два с лишним года подтвердили прежнее решение.

С особым мнением выступил один "молодой архитектор". Свои доводы он подкрепил вариантом… контракта с итальянцами на выполнение скульптур из мрамора, который он подготовил за спиной скульпторов. Такая конфликтная ситуация сложилась в начале 1998 года.

Вот тогда "молодой архитектор" обратился через голову своего руководства к мэру Москвы с письмом, желая заручиться его поддержкой. Его подписали вслед за ним множество лауреатов Ленинских и Государственных премий, народных артистов, прославленных кинорежиссеров, сценаристов, реставраторов. Даже глава ассоциации писателей детективного жанра поучаствовал в этой акции. Среди протестантов не оказалось ни одного скульптора. Так в решение специальной проблемы руководитель проектной мастерской вовлек общественность, не знавшую суть проблемы. Вот что прочел Церетели в письме на имя мэра:

"Изготовление и установка скульптурных композиций православных святых, отлитых из пластмассы или иного искусственного материала, станет фальшивкой, имитацией, а не копиями и воссозданиями высокохудожественных произведений. И по существу, будет совершено надругательство над воссоздаваемой православной святыней Храма Спасителя".

Эти доводы подкреплялись поучением Григория Богослова: "Все посвящаемое Богу должно быть естественно и без искусственности. Граница между допустимым и недопустимым в литургическом употреблении вещества происходит там, где вещество теряет подлинность, представляет видимость чего-то другого".

Так конфликт начал разрастаться в громкий скандал, превращаться в противостояние между «верными» и «неверными», между "ревнителями подлинности" и теми, кто не хотел в конце ХХ века повторять заблуждения ХIХ века. "Молодой архитектор" в письме патриарху назвал не согласных с ним "силами зла". Вошел в роль борца со Злом. По словам очевидцев, начинал он работу "крепким молчаливым ново-русским менеджером", готовым строить все, что ему закажут. Спустя два года, начав бороться, "поседел, сгорбился, лицо как-то просветлело, а глаза приобрели несколько фанатичный блеск, слово «подлинность» он произносил со звенящей нотой, а при имени Церетели на его лице возникало выражение раннехристианского мученичества".

Не дождавшись поддержки патриарха и мэра, "молодой архитектор" ударил во все колокола, поступил как революционер, "обратился к народу" через голову своих начальников в средства массовой информации, только и ждавших очередного скандала в "театре времен Лужкова и Синода". Все то, о чем шла речь на совещаниях, выплеснулось на всенародное обсуждение. Снова начали на все лады склонять имя Церетели, снова запестрели сенсационные заголовки, пугающие верующих:

"Халтура!"

"Храм Христа или храм коттеджного типа?"

"Пластмассовый бог"

"Храм Христа оденут в синтетику"

Не дожидаясь конца дискуссии между сторонниками естественного и искусственного камня, наделенный полномочиями главного художника, Церетели отлил из декоративита круглые горельефы святых. И установил их, с согласия патриарха и мэра, на фасадах храма, накануне юбилея Москвы. Тогда это событие прошло никем не замеченное, только специалисты знали, из чего сделаны тондо, круглые горельефы, по цвету ничем не отличавшиеся от беломраморных фасадов. Так бы все и осталось без огласки, если бы не предпринятые "молодым архитектором" бурные протесты.

И закружилась в январские дни 1998 года вокруг белокаменного Храма лютая метель, обжигавшая холодом сердце художника.

"На стенах храма Христа Спасителя стараниями Зураба Церетели установили фигуры святых из пластмассы. Пластик в обычном понимании материал утилитарный. Ну, бутылочки для шампуня, одноразовая посуда. Ну, наконец, крышка для унитаза. Но чтобы святые…"

Вслед за этими новыми обвинениями вспомнили прежние, старые, звучавшие при сооружении Петра, "Трагедии народов", фонтана на Манежной площади: "Странный вкус Зураба Константиновича известен давно. Неведомые зверушки у стен Кремля. Царь, похожий на олигофрена. Картины, на которых краска намазана как масло на хлеб". Помянули всуе недавние расчеты стоимости художественных работ, когда расценки ХIХ века соотнесли с современными расценками с учетом изменившегося курса рубля. И обвинили его в том, что он "торгуется как татарин на рынке, заботясь прежде всего о собственном кармане".

Все эти и другие обвинения инициировались за спиной президента Академии художеств "молодым архитектором". Он сделал свои служебные записки достоянием несведущих в технологических тонкостях публицистов, не знающих, где пластмасса, а где "искусственный камень", что не одно и то же. Мастера культуры, писатели, артисты, музыканты поверили мифу о "пластмассовом боге". Они начали бороться, используя дарованное им красноречие, остерегая отцов города не "брать грех на душу", отдать предпочтение мрамору, иначе "это может быть вторая смерть храма Христа Спасителя".

Но и Зураб в развернувшейся борьбе в те дни оказался не одинок, за его спиной стояли Академия художеств и Академия архитектуры и строительства, сотни художников, победителей конкурса, патриарх и мэр Москвы. Пришлось газетам опубликовать опровержение выдумок о "пластмассовом боге". В том противостоянии впервые за долгое время художники почувствовали, что Академия не умерла, она авторитет в области искусства, с которой должны считаться любители.

Снова наш герой оказался в центре конфликта, связанного с большими деньгами. "Молодой архитектор" стремился не только к «подлинности», но и взять на себя роль генерального подрядчика, раздавать заказы фирмам. К этому времени руководитель одной из четырех мастерских, занятых на стройке, везде представлялся "главным архитектором Храма", хотя таковым являлся директор «Моспроекта-2». Тот самый, что назначил его руководить мастерской со словами: "Ты за все отвечаешь!" Вот он и захотел отвечать за все. Но для этого следовало закрыть двери храма перед Российской академией художеств и ее новым президентом. Поскольку именно Церетели с начала 1998 года начал играть роль главного художника комплекса, выросшего на месте взорванного Храма.

* * *

Никто во время разгоревшейся дискуссии не решил окончательно — из чего же делать скульптуры. Мрамор отвергли. Но и декоративиту не давали ход, выжидая, как поведут себя тондо, отлитые Церетели. Кто-кто, а он знал, что долговечнее всего на свете не мрамор и не искусственный камень, а бронза. На площадях "вечного города" поныне стоят бронзовые статуи, отлитые "рабами Рима". Знал и то, что первоначально предполагалось применить бронзу и на Храме Христа. Но использовали доломит в силу разных причин. Что делать? Эта мысль не давала ему покоя.

— Договорились делать из декоративита. Хорошо, я покупаю завод по декоративиту, я прессе объясняю: хороший, прочный материал. Я две скульптуры уже делаю. Конвейер запускаю. Тут им не подходит декоративит. Говорят, такие легкие получаются скульптуры, что их ветром сдует. Издеваются.

Ладно. Не декоративит — бронза. Еду в Петербург, покупаю завод по бронзе. Уже все, уже сейчас лить будут.

Тут говорят — мрамор. Я могу мраморный завод купить. Я широкий человек. Но так бизнес не делают. Я куплю — они завтра скажут: гранитные скульптуры будем делать. Разорить хотят!

При всем при том не соглашается, когда называют его бизнесменом, потому что во главу угла ставит — искусство. Если оно есть — может купить завод. Если нет — завод не нужен.

— Повторяю, бизнесмена Церетели нет. Почему все думают, что у меня какая-то коммерция? Я действительно этим не занимаюсь. Попытался однажды в Тбилиси. Получил заказ от итальянца на литье и проиграл. Это не мое. Есть вещи, которые я не знаю. Я знаю свою профессию. То, что мне предлагали, было не творчество, а промышленность в чистом виде.

Когда страсти накалились и дело зашло в тупик, Зураб принял неожиданное решение и для академика Юрия Орехова, и для "молодого архитектора". Неожиданное для всех. Раз и навсегда отказаться от искусственного камня, хотя все видели, как долго носил на совещания копию ступни статуи, отлитую из камня. Она служила наглядным пособием в споре со сторонниками мрамора.

Заседавший раз в квартал Общественный наблюдательный совет во главе с патриархом Алексием II услышал весной 1998 года предложение Церетели отлить горельефы из бронзы или латуни.

В наступившей тишине патриарх задал вопрос:

— Впишутся ли бронзовые горельефы в облик храма?

В тот день удивил всех президент и другой академии — Архитектуры и строительства Александр Рочегов. Он вдруг заговорил о достоинствах "портландцемента с наполнителем из естественного камня", которые намного дешевле бронзы.

Стало ясно, у проблемы нет пока решения. Вот тогда, чтобы выйти из тупика, патриарх Алексий II попросил обсудить предложения президентов двух академий специалистам. Это произошло 3 апреля. После чего началось состязание двух государственных академий. Церетели и Рочегову дали гипсовую модель "Царь Константин" и предложили по ней изготовить горельефы к следующему заседанию летом. С тем, чтобы установить их на северном фасаде Храма, сравнить и принять окончательное решение. Церетели взялся все исполнить за свой счет. Рочегов запросил деньги. В чем его поддержал Ювеналий, митрополит Крутицкий и Коломенский, глава комиссии по художественному убранству.

К сроку отлил не одну, а две скульптуры из бронзы, ясно кто.

Ничего у архитектора Рочегова не получилось. Мэр потребовал расторгнуть заключенный с ним договор и вернуть городу "финансовые средства", то есть выделенные ему четверть миллиона рублей. Не знаю, что дальше случилось с деньгами, но крах, который потерпел уважаемый мастер, автор универмага «Московский» на площади трех вокзалов, ускорил его смерть, наступившую после неудавшегося эксперимента.

11 августа президент Российской академии художеств доложил официально в письме "Его Святейшеству Алексию II Святейшему патриарху Московскому и всея Руси", что поручение он выполнил и две скульптуры в "цвете натуральной бронзы" установил на северном фасаде Храма. И просил осмотреть горельефы, дать свое благословение на окончательный цвет бронзы.

Тогда думали придать ей белый цвет, как фасаду.

Через три дня Церетели встречал у входа в академию Алексия II. Ему предстояло развеять сомнение, зародившееся весной: "Впишутся ли горельефы из бронзы в облик храма?" На суд Святейшего предстали "Святой равноапостольный Константин и матерь его, царица Елена". В истории сооружения второго Храма патриарх не раз рубил гордиевы узлы, принимал решения, удивлявшие консерваторов, "ревнителей подлинности". Так было, когда он благословил покрыть купола долговечным металлом под цвет золота. Так произошло и 14 августа. Горельефы в "цвете натуральной бронзы" ему понравились, красить их не рекомендовал. А на докладной Церетели оставил для истории такую резолюцию: "Согласен с представленными образцами, тем более, что и Ю. М. Лужков одобрил".

Так закончилась тяжба с "главным архитектором Храма", договорившегося до того, что "бронза никогда не применялась в православном зодчестве". Хотя на самом деле со времен патриарха Никона — применялась и вне и внутри храмов. А при Петре бронзовая скульптура повсеместно вошла в обиход церкви. Пришлось еще раз "менять коней на переправе", что и произошло в конце 1998 года, когда прозванный одним из священников «Сатана» ушел из Храма.

* * *

Наступивший 1999 год Церетели провел под сводами Собора. Четверть века расписывали Храм во времена Константина Тона. В наш век хватило меньше года. Весной Юрий Лужков поднялся на хоры и сделал первый символический мазок. 20 и 22 августа патриарх АлексийII на стометровой высоте увидел почти полностью расписанный купол. А 24 августа Церетели с артелью закончил все дела в подкупольном пространстве общей площадью 4235 метров, о чем и доложил мэру не без ликования, добавив, что монтажники могут хоть сейчас разбирать леса.

Вторично в истории Москвы академия расписала Храм Христа. Судьба первоначальной живописи, как и всего собора — трагична. Разрушаться она начала сразу после открытия врат. "Тайную вечерю" Семирадского пришлось реставрировать через два года! А затем совсем демонтировать вместе со штукатуркой. На ее месте создали копию. Сырость не щадила ни стенопись, ни картины, выполненные масляными красками на холстах. Она висела клочьями. Системы отопления и вентиляции оказались несовершенны. Толстые восковые свечи закоптили живопись. Электрического света не было внутри. Храм днем и ночью пребывал в полумраке. Лишь солнечным летом можно было увидеть его яркие образы.

Сорок лучших художников царской России годами расписывали собор. И все вмиг пошло прахом в декабре 1931 года. Не стало ни стен, ни скульптуры, ни живописи. Уцелело шесть картин Владимира Верещагина, однофамильца известного баталиста, одна картина Василия Сурикова, еще кое-что. Все вместе — это крошечная доля того, что заполняло пространство собора.

А было множество больших и малых композиций на стенах, сводах, арках, иконостасах, в алтаре, равном иному храму. Трудно сосчитать, сколько было всего. По старым источникам ясно, росписей, картин, икон в храме насчитывалось — тысячи. Значительная часть стен украшалась орнаментом, золотилась листовым золотом 96-й пробы. Художники писали картины тремя способами — на холстах, натянутых на подрамник, на холстах, наклеенных на штукатурку и по сухой штукатурке. Таким образом, под сводами храма образовался громадный музей религиозной и светской живописи на сюжеты, почерпнутые из отечественной летописи и анналов русской истории. На картинах представали не только сцены Ветхого и Нового Завета, но и закладка Успенского собора в Московском Кремле, построение Троицкой лавры в Сергиевом посаде…

В отдельные дни под сводами собора работало 296 художников, вот таким большим оркестром дирижировал Зураб Церетели. Ему нужно было добиться, чтобы все работали в одном духе, одном колорите, одном стиле, подавляя свою яркую индивидуальность, что надо было делать, начиная с себя. Чтобы понять, что сделано, напомню о росписях предшественников, профессоров академии, расписавших два самых больших собора империи — Исаакий и Христа. Наиболее ответственную часть — главный купол — поручили в Москве профессору академику Алексею Маркову, историческому живописцу. Он создал под центральным куполом огромную композицию — триединого Бога в образах Савоафа, младенца Христа и голубя — Святого Духа, парящих в облаках в момент мироздания. Изображение Савоафа в высоту достигает 16 метров.

Как сказано в отчете, изданном в 1886 году, в храме Христа Спасителя художник преодолел огромные технические трудности из-за вогнутости свода, ему приходилось писать в полутьме, лежа навзничь. Помогали шестидесятилетнему художнику три мастера, один из которых, Иван Крамской, не нуждается в представлении. Современные исследователи утверждают, что Марков в силу возраста и болезней мало работал под куполом, куда следовало каждый день подниматься по лесам без механического подъемника. Крамской, заключая контракт, оговорил его условием, что Марков в его присутствии вообще не должен был появляться наверху.

Роспись храма протекала в борьбе поколений, стариков и молодых, представлявших разные художественные направления русской академической живописи первой и второй половины ХIХ века. Соратник Маркова профессор Петр Басин, выполнявший эскизы барабана — пояса главного купола, не закончил начатое дело. У 80-летнего мастера резко ухудшилось зрение. Стенопись его не принял император, ее переделывал молодой художник. Сраженный горем художник умер.

Главный архитектор Тон не сострадал слепоте, более того, как свидетельствует Крамской, даже порадовался чужой беде, добавив при этом, что и третьему ветерану профессору Федору Бруни "не видать работ никогда". Это сказано о художнике, являвшемся ректором Императорской Академии художеств. Ему царь поручил пилоны и паруса главного входа. Выполненную по эскизу Бруни роспись одного их парусов император забраковал. Эта весть сразила художника. Его образы переписали. Так что, как видим, скандалы и личные трагедии разыгрывались под сводами первого храма, как и под сводами второго.

* * *

Как мы видели, на Храме в наш век дважды пришлось менять ведущих архитекторов, руководителей проектной мастерской, выдававшей чертежи храма. В отличие от архитекторов, художники избежали потрясений, потому что Академией управлял доброжелательный и демократичный Церетели. Каждый из трехсот живописцев мог подойти к нему и выговориться, решить проблемы, большие и малые, облегчить свои трудности. Дважды в академии прошли выставки живописцев, претендовавших на роспись храма. Так что все прошло в честной борьбе.

Фронт работ художники получили в сентябре 1998 года. Девять бригад расписывали своды куполов, барабан купола, паруса, ниши, алтарь, иконостас, приделы Александра Невского и Николая Чудотворца. Им предстояло расписать около 20 тысяч квадратных метров стен и сводов. Шесть бригад заполняли искусным шрифтовым орнаментом плоскость стен. Все работали днем и ночью, не считаясь со временем, не взирая на жестокую жару лета. Для художников изготовили лежаки, где они могли, не выходя из храма, отдохнуть.

…На краю дощатого настила в последние дни, лежа на спине, мастер с кистью в одной руке и фотографией пальцев ноги младенца Христа в другой наносил последние мазки, легко прикасаясь к идеально гладкой сфере. На ней было нанесено несколько слоев краски. Стенопись не выдерживает густого мазка. Краски излучают мягкий матовый свет. В них добавили глютин, клеящуюся вытяжку из семян пшеницы, чтобы устранить блеск. Так работали и помощники Маркова, расписывавшие по его эскизам сферический свод. В изогнутой поверхности таилась главная трудность. Нужно было рисовать так, чтобы преодолеть кривизну, сделать изображения прямыми, реальными и в то же время воздушными, светоносными, согласно вероучению — Бог есть свет.

Рукой, прикоснувшись к стене, я ощущал гладкий высохший живописный слой, точнее, несколько слоев. А под ними несколько слоев штукатурки. От ее качества и от прочности зависит долговечность современной росписи. Над головой парил под гривой золотистых волос бородатый Вседержитель с большими глазами, наполненными жизненной силой. Все остальные изображения на своде точно соответствовали тому, что создал Марков. В руках у младенца Христа, сына Божьего, хартия со словом «Логос», объяснению которого богословы посвящают в энциклопедиях страницы текста. В синей туче начертано на иврите наименование Вседержителя — «Элогим», что в переводе с еврейского на русский язык значит «Силы». Это связующее звено между Ветхим и Новым Заветом. Три другие одинаковые слова начертаны на древнеславянском языке: "Свят, свят, свят".

В то время, когда лежавший на спине художник заканчивал работу, на круглом дощатом настиле, равном арене цирка, состоялось радостное событие. На высоту последний раз поднялись Зураб Церетели, Ефрем Зверьков и Дмитрий Жилинский, уместно здесь сказать, исполнившие обет свой пред Богом. Задолго до начала росписи они занимались проблемой воссоздания художественного убранства. Результат налицо. Народные художники СССР и России высоко оценили роспись главного купола.

Кто ее исполнил?

Триста художников получили право расписать храм. Ни один не выразил желания браться за купол.

— А я возьмусь! — сказал Зураб. Его артель поднялась на леса, подведенные под купол. Читаю на пластиковой карточке-пропуске, прикрепленной к камуфляжному костюму бородатого мастера, слова: "Российская академия художеств. Максимов Евгений Николаевич. № 2971". Похожий на полевого командира муж — профессор Суриковского института, правая рука Церетели под сводом главного купола. Шесть лет Максимов работал в православных храмах Греции и Кипра. Расписывал Оптину пустынь. Оттуда дорога жизни привела его сюда, под купол.

Чтобы выполнить задачу со многими неизвестными была изготовлена модель купола в одну десятую величины. Подобный макет был и у Маркова. Кроме макета послужил искусству компьютер, им пользовались, чтобы точно разместить на своде все элементы утраченной композиции, преодолеть кривизну свода. Было еще одно подручное средство — искусно исполненные итальянские репродукции фресок, выполненные Микеланджело в стенах Ватикана.

— Иди, становись фотографироваться! — звал всех, кто поднялся в тот час под купол, Зураб, привлекая ближе к себе Зверькова, Жилинского, Максимова, отца Леонида, художника по образованию, куратора живописцев со стороны патриархии. Окружившим художников журналистам он разъяснял, что церковь, восстанавливая храмы на месте войн и пожаров, никогда не благословляла зодчих слепо копировать утраченное.

То был в жизни стоявших перед объективами фотокамер триумф. Последний раз они могли подняться на высоту, на леса, которые им больше не потребуются. На дощатом настиле, как бывает после премьеры спектакля на сцене, собрались в те минуты все действующие лица: и те, кто играл на сцене, и те, кто создавал спектакль. В этом ансамбле главным режиссером выступал президент Академии. Он поставил грандиозное действо, объединив усилия сотен индивидуальностей. Художники творили, насколько это было возможно в их силах, в одном стиле, одном духе. Им помогали сохранившиеся фотографии. Но их делали не для того, чтобы потомки могли копировать утраты. Нерезкие, черно-белые, они помогали восстановить композиционную схему, и то не всегда. Какого картины и росписи были цвета, какого колорита, — на этот вопрос старые фотографии ответа не давали, как и на другие загадки относительно характера самих образов.

Искусствоведы, побывавшие в Храме, обратили внимание на безукоризненно исполненную живопись купола и парусов "с их легкой воздушной перспективой и головокружительными ракурсами". Они могли впервые сравнить сохранившиеся картины живописцев первого Храма с теми, которые были созданы в 1999 году. И здесь хочу процитировать признание одного из тех искусствоведов, кто не раз высказывался негативно. Он хорошо знал, что прежние росписи не считались вершиной искусства. Их, по его словам, считали «халтурой». И настроился, что увидит нечто подобное в современном исполнении. Но когда вошел под своды Храма, поразился, и у него вырвалось неожиданно искреннее признание: "И вот смотришь на те же Вселенские соборы в храме и на суриковские эскизы к ним и думаешь: "Елки-палки, ведь лучше стало!" То была халтура, а здесь ею не пахнет. Десять лет назад я бы не поверил, если бы кто-нибудь сказал, что я напишу что-нибудь хорошее про академизм. Но выполненной работой действительно можно гордиться".

Если бы в России не сохранилась традиционная академическая живопись, если бы ее убило "актуальное искусство", как это произошло в странах Европы и Америки, то никогда бы не удалось так быстро и хорошо расписать Храм.

На лесах лежали отслужившие эскизы, картоны, шаблоны, цветные полосы. Все это подручные средства, которые помогали воссозданию росписей. Ремесленникам, копиистам, как хотел "молодой архитектор", эту задачу не удалось бы выполнить.

— Мы не могли повторить ошибки прошлого, не хотели несколько раз переделывать росписи и картины, — записал я в тот день слова Церетели. Всех, привыкших к станковой живописи, нужно было приобщить в стенописи, искусству, утраченному при коммунистах, когда ни оной церкви не построили. Мы сделали все возможное, чтобы роспись вышла долговечной, чтобы ее не пришлось реставрировать сразу после нас, как было в прошлом.

И еще сказал он, охотно отвечая на любые вопросы: — Мы полностью воссоздавали то, что было, но в лучшем варианте. Самое трудное было найти объемы так, чтобы росписи хорошо смотрелись снизу. Это удалось. А колорит сейчас лучше, выразительнее того, что было.

Через несколько дней на леса поднялись патриарх Московский и всея Руси Алексий II и мэр Москвы Юрий Лужков. На отметке 43 метра они отвернули символическим ключом гайку. Дав тем самым знак — разбирать леса. Стоя на дощатом настиле, патриарх сказал в микрофон, и слова его прозвучали в громадном зале заключительным аккордом той дискуссии, что началась в дни, когда даже священники публично выступали с заявлениями, что есть у нас дела важнее, чем Храм.

— На фоне созданного замолкает критика. Много говорили, нужно ли строить храмы в наше трудное время. Но было ли на Руси такое время, когда можно было только строить храмы?

Высказался тогда и Лужкова о том, что его больше всего волновало:

— Я убежден, что с возрождением Храма начнется возрождение России.

И закончил ту краткую речь словами:

— Возрождение храма — символ возрождения России!

В те же сентябрьские дни на фасадах устанавливали бронзовые барельефы. Их, как росписи, не придется обновлять после освящения Храма. Бронза вечна. И Храм простоит века, напоминая всем о подвиге художников, совершенном в конце ХХ века у берега Москвы-реки в километре от Кремля.

* * *

Леса под куполом сняли. Стены день за днем освобождались от железной арматуры и деревянных настилов, закрывавших живопись и орнамент. До 2000 года, до Рождества оставалось три месяца. Столько же примерно времени отделяло столицу от выборов мэра Москвы. Лужкову противостояла фигура Павла Бородина, управляющего делами президента. За этими выборами следовали другие — президента России. Но как не похожи были они на те, что прошли четыре года назад, когда весь город покрывали плакаты Ельцина и Лужкова, стоявших рядом. Теперь их разделяла пропасть. В нее и пытались столкнуть того, кто возродил Храм. Перед политологами, технологами выборов встала задача — принизить, очернить одного кандидата в мэры и возвысить другого. Ее решал на экранах первого канала телевизионный киллер, тот самый, что чернил Лужкова и Церетели, представляя их соучастниками в сомнительных земельных операциях в Испании. Подобную задачу в предвыборной борьбе поручили выполнить "молодому архитектору", уволенному за несоответствие "занимаемой должности", проще говоря, за интриги.

И вдруг в разгар избирательной кампании по выборам мэра Москвы этот отставленный от Храма архитектор снова возник перед объективами телевизионных камер и фотоаппаратов в Мраморном зале Центрального дома журналистов. За ним пришли все обиженные, все, кто подписывал письма на имя патриарха и мэра, пытаясь отстранить от Храма Российскую академию художеств. Пресс-конференция называлась "От святости к шоу-бизнесу". Этот тезис обосновывали планшеты, фотографии скульптур, утраченных и воссозданных. Так началась новая кампания травли, когда били по Церетели с расчетом, чтобы заодно очернить Лужкова. Снова чистое искусство смешивали с грязной политикой. Пресс-конференцию попытались превратить в суд над Академией и мэрией. Раздались обвинения, что в Храме произошла "фальсификация исторического наследия", более того, восстановленную живопись и скульптуру требовали "снять и заменить". Досталось и рельефам врат, отлитых из бронзы. Оказывается, их следовало изготавливать методом гальванопластики, не только по технологии безнадежно устаревшей, но и вредной. Слушая эти упреки, можно было бы подумать, что спор имеет отношение только к методам воссоздания, если бы Храму — не противопоставили Большой Кремлевский дворец, реставрированный управлением делами президента во главе с Бородиным, кандидатом в мэры Москвы! Там, оказывается, все как надо, там реставрация происходила в соответствии с российским законодательством. Вот тогда каждому в Мраморном зале стало ясно, что попали они, в сущности, на митинг, где доказывалось, что Павел Павлович Бородин воссоздал творение Константина Тона гораздо лучше Юрия Михайловича Лужкова. Поэтому его и нужно выбирать мэром.

Но, едва начавшись, эта предвыборная кампания захлебнулась. Российская академия художеств 1999 года была другой, чем в 1996 году. Она стала деятельной, активной, уверенной в своих силах, объединенной единой волей. Не той, что три года назад, когда академики отмалчивались, уходили в кусты, не ввязывались в борьбу, считая ее для себя унизительной. Зал заполнили не столько представители СМИ, сколько академики, художники. На одно слово со сцены они отвечали тремя другими из зала. Журналисты оказались свидетелями бурной реакции, которую не ожидали увидеть от почтенных академиков. "Да кто вы такой?" — прокричал "молодому архитектору" вице-президент академии 78-летний Ефрем Зверьков.

— Нигде в народе не осталось бесовской силы, которая против храма, только здесь она сидит. Так смотрите на нее, пресса! — Все смешалось, когда неожиданно с этими словами в зал влетел отец Леонид. В наступившей тишине он доложил собранию, что патриарх никого из участников пресс-конференции защищать Храм не просил.

Да, не похожа была эта пресс-конференция на ту, что прошла в этом же доме в феврале 1997 года, когда в переполненном зале выступал хозяин галереи в Замоскворечье и "современные художники". Тогда каждому слову галериста внимала толпа журналистов, не решаясь перебить или задать нелицеприятный вопрос.

Вслед за тем Академия решила впервые сама бить противников их оружием, устроила собственную пресс-конференцию. Она прошла под девизом "Дискуссии вокруг храма как элемент политической борьбы". На ней все узнали, что главным архитектором, как в Храме, так и в Кремле, Большом дворце, был один и тот же академик Посохин, сидевший рядом с ведущим встречу главным художником Храма…

— Копии не бывают чудотворными, — провозгласил в тот день отец Леонид и пригласил всех, кто хочет узнать истину, в Храм.

— "Мы отдаем Денисова под суд за его компьютерные игры", — пообещал собравшимся Церетели, назвав фамилию "молодого архитектора", что делаю и я вслед за ним. Суд не состоялся. Не такой Церетели художник, чтобы добиваться истины в суде. Истцу и ответчику предложили нарисовать друг на друга карикатуры, которые были опубликованы, когда страсти улеглись.

"Из такой пустой головы даже каменной крошки не сделать", — гласила подпись под карикатурой, нарисованной вспомнившим молодость автором. Он, хочу напомнить, подрабатывал в этом жанре на страницах грузинского «Крокодила». Его Георгий Победоносец поражал копьем змея с головой поверженного "молодого архитектора". То был ответ на карикатуру, где голова Зураба повисла почему-то над воротами Московского зоопарка, к которым он не имел отношения. Нескладные стихи уличали голову, что она съела бюджет Москвы, а всем другим "осталось только облизнуться". Сочинил стихи потерпевший окончательное поражение архитектор, ушедший с тех пор из поля зрения СМИ.

Трагедия повторилась фарсом, как это давно заметил Карл Маркс.

* * *

Еще раз всеобщее внимание Храм Христа, привлек на Рождество 2000 года, когда произошло его освящение. В Рождество 1994 года, как мы помним, заложили первый камень. За пять лет в ХХ веке воссоздали собор, который сооружался в ХIХ веке почти 45 лет. Никакие слова и цифры не в состоянии дать полное представление об этом самом великолепном соборе Русской православной церкви. Золотой купол парит на стометровой высоте. Он шире и выше на восемь метров, чем купол Исаакия. Под ним могут собраться свыше 10 тысяч человек.

За эти пять лет четыре раза Церетели связал свое имя с "большими проектами Лужкова". Как ему удалось не надорвать здоровье, не испортить характер, сохранить жизнелюбие и желание браться за новые дела? Главная трудность для него, как и для всех участников эпопей, связанных с Поклонной горой, Петром, Манежной площадью и Храмом? состояла не в кризисе власти, не в экономической катастрофе, случившейся летом 1998 года. (Она произошла после того, как Церетели назначили главным художником Храма.) Давила атмосфера вражды, нагнетавшейся в эфире главными телеканалами, радиостанциями, средствами массовой информации, враждебными правительству Москвы. Они внушали всем, что "ударное строительство Храма воспринимается значительной частью просвещенной либеральной интеллигенции, как московская городская катастрофа". После таких слов не каждый устоит, а Церетели устоял, быть может, еще и потому, что у него не доставало времени, чтобы смотреть телепередачи и читать газеты.

Златоусты использовали набор испытанных приемов, пускаемых в ход всякий раз, когда Москва начинала новый проект национального масштаба, будь Собор, монумент "Трехсотлетия Российского флота", "Охотный ряд" или памятник Победе. Эта же «общественность» инициировала скандалы, когда возникали неизбежные в любом сложном начинании разногласия, как это случилось, когда дебатировался вопрос, в каком материале воссоздавать скульптуры — мраморе, искусственном камне или бронзе. За эту бронзу Церетели еще скажут спасибо потомки. Он оппонентам отвечал коротко: "Когда мы откроем Храм, вы будете аплодировать".

Так и случилось, когда в августе 2000 года была поставлена точка в истории, опаленной войной 1812 года и оглушенной взрывом 1931-го. В том августе состоялось официальное открытие Спаса. Повторюсь — завещанный Александром I, заложенный Николаем I, построенный Александром II и освященный Александром III, Храм был второй раз воссоздан городским начальником. Один мэр Москвы сыграл роль, которую до него исполняли четыре императора! И в этом ему очень помог герой книги.

Много символов связывают с возрожденным храмом. Все они известны. Но есть символ, который никогда не упоминается в связи с ним. Я связываю Храм с победой людей, плясавших и певших на камнях города другим августом, 1991 года. Можно ли было бы построить Храм, не обратив вспять танки, двинувшиеся на восставшую Москву? Вот эта победа дала Лужкову право отдать команду — за три недели утвердить задание на проектирование и начать работы!

* * *

Заканчивая главу о Храме, хочу задать вопрос — кто виноват в злодеянии, случившемся в декабре 1931 года за несколько лет до рождения Церетели? "Товарища Сталина, — писал главный архитектор Дворца Советов Борис Иофан, — привлекло красивое расположение участка, его близость к Кремлю, его расположение в центре города и у Москвы-реки". Да, вождь выбрал место, отдал приказ — взорвать Храм! Но кто навел злодея на это место? Ведь настойчиво предлагалась пустая Болотная площадь, застроенный лавками Охотный ряд, где теперь гостиница «Москва». Шесть раз собиралась государственная комиссия, не желавшая сносить Храм. И все это время настаивала на своем предложении Ассоциация новых архитекторов. "Храм не представляет никакой ценности", — убеждал правительство лидер этой группы, чью фамилию история забыла. И добился своего. Сообщниками злодеев стали архитекторы.

Устойчивое мнение о заурядности собора родилось задолго до взрыва в умах русской общественности. До Храма наша архитектура следовала образам Древнего Рима. Известный стиль этот называют классическим. Его в Советском Союзе чтили, потому что якобы "этот стиль отражал идеологию молодой революционной буржуазии". Тон вдохновлялся образами Византии. Однако его стиль назвали псевдовизантийским, псевдоруссим — поскольку связывали с монархией. Но стиль чем плох? Оглянитесь вокруг себя, в «псевдорусском» духе застроена с двух сторон Красная площадь, Боровицкий холм, где возвышается над краем обрыва Большой Кремлевский дворец Тона. И это «псевдо»?

Потребовалось столетие, чтобы академика Тона потомки признали выдающимся мастером. Восьмидесятилетнего архитектора принесли к завершенному Храму на носилках. Сил подняться и пройти в собор, которому отдал полвека жизни, у него не осталось. Тон умер, а ему неслось вслед: "Это руссифицированный Исаакиевский собор, гораздо более холодный и мертвый, чем его петербургский образец. Ни Византии, ни Древнего Рима здесь нет", — цитирую "Историю русского искусства", формировавшую вкус поколений искусствоведов. "Крайне неудачное произведение. Точно купчиха в золотом повойнике остановилась напоказ среди Белокаменной". Это слова художника и поэта Тараса Шевченко. Всех беспощаднее советский историк: "Грузное нелепое здание храма Христа спасителя (так у автора — с маленькой буквы. — Л. К.). Как громадная чернильница с блестящей на солнце золотой крышкой купола". Можно составить антологию подобных цитат. Главный искусствовед СССР Игорь Грабарь вывел за черту всю русскую архитектуру второй половины ХIХ века. И ГУМ, и Исторический музей предполагалось взорвать, как Храм.

Почему невзлюбила русская общественность Константина Тона? Не за то, что он немец. Потому, что он был придворным архитектором. Ему отдавал предпочтение непопулярный у общественности российский император Николай I, повесивший пятерых декабристов.

В наше время — тот самый случай. Почему нападали на президента Российской академии художеств Церетели? Не потому, что он грузин, хотя так думать были иногда некоторые основания. А потому, что сложилось о нем мнение, как о "придворном художнике". Ему отдавал пять лет предпочтение мэр Москвы. И он в глазах отдельной части российской общественности не популярен, его назвал "мэром в кепке" покойный губернатор Петербурга, чья шляпа не прикрыла от напастей самый красивый город Европы.

Да, Церетели мастерски дирижировал большим оркестром, сыгравшим под сводами Храма триумфальную симфонию "1812–1991 год". Он и сам исполнил сольные партии, как монументалист отлил кресты и врата, как художник занимался куполом.

Поныне можно услышать "старую песню о главном", что храм "произведение эклектики ХIХ века, уже с момента его окончания показавшееся всем архаичным и нелепым".

Мне так не показалось. Миллионам людей, успевших побывать в нем за минувшие годы, так не показалось.

Кто расписал своды и стены сияющими образами? Не авторы инсталляций и перформансов, не "актуальные художники", творящие из подручных материалов. Художники Храма не разыгрывали самодеятельные спектакли на вернисажах. Не бегали по улицам ради славы, в чем мать родила, по весне, в пору обострения душевного расстройства. На мраморных досках Храма нет названий галерей, эпатирующих публику скандальными выходками. Все сделали подлинно современные живописцы под эгидой Российской академии художеств. Их имена увековечены золотыми буквами под сводами собора. И среди них — имя, которое так часто я называю в книге.

Конец тринадцатой главы

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ ХУДОЖЕСТВ.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ о том, как Церетели избрали президентом Российской академии художеств и о том, что он сделал для нее, чуть было не развалившейся на суверенные академии Москвы и Санкт-Петербурга.

Все государственные академии Советского Союза, подобно Политбюро ЦК партии, делили избранных на две категории. Первую составляли кандидаты в академики, члены-корреспонденты; вторую — действительные члены. Последние, собственно, и являлись полноправными академиками, имели право решающего голоса, получали денежные вознаграждения более высокие, чем члены-корреспонденты.

Членом-корреспондентом Академии художеств СССР Церетели избрали в 1979 году, прошел он в это высокое собрание как монументалист. Он руководил созданным им отделение дизайна, которое представлял долгое время в единственном числе.

Президентом Российской академии художеств, сокращенно — РАХ, после развала Советского Союза художники избрали графика Николая Пономарева, много лет возглавлявшего Союз художников СССР. Родившись в 1918 году, он на шестнадцать лет был старше Церетели. Разница в возрасте не мешала дружбе. Вместе они летали в Америку на презентацию Колумба, в Испанию на открытие памятника Колумбу. Вместе заседали в совете, наблюдавшем за восстановлением Храма Христа.

Последний раз тяжело и долго болевший президент собрал после долгого перерыва Общее собрание в конце 1995 года. У некогда богатой и влиятельной академии не хватало денег даже на то, чтобы оплатить дорогу и командировочные расходы иногородних членов. Даже отремонтировать туалеты в здании президиума, бывшем особняке Ивана Морозова, она не могла. Пол почернел. Стены посерели. Пономарев называл академию "процветающим государством искусств", таким ее видел в идеале. На практике она влачила жалкое существование, брошенная на произвол судьбы правительством новой России.

Отчитываясь, президент помянул о прошедшей в Париже выставке картин московского и петербургского художественных институтов. Рассказал о задуманном музее современного искусства, о другом будущем музее, где бы выставлялись произведения воспитанников академии. Озвучивал, о чем не знали слушатели, идеи друга. Картины в Париж отправили на его средства, оба музея именно он намеревался открыть в Москве. В ту пору Церетели играл роль одного из вице-президентов. А когда Пономарев заболел, то поручил руководить академией самому молодому по возрасту заместителю. Им был шестидесятилетний Зураб Константинович, не обижавшийся, когда старые сотрудники аппарата называли его по имени.

Тогда Церетели все время проводил на Поклонной горе. Сюда в полном составе на автобусах приехали члены президиума, чтобы посмотреть обелиск Победы. Они знали, как этим проектом долго занимались академики Вучетич и Томский со своими помощниками. Все помнили крах, который потерпела группа скульпторов во главе с членом-корреспондентом Академии художеств СССР Юрием Черновым. Красное знамя с профилем Ленина и красной звездой на флагштоке так и не водрузили на холме над Можайским шоссе. Много тогда успели сделать моделей, много отлили в бронзе скульптур, задуманных по проекту покойного Николая Томского. Все пошло прахом. Выбросили на свалку фигуры победителей, рабочих, колхозников и партизан. Новая власть отреклась от Ленина и красных знамен.

И вот теперь начатое академиками дело заканчивал неожиданно для многих Зураб Церетели. В полном составе президиум поднялся на Поклонную гору, чтобы поддержать вице-президента, когда началась кампания травли "Трагедии народов". Всем композиция понравилась, в том числе двум известным скульпторам Льву Кербелю и Юрию Орехову. Результатом экскурсии на заснеженный холм стал протест Российской академии художеств, направленный в инстанции, решавшие судьбу композиции. Никто тогда с мнением Героев Социалистического Труда, лауреатов Ленинской и Государственной премий, академиками и профессорами не посчитался.

Академики составили коллективный протест и когда пытались демонтировать Петра. Текст долго редактировали, подготовили два варианта, мягкий и жесткий, обсуждали, какой принять. Выбрали непривычный, жесткий: "Президиум Российской академии художеств выражает недоумение и возмущение по поводу злобных выпадов против художника и протестует против продолжения этой кампании в средствах массовой информации".

Эти средства проигнорировали протест, под которым стояли подписи десяти членов президиума во главе с Николаем Пономаревым, утративших "связи с общественностью". Письмо никто не опубликовал, что лишний раз доказывало, как низко пал авторитет, некогда высоко поддерживаемый партией и правительством.

Когда Николай Пономарев умер, членам президиума, где, как писали, "время остановилось", предстояло избрать исполняющего обязанности президента. 21 апреля 1997 года дворец на Пречистенке привлек всеобщее внимание. Выбор академики сделали в пользу Церетели. Хотя в кулуарах называли другие имена и фамилии, ласкавшие русское ухо. Многим именитым художникам России он казался "чужаком и нуворишем", они опасались, что "академия станет придатком его империи", о чем писали газеты без ссылки на источники. А заявление о готовности взять на себя обязанности президента и спонсора "вызвало бурю эмоций".

— Я первый вице-президент и должен был быть президентом. Но, поскольку я сейчас нездоров, Зураб назначен временно исполняющим обязанности президента, — говорил в те дни Лев Ефимович Кербель. Ровесник Октябрьской революции, чей день рождения падает на 7 ноября, в свои годы крепко держит резец. Его белокаменная композиция матери-Родины, оплакивающей погибшего солдата, установлена в Зале памяти на Поклонной горе. Его Петра-работника отлили из бронзы и подняли на пьедестал в Измайлово. Память у него крепкая. Не забыл мастер, как давным-давно его "первый ученик" Эрнст Неизвестный, которому, уехав в командировку в Китай, доверил слепить с собственного эскиза монумент — "выдал конечный результат за собственный".

Накануне выборов президента Российской академии художеств в ноябре 1997 года в популярном еженедельнике я прочел такие его признания:

— Рядом со мной померк однажды даже Леонардо да Винчи. Помню, была у меня выставка в итальянском городе Турине. В одном зале висели его работы, в другом — мои. На мои работы ходило смотреть гораздо больше народа.

— Художественная интеллигенция меня знает, и мне сказали, что с днем рождения меня будет поздравлять весь Военно-Морской флот, я ведь участвовал в операциях Северного флота.

По-видимому, больше всех ваятелей Советского Союза сделал Лев Ефимович для утверждения на земле идей коммунизма. Ему доверили снять посмертную маску со Сталина. Его монументальный Маркс непоколебимо стоит напротив Большого театра. Никто на глыбу больше не посягает. Большая фигура Ленина возвышается над Калужской площадью. Это последний памятник, установленный вождю в СССР. Сколько их было? Лишь в одном городе страны памятник Ленину работы Кербеля демонтировали. В остальных 76 городах они стоят на прежних местах. И сегодня вылепил бы он череп Ильича, "удивительной красоты", по его словам, Ленина по сей день считает "величайшей фигурой". Это обстоятельство могло в прошлом сыграть решающую роль на предстоявших выборах президента РАХ, несмотря на аналогии с Леонардо да Винчи. Но время Льва Ефимовича, даже при поддержке "всего Военно-Морского флота", ушло вместе с теми, кто покинул Кремль.

Кто еще мог реально претендовать на роль президента Российской академии художеств? В прошлом не раз ими становились главы Союза художников СССР. Роль первого лица в Союзе художников России играл и поныне исполняет Валентин Сидоров, живописец, заслуживший известность и награды пейзажами средней полосы России. Живущие в этой полосе академики с радостью проголосовали бы за своего собрата. Но не все живущие в Москве академики их бы поняли, потому что у них на глазах исчезли странным образом принадлежащие им магазины процветавшего Художественного фонда СССР, салоны, выставочные залы, художественный комбинат в Мытищах. Даже поликлиника художников попала в чужие руки. Где гарантия, что недвижимость Академии при таком управлении не уйдет в том же направлении?

Называлась в кулуарах кандидатура Юрия Орехова, скульптора, автора памятнику Лескову в Орле. Его белого мрамора портрет Брежнева попал на кладбище советской скульптуры, на задворки Центрального дома художника. Но признаны шедеврами Петр Первый, Бах, Гендель, Гете. Незадолго до скоропостижной смерти он рассказывал, что живет по заповеди матери: "Бог подарил тебе день, а ты успей сделать добро ближнему, тому, кто с тобой рядом". Добра успел сделать много. Уговорил дирекцию Русского музея разобрать деревянный ящик, укрывавший долгое время демонтированную с площади статую Александра 111 работы Трубецкого. Пообещал своими руками заколотить ящик, когда изучит это гениальное творение. С тех пор статую могут увидеть в Петербурге все. Мечтал, что его Пушкина установят в Париже на набережной Сены возле Александровского моста. Ему нашли место в Австрии. Юрий Орехов в те дни возглавил большую группу скульпторов, воссоздававших горельефы Храма Христа. Это дело у него хорошо получалось. Но сможет ли Юрий Орехов в 70 лет поднять Академию? Такой твердой уверенности ни у кого не было.

— Положение крайне тяжелое. Церетели предложил помочь по всем проблемам: образованию, творчеству, выставкам, изданию книг, он берется профинансировать и как-то это реализовать. Другого пути сейчас просто нет, — публично заявил исполняющий обязанности главного ученого секретаря президиума академии искусствовед Владимир Сысоев. Судя по этим словам, он видел "другие пути" решения проблемы, не будь столь "крайне тяжелым" положение, которое брался "профинансировать и как-то это реализовать" Церетели. Лидера с идеологической программой в его лице он не видел.

Но другой кандидатуры у президиума, где главный ученый секретарь по положению играл ведущую роль в предвыборной агитации и кулуарных разговорах, — не нашлось при всем желании. Владимир Сысоев занимал должность, которую прежде в академии исполнял здравствовавший тогда его престарелый отец. Сысоев-младший занял руководящее положение в Российской академии художеств, словно по наследству. Имена отца и сына не попали в художественные энциклопедии. Ничего выдающегося Сысоевы не сотворили, числились по разряду искусствоведения. Но их фамилию хорошо знали и помнили участники проработок, которые устраивала партия со времен Сталина. Еще тогда молодой Петр Сысоев выступал с докладами, звучавшими как приговоры для тех, чьи фамилии попадали в озвучиваемые им проскрипционные списки. Их составляли на Старой площади с подачи партийного бюро академии.

Фигура Сысоева-отца маячила в затоптанных коридорах, когда за длинный стол садились члены президиума на очередное заседание. Сколько лет управлял он кораблем, стоя за спиной капитанов? Здравствуют в Москве художники, которые не забыли тот день, когда ученый секретарь академии читал на собрании в Камерном театре постановление ЦК о «формалистах». Многие замечательные мастера, помянутые в том постановлении как формалисты, выпадали автоматически из художественной жизни. Им закрывались дороги везде — на выставки, в музеи, редакции творческих журналов, их изгоняли с кафедр институтов.

Когда звонили из ЦК и сообщали, что фельдсвязью отправили очередное партийное решение, взволнованный Петр Сысоев предупреждал сотрудников аппарата, чтобы они никуда не отлучались и готовы были принять "важнейшие документы". В день смерти секретаря ЦК по идеологии, которого вся Москва называла "серым кардиналом", главный ученый секретарь явился на службу разбитый горем, словно у него умер кто-то из родных. На участливые вопросы работников аппарата, что случилось, ответил:

— Как, вы не знаете? Суслов умер!

Петр Сысоев весной 1997 года здравствовал. Но отошел от дел, передоверив их сыну. Кого они прочили в президенты? Точно знаю — не Церетели.

Лев Ефимович Кербель называл себя публично "первым вице-президентом", но такой должности в штате академии не значилось. Но даже если бы "первый вице-президент" был абсолютно здоров, его бы не избрали главой академии.

Лишь у Церетели был не только реальный план выхода из "затяжного кризиса", о чем он сказал в программном заявлении. Но и возможности осуществить этот план ОРГАНИЗАЦИОННО причем, не только своими средствами. В Москву позвал его президент России. Покойный Пономарев полгода пытался попасть на прием к президенту России, так и не нашедшего для него времени. А перед Церетели открывались двери самых высоких кабинетов. Почти каждый день он виделся с мэром Москвы на стройках, совещаниях, да и после службы их встречи не прекращались, что ни для кого не было секретом.

Выборы состоялись. В протоколе заседания появилось решение: "Поручить исполнение обязанностей президента Российской академии художеств до очередной сессии вице-президенту Зурабу Константиновичу Церетели. С правом первой подписи на финансовых документах". Это произошло в дни, когда над головой Церетели и Петра не рассеялись грозовые тучи и судьба монумента все еще висела на волоске. Его пытались перерезать властные силы и в Кремле, и в "Белом доме", боровшиеся с мэром Москвы.

Очередная сессия академии намечалась в Москве по случаю 240-летия со дня основания, через четыре месяца. Но было не ясно, доживет ли она вообще до этого юбилея. Российской академии художеств грозила реальная опасность развала по примеру Союза художников СССР. В правительстве этому акту вряд ли бы воспрепятствовали. Все могло случиться по правилам игры победившей демократии. Большинство академиков принимает решение — значит, так тому и быть! Не получая финансовой поддержки из Москвы, академики Петербурга начали поговаривать о том, чтобы провозгласить столь модный тогда суверенитет, стать снова Санкт-Петербургской академией художеств, как это было при императорах. А Москва, мол, пусть создаст свою академию. Примеры такие наличествовали в разных странах. Так, королевские академии художеств существовали и в Мадриде, и в Барселоне.

Программу Церетели назвали в прессе "поисками утраченного времени". Он не уставал говорить, что академия должна снова стать высшим учреждением в области "трех знатнейших искусств", играть прежнюю роль в распределении государственных заказов, которая ей отводилась в пору расцвета. Но под расцветом подразумевал не времена вождей, а времена при императорах в царской России.

Будь его воля, он бы Академию снова назвал императорской. Этого сделать не мог. Но Устав императорской Академии художеств извлек из архива, велел реанимировать все существенные положения, которые из него убрали при советской власти, в том числе — открытое голосование при выборах новых членов. Герб царской академии снова появился на фасаде, дипломах, бланках Российской академии художеств, сокращенно — РАХ.

Во дворце, куда на правах исполняющего обязанности президента каждый день после полудня появлялся Зураб, Академия художеств СССР обосновалась в 1948 году. В этом красивом особняке до революции Иван Морозов покупкой картины Сислея "Мороз в Лувесьенне" начал собирать новейшую французскую живопись. Через несколько лет в его коллекциии насчитывалось 250 картин Гогена, Ван-Гога, Ренуара, Сезанна, Матисса, Пикассо. По словам современников, поток картин между Парижем и Москвой принял "фантастические размеры". Морозов не отдавал предпочтение отдельным мастерам, а покупал и помещал в залах собственного дома картины всех современных выдающихся живописцев Франции. Ни один частный коллекционер Европы не тратил столько средств на живопись, как этот московский мануфактурист, наделенный природой отменным вкусом. После 1917 года его собрание было национализировано и получило название Второго музея новой западной живописи.

Первым подобным музеем назвали национализированное собрание Сергея Щукина, покупавшего во Франции картины по принципу: "Если, увидев картину, ты испытываешь психологически шок — покупай ее". Этот русский купец не только любил, но понимал живопись лучше иных художников и искусствоведов. Из его дома сбежал Илья Репин и больше никогда не появлялся в нем, после того как увидел картины Матисса, самые любимые Щукиным.

Оба собрания объединили в 1929 году в Музей новой западной живописи. Тогда картины Щукина переместили на Пречистенку. После войны в 1948 году музей шедевров мирового класса ликвидировали. Коллекцию поделили между Эрмитажем и Музеем изобразительных искусств. Тогда началась "холодная война" и вместе с ней борьба "с низкопоклонством перед Западом". В той войне погиб в Москве замечательный Музей новой западной живописи.

В опустевший дворец Ивана Морозова въехала воссозданная Академия художеств СССР. Основанная в Санкт-Петербурге в 1757 году Иваном Шуваловым как "академия трех знатнейших художеств", она испытала удары Октябрьской революции. Академия получила при Екатерине II статус императорской, то есть государственной, ее финансировала казна. Это высшее художественное учреждение России играло несколько важных ролей. Не только обучало с младых лет рисовать, писать картины на библейские и классические сюжеты. Но и распределяло государственные заказы, присуждало звания, дававшие привилегии, руководило художественными проектами на всей территории Российской империи.

В ее истории произошел кризис в годы великих реформ и отмены крепостного права во второй половине ХIХ века. Тогда группа воспитанников во главе с Иваном Крамским взбунтовалась, разорвала отношения с академией, не желая больше писать картины на традиционные сюжеты. Этот конфликт поколений и мировоззрений разрешился в 1890-х годах. Тогда произошла реформа Академии художеств. В нее вернулись на правах профессоров прежние бунтари, члены "Товарищества передвижных художественных выставок", такие «передвижники», как Илья Репин. В академии ведущие позиции заняли художники критического реализма.

Живописцы и скульпторы, избранные в академию, получали в императорской России высокое общественное положение. Академику даровали чин действительного статского советника, что соответствовало на военной службе званию генерала. Руководили Императорской академией художеств члены царской фамилии. Революцию 1917 года в октябре академики-реалисты встретили без энтузиазма в отличие от авангардистов, вставших под красные знамена с верой в светлое будущее.

Советской власти Императорская Академия художеств была не нужна, она ее упразднила. Регламентировал художественную жизнь ИЗО — отдел изобразительных искусств народного комиссариата просвещения, где главенствовали художники левых течений, сбросившие реалистов с "корабля современности". Так называемая "генеральная линия партии" в области искусств не представляла некую прямую линию. Она гнулась и выгибалась по воле Сталина.

После одного из таких изгибов игравший роль придворного живописца и портретиста ученик Репина Исаак Бродский восстановил Академию художеств на правах высшего учебного заведения. Тем самым он воссоздал традиции мастерских бывшей императорской академии. Сделать это в начале 30-х годов было сравнительно легко, так как не все преподаватели рисунка, живописи и композиции эмигрировали и умерли.

А после очередного резкого изгиба генеральной линии в 1948 году была воссоздана Академия художеств как высший научно-творческий центр художественной жизни СССР. Единственным направлением искусства был признан социалистический реализм. Как раз тогда началась борьба с "низкопоклонством перед Западом", «формализмом». Развернулась травля талантливых мастеров, не желавших следовать официальным курсом. Партии понадобилось орудие для борьбы с инакомыслящими, преследования так называемых космополитов. Им стала Академия художеств СССР. Эта борьба свелась к тому, что все музеи страны подверглись варварской чистке. Из залов выносили картины тех художников, которые попали в проскрипционные списки искусствоведов. Художников начали делить на «наших» и "не наших". К числу последних отнесли почти всех русских живописцев, эмигрировавших на Запад. Их имена нельзя было даже упоминать в учебниках по истории искусства. В этот же список попали художники всех новых и новейших течений ХХ века на Западе, за исключением тех, кто состоял в рядах компартий или помогал им деньгами. К ним, например, отнесли Пикассо, члена французской компартии, ее спонсора.

Церетели, став президентом, узнал, что замечательный русский художник Григорьев после смерти завещал свои картины и принадлежавший ему дом в Италии Академии художеств СССР. Две его картины украсили залы выставки Российской академии художеств в 2001 году. Но во времена тоталитаризма академия гордо отказалась от бесценного дара эмигранта. Вернувшиеся в страну картины попали в провинциальный музей.

Академии вернули право регламентировать художественную жизнь: распределять государственные заказы, проводить выставки, конкурсы, награждения, выдвигать на соискание высших премий, почетных званий, ходатайствовать о наградах, присваивать ученые степени кандидатов и докторов наук в области искусства. В ее ведение передали многие художественные институты государства, где бы они ни находились, будь то в Москве или в Тбилиси. Поэтому попал под колесо истории выпускник Тбилисской академии художеств Зураб Церетели. Как мы знаем, прибывшая из Москвы комиссия Академии художеств СССР во главе с вице-президентом академии Серовым сняла с защиты представленную им картину. Она показалась ему слишком яркой, импрессионистской. Пришлось писать "Портрет спортсмена". В дни, когда я пишу эту главу, картину нашли и вернули за деньги автору. На холсте господствуют холодные синие и серые цвета, только потому, что выпускник и его профессор опасались, как бы красные и желтые краски не подвели на экзамене еще раз.

Первым возглавил возрожденную академию Александр Герасимов, профессор художественного института имени Репина, автор картины "Сталин и Ворошилов в Кремле". Она была известна со школьных лет каждому в Советском Союзе, так как размножалась миллионными тиражами всеми известными полиграфическими способами. Эта картина считалась шедевром искусства социалистического реализма.

— Меня спрашивают, что я хотел изобразить, кода писал картину "Два вождя". Знаю, что некоторые остряки называют ее "Два вождя после дождя". Я хотел в образе Иосифа Виссарионовича и Климента Ефремовича на прогулке в Кремле изобразить совсем иное, нерушимый союз партии и армии. Сталин — это партия. Ворошилов — это народная армия. Так и понимать надо мою картину, отечески разъяснял студентам идейное содержание своей картины Герасимов. Без идейного содержания искусства быть не могло.

Запомнился Александр Герасимов не только остротами, но и отчетными докладами, которые стенографировались на собраниях художников, внимавших каждому слову любимца Сталина и Ворошилова:

— Враги народа, троцкистско-бухаринское охвостье, агенты фашизма, орудовавшие на изофронте, пытавшиеся всячески затормозить и помешать развитию советского искусства, разоблачены и обезврежены нашей советской разведкой, руководимой товарищем Ежовым. Это оздоровило творческую атмосферу и открыло пути к новому подъему энтузиазма среди массы художников".

В годы террора арестовали авангардистов из круга Казимира Малевича, ему самому пришлось хлебнуть горя, уйти в тень, умереть в нищете и забвении. Но репрессии в кругу художников не стали такими массовыми, как среди писателей. Не исключено, что именно Александр Герасимов прикрывал их широкой спиной, играя роль отца большой семьи.

— Чего шумите, все равно будет, как я сказал. Зайду к Клименту Ефремовичу, попьем чайку, и все без вас решим, — подавлял он такими словами "бунт на корабле", которым управлял много лет. Только на первом учредительном съезде Союза художников СССР, состоявшемся после смерти Сталина, Герасимов лишился былой власти.

— Вы еще вспомните время, когда за моей спиной, как у Христа за пазухой, жили, — говорил он на прощанье собратьям по цеху, не избравшим его на съезд делегатом. И партии он больше оказался не нужен, как бывший любимец Сталина.

Пришлось Герасимову сложить с себя полномочия президента Академии, передав власть живописцу профессору института имени Репина Борису Иогансону. Идейного содержания в его картинах было так много, что оно выплескивалось через край. В числе первых лауреатов Иогансон получил Сталинскую премию в 1941 году за картины "Допрос коммунистов" и "На старом уральском заводе". Еще одну Сталинскую премию присудили ему за "Выступление В. И. Ленина на 3-м съезде комсомола".

Третьим президентом избрали академики не раз помянутого мной Владимира Серова. Этот ученик Исаака Бродского унаследовал от наставника в аспирантуре не только мастерство, но приверженность "историко-революционному жанру". За картину "Ленин провозглашает Советскую власть" получил Сталинскую премию. Все другие творения, принесшие ему прижизненную славу, связаны с "произведениями высокой идейности". Она сводилась к возвеличиванию все той же власти в поднятых пропагандой на щит картинах "Декрет о мире", "Декрет о земле", прямым ходом из мастерской попадавших в Третьяковскую галерею. В годы правления Серова академию художники звали «серовником».

После Серова академией шестнадцать лет управлял Николай Томский, талантливый скульптор. Его правление падает на времена Брежнева, период «застоя». Он стал первым президентом, Героем Социалистического Труда. При жизни вождя Томский пять раз(!) удостаивался звания лауреата Сталинской премии, начиная с 1941 года. Тогда отметили памятник Кирову в Ленинграде. От этой вехи прямая дорога привела к Ленину, памятникам вождю в Берлине и Ташкенте. В Москве установили его Гоголя и Кутузова, правительство утвердило проект памятника Победе в образе Красного знамени, осеняющего триумфаторов. Томский занимался проектом памятника в честь 50-летия Октябрьской революции на Манежной площади. Тогда в скульптурной мастерской постаревшего Николая Васильевича появился Зураб Церетели, запомнивший, что президент любил яблоки и угощал ими. (С яблоком в руке, угощая ими, садится Церетели в машину, чтобы ехать в президиум РАХ. Но темы, волновавшие Томского, не повлияли тогда на творческие пристрастия любителя яблок.)

Академия как флюгер улавливала ветры политических перемен. Во времена Горбачева, "плюрализма мнений", президентом избрали Бориса Угарова, профессора института имени Репина. И за ним значатся полотна, "раскрывающие суровый пафос революционных событий", вроде картины "За землю, за волю". Писал он на тему минувшей войны, блокады. Государственную премию получил за «Возрождение», картину о послевоенной жизни.

Со времен демократии, кабинет президента впервые занял график, Николай Пономарев, можно сказать, фигура далекая от высокой идейности. Ему в заслугу вменялось "поэтически окрашенное теплым, сердечным отношением восприятие природы и повседневной жизни простых людей, тонкость колорита". Государственную премию получил за темперу "На Дону".

И вдруг весной 1997 года в кресло, где сидели все эти фигуры, сел бывший студент Тбилисской академии художеств, чей диплом снял с защиты Владимир Серов, президент академии в 1962–1968 годах. Не удалось ему и его приверженцам отбить у Зураба страсть к ярким краскам, полыхающим цветам, утрированной натуре, где не оставалось места вождям и революционерам, передовикам производства и труженикам полей.

Как не похожи его картины и монументы на те, за которые удостоились высших наград президенты Академии художеств СССР, начиная с Александра Герасимова. Впервые в кабинет президента Академии вошел художник, не побывавший пред голосованием на Старой площади на собеседовании с секретарем ЦК по идеологии. Будь ЦК на прежнем месте, вряд ли бы прошел Церетели через это чистилище.

Как не похож открытый, пульсирующий энергией, дружелюбный Церетели на застегнутых на все пуговицы предшественников!

Сразу после избрания, он сказал агентству ИТАР-ТАСС, что академия должна пополниться талантливыми художниками разных поколений, а выставки академии пройдут не только Москве, но и в Париже. Пообещал к грядущему 240-летию издать трехтомник "Истории Российской академии художеств" и организовать выставку.

Но все это частности. Главное состояло в том, что и. о. президента задумал реформу, подобную той, что произошла в ее стенах в конце ХIХ века, когда в нее вошли лучшие «передвижники». Академию, как Россию, предстояло «перестроить». Иначе бы в ХХI век она не вошла.

За академией утвердилась недобрая слава цензора, надзирателя, воинствующего борца за принципы социалистического реализма. Она сыграла незавидную роль не только в 1948 году, но и в декабре 1962 года в Манеже. Тогда Хрущев разругал картины, не укладывавшиеся в его представление об искусстве. Все тот же Серов, президент Академии художеств СССР, когда все руководители вышли из зала, воскликнул: "Мы победили!" Подразумевая под этим триумфом, что после выволочки, устроенной главой партии Эрнсту Неизвестному, Борису Жутовскому, Элию Билютину, таким как они художниками придется и дальше оставаться в тени. То есть пребывать в рядах непризнанных, на обочине официального искусства, без заказов, выставок в престижных залах, монографий о творчестве, без трибун в художественных журналах, без творческих командировок по стране и поездок за границу.

За черту искусства выводился не только весь авангард второй половины ХХ века, но даже те картины, которые собрали Морозов и Щукин. Их коллекции после закрытия Музея нового западного искусства свезли в подвалы Музея изобразительных искусств и не показывали. Картины разделили судьбу запрещенных цензурой книг, заключенных в так называемые спецхраны.

— Кто был против Матисса и Сезанна? — Академия! Там были реакционно настроенные люди, прихлебалы разные, — так отвечала на вопрос о советской академии в дни недавнего юбилея директор Музея изобразительных искусств Ирина Антонова.

Такое положение сохранялось до 1974 года. Директор музея готова была уйти в отставку, если бы и дальше не позволили выставить томившиеся в заключение свыше четверти века полотна великих французов. Подумать только, искусствоведы-академики считали картины Ван Гога, Гогена, Ренуара, Сезанна, Матисса недостойными висеть рядом с картинами западноевропейских художников. Даже когда в двух залах с большим трудом удалось развесить часть коллекции, то и тогда дирекцию упрекали в безыдейности. Один из академиков, по словам Антоновой, походил по этим двум залам, а потом между ним и директором музея состоялся нелицеприятный диалог:

— Не надо Сезанна выставлять!

— Вы питаетесь Сезанном, по вашей живописи это видно!

— Мне, художнику, можно, а публике нельзя…

Академия художеств СССР выступала против того, чтобы Москва и Париж обменялись выставками искусства 1900–1930 годов. Тогда из небытия появились на свет заклейменные тавром «формалисты» Кандинский, Малевич, Филонов, русский авангард, украшавший лучшие музеи мира. Впервые под крышей одной выставки в Москве появились классики социалистического реализма, удостоенные всех мыслимых наград, такие как Александр Герасимов, Борис Иогансон, и те живописцы, чьи имена вычеркнули из жизни, учебников, а картины их не выставляли, упрятали в подвалы. То были уехавшие из страны художники, эмигранты, жившие на Западе, и "внутренние эмигранты", которых причислили к «формалистам» — Марк Шагал, Александр Тышлер, Роберт Фальк, обруганный Хрущевым в Манеже.

Выставку "Москва — Париж" посетил Леонид Брежнев, не отличавшийся агрессивностью Никиты Хрущева. Он осмотрел экспозицию, не высказывая эмоций перед «формалистами» двух стран. Но когда дошел до картины Александра Герасимова "Ленин на трибуне", дальше не пошел, попросил стул, сел, долго смотрел на стоящего над толпой на фоне алых замен вождя. Глаза его увлажнились. Эту картину он понял моментально и прочувствовал.

Его соратник в Политбюро, секретарь по идеологии Суслов в кабинете на Старой площади долго разглядывал верстку альбома "Илья Глазунов", заполненного репродукциями картин на темы давнего прошлого Руси и иллюстрациями классиков русской литературы. Пролистал страницы и задержался на рисунках романа Мельникова-Печерского. Долго их рассматривал, после чего решил судьбу альбома, обреченного на казнь цензорами, приказавшими рассыпать набор перед выходом альбома в свет. А автору иллюстраций признался: "Я, глядя на ваши рисунки, словно побывал на родине, Волге". Картины и рисунки Ильи Глазунова Суслов понял и прочувствовал.

Попав в Манеж, Хрущев, где ему продемонстрировали картины "лианозовской группы", ничего не понял и пришел в ярость, выместив ее на стоящих возле холстов авторов и "организатора гнезда формализма", Элия Белютина.

— Послушай, Элий, — учил его в молодости Павел Кузнецов, изгнанный из профессуры за формализм, — значит, цвет — это как звук скрипки. Понимаешь? Ты его чувствуешь, видишь? Цвет надо как музыку слушать.

Не каждому это дано, не каждого научили слушать музыку, которую играют в Большом зале консерватории, чувствовать цвет в залах, где выставлены картины импрессионистов в Музее изобразительных искусств. Понимал, как утверждают мемуаристы, живопись Юрий Андропов, не нуждающийся в представлении. Об Академии художеств он высказывался в стенах дома на Лубянке, в изложении своего заместителя, ведавшего культурой, так:

— Три направления сейчас есть в культуре и живописи: антисоветчики типа Рабина, который, не стесняясь, говорил в кабинете, что, мол, будем бороться с коммунизмом и советской властью. Есть Академия и Союз художников — это мелкобуржуазное искусство, искусство ХIХ века, которое не имеет отношения к нашей действительности, и, соответственно, перспективы. И есть советские художники, — к которым он отнес "лианозовскую группу", где исповедовали цвет, как звук, живопись, как музыку.

Не поняли картины этой группы люди, которые не пошли смотреть запрещенные во времена Хрущева картины, когда их решила показать во время перестройки новая власть во главе с Горбачевым. Побывавший в Манеже секретарь ЦК по идеологии Александр Яковлев тогда сказал доверительно:

— Элий Михайлович, вы заметили, все постановления партии по искусству всегда обращены против живописи и музыки. Знаете почему? А потому, что живопись и музыка связаны с духовной свободой человека.

Эту свободу душили десятки лет идеологи Старой площади и искусствоведы Академии художеств СССР. Поэтому обходили ее за версту художники, которых она не принимала в свои ряды спустя полвека после воссоздания.

— Быть членом Академии во времена Александра Герасимова представить себе не могу! Это было ханжеское и чудовищное заведение. (Цитирую Бориса Мессерера, главного художника Большого театра. Его и Ирину Антонову избрали в Российскую академию художеств в 1998 году.)

Заданную изначально карательную, директивную роль академия исполняла до конца советской власти. Она не пускала на свой порог всех тех, кого выводила за черту искусства. Семь раз при тайном голосовании отвергалась кандидатура Ильи Глазунова, баллотировавшегося в члены-корреспонденты. Последний раз это случилось в 1995 году, когда в Москве успешно действовала созданная им Всероссийская академия живописи, ваяния и зодчества. Даже за одно это ее бессменный ректор достоин был чести войти под своды высокого собрания, стать его членом. Событиями общественной жизни становилась каждая выставка художника в московском и питерском Манежах, когда к их дверям тянулись длинные очереди. За бортом Академии оставались многие современные художники, чьи картины выставлялись в лучших музеях мира, пользовались большой популярностью.

Тотчас после того, как Церетели поручили исполнять обязанности президента, по ее коридорам задул свежий ветер. На втором этаже давно не ремонтировавшегося дома открылась выставка, прежде немыслимая в этих консервативных стенах. Она называлась "Гармония контрастов. Русское искусство второй полвины ХХ века". Ее сочли «сенсационной». Под одной крышей собрались 215 художников, представивших 500 работ. Но дело было не в цифрах, такие большие выставки и прежде открывались на Пречистенке в залах, где когда-то царили импрессионисты, привезенные в Москву из Парижа Иваном Морозовым.

Впервые в современной истории России, на памяти живущих, о чем с удивлением писали рецензенты, в "границах одного зала демонстрируются «левые» и «правые», Зураб Церетели и Оскар Рабин, Дмитрий Налбандян и Владимир Немухин, Гариф Басыров и Таир Салахов". В этом же ряду имен оказались лидеры подпольного искусства Эдуард Штейнберг и Дмитрий Краснопевцев.

Оскар Рабин выступал против коммунизма. Дмитрий Налбандян писал портреты главных коммунистов. Такие пары можно было составить из участников выставки. Все не забыли, как между ними разгорались яростные схватки. Художники себя видели по разным сторонам баррикад, которые воздвигала между ними Академия. Одних показывали на выставках, других тайком вывозили на Запад, в качестве вещественного доказательства протеста советскому строю. Этот протест ценился больше, чем само искусство, которого могло и не быть на холстах.

На той выставке встретились художники, которые при всей разности школ, взглядов, рисовали, писали картины, пейзажи и натюрморты. А не, отбросив кисти и краски, занимались самовыражением, скандалили на вернисажах.

Стало ясно, никто больше не ценит искусство за идейное содержание или только за то, что им интересовалась госбезопасность. Исчезли былые привилегии членов Союза художников СССР. Они выступали на передний план при распределении заказов и скудных материальных благ между членами и не членами официального творческого объединения. Стало очевидным, былыми противоречиями можно пренебречь и выставляться под одной крышей. То был решительный шаг на пути к реформе Академии, где приоритетом становилось само искусство.

* * *

Когда открыли памятник Петру и "Охотный ряд", две горы упали с плеч. Церетели начал готовить Общее собрание. Провести его решил в Санкт-Петербурге, где 240 лет назад Иван Шувалов открыл в своем доме на Фонтанке Академию. Там предстояло принять новый Устав, отредактированный с оглядкой на прежний документ, действовавший до 1918 года. Там предстояли выборы президента. Чем ближе был день открытия Общего собрания, тем сильнее кипели предвыборные страсти.

Если внимательно прочесть, что говорили публично перед выборами главные участники той акции, то между строк можно заметить, о чем они не высказывались открыто.

"Церетели назначен президиумом, и покойный президент его перед смертью временно назначил, временно исполняющим обязанности президента. То есть его оставили до перевыборов. А перевыборы будут — там будет видно, всех нас переизберут или нет". Так заявлял Лев Кербель весной, не теряя надежды занять кабинет президента.

Но осенью эти надежды рассеялись. За лето все почувствовали, что Академия ожила. В ее залах одна за другой открывались выставки. Каждый вернисаж превращался в праздник с цветами и бокалами шампанского. В Большом зале заиграла музыка. Народ потянулся на Пречистенку, как прежде.

Члены президиума Академии слетали в Париж и Нью-Йорк, побывали в лучших музеях мира. Вышел, как было обещано Церетели весной, первый том истории Академии, охватывающий классический период до середины ХIХ века. Состоялись контакты со штаб-квартирой ЮНЕСКО, где прошла выставка маститых и молодых, выпускников художественных институтов. В Грецию на пленэр отправилась группа учеников академических мастерских. Да такого не наблюдалось даже в лучшие годы советской власти. Плюс ко всему свежей краской покрылся фасад, начался капитальный ремонт. Во дворе развернулось строительство запасников. "В туалетах теперь можно пить чай", — сострил Лев Ефимович по поводу появившихся там горшков с цветами. Он признался, что ничего подобного ему бы не удалось сделать за столь короткий срок.

— Мы почувствовали, что наша академия подобна земной тверди, острову надежды на спасение изобразительных искусств в бушующем море прагматизма, дилетантизма и разгула западной поп-культуры, — заявил накануне Общего собрания академик Алексей Шмаринов. — Как грибы после дождя, плодятся всевозможные «академии», создаваемые под амбиции отдельного лидера, желающего именоваться президентом. Либо по желанию "группы товарищей", желающих именовать себя академиками. Возникают и гибнут в жестокой борьбе за раздел собственности когда-то богатого Союза художников СССР творческие и совсем нетворческий союзы-новоделы. Этому беспределу в художественной жизни противопоставила себя Академия.

Поэтому из Москвы в Санкт-Петербург столичные академики ехали с редким единодушием. Да и в северной столице не велись больше разговоры о суверенитете. Общее собрание открыл патриарх питерских живописцев Андрей Мыльников, призвав "свято и бережно относиться к образцам", по ступеням которых восходили к высотам мастерства выпускники Академии.

До начала торжественной части действительные члены за закрытыми дверями единогласно сделали свой выбор. Это произошло 21 ноября 1997 года.

— Я сам не ожидал, я счастлив, что это произошло, — сказал Церетели, появившись в зале, где поблагодарил всех за доверие. Он не кривил душой, так говоря, выдержав перед выборами много нанесенных ему тайных ударов, о которых вряд ли мы когда-нибудь что узнаем.

В тот день академики приняли столь же единодушно Устав, воочию представший на крупных листах в кожаном переплете. Его первая часть начиналась портретом Екатерины II. Текст под портретом повторял исторический документ, по которому Академия жила до 1918 года. Вторая часть Устава предварялась портретом президента России Бориса Ельцина. Эти положения были согласованы с Министерством культуры, Министерством финансов, таможней, налоговой службой, с правоохранительными органами. Потому что при устройстве зарубежных выставок постоянно приходится иметь дело с ними.

На том собрании каждому академику вручили золотой значок в виде двуглавого орла, такого же, как на гербе РАХ, черную мантию с красным подбоем и остроугольную шапочку, форму, принятую в европейских ученых собраниях. Академия возвращала себе утраченные права, но и символику, традиции.

* * *

Через месяц после Общего собрания в Петербурге прошло Общее собрание в Москве. Большой кабинет президента был переполнен. Камеры телевидения и фотожурналистов нацелились на собравшихся. Все ожидали сенсации. Впервые предстояли выборы по новому Уставу, отменившему практиковавшееся при советской власти закрытое голосование.

— Мы должны открыто смотреть друг другу в глаза. Пусть народ видит, как мы выбираем. У нас не партийное собрание, а Общее собрание Российской академии художеств, — сказал перед этим историческим событием президент, не знавший сам тогда, чем закончится нововведение. Сколько раз бывало прежде, что кандидатуры, предложенные отделениями Академии, одобренные при открытом обсуждении, при тайном голосовании — проваливались.

— Народ не простит нам, если мы не изберем таких людей, — сказал Церетели, имея в виду Илью Глазунова и Александра Шилова, в который раз баллотировавшихся в члены-корреспонденты РАХ. В тот вечер их прияли в Российскую академию художеств, где прежде постоянно «прокатывали». За что так долго не удостаивали такой чести? Разве они не мастера реализма, разве не прошли академическую школу в мастерских таких корифеев, как Иогансон и Лактионов? Разве не они пользовались популярностью, какой можно было позавидовать? Конечно, им завидовали. Но главное, мстили за то, что выставки открывали без решения Академии, награды и звания народных художников СССР получили, не уважая правил игры. А они предусматривали непременное ходатайство Академии художеств СССР. И за границу выезжали без рекомендации ее «треугольника» — партбюро, администрации и профсоюзной организации.

В тот вечер 29 декабря избрали 12 действительных членов и 25 членов-корреспондентов. Церетели сдержал обещание, открыл двери перед художниками разных направлений, прежних антагонистов. Академиками стали признанные «шестидесятники» Павел Никонов и Игорь Обросов. И громко заявившие о себе позже «семидесятники» Татьяна Назаренко и Наталья Нестерова. Их называли лидерами «левого» направления в Московском отделении союза художников СССР, "левом МОСХЕ". В тот же день проголосовали за Эдуарда Дробицкого, участника "бульдозерной выставки", растоптанной гусеницами и колесами. Его в Советском Союзе называли «начальником» художников, которые выставлялись в залах на Малой Грузинской улице. Туда в полуподвал ходила много лет смотреть картины "вся Москва". Там советская власть дала место для экспозиций экспериментаторов, не признававших академизм.

— Вот сейчас выбирал я новых членкоров в академию. Так я их даже в лицо не знал. По картинам выбирал.

Так произошел исторический переворот, подобный реформе ХIХ века, проведенной в Императорской академии художеств. Тогда главного бунтаря Ивана Крамского избрали академиком. Профессором пригласили его единомышленника Василия Перова. В конце ХХ века в старых стенах под одной крышей объединились правые и левые, традиционалисты и экспериментаторы, реалисты и модернисты. Это значило, что всем открывалась дорога на академические выставки, аукционы, в музеи и журналы. Впервые в академию избрали директоров крупнейших московских и питерских музеев, таких как Эрмитаж, Русский музей, Третьяковская галерея и Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина.

Почетными членами избрали 50-летнего француза, Бернарда де Сузи, дизайнера и скульптора, создавшего портреты президентов Франции и Америки, знаменитых артистов. И патриарха искусства Испании, скульптора Хуана де Авалоса, того, кто сотворил "Долину павших" между Мадридом и Эскуриалом. В былые времена советских туристов без остановки на большой скорости провозили мимо подземного храма и грандиозного креста-памятника, считавшегося идейно чуждым строителям коммунизма.

Один из избранных на следующий день отказался от оказанной чести. Им был Дмитрий Сарабьянов, к тому времени избранный членом Российской академии наук. Войти в состав Академии художеств, которая так долго не признавала его заслуг в искусствознании, — он не пожелал. Возможно, это произошло потому, что в ее коридорах все еще появлялся академик Сысоев-старший. А в программном манифесте "На рубеже веков", обнародованном академиком Сысоевым-младшим, Дмитрий Сарабьянов мог прочесть поразительный пассаж о социалистическом реализме. Казалось бы, этот сталинский метод тихо и без музыки умер вместе с социализмом. Но нет, прощаться с ним хотели далеко не все, объединявшиеся вокруг фигуры манифестанта.

— Попытки недоброжелателей социалистического реализма объявить его чуть ли не аномалией в развитии эстетических вкусов, едва ли согласуются с фактическими достоинствами данного направления, не только не игнорировавшего специфики искусства, но без сомнения поднявшего его значение на предельно возможный в современных обстоятельствах уровень…

То, что под флагом социалистического реализма громили великих художников, закрыли музей мирового значения, исключали из Союза художников СССР и отправляли в лагеря "формалистов", — даже не упоминалось. С таким апологетом социалистического реализма, опекавшим в должности вице-президента РАХ искусствоведение, Дмитрию Сарабьянову делать было нечего. Но и новому составу президиума с ним оказалось не по пути. Умер Сысоев-старший. Ушел из кабинета вице-президента Российской академии художеств Сысоев-младший, так и не став президентом РАХ.

Спустя три месяца после избрания президентом РАХ Церетели принимал в Академии некогда изгнанного из СССР Михаила Шемякина. Он пришел в своей неизменной черной униформе, сапогах. И принял из рук друга Зураба золотую медаль «Достойному» и бронзовую медаль за композицию Казановы, установленную в Венеции. Не одного его, многих художников, оказавшихся на Западе, хотел, если не вернуть, то хотя бы приблизить к родине Церетели, убежденный: пришло время собирать камни.

Спрашивается, под каким флагом собирал единомышленников новый президент? Под флагом чистого искусства, под лозунгом "искусства для искусства", о чем он каждый день не уставал повторять, приводя в изумление искусствоведов, боровшихся всю жизнь с безыдейностью, под знаменами партийного "искусства, принадлежащего народу", согласно формуле Ленина.

Важно развивать и воспитывать индивидуальность. Не важно, академизм или авангард, главное, чтобы картины были достойны музейного уровня. — Это еще один часто повторявшийся тогда постулат Церетели.

Я часто говорю студентам, что надо не только родить идею, нужно уметь довести ее до конца. Сейчас я стараюсь в наших институтах Академии сделать перелом, чтобы новое поколение могло не только родить идею, но и претворяло ее в жизнь. Потому что нельзя, чтобы исполнительское искусство, которое существовало в России, ушло. Чтобы умерло. Исполнительское искусство рождалось не само по себе. Существовали техникумы, фабрично-заводские училища, всякие школы, которые обучали всему — гипсы, скульптуры делать, увеличивать модели, там мастера воспитывались, сейчас у нас это исчезло. Поэтому я стараюсь, чтобы в академических стенах ввести предметы исполнительского искусства, чтобы студенты после учения все могли делать как Клодт, Микеланджело. Почему он бегал по карьерам, выбирал камень, мрамор чувствовал, все мог. И новое наше поколение должно чувствовать материал. За семьдесят лет многое испортилось. Почему? Тогда делали модель, а Гришин, секретарь горкома партии, дальше все брал на себя, аппарат все исполнял.

И еще приведу одно высказывание о проблеме, которая решается в классах институтов Академии:

Никто не мешает создавать классику. Я сам лично развиваю в учебных программах мышление, классическое отношение к рисунку, композиции, искусству. Но было бы желательно после третьего-четвертого курса развивать индивидуальность. Дело это сложное.

Я преподавал в Америке на первом, втором, третьем курсе. В классе стояла натурщица. Мои студенты. Рисовали все. Я объяснял, как построить форму, фигуру. Там были двое. Один надевал черные очки. Другой студент надевал голубые очки. Они смотрели на фигуру и рисовали кубиками, где-то знамя, американский флаг рисовали… Сколько я им ни говорил, они мне отвечали — я так вижу.

* * *

Первые шаги президента привели в изумление всех наблюдателей, которые называли Академию тихой заводью, где доживали век "герои вчерашних дней". Любители скандалов, ставших непременной частью современной жизни, привыкли считать ее заведением, с которым всегда боролись лучшие художники. И вдруг все пошло-поехало, вдруг в ее двери вошли на правах академиков люди, которых считали знаковыми фигурами, оппозиционными официальному искусству. Что оставалось делать недоумевавшим? Писать. И они писали: "Однако факт налицо. Академия художеств из заведения тишайшего, ни на что в художественной жизни не влияющего, на глазах превращается в место, где проводится очередной эксперимент по «впряжению» в одну телегу «коня» и "трепетной лани".

При этом у некоторых академиков возникало опасение, что вновь принятый член-корреспондент с Мясницкой захватит власть. Церетели этого не опасался. Всем составом президиума Академия прибыла на старинную улицу, в здание, где некогда пребывало легендарное Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Оно разделило при советской власти судьбу Академии. Его не раз реорганизовывали, меняли название, задачи, профессуру. И, в конечном итоге, закрыли, чему поспособствовала война, эвакуация из Москвы высших учебных заведений. Замечательное здание перешло в чужие руки. Из этих рук с большим трудом вырвал дворец ХVIII века Илья Глазунов. В нем создал Всероссийскую академию живописи, ваяния и зодчества. Создал это высшее учебное заведение по образу петербургской академии, где вырос сам: с музеем, библиотекой, Актовым залом, заполненными картинами, гравюрами, скульптурой.

Казалось бы, ничего особенного не произошло в тот день, когда Академия в лице ведущих мастеров посетила новый художественный институт, где учатся сотни студентов. Учатся по академической методике, выработанной в Санкт-Петербурге. Но это посещение стало событием общественной жизни, приковавшим внимание всех телеканалов и прессы. Потому что ставилась точка в истории многолетнего противостояния Академии и Ильи Глазунова. Как оказалось, их больше сближало, чем разъединяло. Обе академии, на Пречистенке и на Мясницкой, не сбрасывали классику с корабля современности, не переходили поголовно с картин на инсталляции, не заменяли кисти и краски фотоаппаратами. Обе стояли на фундаменте классической школы и реализма.

— Не кажется ли вам, что реалисты сближаются не от хорошей жизни, спросил, поднося микрофон к лицу, ведущий телекомпании, исповедующей исключительно "современное искусство".

Нет, не кажется, приходи ко мне в мастерскую, в дом. Мы живем хорошо, я и Илья, всем желаем так жить, — ответил Церетели, сопровождая слова широкой улыбкой, которая два часа не сходила с его лица.

* * *

И поспешил с Мясницкой на Пречистенку, где готовилась еще одна объединительная встреча. На этот раз с руководством Союза художников России. Чтобы и с этим большим отрядом художников академикам идти вместе. Вместе устраивать выставки, бороться за свои права, формировать рынок, использовать имущество Союза и Академии. По этому поводу шутили, что создавалась некая ось "Маросейка — Пречистенка".

В конце года новый президент пригласил всю академию и друзей на "товарищеский ужин" в «Метрополь». Ужин вылился в большой светский прием на пятьсот человек. Вот тогда все увидели "широкий жест" Церетели. Под своды главного зала внесли огромный торт с зажженными 240 свечами. По числу прожитых Академией лет. Их задули с большим усердием члены обновленного на треть президиума Академии.

(Такой же уникальный торт в виде музея изобразительных искусств спустя несколько лет академики в мантиях внесли под музыку в зал, где чествовали Ирину Антонову по случаю 80-летия.)

Репортеры светской хроники обратили внимание на пестрый состав гостей, чего не случалось прежде: "В «Метрополе» все смешалоось: Махмуд Эсамбаев целовался с Борисом Мессерером. Зураб Церетели с Ильей Глазуновым. Юрий Башмет с Иосифом Кобзоном. Людмила Гурченко с Юрием Лужковым".

На вопрос, почему именно Церетели удостоился такой чести, Юрий Лужков отреагировал так: "Он творец, он добр, он неистов, он заботится о людях. Если вы будете обладать всеми этими четырьмя качествами, — тоже станете президентом". Его ответ поразил прессу. Она за день до этого "товарищеского ужина" видела, как резко мэр Москвы отверг смету на роспись Храма, составленную в Академии, и в сердцах сказал, что за такую цену сам распишет собор.

— Это великий человек. Я вам искренне говорю. Он превратил академию из "дома престарелых" в то, чем она была при Екатерине II, — сказал в тот вечер Александр Шилов, новоявленный академик.

— Избрание Церетели увенчает творческий тупик, в котором давно находится академия, — вынес иной вердикт постоянный оппонент всем "большим проектам Лужкова" и монументам Церетели директор института искусствознания Алексей Комеч.

…Спустя год после банкета в «Метрополе» стало очевидным, пророчество искусствоведа, идейно вдохновлявшего кампании против всего, что делал художник, — не сбылось. Это вывод не мой. Известный московский скульптор Александр Бурганов, открывший первый частный музей, обрисовал тупик, в какой попали мастера пластического искусства. В отличие от русского балета, музыки и театра, признанных миром, "наглядная часть идеологии", к какой относились картины и скульптуры, была, по его словам, в буквальном смысле истерзана и подмята руководством партии, отвечавшим за эту сферу жизни общества. Возникла ситуация, не оставлявшая надежд на будущее.

Лучше того, что написал сам скульптор, испытавший на себе хватку душителей свободы творчества, мне не сказать. Приведу поэтому пространную цитату из его публикации, появившейся год спустя после избрания нового президента Российской академии наук, когда стали видны последствия сделанного выбора в Санкт-Петербурге.

"Отвергнутые Западом, исковерканные своими руководителями, спрятанные по мастерским и запасникам, мы погружались в мир второго сорта, становились глухой провинцией мировой культуры.

Не разрешалось критиковать начальство. Оставалось только ненавидеть друг друга. Каждый считал, что виноват кто-то другой. И вся наша художественная элита разделилась на группы, подгруппы, компании, каждая со своим «авторитетом» — точное подобие блатного мира. Мы были пауками в банке, озлобленными и заискивающими.

Когда Зураб возглавил Академию, только и было разговоров в бульварной прессе о том, как низко пали российские художники. Церетели решил проблему психологического тупика и амбиций простым способом".

Каким способом — нам известно.

* * *

Спустя четыре года после юбилейной сессии в Санкт-Петербурге пришел, черед согласно, Уставу новых выборов президента. На этот раз Общее собрание прошло в зале Соборов Храма Христа. Сиял свет, играла музыка, вручались награды. Всем было ясно, на этот раз никакой предвыборной борьбы за лидерство не состоится. Церетели всем доказал, что он не только "крепкий хозяйственник", отремонтировавший Академию, но и "художественный политик" с четко выраженной программой. Впервые за долгое время эта политика не укладывалась в испытанную советской властью формулу — "разделяй и властвуй!". Новый президент исповедовал принцип известного героя детских сказок — "Ребята, давайте жить дружно". Чтобы быть принятым в такое содружество, надо было обладать одним качеством — безупречным профессионализмом, умением блестяще рисовать. При этом не имело значение недавнее прошлое, принадлежность к официальному искусству, представленному в Третьяковской галерее, или к содружеству гонимых художников, кому давали дышать разве что в полуподвале на Малой Грузинской улице. Для Церетели оказались все равны. Он всем радушно улыбался. Всем крепко жал руки. При встречах искренне радовался всем: «западникам» и «патриотам», "реалистам" и «формалистам». Важно было только одно, чтобы художник умел рисовать и писать картины, достойные висеть в музее.

Если на минувших выборах объединение художников, стоявших по разным сторонам баррикад, вызвало в обществе сенсацию, то спустя несколько лет стало ясно — всем хватило места под одной крышей, все довольны, выставляясь на одних выставках, аукционах, встречаясь на одних праздниках. "Все сошлись на том, что они профессиональные художники, а остальное менее значимо". Как иронизировал по этому поводу один из постоянных оппонентов Церетели на пороге ХХI века, художники вполне могли признаться друг другу:

— Скажу тебе как профессионал профессионалу — рисуешь ты серьезно, а что ты заединщик — это твои личные убеждения/

— И я тебе скажу, хоть есть в тебе что-то жидо-массонское, но композиция у тебя профессиональная.

На выборах в Храме Христа Глазунов и Шилов стали полноправными академиками. Членом-корреспондентом избрали профессора Московского университета Александра Морозова, в советские годы непримиримого критика Академии художеств СССР. Больше ему бороться стало не с кем. Перед выборами он публично заявил, что роль Академии стала иной, она собрала под свои знамена всех ведущих художников бывшего СССР, и противостоит ныне лишь "практике инсталляции, перформанса, боди-, лэнд- и медиа-"артов".

Надо ли говорить о том, что уединившиеся за закрытыми дверями Патриарших покоев действительные члены вышли вскоре с известием: президент единогласно переизбран на очередной срок.

* * *

Такой свободы творчества не допускали прежде в Академии. Поражает широта взглядов последнего президента РАХ. Вот монолог, записанный мной в Тбилиси, когда водитель по ухабам в начале июля 2002 года вел машину к высящемуся на горе бронзовому «Акрополю», бронзовым великим предкам Грузии:

— Импрессионисты нашли новую форму рефлексной живописи. Это авангардное течение. Они увидели: не бывает чисто черный свет, не бывает чисто белый свет. Это создается от рефлексов. Авангардные индивидуальные моменты рождают новое течение.

Движение нельзя останавливать, новое поколение рождает новое движение. Это богатство! Посмотрите, авангардные моменты были у каждой эпохи, начиная с африканских стен. Они были у греков, византийцев. У русских в искусстве. Как можно ругать и говорить, что мне это течение не нравится. Ты что, профессионал? Надо поднять уровень зрителей.

Что такое живопись вообще? Это огромный оркестр, который состоит из колорита. Из разных инструментов создаешь гармонию. Вот это живопись. Это новая эпоха. Создаешь хорошо — остается музейная ценность. Не создаешь хорошо — будешь обыкновенным художником.

Настоящий художник может из грязи, бумаги создать художественное произведение. Это объяснять трудно. Ты должен быть художником не по званию, не по диплому. Уйма поэтов бывает, а остается немного. Уйма художников бывает, но остаются настоящие. На все нужно время. Не торопитесь ставить точку. "Ты — хороший, он — плохой". "Он — хороший, ты — плохой". Нельзя. Время — мудрость жизни. Есть художники — ремесленники, есть художники исполнители. А ну, вспомните, у короля кто был вокруг? Тициан. Веласкес, Гойя. Микеланджело. На таком уровне нужно жить.

* * *

Высказывание: "как можешь говорить, что мне это течение не нравится" относилось к автору этой книги. Искусства из грязи и бумаги не признаю. Как и всевозможные «акции», "перформансы", инсталляции, "художественные инициативы", заполняющие галереи. Тициан не подменял краску грязью. Микеланджело не ваял из бумаги. Не могу видеть вместо статуй бутылки, гайки, рейки, хлам, все, что попадается под руку "современным художникам". Они называют свои течения актуальными, радикальными.

Звуки можно воспроизводить на рояле. Можно извлекать из бачка с водой. Статуи века льют из металлов, картины пишут красками. На рубеже ХХ-ХХI веков пытаются творить без холстов, бронзы и мрамора. Как писали в газетах, Тейт-модерн в Лондоне купила за тысячи фунтов баночку с экскрементами. В дело идет собственная кровь "современных художников".

Спустя три дня после монолога Церетели произошло событие, которому уделили время лондонская радиостанция «Би-би-си» и московские «Известия». Они с прискорбием известили о гибели знаменитого произведения актуального искусства? «Автопортрета» британского художника Марка Куинна.

"Это был скульптурный бюст, — сообщали «Известия» 8 июля 2002 года, сделанный из четырех с половиной литров заморженной крови самого художника. В силу такой вот уникальной техники «Автопортрет» хранили в холодильнике, но рабочие? делавшие ремонт, по незнанию холодильник просто выключили, и скульптура растаяла. Все это происходило в доме одного из самых знаменитых коллекционеров современности Чарльза Саатчи, собирающего «брит-арт» наиболее передовое и радикальное искусство. Голову Куинна Скотч купил в 1991 году за 13 тысяч фунтов стерлингов и в 1997 году показал на знаменитой выставке «Сенсация» в Королевской академии художеств. Тогда Куинн и другие «брит-арты» прославились, их работы стали энергично и здорово покупать не только частные коллекционеры, но крупнейшие музеи. Сегодня «Автопортрет» наверняка бы стоил десятки тысяч долларов. Но его уже никто не купит. Так вот по глупости гибнут легендарные произведения".

Вот и хорошо, что судьба не потерпела надругательства над искусством.

Конец четырнадцатой главы

ЗУРАБ БЕЗ МОНУМЕНТОВ.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ о годах, быстро пролетевших после Петра, о многих замыслах, пока что видимых в мастерской на Пресне и галерее искусств на Пречистенке.

Пишу эту главу весной 2002 года, когда наш герой улетел в конце недели в Санкт-Петербург. Туда постоянно наведывается с тех пор, как его избрали президентом. Там легендарный дом на Фонтанке напротив сфинксов, там, по общему признанию, "лучшая школа в мире". Делами ее он занят чуть ли не каждый день. Но о них не пишут. Нет сенсации в том, что отремонтирована протекавшая кровля, равная 20 тысячам квадратных метров, обновлен фасад, а над крышей поднялась Минерва, как во времена Екатерины II.

В Москве Церетели выставил в галерее искусств модель памятника Ивану Шувалову, которого по ошибке называют графом. Этот титул носили двоюродные братья, он его не принял, поскольку, как пишут биографы, "отказывался от материальных выгод". Любившая Ивана Шувалова императрица Елизавета Петровна крепко связана была с ним. В историю вошел ее фаворитом. Больше всего на свете этот аристократ, осыпанный милостями дочери Петра и Екатерины II, любил "область наук и искусств". В первой «области» основал Московский университет, во второй «области» учредил Академию художеств. Репутация фаворита помешала ему утвердить свой приоритет на оба эти великие деяниz. Российская общественность не желала связать их с именем царедворца. Слава основателя университета выпала на долю Ломоносова. До недавнего времени замалчивали роль Шувалова в открытии Академии "трех знатнейших искусств". Ему посвящал оды Ломоносов. О нем другой классик ХVIII века Дмитриев написал такие стихи:

С цветущей младости до сребряных власов

Шувалов бедным был полезен,

Таланту каждому покров,

Почтен, доступен и любезен.

Эта характеристика подходит к самому Церетели, который на посту президента заинтересовался образом предшественника. Как бывало не раз, выполнил на один сюжет сразу пару памятников, двух Шуваловых, один для Москвы, другой для Петербурга. Оба изваяния можно увидеть и на эскизах, и в моделях. Никто не спешит их устанавливать на видном месте в столицах.

При ближайшем рассмотрении оказывается, за время, прошедшее после открытия Петра, в обеих столицах России монументов Церетели не появилось. Хотя говорят и пишут о нем чуть ли не каждый день! И здесь просматривается такая закономерность. Либо речь идет о вымышленном проекте, о котором сам автор внезапно узнает из прессы. Либо об очередном действительно задуманном им проекте, о котором заводит речь бурлящий идеями художник. О них охотно сообщают с его слов информационные агентства, газеты и журналы. Возникает дискуссия и дружный отпор многочисленных оппонентов. А дальше споров и разговоров дело не идет.

Последний тому пример — идея музыкального квартала, где жили многие великие русские музыканты в районе Московской консерватории. Придумали концепцию квартала энтузиасты, незнакомые Церетели. Они создали некий фонд, включили в него главных дирижеров симфонических оркестров семи федеральных округов России. Прошло сообщение, что в этом квартале собираются ставить памятники Глинке и "Могучей кучке", реконструировать дома в переулке, где жили Шостакович и Прокофьев, а также "очистить переулок немного".

Энтузиасты, естественно, звонят Церетели, просят включиться в проект. Никогда не отмахиваясь от новых идей, он поддерживает предложение, обещает подумать, как реализовать идею. Не более того. И улетает в Нью-Йорк, не догадываясь, чем для него все обернется.

Весть о "музыкальном квартале вызывает взрыв общественного мнения, волнует людей, живущих в домах переулка, которые кто-то неведомый задумал "очистить немного". Эмоции выливаются не на энтузиастов, которых никто не знает. А на того, чье имя у всех на слуху. И вот что Церетели читает о себе:

— Староста церкви Воскресения Словущего, напротив которой Церетели решил расположить детскую площадку с интернет-кафе и музыкальными магазинами, с ужасом перекрестился и сказал просто: " Этого делать нельзя!"

— Но больше всего народ заинтересовала Хоровая площадь. Церетели увидел эту площадь у выезда из Брюсова переулка на Тверскую улицу, там он решил установить песочные часы…

— Надеюсь, — сказал профессор консерватории, — у них хватит ума не позорить российскую культуру. Если консерватория превратится в новый Манеж, то российской музыке плюнут в душу…

В эту цепную реакцию немедленно включаются профессиональные карикатуристы, пародисты, которым автор Петра постоянно дает темы для вдохновения. Невинный "музыкальный квартал" превращается под неподкупным пером в "нехороший квартал". Ему посвящаются стихи:

Кто Блока сверх школьной программы читал,

Не может не вспомнить об этом,

Он тоже писал про подобный квартал,

Поскольку и сам был поэтом.

Надеюсь, восприняли правильно вы

Сигнал, поступивший от Блока?

Неужто допустим мы в центре Москвы

Подобный рассадник порока?!

Одни плодят выдумки, другие их опровергают. Чтобы проверить слухи, Церетели находят в Нью-Йорке, откуда он передает:

— Смотрю ночью телевизор, а там какая-то старушка по экрану бегает и кричит: "Церетели ваши дома сносить будет!" В этих домах жили великие музыканты, как можно сносить такие здания!

Ломать ничего он не собирался. Но о необыкновенных солнечных и песочных часах рассказал по телефону из Нью-Йорка, о чем на другой день все прочли:

— Все как в обычных солнечных часах, только по циферблату, думаю, двенадцать фигур выстроить наших знаменитых музыкантов — Ростроповича, Спивакова, Башмета. А в другом скверике можно песочные часы поставить со статуями ушедших титанов — Шостаковича, Рихтера и таких как они.

Добрались дотошные информаторы до мэра и главного архитектора Москвы. Первому идея Церетели пришлась по душе: "Если такое мнение есть — это здорово! В городе должны появиться музыкальные или театральные улицы". Второму — идея активно не понравилась. После их высказываний я записал на диктофон диалог с Зурабом Константиновичем:

— Идет суета, машины бип-бип, забываешь, Рихтера или Чайковского слушали, или кого еще. Забиваются мозги.

Поэтому я подумал, почему не сделать пешеходную улицу, музыкальный квартал?

Народ выходит, все идут, беседуют, гуляют, слушай!

— Да, но главный архитектор заявил, никто с таким предложением не выступал, ничего подобного он не слышал…

— Не знаю, слушай. И я нигде не выступал. Что я могу? У меня идеи. Я стою и говорю, как сейчас, лучше сделать пешеходный квартал, чтобы, когда выходишь из консерватории, прошел ты и почувствовал, что там великие люди жили. Композиторы жили. Все жили. Что здесь такого?

Не хотите!

Хотите меня заставить бесплатно жить и работать! Сколько раз я бесплатно создал?

Такие кварталы в хороших государствах существуют, поэтому я больше москвич, чем вы все. Чем те, кто говорят, я первый раз слышу.

Что значит, первый раз слышу? Идея нравится или нет? Видишь, Лужков как ответил. Он сказал, я этого не слышал, но идея хорошая.

* * *

Подобные истории происходят постоянно со времен Петра. Почему возникла затяжная пауза, почему почти пять лет не удавалось ничего продвинуть из мастерской на улицы и площади Москвы? Одна причина кроется в том, что в августе 1998 года разразился так называемый дефолт, экономический кризис, обанкротилась масса банков и предприятий. Правительству города, главному заказчику, стало не до монументов.

Другая причина состоит в том, что ушел в отставку бывший главный архитектор Москвы, который с нашим монументалистом работал на Поклонной горе, набережной Москвы-реки и Манежной площади. Его сменил другой архитектор, открыто выступивший против хрустальной часовни Александра Невского, о чем речь шла в одной из предыдущих глав.

Третья причина заключается в том, что вошел в силу Закон "О порядке возведения в городе Москве произведений монументально-декоративного искусства", проще говоря, закон о памятниках. При городской думе появилась комиссия, состоящая из общественных деятелей, которая на его основе решает что, кому и где устанавливать. Постановка монументов нигде в мире не служит предметом законодательного регулирования. Москва оказалась "впереди планеты всей". К чему это приводит на практике? К тому, что выстраданный всей жизнью проект "Древа жизни" 77-летнего Эрнста Неизвестного отвергается этими экспертами, среди которых нет ни одного известного специалиста, ни одного монументалиста. Эта комиссия пыталась не допустить, чтобы на Болотной площади установили скульптурную композицию Михаила Шемякина, где представлена театрализованная галерея «пороков», угрожающих детям, играющим на фоне этого карнавала. Площадка, где выставлена многофигурная группа, заполнена детьми и родителями, не ведающими страхов, которыми члены комиссии пугали народ.

* * *

Однако Церетели эта комиссия общественников перекрыла кислород.

При всем при том, его имя постоянно связывается с новыми памятниками. Но с теми, которые устанавливались либо в других городах, либо другими скульпторами. В дни юбилея Василия Сурикова напротив академии заложили памятник художнику и объявили конкурс. Вместе с президиумом Академии Церетели полетел на родину живописца. Там, в Красноярске, пошутил, что намерен поставить монумент Сурикову "повыше Петра". Тотчас одни начали иронизировать, что "красноярцы очень надеются, что высокий гость пошутил тонко — по-кавказски". А другие вполне серьезно утверждали, что он "работает над гигантским монументом для Красноярска". Реально же в Красноярске Церетели оставил о себе память двуглавым орлом, инкрустированным бриллиантами. Академия наградила этим орлом губернатора генерала Александра Лебедя.

Другой губернатор, Самарский, захотел на главной площади города создать некий аналог подземного "Охотного ряда". Поэтому пригласил главного художника этого комплекса курировать проект, даже подписал некое соглашение. Из задуманного ничего у губернатора не вышло. То ли потому, что местная общественность под влиянием московской выразила озабоченность, что "казенно-скромная Театральная площадь после Церетели станет такой, что и вообразить трудно",либо по причине финансовой: после соглашения грянул кризис.

В другом городе на Волге поездки Церетели закончились тем, что на базе художественного училища создан филиал Поволжского отделения Российской академии художеств "со штаб-квартирой в Саратове".

В ближнем зарубежье президент Назарбаев предложил разработать центр новой столицы Казахстана на реке Ишим. Что и было им исполнено. Проект "поразил своими масштабными замыслами — посреди степи установить исполинские символы, характеризующие евразийские инициативы Назарбаева". Доминантой ансамбля предлагалась высокая арка с золоченым барсом на вершине. Из этой затеи ничего не вышло. Все закончилось тем, что автору золоченого барса вручили в посольстве Казахстана медаль «Астана», названную именем новой столицы государства.

В другом государстве "ближнего зарубежья", Киргизии, начала работу национальная Академия художеств, на открытие которой полетела делегация во главе с Церетели. Оттуда московские академики увезли дипломы, медали и мантии членов новой академии, рождению которой посодействовал президент Российской.

И в дальнем зарубежье внимание к неистовому художнику постоянно возрастало, что выражалось в новых наградах и заказах. В Париже в очередной приезд летом 1998 года в дополнение к помянутой муниципальной медали ему вручили медаль Парижа высшей степени «Vermel». Алхимики так именовали процесс превращения серебра в золото. Французские ювелиры так называют золочение серебра. Стало быть, медаль позолоченная. В ответ награжденный подарил французам эмаль с видами города, пошутив, что привез небольшую работу только потому, что в самолете не хватило места.

В тот приезд мэрия Парижа по информации СМИ предложила ему "подумать над композицией в честь Оноре де Бальзака", дав импульс творчески поспорить с Огюстом Роденом, чей памятник Бальзаку давно установлен. Тогда, на радостях, Церетели поделился с прессой новостью: ему поступил от французов еще один престижный заказ. Город Канн пожелал с его помощью украсить набережную, где проходят известные в мире фестивали. Мэр Канна вскоре приехал в Москву и увидел в мастерской эскиз "Идиллии Искусств", предназначенной для набережной, выразив при этом бурный восторг. Но по возвращении домой восторг поубавился. Оказалось, между Канном и Центральной префектурой Москвы существует "договор о дружбе". В силу этого московский префект привез в Канн эскизы, но другого автора, более близкого ему по духу, чем Церетели. Эта интрига кончилась тем, что славный Канн остался без "русской скульптуры". И той, что предложил префект, и той, что вызвала восторг мэра города фестивалей.

А в Мадриде присвоили Церетели "звание академика-корреспондента нашей Королевской Академии Изящных Искусств Сан-Фернандо в Москве как художнику и скульптору". Поэтому просили прислать две фотографии размером 3х4 на удостоверение.

Но новых заказов от испанцев не поступило.

* * *

Как обстояли дела в Москве? Вернувшись из Парижа, Зураб поучаствовал в открытии Петра-плотника в Измайлове. Бронзовую статую Льва Кербеля он помог отлить в Санкт-Петербурге.

Что касается собственных монументов, то все ограничивалось подарком моделей и статуэток. Бронзовыми фигурками Зураба награждали победителей кинофестиваля студенческих картин. Модель Петра попросил знаменитый путешественник Федор Конюхов, задумавший в "год Океана" установить статую императора на острове Петра вблизи ледовой Антарктиды.

Грело душу, что Москва начала менять точку зрения на Петра. Статуя и автор давали повод шуткам, анекдотам и карикатурам. 1 апреля газеты сообщили, что Церетели задумал конную статую Юрия Лужкова и стометровую статую "великого приватизатора". "Ты уверена, что это рука Зураба Церетели?" — спрашивал муж жену у безрукой Венеры. Другой шутник вспомнил, что к гулявшей в детстве у памятника Пушкину Марине Цветаевой домой в гости приходила статуя Опекушина. И спрашивал, что было бы, если бы она в детстве гуляла у памятника Петру Церетели. Этот же автор констатировал: "К памятникам привыкают быстро. Вот и к Петру уже привыкли. А сколько было криков: "Вас тут не стояло!" Где теперь журнал «Столица»? А памятник — вот он. Возражать продолжает только речная выдра, у которой раньше на «стрелке» Москвы-реки и Водоотводного канала было гнездо. Но ее голос слаб".

* * *

Наступивший 1999 год напоминал прошедший. Чуть ли ни каждый день звонили незнакомые мальчики и девочки из разных редакций, интересуясь буквально всем: какие часы носит, делает ли по утрам зарядку, что любит есть и пить, умеет ли варить. После чего Москва узнавала, что "дома Зураб Церетели творит из яиц", нравится ему из русской кухни уха, пельмени и солянка. А всем грузинским блюдам якобы предпочитает сациви, холодное вареное мясо, но не курицы, а индейки.

Поездки становились все чаще. Идеи, одна другой неожиданней, осеняли постоянно. Так пришла мысль сделать памятник часам и показать некое представление с их участием.

— Это будет музей часов под открытым небом. Там будут часы разных народов и государств: механические, электрические, солнечные, водяные, песочные, часы фирмы Буре. Музейные ценности в увеличенном масштабе! Такого памятника нет нигде в мире. Я, как художник, вошел в азарт".

Но никто азарт не разделил. Если не считать знаменитого хоккеиста Павла Буре. В те дни, когда озвучивалась эта идея, он появился в мастерской на Пресне с подарком — настольными часами возрожденной фирмы.

Самый поразительный проект инициировали греки. Они задумали по случаю предстоящих Олимпийских Игр восстановить Колосса Родосского. Разрушенная землетрясением статуя, высотой 32 метра, стояла у входа в гавань Родоса. Я увидел на цветном эскизе Зураба гиганта, между ног которого свободно проходили корабли. Церетели отправил письмо в адрес министра культуры Греции, выражая готовность довести задуманное до конца.

По этому поводу известная московская писательница Татьяна Толстая сочинила памфлет под названием "Дедушка-дедушка, отчего у тебя такие большие статуи?". В те дни появившиеся сообщения из Греции дали повод позлословить многим на тему: "Церетели замахнулся на Колосса Родосского".

Писательница не одинока в неприязни к большим памятникам. Стало хорошим тоном ругать любой проект такого рода, чей бы он ни был. По какой причине возникла эта неприязнь? Выше я приводил мнение известного философа ХХ века Сартра, который высказался однажды в том смысле, что большие, подавляющие человека монументы, присущи тоталитарным режимам. На этом основании либерально мыслящие публицисты набрасывались на обелиск Победы и на Петра. Но мысль философа далеко не бесспорна. Не только при Сталине монументалисты создавали памятники, возвышавшиеся над людьми. Но даже когда гигантские монументы воздвигали тираны, императоры, красота этих творений искусства нисколько не уменьшается. В чем каждый может убедиться в Риме, где с античных времен город украшают обелиски и колонны, поражающие и сегодня воображение масштабами. Или в Петербурге, где перед Зимним дворцом высится Александрийский столп.

* * *

После Петра его творец стал героем светской хроники, вокруг него плодились дружелюбные легенды и злые мифы. Портрет Церетели экспонировался в Новом Манеже на выставке «Герои». Некий английский меценат, работавший в России, захотел увидеть галерею портретов национальных героев, начиная с персонажей Киевской Руси, кончая современными фигурами. Круг героев определили, проведя социологическое исследование. Всем ставился один вопрос: "Кто в России главный герой?" На первое место вышел Петр, чья слава возросла не без участия Церетели. Назвали в числе героев и его. На основе этого "социального заказа" стены Нового Манежа заполнили портреты народных избранников, среди которых появился большой образ Зураба.

Его имя с именем бывшего премьера Черномырдина увязали с бриллиантами, «уплывшими» в Америку. Более того, назвали "народного художника России главой фирмы "Большой Камень". Снова ожили выдумки о неких земельных участках в Испании, уплаченных якобы за статую в курортном городе. Там законодатели продолжали воевать со своим алькальдом.

Одна московская "газетная утка" поведала всем, что участок земли, откуда вывели популярный Птичий рынок, "приглянулся Церетели под очередное творение". Другая публикация в желтой прессе сделала его отцом однофамильца Сосо Церетели, давно осужденного за угон самолета. И детально поведала, как группа Альфа брала "сына Церетели, женатого на дочери первого секретаря ЦК компартии Грузии". Вся история заканчивалась пассажем, который заставил хохотать всех, кто знал, что никакого сына, ни родного, ни приемного, у Зураба нет. И я не откажу себе в удовольствие процитировать выдумку, вышедшую из-под пера члена союза писателей: "Зураб Константинович Церетели, отец главного аэробандита, ныне является монопольным московским ваятелем. Злые языки утверждают, что лики всех возведенных им в Москве скульптур имеют портретное сходство с его сыном Сосо". Еще одна выдумка связала его имя с именами звезд искусства, полетевших в Париж на день рождения проживающего там эмигранта, подозреваемого в связях с преступным миром. На самом деле Церетели в этот день побывал в Лувре, где прошел показ мод Валентина Юдашкина. Его Зураб считает "скульптором моды", поражающим конструктивными, динамичными силуэтами и цветовой гаммой.

Тот год запомнится пожаром, чуть было не спалившим скульптурную мастерскую, расположенную в промышленной зоне у Хорошевского шоссе. Она похожа на ангар с высокой крышей. Там делали модели Петра и других монументов. Ночной пожар удалось потушить не без потерь. Стихия, однако, не помешала на следующий день улететь в Париж на сессию ЮНЕСКО.

Случилась поездка в Саратов, где губернатор задумал установить на горе, откуда Петр смотрел на город, монумент, такой же заметный, как в Москве.

А в Москве по-прежнему решали устанавливать или нет хрустальную часовню, строить или не строить мост к Петру, который должны были украшать изваяния кораблей и флотоводцев.

Конец года принес сюрприз. В Театре эстрады на премьере американского мюзикла «Волосы» увидели задник, созданный по эскизу… Церетели! Он был заявлен в афише как главный художник нового музыкального театра. Его основал давний приятель Стас Намин. Он же Анастас Алексеевич Микоян, названный именем Анастаса Микояна, соратника Сталина. Стаса Намина считают одним из основателей отечественной рокк-музыки и одним из первых московских хиппи. Единомышленникам, пораженным выбором кумира, Стас Намин заявил, что, во-первых, знаком с Зурабом двадцать лет, и, во вторых, "Зураб — по сути хиппи".

В компании с ними выступили в качестве переводчицы Анна Герасимова, знаток Хармса, бросившая филологию и ушедшая хипповать с собственной музыкальной группой, известная в среде хиппи под именем Умка. И Гарик Осипов, ведущий радикальной передачи на радио, как его представляют "циник и философ, знаток умершей музыки невиданной силы, питающийся исключительно огнем и гвоздями".

— И тот, и другая, по всем раскладам, должны были бы испытывать чисто физическое неприятие Зураба Церетели, как наиболее ужасного воплощения Системы, официоза и мондиализма. Однако ж, ничего, работают вместе", поражался рецензент «Известий», как и бывшие участники шумных акций у монументов главного художника мюзикла.

Рядом с лидерами хиппи выходил на аплодисменты седой Церетели. Чем это объяснить, только ли широтой его интересов? Это, по-моему, произошло оттого, что, не знаю как ведет себя помянутый выше радикал, но Зураб Константинович, на мой взгляд, питается "исключительно огнем", не ведая дня без того, чтобы не рисовать яркие цветы.

Через неделю после премьеры мюзикла я увидел два образа Булата Окуджавы. Их Церетели отлил в бронзе и представил на конкурс, объявленный на памятник поэту в Москве. В большом зале выставили десятки моделей без подписей. Но с первого взгляда на театральную тумбу и на крышу, куда взлетел с гитарой бард, было ясно, кто их автор. На "общественное обсуждение" пришла вдова поэта и ее многочисленные друзья, в том числе друживший с Булатом отец реформ Егор Гайдар. Выбор друзья давно до обсуждения сделали, не видя изваяний Церетели. Нужна им была лишь демократическая процедура, чтобы одобрить решение, принятое в кругу семьи.

Что удалось создать в том году? На окраине Москвы спустя двадцать лет после Олимпийских Игр засиял витраж. Стая голубей полетела в синем небе на новой станции московского метро под названием «Дубровка». Витраж не остался без внимания. "Церетели «Дубровку» не испортил", — с удивлением констатировала "Комсомольская правда", постоянно принижавшая некогда неприкасаемого народного художника СССР, лауреата Ленинской и Государственных премий, Героя Социалистического Труда. Выросло поколение, которое не знало ничего ни об этих наградах, ни за что получил он их в прошлом. А для него витраж «Дубровки» казался «семечками» после давнего триумфа в Адлере.

Что еще стало всеобщим достоянием? На аукционе, непременным участником которых значился Церетели, пошла с молотка его графика.

— Сами купите, Зураб Константинович, или предложить кому-нибудь, спросил аукционист. Листы быстро нашли покупателей, как и кепка сидящего рядом Юрия Лужкова.

В конце 1999 года Церетели слетал в Иерусалим. И подарил монахам Горненского монастыря, где похоронен Шота Руставели, три бронзовых образа архимандритов, служивших здесь в разное время.

* * *

Год с тремя нулями, 2000, считался последним в ХХ веке. Во всех христианских странах готовились к встрече ХХI века и третьего тысячелетия. В Лондоне по этому случаю сооружали висячий мост через Темзу, в Париже на Елисейских полях закрутили гигантское колесо обозрения. В Москве считали, достаточно того, что в канун 2001 года откроют Храм Христа и таким образом отметят 2000-е Рождество.

Но ведь то был не только юбилей Христа! Церетели предложил встретить грядущее тысячелетие колокольным звоном. Ему пришла мысль — установить на Красной площади Царь-колокол, точно такой, что выставлен в Кремле с отломанным краем. Его подняли из литейной ямы, где он пролежал много лет после пожара, случившегося в 1735 году. Колокол весом свыше 200 тонн, самый большой на Руси, отливал знаменитый литейщик Иван Моторин с сыном. Случился пожар. От огня и воды колокол треснул. Поднял чудо литейного искусства архитектор Монферан в царствование Николая I.Церетели взялся отлить точно такой колокол, чтобы его звоном встретить новый год, новый век и новое тысячелетие.

В ХVIII веке Иван Моторин формовал и отливал изделие четыре года, после чего начал чеканку рельефов надписей и украшений. Ими покрывали стенки Царь-колокола, названного так за размеры. Диаметр — 6 метров 80 сантиметров. Высота — 6 метров 14 сантиметров. Церетели брался все исполнить за полгода — и отливку, и чеканку. Опыт он имел, лил колокола для звонницы святой Нины, водруженной на горе в Тбилиси.

Стенки колокола он мечтал украсить надписями из Библии, чтобы люди их читали и становились лучше.

— Уйдет озлобленность, придет доброта. В новом веке будет новая философия, новые искания, новый авангард…

Церетели собирался в Кремле обмерить Царь-колокол. Ждал тогда благословения патриарха, внимания власти. Но не дождался ни одобрения церкви, ни поддержки России и Москвы. Они тогда были озабочены другими проблемами.

Вслед за проектом Царь-колокола озвучил Церетели другую давнюю идею, названную им "Свечи мира". Он давно хотел поднять над площадями столиц обелиски в форме светильников.

— Представляете, ООН назначает дату, все свечи загораются одновременно. В этот момент прекращаются войны, народы собираются на площадях вокруг свечей.

Не дождался Церетели поддержки ООН.

Но получил предложения из разных стран установить статуи и бюсты. В Иерусалиме вручил президенту Израиля бронзовый портрет. Его установили на аллее сада в резиденции главы государства. (Но установить на аллеях Манежной площади бюсты князей и царей, правивших в Кремле — так и не удалось…)

После Иерусалима полетел в Париж и представил модель Бальзака. Она уместилась на столе в зале Парижского международного центра. В натуре Зураб задумал памятник такой большой, что внутри композиции могли бы разместиться библиотека и залы музея, посвященные автору "Человеческой комедии". Бальзак восседал в кресле, его окружали башни замков, соборов, домов. На разных уровнях стояли герои произведений. А выше всех громоздились бронзовые книги, прославивших имя автора. Таким образом, скульптура роднилась с французской архитектурой. Ничего подобного никто не видел. Вряд ли можно было надеяться, что такой грандиозный проект найдет финансовую поддержку самых горячих поклонников Бальзака.

Вернувшись в Москву, недолго задержался на месте. Снова отправился в дальнюю дорогу, перелетел океан и приземлился в столице Уругвая, Монтевидео. Там по программе ЮНЕСКО решили установить бюсты Льва Толстого и Юрия Гагарина. Они символизировали вклад России в мировую культуру. Две площади назвали именами писателя и космонавта. Установили на каждой бюсты, которые из мастерской Церетели попали на эти площади. За эту работу Зураб удостоился медали Почетного гражданина Монтевидео. Его принял президент страны и предложил во время разговора новую тему, которая привела в восторг. Уругвайский президент пожелал установить на берегу океана статую Магеллана. Этого мореплавателя в Уругвае чтят так, как Колумба в Америке.

В 2000 году греки не отказались от мысли возродить Колосса Родосского и объявили конкурс на статую. Мэр Родоса попросил Церетели участвовать в нем. В античные времена статую отлили из металла осадных машин, брошенных на острове завоевателями. Теперь родилась красивая идея отлить статую из металла монет, вышедших из употребления в Европе, после того как страны перешли на единую валюту евро. Зураб взялся отлить "масштабную модель", чтобы показать заказчикам, и пообещал им, что если модель примут, он увеличит скульптуру до нужного размера, отольет в заданной величине, выполнит монтаж и оснастит композицию самой эффективной системой безопасности.

Колос Родосский в бронзе поднялся на метр в мастерской. Пока идут переговоры. Однако даже эта безобидная модель вызывала приступ ярости тех, кто травил автора за Петра. Греков начали пугать из Москвы, что культура Греции понесет урон. За перо брались, как прежде, дарования, не знающие истории искусства, пеняющие за все, не только за размеры Колосса, даже за работу в разной технике. "Вряд ли найдется современный мастер, умеющий в графике, живописи, скульптуре, он же по гобелену и стеклу. Если же к перечисленному добавить изобретение парашюта и подводной лодки, получится Леонардо да Винчи".

Не знал автор этой цитаты про авторские свидетельства Церетели на эмаль. Он бы и их поставил ему в вину. В тбилисской мастерской видел я "Авторское свидетельство", выданное на "Устройство для образования жидкостного декоративного перекрытия" за № 1426654 с приоритетом от 14 января 1987 года. И пять других подобных приоритетов, связанных с давней работой — фонтаном перед зданием ЦК партии Грузии. Тот позолоченный фонтан с голубями не без потерь пережил гражданскую войну и ждет реставрации. Три других больших фонтана изобретателя бьют в Москве — у Петра, на Манежной площади и Цветном бульваре.

В конце 2000 года снова предстал в роли сценографа. На этот раз выполнил декорации новогодней сказки "Маленькая страна". Ее сочинил старый товарищ Илья Резник, чей бронзовый горельеф находится в галерее искусств. Кто его изваял — можно не называть. Премьера состоялась в громадном зале Дворца спорта в Лужниках.

Русский биографический институт снова удостоил Церетели вниманием. Ему вручили медаль "Выдающегося человека" и назвали в числе лауреатов "за вклад в развитие русской культуры". Тогда назвали не просто "Человеком года", включили в список "Выдающихся людей десятилетия 1990 — 2000 года".

Все это, конечно, радовало, как и новые проекты Магеллана и Колосса Родосского, бюсты, нашедшие достойный прием в Израиле, Уругвае.

Но в Москве бюсты князей и царей и в том году оставались, как прежде, на Пресне

* * *

Что монументального датируется 2000 годом?

Утром 9 Мая Церетели поехал в Кремль. Там перед парадом по случаю 55-ой годовщины Победы президент России Владимир Путин открывал мемориальную доску в честь кавалеров ордена Победы. Первым в списке орденоносцев значился Сталин. Так впервые Зураб руку приложил к имени "вождя народов". Большая бронзовая доска 2не поступило3 метра, весом в две с половиной тонны водружена на стене Дворца съездов. В то утро автор доски встретился с избранным в марте новым главой государства. По этому поводу его недоброжелатели иронизировали, что Церетели "ухитрился и к новому президенту пристроить свои две тонны художественного литья". То была не первая и не единственная встреча. Вскоре в доме появилась цветная фотография, на которой Путин беседует с художником за столом на государственном приеме. Президенту Церетели доставил послание губернатора Пуэрто-Рико, куда приплыли из Петербурга фрагменты бронзового Колумба. То был жест с дальним прицелом. И автор Колумба и власти на далеком острове понимали, такой большой проект рано или поздно потребует поддержки первого лица России. И Церетели надеялся, что она окажется более эффективной, чем обещанная помощь ушедшего в отставку первого президента России.

Затем промелькнуло сообщение, попавшее на страницы многих газет:

"Президент Российской академии художеств Зураб Церетели заявил, что с удовольствием создал бы скульптуру президента РФ Владимира Путина. У президента "интересная пластика, — считает скульптор. Зураб Церетели подчеркнул, что был бы рад исполнить такую работу, если бы Владимир Путин дал согласие".

В другой раз при опросе общественного мнения, когда у него спросили: "С чем бы вы обратились к Путину?" — ответил: "Пусть попозирует мне. Очень хочется поработать над его образом". Просьбу эту президент не услышал. Его портрет быстрей всех написал рвущийся к славе другой художник, которому не понадобилось, чтобы ему позировал приемник "царя Бориса".

Церетели все чаще опрашивали по телефону по самым неожиданным поводам. В день 1 апреля он признался, что однажды его разыграли в Бразилии, куда позвонили из Тбилиси и сообщили о победе тбилисского «Динамо» над московским «Спартаком» с разгромным счетом 11: 0! Этому чуду он поверил и на радостях начал названивать грузинским футболистам, поздравлять, чему они несказанно удивлялись. Только посмотрев на календарь, понял, как его провели. С тех пор прошло много лет, но природная доверчивость, как мне кажется, сохранилась. Правда, сейчас редко кто отважится разыгрывать Зураба Константиновича даже в день 1 апреля.

На вопрос, что вы делаете в вечернее время, он ответил: "Рисовать стал больше. И больше думать о духовном. Пора задуматься, сходить в церковь".

Не знаю, нашел ли время Церетели, чтобы сходить помолиться в храм. Но рисовать стал действительно больше. Времени после "больших проектов Лужкова" прибавилось. В Нижних Мневниках работа не начиналась. "Парк чудес" волновал его воображение, как прежде, но там, кроме ресторана «Ермак», выполненного из дерева, ничего более существенного сделать не удалось.

Да, новых "больших проектов" не появилось. Но старых оказалось достаточно, чтобы имя Церетели приблизилось по части упоминания в прессе к имени первого поэта. В России Пушкина называют, где надо и не надо: "Кто за тебя это сделает? — Пушкин?", "Кто тебе это сказал? — Пушкин?!" и так далее. Нечто подобное произошло с нашим героем, особенно когда речь заходит об искусстве. Пишут о проекте переустройства Воробьевых гор и восклицают: "Церетели здесь не хватает!" Дают снимок трехъярусной балетной композиции, напоминающей цирковую, и в подписи снова встречаю его фамилию: "Воздвигнутый театром памятник Екатерине II уступает только Петру I Зураба Церетели". Открывают монумент Эрнста Неизвестного в Москве и пишут, что на этот раз он — не Церетели. Объявился в Московской области в неком селе талантливый самородок токарь Зуйков, увлеченный скульптурой, и вот уже его называют "подмосковным Церетели", "ашукинским Зурабом". Предлагает Марк Захаров во время предстоящей Театральной Олимпиады на Манежной площади установить рекламный центр в духе Татлина или Малевича и заключает: "Если сами не справимся, может, позвать Зураба Константиновича?"

А поэт-сатирик эту ситуацию выразил в короткой эпиграмме:

Пигмалионы не в цене,

Иные нынче Галатеи,

Везде красуются одне

Творения З. Церетели.

* * *

Подведем итоги минувших лет после Петра. В 1998 году Москва осталась без новых монументов Церетели. В 1999 году на «Дубровке» загорелся под землей витраж. В 2000 году — открылась в Кремле мемориальная доска в честь кавалеров ордена «Победы». В 2001 году на Новодевичьем кладбище на могиле отца и матери Андрея Вознесенского установили серый трехтонный шар, удерживаемый от падения крестом. "Проект мой был с удивительной бережностью и тщательностью выполнен в мастерской Зураба Церетели. Спасибо Зурабу!.." поблагодарил поэт

В начале 2001 года на вопрос: "Как вы прожили день?" — он ответил «Известиям» словами, достойными быть повторенными в книге:

— Я проснулся утром и очень обрадовался солнцу, ведь был Татьянин день. А еще день увеличился на час, а это значит, что начинаются перемены в жизни. Я встал и нарисовал маслом картину "Вечные цветы". Затем отправился с нею в академию, где собрал всех сотрудников и поздравил наших Татьян. Каждой подарил чайные розы и маленькие брошки в виде змеи. А утреннюю картину подарил всем женщинам. Хочу, чтобы, придя на работу, радовались красивым и ярким цветам.

Потом вернулся в мастерскую. Я сейчас занят монументом Бальзака для Франции. А вечером собираюсь закончить портрет Татьяны Назаренко. У нее сегодня в Москве открывается персональная выставка. После открытия она обещала мне приехать позировать. И даже, если придется работать до утра, я все равно допишу эту картину именно сегодня. И потом представлю на своей выставке".

Как видим, Бальзак пока не отправился в Париж. Что еще монументального датируется тем годом?

— Я знаю только об одном проекте, который сейчас обсуждается. Художник предложил создать некий зал, где посетители могли бы ознакомиться с историей России путем лицезрения портретной галереи великих князей и государей. Идея хорошая, — ответил главный художник Санкт-Петербурга на вопрос осаждавших его местных журналистов, озабоченных известием, что Церетели собирается подарить городу "десяток своих творений".

Эти бюсты нам известны. Для Санкт-Петербурга, как мы знаем, готова модель Ивана Шувалова. Памятник мыслится установить по случаю 300-летия основания столицы на Неве. "А разгоряченные петербуржцы уже атакуют и завод, и комитет по градостроительству с требованием "не допустить Церетели в Петербург". Эта «разгоряченность» не охладела после грозы над Поклонной горой и Петром. И в силу провинциального консерватизма грозит будущими грозами, которые гремят, как только доходит дело до реализации проектов. И губернатору Петербурга приходится говорить так, чтобы все слышали: "А Шувалова вы поставьте в Москве!" Закладной камень на Малой Садовой улице так и не стал обещанным памятником Ивану Шувалову.

Наезжая в Петербург, Церетели занимался статуей Минервы в образе Екатерины II, о котором упоминалось в начале главы. Она возвышалась над куполом императорской Академии художеств и теперь снова на прежнем месте. Но в том проекте он выступал продюсером, помогал другому скульптору восстановить сгоревшую в начале ХХ века фигуру.

* * *

Во дворе мастерской на Пресне Зураб в 2001 году выставил принцессу Диану высотой в два метра, что побудило прессу позлословить, мол, обжегшись на молоке, дует на воду, перешел с гигантских статуй на маленькие. Имя Дианы значилось на разорванном свитке, отлитом на цилиндрическом пьедестале. Над ним в королевском платье с диадемой на голове и букетом в руках поднялась принцесса, трагически погибшая в автокатастрофе. Церетели видел и запомнил ее именно такой, воссоздав, по его словам, "ее пластику и королевскую осанку". Первый раз встреча состоялась, когда с Михаилом Горбачевым прибыл он в Англию и открыл в Сити статую человека, ломающего преграду. Диана опекала английский Красный Крест, устраивала под своей эгидой аукцион, которому Зураб подарил свою работу, нашедшую покупателя.

Две другие новые модели появились там же, во дворе мастерской. Они стояли на невысоких пьедесталах рядом, как муж и жена. Мать Терезу Зураб подарил первому московскому хоспису. Генерал де Голль ждет своего часа. Есть в Москве площадь имени де Голля. Ей предназначается монумент президента Франции. "Пластику и осанку" генерала и знаменитой монахини он видел в разное время. Генерала запомнил, когда жил в молодости в Париже, занимаясь на курсах по развитию фантазии, о чем нам известно. Мать Терезу принимал в своем доме в Тбилиси, когда она приезжала в Советский Союз.

В апреле 2001 года Церетели полетел Нью-Йорк, где задержался дольше обычного. Тогда он встретился с Хиллари, женой Билла Клинтона, ставшей к тому времени сенатором от штата Нью-Йорк. И предложил ей на острове Теодора Рузвельта установить памятник президенту США, именем которого назван остров. Эта часть города, омываемая со всех сторон водой, хорошо ему знакома. Именно здесь стоит Георгий Победоносец, поражающий дракона заодно с ракетами «Першинг» и «СС-20»

Памятник Теодору Рузвельту задуман как фигура, которая встанет в центре русской культуры с музеем, детским парком и театром кукол.

Еще раз Церетели перелетел через океан после катастрофы, которую пережила Америка 11 сентября, когда рухнули небоскребы и погребли под обломками тысячи людей. Естественно, такое вселенское горе он предложил увековечить мемориалом на месте этой американской трагедии. В общих словах замысел формулировался как "объединение народов земли против сил зла". То есть перефразировалось название монумента "Добро побеждает Зло". В другой раз мемориал назывался словами "Победа человечества над терроризмом". В него предполагалось включить фрагменты разрушенных зданий, куски оплавленного металла и искореженных конструкций. Эту идею озвучил через прессу и сказал, что о своем предложении написал президенту Бушу, отца которого принимал на Тверском бульваре…

Подобные письма ушли на имя сенатора штата Нью-Йорк и мэра города. Дошли ли они до столь высоких персон? Церетели считал, дошли, поскольку мэр и глава консорциума, арендовавшего Всемирный торговый центр Лэрри Силверстайн, заговорили о мемориале на месте разрушенного центра.

— Мне все время звонят из Америки…

Более подробно рассказать о мемориале он отказался из опасения, что его обворуют, как не раз бывало. А вскоре снова полетел в Нью-Йорк и представил три варианта мемориала с поистине американским размахом. "Большой формат" предполагал сооружение на месте рухнувших двух — пяти небоскребов по числу континентов Земли. "Малый формат" рассчитывался для одного небоскреба. Третий вариант ограничивался обелиском высотой в 50 метров. Все три варианта должны были вызывать у людей "и слезы горя, и радость победы".

Не опасаясь плагиата, Церетели показал комиссии зелено-золотой занавес будущего филиала Большого в Москве. Ему поручили расписать купол театра, сделать то же самое, что в свое время выполнил Марк Шагал в здании оперы Парижа, где летают над головами зрителей коровы и другие авангардные персонажи. Но фантазии Зураба разыграться не дали. Занавес следовало исполнить в стиле "Мира искусства", изобразить под куполом зала порхающих танцовщиц.

Новых музеев в том году Церетели не основал, но заявку на третий сделал.

— Хочу музей авангарда в Москве открыть. Купил для него работы в Америке. З00 картин подарили мне в Германии. Есть на примете для него дом, пока не скажу какой.

В конце года в выставочном зале Российской академии художеств бывший президент СССР Михаил Горбачев устроил благотворительную выставку в память о покойной жене, давней знакомой художника. По этому поводу впервые побывал в Академии художеств, куда в годы своего правления не нашел времени зайти. В тот вечер он узнал, что образ Раисы Максимовны Зураб изваял в бронзе, пошутив при этом:

— Не пугайтесь, она не больше Петра.

В 2001 году Никита Михалков заказал другу Зурабу "Золотого Орла" для вручения лауреатам премии нового конкурса отечественных фильмов. "Большой скрипичный ключ" заказал для украшения купола другой друг, Спиваков, для Дома музыки в Красных холмах. Его строит Юрий Лужков.

Жизнь без монументов все эти годы продолжала радовать моего героя, хотя время от времени стихия и криминал напоминали о себе. То пожар в московской мастерской, то пожар в тбилисской. То грузовик с деталями статуй угонят от ворот дома, то утащат с моста украшавшие перила гербы Москвы. Об этом происшествии сообщили репортеры уголовной хроники: "Нападению вандалов подвергся Третьяковский мост столицы. С перил сооружения злоумышленники похитили декоративные барельефы из цветного металла".

Той краже он нисколько не огорчился, припомнил мне, что украли его студенческие работы и теперь приходится их выкупать у перекупщиков.

Лопнул мыльный пузырь, который надували несколько лет испанские и русские СМИ, смакуя дело "о русской статуе". То был один из многих эпизодов уголовного дела, предпринятого против алькальда Марбельи оппозицией. Его обвиняли в том, что списал миллион долларов из местного бюджета за статую «Победа» работы Церетели. И присвоил миллион. А чтобы скрыть следы аферы представил документы, якобы подписанные скульптором и мэром Москвы. Каждый год детали «дела» всплывали в прессе Испании, обрастая подробностями. То писали о земельных участках, якобы полученных автором и мэром Москвы, то о муниципальных квартирах на побережье Средиземного моря. Эти выдумки с радостью подхватывались падкими на сенсации изданиями в Москве. Оказалось, подписи подделаны и зря поминали всуе имена Церетели и Лужкова. Последний раз алькальда вызвали для дачи показаний в суд в феврале 2002 года. Там он заявил: все обвинения против него носят политический характер, а "русская статуя" передана Москвой в дар, безвозмездно.

* * *

Горе пришло в конце зимы, в феврале 2002 года, когда умер, не дожив до 100 лет, Константин Иванович Церетели. Он так хотел отметить предстоящий юбилей! Незадолго до кончины отец позвонил сыну из Тбилиси и поинтересовался:

— Где будем праздновать 100 лет?

— В Москве!

И повесил трубку.

Снова звонок:

— Сколько гостей соберем?

— Сто человек за стол посадим!

Опять положил трубку. И опять позвонил:

— Мы сто — не соберем, все мои друзья умерли.

— Я тебе подберу московских грузин, они на твоих друзей будут похожи!

Константин Иванович последний раз набрал московский номер и спросил:

— А петь они могут?

Не пришлось попеть старикам грузинские песни. Скоропостижная смерть отца застала сына в Нью-Йорке. Оттуда он, отложив дела, полетел с пересадкой в Москве на похороны в Тбилиси. Константин Иванович лег рядом с женой, на могилу которой ходил, пока мог ходить по земле.

Красивый день рождения устроил президент в стенах Академии другому старику, незнакомому художнику-дизайнеру и сценографу Игорю Зиновьеву. Он учился живописи у Василия Поленова, автора "Московского дворика". Оказалось, этот московский художник старше 102-летнего Бориса Ефимова, хотя выглядит моложе. Ему исполнилось 108 лет. Эту дату и отметил Зураб, вручив имениннику академическую медаль «Достойному», проявив свой грузинский характер и кавказское почтение к старикам. «Достойный» осушил бокал шампанского, стоя на прямых ногах с выправкой гусара, и пожелал президенту Академии своего долголетия.

Вечером 21 марта на вопрос, заданный по мобильному телефону: "Вы где?" — я услышал ответ: "Я в Тбилиси. Сороковой день. Сидим за столом. 500 человек собрал! Ты где?"

Тогда же с радостью сообщил, что отправил в питерский Манеж на большую выставку «Зоо-арт» своих «зверей». Каких не сказал. Подробности я узнал через неделю не от автора, опять куда-то улетевшего. "Хит выставкискульптуры Церетели, бронзовый крокодил, верблюд и целый табун лошадей".

О другой выставке в московской галерее, "Доме Нащокина", сообщили все московские газеты в марте. Там на красных стенах маленьких залов Церетели показал под стеклом в рамах графику и акварели. Тем самым все увидели, чем занимался президент на заседаниях президиума Академии, сидя в торце стола, держа в руке толстую импортную ручку с золотым пером, заправленную черными чернилами. С этим орудием труда его я видел в разной обстановке, во время разговоров и переговоров, в прорабской и в ресторане. Как не мною замечено, рисовать для него, все равно, что жить. Все равно, что дышать, — добавлю от себя. С белых листов "грубо и зримо" смотрели земляки. Такими он видел их в детстве на базаре, в лавках, на улице города и в селе у бабушки, в гостях. Искусствоведы описали технику, которой выполнены рисунки — мелкий штрих, мохнатые черные линии тушью, которые очерчивают, обводят контур фигур в одно касание пером на плотной бумаге. В этой технике увидели родство с графикой Матисса и Пикассо, так поразившего в молодости универсализмом и мастерством. А в книге отзывов эти фигуры названы добрыми и веселыми, и за них благодарят.

Из Поволжья прибыла в залы Академии выставка, 350 картин. Она проехала по пяти большим городам Волги и обрастала после каждой выставки картинами. Придумал эту "передвижную выставку" ясно кто. Вслед за первой — двинутся в сторону Москвы выставки из других губернских городов.

* * *

Весной Церетели показал статую, снимок которой обошел страницы газет. Бронзовая фигура, в 1,2 метра роста, представляет лучшего друга. Нет на нем ни кепки, ни костюма, даже рубашки. Он босоногий и в двух лицах футболиста и теннисиста. Под ногой левой мяч, готовый влететь в ворота, в размахнувшейся правой руке ракетка. Таким атлетом много раз видел он Лужкова на поле и площадке, где играет с ним в теннис.

— Это образ не мэра, а друга. Раньше я тоже играл в футбол, занимался боксом. Сейчас штангу поднимаю, теннис — это пластическое движение, от которого получаешь радость. Только через спорт и искусство можно исправить общество. Вот у Лужкова со спортом полный порядок. По субботам в семь утра играет в футбол. Два раза в неделю играет в теннис. По воскресеньям катается на лошади. В движении мне открылся характер, сильный и добрый…

— Почему Лужков?

— Потому, что он мой друг…

— Есть у меня Лужков, с метлой дворника, но я его никому не показывал…

Галерея портретов современников, начатая в 2000 году, продолжается. Последний в этом ряду — физик Жорес Алферов, Нобелевский лауреат, с ним встречался в Санкт-Петербурге.

На майские дни полетел вновь по давно проложенному маршруту. Сначала в Италию. Там открыл выполненную им мемориальную доску на доме, где жил последние годы академик Карл Брюллов, автор "Последнего дня Помпеи". В Риме мэр города предложил изваять статую Гоголя, чтобы установить ее в "саду поэтов" виллы Боргезе. Мраморный постамент берутся выполнить итальянцы. Там Гоголю компанию составит бронзовый Пушкин Юрия Орехова.

Из Рима поспешил в Париж, где не только писал натюрморты, но и вел переговоры о памятниках Бальзаку. Один, самый большой, как дом, нам известен. В нем хочет открыть музей современного российского искусства. Другой, шестиметровый памятник, хотел бы установить перед мэрией Парижа. А третий памятник Бальзаку просит город Ла-Рошель, знаменитый крепостью, описанной в "Трех мушкетерах".

Новый год начался с разговоров о подзабытом "парке чудес". Его макеты и эскизы заполнили зал галереи на Пречистенке. Сколько мыслится новых памятников, композиций? Монумент в честь "Освобождения Европы", Колумб для Америки, часовня Александра Невского, два Шувалова, три Бальзака, Гоголь, генерал де Голль, принцесса Диана, бюсты князей и царей — модели их в залах и во дворах мастерских и музеев. Колосс Родосский, монумент Теодору Рузвельту, мемориал на месте рухнувших небоскребов Нью-Йорка, "Свечи мира", часы с изваяниями музыкантов в эскизах… Есть ли надежда, что модели и эскизы воплотятся в бронзе и камне монументов? Никто не ответит на этот вопрос, ни мой герой, ни Юрий Лужков, не видевший своих прижизненных изваяний. Когда они выйдут на простор — неизвестно. Неужели все повторится и еще один год пролетит без праздника по случаю открытия монумента?

Нет, не повторится. В 2002 году город увидел новые бронзовые статуи, не такие большие, как Петр и Победа. Они давно встречали гостей у входа в мастерскую на Пресне. Теперь их видят все на Цветном бульваре. Там клоуны резвятся и радуют детей у цирка Юрия Никулина. Они выступают на круглой арене фонтана, заполненного водой. В отличие от всех изваяний на улицах Москвы здесь впервые предстала бронза в цвете. Клоун-эквилибрист на одноколесном велосипеде одет в яркий цирковой костюм. Это еще одна новация Зураба.

Не оставляет без внимания нашего героя Американский биографический институт. Он назвал Церетели "Человеком года". В качестве "лица кавказской национальности" его образ увидели на ярмарке «Арт-Москва» в Центральном доме художника среди других подобных лиц, друзей Шеварднадзе, Данелия и недруга Сталина, самого известного грузина в мире. На той же ярмарке друг Дробицкий показал публике портрет "Посла доброй воли", навесив ему на широкую грудь все награды, звезды и ордена, которые тот никогда не надевает.

Хорошая весть пришла из Малоярославца, маленького старинного городка Калужской области. Оттуда обратился с письмом глава администрации и попросил воссоздать памятник героям Отечественной войны 1812 года. Обрадовал не предстоящий заказ. Обрадовало, что с такой просьбой направились власти городка не куда-нибудь, а в Российскую академию художеств. Значит, есть у нее авторитет, как в былые времена, значит, в общественном сознании закрепилась мысль, что именно под ее эгидой собрались лучшие художники России. Что и требовалось доказать.

Конец пятнадцатой главы.

ВЫСТАВКА В ЧЕСТЬ ИННЕСЫ.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ о вернисаже в Новом Манеже, Московском музее современного искусства и галерее искусств, созданных Зурабом в столице России.

1995 — год Поклонной горы и испанского Колумба.

1996 — год «Неглинки» и "Древа сказок".

1997 — год Петра и "Охотного ряда".

С тех пор, как мы знаем, подобных дел не прибавилось.

Куда ушла энергия фонтана, бившего с прежней силой? Последующие годы связаны с событиями, которые произошли в стенах Академии, под сводами Храма Христа. Но не только.

1998 — год первой персональной выставки в Москве.

1999 — год Московского музея современного искусства

2000 — год "галереи искусств Зураба Церетели".

* * *

На открытии в Манеже очередной выставки префект Центрального округа заявил, что последней перед закрытием зала на реконструкцию будет выставка президента Российской академии художеств Церетели в 1998 году. Она открылась действительно в том году 27 октября, но не здесь, а в Новом Манеже. Вернисаж предваряла пресс-конференция, собравшая столько людей с диктофонами, микрофонами, фотоаппаратами и телекамерам, сколько мог бы собрать президент России. Вопросы виновнику торжества задавались жесткие, не считаясь с праздником, провоцируя на скандал. Так, спросили: "Что вы думаете по поводу общепринятого в России представления, что настоящий художник должен быть бедным?"

— Слушайте, где вы это взяли? Вы плохо читали историю искусств. Вот Тициан. Его обожал венецианский сенат. Вся Венеция, все императоры иностранные. Я хочу быть как Тициан.

Эта же мысль развивалась в другом ответе после выставки:

— А вообще, это даже смешно: я не понимаю, что плохого, если какой-нибудь король любит Тициана или Рафаэля и общается с ним. У короля просто вкус хороший!

На вернисаж прилетел самолет, доставивший из Грузии бывших одноклассников, друзей детства и юности. И среди них ровесника, кого помянул, отвечая на вопрос: "Кого вы можете назвать вашим самым большим другом?"

— Его имя вам ничего не скажет. Он не политик и не какая-нибудь знаменитость, не поэт и не художник. Он мой друг и живет в Тбилиси.

Прошло сорок лет после окончания Тбилисской академии художеств. Но только спустя столь долгий срок бывший отличник показал свои работы на персональной выставке в Москве. В родном городе единственная выставка картин была тридцать лет назад. В США выставлял сто картин, в других странах, где работал, в центре Помпиду вместе с другими академиками. Не раз участвовал во всесоюзных и республиканских выставках, где получал медали разного достоинства.

Но "художника Церетели", как себя представляет Зураб Константинович незнакомым, Москва не представляла. Искусствоведы картин не видели, не знали, за исключением Юрия Нехорошева и Олега Швидковского, писавших тексты к альбомам "Зураб Церетели". Оба они ушли из жизни.

Почему так долго не показывал то, чем с таким постоянством и такой страстью занимается? Один ответ я услышал в день нашего знакомства, читатели о нем знают. Другой ответ сводился к словам: "Времени не хватало". Оно появилось, когда с плеч упал груз Поклонной горы и Петра. После похорон Иннесы, жившей и страдавшей в Америке, где доктора продлевали, чем могли, ее угасавшую жизнь. Портрет улыбающейся Иннесы в ярком платье дописывался ночью перед вернисажем. От всех других портретов этот отличался тем, что черты лица и фигуры не были утрированы. Такой Иннесу знали все, кто слышал ее громкий смех и хохот, раздававшийся даже в годы, омраченные диагнозом рак. Картина с невысохшей краской заняла самое видное место зала.

В торце Нового Манежа стену заполнила большая эмаль "Вхождение Христа в Иерусалим". Из мастерской на Пресне привезли 300 натюрмортов и портретов, рисунков, а также эмали, модели статуй. Они представили одного автора во многих лицах: живописца, графика, ваятеля. В каком стиле?

Никогда не слышал ответа Церетели на этот вопрос. "Спроси у искусствоведов", — говорил он мне. Но тогда на вернисаже я услышал несколько слов, проливающих свет на эту тему:

— Для этой выставки я выбрал момент, когда относительно стихли ругательства в мой адрес. Никакой особой концепции не сочинял. Хотел показать, что я делаю вне стен Академии, в том числе и поп-арт, и модерн, и проекты, короче, кухню свою…

На этой кухне варится множество разных блюд, в разной технике исполнения, разном стиле, начиная от реализма и кончая поп-артом.

Напротив моделей Колумба американского и Колумба испанского встал миниатюрный Петр. Каждый мог убедиться, все, что писали и говорили про Петра и Колумба — выдумки, злая ложь. Что, впрочем, не помешало после вернисажа одному из рецензентов вновь реанимировать миф: у "Колумба голова совсем другой личности".

Бронза занимала сравнительно немного места, потому что концепция выставки, "посвященной Иннесе", состояла в том, чтобы показать всем: автор, заслуживший медали лауреата всех мыслимых высших премий и золотую звезду Героя — "прежде всего художник и график". Сотни картин и рисунков заполнили залы Нового Манежа, который перестали называть Малым Манежем из-за неточности первоначального определения.

На той выставке многие задавали себе вопрос, когда же успел все это натворить один человек, которого каждый день видели на Поклонной горе и Манежной площади, под крышей Академии и сводами храма Христа. Как раз в те же самые дни он заходил в мастерскую. Как писал много раз видевший его искусствовед, там происходило вот такое действо:

"Он берет в руки перо или кисть. Решительной рукой наносятся широкие темные линии контура, сразу и точно передающие характер натуры, сочно ложатся плотные почти лепные мазки".

Что абсолютно точно. Несколькими линиями за доли минуты он нарисовал мой портрет, хотя и утрированный, но про который я не мог сказать, что это кто-то другой. По поводу «лепных» мазков другим знатоком сказано было в дни выставки и нечто злобное: "жирная пастозная живопись, с неряшливым мазком композиция, как фото на документ, тупо в фас, неважно, портрет это или натюрморт".

Проходя по залам выставки, можно было убедиться не только в мастерстве живописца. Представала наглядно причина, которая сдерживала много лет автора в стремлении показать публике персональную выставку в Москве. Даже при наличии высших наград и званий, о которых мечтали многие, было бы непросто в Советском Союзе открыть аполитичную выставку, представив на ней одни цветы и портреты людей, мало кому известных. Не было среди них героев, лидеров партии, "знатных людей", не было "героики будней". Церетели, если не считать отмеченную медалью картину "На страже мира", прожил жизнь без "тематических картин", названных словами, гревшими душу экспертов выставочных комитетов. Как мы знаем, всем студентам в его годы настойчиво внушали, что именно такие "тематические картины" — вершина искусства социалистического реализма. Удовлетворить требования официального искусства в живописи — Церетели не мог. Ни одну из высоких тем, ни одного сюжета, завещанного художникам на лекциях в академии — не реализовал.

О персональной выставке в Москве Церетели мечтал всегда. Но время ее пришло только в конце 1998 года. Тогда она и открылась. Даже обвальное падение курса рубля в августе, связанная с этим утрата больших сумм в «ГКО», обесцененных государственных казначейских облигациях, не помешали давно задуманному. Сменилось правительство, премьером России стал Евгений Примаков, всем известный академик и бывший шеф внешней разведки, член Политбюро и житель города Тбилиси. Там хорошо знали и помнили детского врача, его мать. На вернисаже премьер не появился.

Пришел мэр Москвы Юрий Лужков со своей командой, не пожалевший эпитетов в приветственном слове. Он назвал друга "народным художником" и другими более возвышенными словами. Нашел в его творчестве некий политический аспект.

— Мы ставим на творцов красоты, а не варварства, — сказал мэр. Он очень удивился, увидев микроминиатюры, размером в спичечную коробочку. И, как политик, подчеркнул, что самое главное, что во всех картинах, во всех жанрах художник "укрепляет культурное взаимодействие в нашем евроазиатском мире на пространстве бывшего СССР".

В тот день радостный виновник торжества пообещал, что в скором времени его выставка заполнит стены Манежа. И случится это весной 1999 года. Вниманием не обделило его в тот день правительство России, которое представляли вице-премьер и министр культуры, сказавшие, как полагается в таких случаях, теплые слова.

Залы наполнились так плотно, что вспомнились яблоки, которым негде упасть, и сельди в бочках. "Презентация походила на посещение мавзолея паломниками с продолжительной остановкой внутри помещения", — как писал один из обозревателей. — Перемещаться по залам из-за скопления народа было невозможно".

Что скажут братья-художники? Я надеялся в тот день услышать то, чего не знал. Что Церетели — человек хороший и интересный, вулканизирующий энергией, они охотно говорили всем. Хороший ли он живописец? Нравятся зрителям его картины и рисунки?

— Мы с женой хотели бы, чтобы серия картин Церетели висела у нас дома, — признался модный композитор песен, звучащих с утра до ночи по каналам радио и телевидения, Игорь Крутой. Стало быть, картины ему по душе, раз он готов их купить сразу целую серию, правда, не зная, что, во-первых, эти картины не продаются, и, во-вторых, что стоят они очень дорого…

— Есть художники очень знаменитые, но холодные. Холодно и все! А тут стоишь перед картиной — и цвет, и объем, и расположение фигур — все тебя буквально затягивает туда, и ты, ничего не понимая в живописи, любуешься картиной и тебе удивительно тепло. Это признание Валентины Леонтьевой, ведущей некогда популярных телепередач и давней знакомой со времен Тбилиси.

Большим мастером кисти назвал друга Иосиф Кобзон, всем известный певец, на чьи концерты Зураб ходит с Лужковым.

— Посмотришь его живопись, загораешься желанием жить. Потому что в его картинах есть любовь к природе и вера в нее, вера в силу ее и красоту. — И это сказал на вернисаже не живописец, а известный модельер Вячеслав Зайцев.

— Зураба я считаю человеком возрожденческого темперамента и возрожденческого восприятия мира, жадного до творчества и абсолютно не скупого в жизни. — Это слова Никиты Михалкова, артиста и кинорежиссера, высказавшегося о человеческих качествах, постоянной готовности взваливать на свои плечи груз чужих забот.

Напомнил художник титанов Возрождения Андрею Дементьеву, поэту и другу, специально прилетевшему на вернисаж из Иерусалима, где он заведовал отделением Российского телевидения на Ближнем Востоке:

— Я не знаю другого такого художника, кого можно было бы назвать человеком Эпохи Возрождения, творящего добро в условиях повседневной социальной инквизиции, создавшей в наших душах мир жажды. — Еще он отметил чувства добрые, скульптурность живописи, заостренную характеристику натуры, умение увидеть в образах скрытый душевный настрой и проявить личное отношение, окрашенное юмором.

Ну, а что думали профессионалы, собратья по цеху искусств?

— Это — художник, вобравший в себя все парадоксы европейской культуры ХХ века, — сказал на открытии Николай Андронов, один из творцов "сурового стиля", так непохожего на стиль картин, выставленных в Новом Манеже. К живописи и ко всему творчеству относились слова о христианском начале и «детскости», которые мною цитировались в начале книги.

Почтил своим присутствием вернисаж Александр Шилов, чей музей открылся при жизни автора в центре Москвы. Процитирую его мнение от вернисажа:

— Я считаю, что в основе любого творческого человека лежит личность. А личность — это сердце и душа. Так вот, меня очень привлекает в Зурабе его сердце доброе и такая широкая его душа. Он никогда ни о ком не говорит плохо, а это очень редко встречается — что греха таить — и в среде художников, да, собственно, среди любых творческих людей. Зураб приемлет самые разные способы выражения в искусстве. Я считаю — это основа. И вот сегодня на вернисаж к нему пришли художники самых разных направлений, и все они относятся к Зурабу Церетели с огромным уважением именно за его открытое людям сердце, его добрую душу.

Об огромном уважении "за открытое людям сердце и добрую душу" сказал, но уважает ли Александр Максович живопись Церетели, нравятся ли ему картины, пейзажи и натюрморты?

Есть ли в Москве мастера, которые не столь скупы в оценках, кто прямо и однозначно сказал, что у Церетели не только доброе сердце, но и яркая живопись. Да, есть, и с каждым годом их становится все больше. Дмитрий Жилинский поразился "невероятным количеством" натюрмортов, портретов, жанровых сцен. И живопись ему пришлась по душе: "Монументальные, в рост, 2,5 метра красочные холсты с одной-двумя фигурами, «дворики» меня привели в восторг. Живопись пастозная, нагруженная красками, предельно по-грузински декоративная, яркая. Не часто такие профессиональные оценки выпадали в минувшие годы на долю президента Российской академии художеств.

С вернисажа дружной толпой посетители направились в ресторан «Метрополь», куда в тот вечер с улицы войти мог практически каждый, поскольку никто при входе не спрашивал пригласительных билетов. В результате залы наполнились людьми так же плотно, как Новый Манеж. Что не помешало всеобщему веселью, в центре которого стоял с бокалом ликующий Зураб.

* * *

В отчетах о выставке мало внимания уделялось картинам и много места отводилось сведению старых счетов, где помянули всуе Петра и Колумба. Все, что не успели сказать год назад, выложили сейчас, назвав натюрморты "портретами вазы на документ", а все работы "это давно уже социальное явление, а не искусство". Одни усмотрели в Новом Манеже подражателя "Сезанна, Модильяни (по части шей), Пикассо, Кандинского, Сутина, Нольде, всего джентльменского набора левого МОСХА и прогрессивного искусства социалистических стран". Другим экспозиция напомнила "окрошку из Пикассо, Гуттузо, Сикейроса и старых грузинских фресок". Но даже самые злобные критики увидели "безусловное присутствие в картинах и рисунках — энергии", "красный цвет", в котором "есть что-то в самом деле интимное зурабаво". Большинству ниспровергателей противостояло мнение Дмитрия Швидковского, сына покойного Олега Швидковского, не дожившего до вернисажа автора монографии "Зураб Церетели".

Академик назвал его «мажорным» художником. И заключил, что если попытаться определить, какие свойства творческой личности передает его выставка, то "прежде всего это сила мажорного яркого восприятия окружающего мира и страстное стремление выразить открытым цветом, характерной и декоративной формой свое отношение к жизни".

Не заглядывая в услужливый пресс-релиз, где описывались достоинства картин, "вибрирующих многоцветием красок, всплесками мощных цветовых аккордов и ритмов", люди любовались картинами. К вернисажу каталог не вышел. Издали вместо него цветной календарь-еженедельник на 1999 год. Почти каждый из 365 дней иллюстрировался букетом цветов, изредка дополняемый чьим-то дорогим автору лицом или фигурой, предметами интерьера. Все 365 натюрмортов были разные. Ни один не повторял другой, как «рыбки» в ульяновском бассейне.

Кто-то из ниспровергателей предвещал, что после вернисажа, на следующий день после открытия, "там, наверное, будет тихо". Но тихо не стало, народ на выставку пошел.

За стенами дома Москва переживала нелегкие дни, рушились банки, банкротились магазины, закрывались цеха и мастерские. А в залах Нового Манежа картины излучали яркий свет и цвет, горели огнем, дополняя лучи неба. Вся экспозиция иллюстрировала формулу Церетели: "Солнца много не бывает". Оно освещало земляков, друзей и знакомых, циркачей и уличных музыкантов. Любой человек, по словам Дмитрия Швидковского, на его портретах приобретает монументальный облик и в то же время не теряет свой характер. Что я могу подтвердить, четыре раза постояв перед мольбертом и уникальной палитрой, размером метр на метр…

Месяц, пока длилась выставка, каждый день Зураб, хоть не надолго, но приезжал в Новый Манеж, чтобы расписаться на листах, картинах цветов, которые дарил посетителям. Они заполняли страницы книги отзывов словами, опровергавшими процитированные мною отчеты в прессе. Выставку посетили десятки тысяч зрителей, ее продлили на неделю.

В последний день Новый Манеж закрыли раньше по случаю прибытия премьера, академика Евгения Примакова. Он сдержал слово, данное земляку, и приехал с женой, прошел по залам, сделал запись в книге отзывов, где написал, что знает Церетели давно, но не знал, какой это замечательный художник. А потом направился к накрытому столу, напомнившему ему столы в Грузии. За ним терпеливо ждали давние знакомые премьера грузины, осевшие в Москве, во главе с тамадой. Зародилась у меня в тот час надежда, что этот сильный человек поможет реализовать проект "парка чудес", отмеченный закладным камнем в Нижних Мневниках. Но чуда не произошло. Премьер недолго успешно исполнял обязанности главы правительства. Президент отправил его в отставку, лишив Церетели возможной поддержки.

Если бы хозяин стола задумал усадить рядом с Примаковым других известных земляков-русских, то ему пришлось бы пригласить Лебедева, великого артиста театра Товстоногова, бывшего шефа протокола президента Шевченко, министра иностранных дел России Иванова, все они из Тбилиси, его добрые друзья.

* * *

Музей современного искусства Церетели задумал давно. Трудно сказать, в каком именно году. Во всяком случае, в 1997, когда появился Петр, он вел переписку с правительством города по поводу будущего музея. В моем архиве хранится датированная ноябрем того года копия письма на имя мэра Москвы, где речь идет о коллекции русского князя Лобанова-Ростовского. Этот потомок Рюриковичей родился за границей и всю жизнь собирал русских художников начала ХХ века. Начал с покупки эскизов Сергея Судейкина к балету «Петрушка». Москва была тем городом, где впервые в мире к постановке опер Савва Мамонтов привлек лучших художников России, выполнявших декорации и костюмы артистов. После "Сезонов русского балета"" в Париже этому примеру последовали ведущие оперные театры Европы и Америки.

Князь собрал уникальную коллекцию русского театрального авангарда. Он не жалел усилий, чтобы показать миру: есть на свете не только агрессивный Советский Союз, заставивший его семью страдать и эмигрировать, но есть и другая России — исполненная света, радости, буйства красок: "Вот она настоящая Россия!" Коллекцию Лобанов-Ростовский демонстрировал в разных странах, поэтому о ней не только знали искусствоведы, но и аукционисты. Они оценивали собрание в пять миллионов долларов.

Такая коллекция, полная света и радости, была по душе Церетели. Он давно желал заполучить ее для задуманного музея. И князь хотел того же. Приезжая в Москву, Лобанов-Ростовский вел переговоры о продаже картин, рассказывал, что Церетели хочет создать музей "на основе его коллекции". Она являла собой "стройную и логическую систему восприятия живописи, всех стилей 10-20-х годов". Этим, как утверждал князь, "музей будет выгодно отличаться от своих собратьев в Нью-Йорке, Токио и Париже". Но где взять миллионы, запрошенные князем?

"Чтобы успеть уже в этом году, — писал Церетели мэру, — открыть музей современного искусства в городе Москве, направляю вам следующие предложения:

1. Лукойл покупает коллекцию, остается ее владельцем и выставляет в Вашем музее.

2. Лукойл выкупает коллекцию для Москвы. Если не готов это сделать безвозмездно, то достигается договоренность с правительством Москвы о предоставлении Лукойлу налоговых льгот для погашения затрат на покупку коллекции.

Для того, чтобы успеть привезти коллекцию в Москву к открытию музея и решить все связанные с этим вопросы, необходимо согласие Лукойла в ближайшее время.

Прошу Вашего согласия на предложенные мною варианты".

В этом официальном документе просматривается нетерпеливое желание заполучить коллекцию и открыть музей. Лукойл — богатая нефтяная компания, ее бензоколонки всем известны. Миллионами нефтяники обладали. Но оба варианта не прошли. Коллекция Лобанова-Ростовского осталась за границей.

* * *

Но и без княжеской коллекции мечту Церетели осуществил. Потому что основу музея составляла его личная коллекция, собранная за долгие годы в разных странах, где он побывал. Князь ошибался, утверждая, что коллекция театрального авангарда "составит основу" будущего музея, преувеличил значение своего собрания. В 1997 году у будущего директора музея насчитывались тысячи экспонатов, достойных музейного показа.

Торжественное открытие состоялось в самом конце 1999 года. К тому времени именуемый искусствоведами "Дом купца Губина" на улице Петровке, построенный Матвеем Казаковым, был готов принять экспозицию. Все книги о Москве называют этот купеческий дом ХVIII века в числе лучших зданий эпохи классицизма. Богатый уральский промышленник заказал проект самому известному архитектору своего времени, строившему дворцы аристократам. В сущности, таким дворцом стал и "Дом купца Губина". Этот дворец не рухнул к концу ХХ века только потому, что его удержали от падения каменные стены метровой толщины. До революции в них помещалась гимназия, последние годы больница, у которой не было денег на ремонт. Руины город продал Церетели, обязавшемуся за свои деньги реставрировать здание и передать Москве под муниципальный музей современного искусства вместе со своей коллекцией. Таким образом, объединялись усилия города и частного инвестора. Что стало возможным после утверждения в стране рыночных отношений.

Когда Церетели сделал первую покупку? Он точно не называет год и день, когда зашел к знакомому в Тбилиси и увидел на кухне потемневший от времени портрет девушки. Образ поразил его "красотой и пластикой". Каково же было его удивление, когда на холсте он увидел дату — 1908 год, и подпись Марка Шагала. Нам известна его история, портрет чуть было не вернулся к автору, отказавшемуся от этого дара. Его увидели в день открытия на втором этаже Московского музея современного искусства.

В истории города это второй такой музей. Первый существовал в старинном доме на Рождественке под названием Музея живописной культуры. Его организовал Василий Кандинский, ставший первым директором. В Петрограде директором подобного Музея художественной культуры являлся Казимир Малевич. Оба музея закрылись по известной причине: авангардное искусство партия объявила чуждым народу.

Дело Кандинского оказалось не напрасно. Посетивший Москву зимой 1927–1928 года американец Альфред Н. Барр поразился увиденным в московском музее и создал в Нью-Йорке подобный музей современного искусства, дав импульс всем организаторам подобных собраний во всем мире. Первая посмертная выставка Василия Кандинского прошла в Москве в 1989 году, когда его и Малевича искусствоведы называли гениями. Их картины стоили на аукционах миллионы долларов, а русский авангард начала ХХ века признали мировым достижением, "прорывом в будущее искусства".

Прошло после выставки Кандинского в Москве еще десять лет, прежде чем Церетели воздал должное творцам авангарда. Помог ему в этом, как всегда, Юрий Лужков. Воспитанный на картинах «передвижников», реалистов, художников социалистического реализма, в частности, он проникся идеями друга. Будь на его месте другой администратор, неспособный ПОНЯТЬ авангард, город поныне пребывал бы без музея современного искусства. Не случайно подчеркнул я слово — понять. Лужков не полюбил авангард, вкусам давним не изменил, в кабинете и дома у него нет картин авангардного толка. Портрет дочерей попросил друга, как мы знаем, написать точно такими, какими они выглядели на цветной фотографии.

Мне Лужков так объяснял свое понимание авангарда:

— Помню, какой случился эмоциональный всплеск, когда впервые открылась давняя выставка Пикассо в Москве. Отстояв очередь, попадаю в музей. У картины, на которой была изображена, кажется, скрипка, оказался рядом с незнакомой женщиной, восхитившейся шедевром. Ей хотелось поделиться с кем угодно своей радостью, и она излила на меня неподдельный восторг, охи и ахи. А потом притихла и сказала запомнившиеся мне на всю жизнь слова:

— В этой картине что-то есть! Но что, не пойму!

Может быть, этим и прекрасно современное искусство, что оно заставляет человека сначала восхититься, удивиться, а потом, присмотревшись, сформировать свое индивидуальное впечатление, а не общее, стандартное, какое мы получаем от классики. Такой музей необходим.

Нельзя было дальше терпеть, чтобы в нашем городе, не только столице России, но и столице мировой культуры, не было музея современного искусства, для которого московские художники сделали так много. Кандинский и Малевич жили и творили в Москве. Они были первыми, прокладывали новый путь. Мы хотим воздать им должное. Вот поэтому без шума, можно сказать, втихаря, готовили музей. И как хорошо, слава Богу, заканчиваем дело, которое взвалил на свои плечи несколько лет тому назад Зураб. Он еще раз доказал, что способен в самое трудное время творить чудеса. Мы поэтому ему помогаем.

Каким быть музею современного искусства? Зураб Церетели видел практически все наиболее известные из них, будучи в США, Франции, Испании и других странах, открывших экспозиции такого толка. Он знал, что здания для них строили знаменитые архитекторы. В Нью-Йорке Фрэнк Ллойд Райт для музея Гугенхайма использовал образ, напоминающий гаражный пандус. Оскар Нимейер придумал форму, напоминающую летающую тарелку. Они рассчитаны были главным образом для экспонирования живописи. Но многие адепты современного искусства не считают живопись «актуальной». Музей Гугенхайма в Испании, который открылся в 1996 году, напоминал гигантскую смятую консервную банку из титана. "Большую коробку" для еще одного музея Гугенхайма соорудили в Лас-Вегасе. Всем известен центр современного искусства в Париже, напоминающий некую индустриальную махину с коммуникациями, выставленными на всеобщее обозрение.

По другому пути пошли устроители подобных экспозиций, используя отслужившие свой век большие промышленные сооружения. Так, в Лондоне почти в одном время с Московским музеем современного искусства появился Новый Тэйт, занявший бывший машинный зал электростанции. Под музей приспособили старинный вокзал в Париже, отданный искусству ХХ века.

Места в центре Москвы, чтобы построить большое здание современной архитектуры, как это сделал когда-то на Мясницкой Корбюзье, — нет. Ломать старую Москву никто теперь не даст. Можно было бы найти нечто подобное цеху, ангару или электростанции и приспособить промышленное строение под музей.

Церетели пошел своим путем и здесь. Он выбрал для музея современного искусства старинный дворец классической архитектуры, в которых обычно в ХVIII-ХХ веках размещались коллекции картин и статуй. И не опасался, что возникнет непримиримое противоречие между античной архитектурной формой и авангардным содержанием. Выбор этот был не случайным, потому что Церетели не принадлежит к тем, кто считает живопись "не актуальной".

И тут мы подходим к проблеме, быть может, самой сложной, когда заходит речь о музее современного искусства. Что понимать под таким искусством, какие произведения могут считаться авангардными? Он сам на этот мучительный вопрос всегда отвечал простыми словами: только те, что достойны быть выставлены в музее. По какому принципу определять, что достойно? Признанные мастера, прошедшие академическую школу, смотрят и определяют качество, музейное оно или нет. Только они могут быть судьями в этом споре между "актуальным искусством" и тем, что считают "не актуальным", сбрасывая, по словам Владимира Маяковского, с "корабля современности". Так в стихах призывал он. Так поступали в жизни поборники "левого искусства" после революции 1917 года, ломая античные гипсы, служившие моделями в классах.

Современным искусством, "актуальным искусством", по-английски "contemporary art" считают его апологеты только то, что содержит нечто "небывалое и наиновейшее", искусство "дискомфортное, дерзкое и неромантичное". В СМИ, некогда правительственных изданиях, захватившие трибуны критики этого направления внушают всем, что "шокировать и эпатировать модно на Западе, что художник по сути своей всегда отвратителен, как непослушный подросток, что он решил не быть мессией и назвался провокатором". Поэтому они считают искусством "белую плитку с изображением аккуратненьких экскрементов", "баночки с плесенью", "Межпланетную станцию «Мир», собранную из длинной цепочки колбочек, соединяющих водочные бутылки".

Подобное «творчество» заполняет выставочные залы Москвы, где рубят иконы, режут поросят, садятся в гинекологическое кресло, обнажаются в отвратительных позах. Зачем? Потому что во всем этом видят нечто "новое и не бывалое", "дискомфортное, дерзкое и не романтичное". Все содеянное обосновывается "на базе современной философии и современного дискурса", то есть рассуждения, связанного с "художественными практиками".

Стоило вкладывать миллионы в реставрацию обветшавшего дворца Матвея Казакова, чтобы запустить в его стены «провокаторов», "отвратительных подростков"? Этот вопрос стоял не только перед директором будущего музея. Академик Российской академии наук Дмитрий Сарабьянов, признанный теоретик авангарда, в декабре 1999 года признался, что боится "захвата власти в искусстве концептуализмом", потому что тот устраняет пластическое начало, на чем всегда строилось искусство. В то самое время, когда в Москве открывался музей современного искусства, академик пришел к неожиданному выводу: "Да не нужно таких музеев!" Это утверждал человек, скорей всего больше всех в Москве сделавший для утверждения авангарда, породившего "актуальное искусство", лишенное пластики и красоты.

(За свои взгляды на современное искусство Дмитрию Сарабьянову в советские годы пришлось пострадать. После обыска, учиненного чекистами на его квартире, ему на выручку поспешил наш лауреат Ленинской и Государственных премий. Пришлось Зурабу Константиновичу срочно направиться к Денису Филипповичу Бобкову, генералу и начальнику печально-известного 5 Главного управления КГБ, боровшегося с инакомыслием в СССР, надзиравшего за творческими людьми.)

"Современная философия" внушила многим живущим в ХХ веке художникам мысль, что искусство должно быть концептуальным, стать синтезом науки и арт-деятельности, воспроизводящей идеи в форме словесного текста, графики, схем и диаграмм, фотографий, видео- и аудиозаписей. Ни красок, ни кистей для этого не нужно, поэтому теоретики концептуализма художниками называют и тех, кто не учился искусству и не умеет рисовать.

Концептуальное искусство утверждали многие западные философы, такие как Р. Берри, Д. Хюблер, Л. Вейнер и другие. Под воздействием идей и практики Запада возник "московский концептуализм". В его арт-действиях выражался политический протест против советской действительности. Мастеров этого стиля отличало пристрастие к показу "плохой вещи", убогой обстановки коммунальных кухонь и квартир граждан Советского Союза.

Пристрастие к философии присуще гениям авангарда. Василий Кандинский и Казимир Малевич оставили после себя не только художественное, но и философское наследие. Эрнст Неизвестный учился на философском факультете Московского университета, свои работы философски обосновывает Михаил Шемякин, озабоченный созданием в Москве центра, где бы занимались философией искусства.

Какой философией руководствовался Церетели, берясь за создание музея современного искусства? Мне кажется, в ХХ веке, где прошла большая часть его жизни, ему по душе философия радости жизни. Эпикур ему ближе, чем Берри. Из философии радости проистекает вырвавшийся из его души возглас: "Солнца много не бывает!" Вся философия художника выражается в формуле, давно не им придуманной, "искусства для искусства".

* * *

Вспомним отечественных собирателей прошлого. Все знают, что в Х1Х веке московский купец Павел Третьяков составил замечательную коллекцию современного ему русского искусства. Она превратилась в Третьяковскую галерею. Граф Николай Румянцев покупал книги, рукописи, памятники истории и быта. Его собрание трансформировалось в Румянцевский музей и библиотеку в Москве. Московский профессор Иван Цветаев собрал слепки искусства античного и эпохи Возрождения. Эта коллекция легла в основание музея имени Александра III, названного при советской власти — Музеем изобразительных искусств. Илья Остроумов коллекционировал древнерусские иконы. Пред революцией кроме галереи Третьякова, музея Румянцева и музея Цветаева, ставшими учреждениями национальными, финансировавшимися государством и муниципалитетом, образовались частные галереи. Это помянутые выше собрания Ивана Морозова, Сергея Щукина, они покупали, не жалея средств, современную французскую живопись, Ивана Цветкова, собиравшего русское искусство, галерея Василия Боткина, где выставлялись картины русских и европейских художников, а также "богатая коллекция бронзы". Как правило, финальным аккордом — музеем, заканчивалось частное собирательство целенаправленное на одну тему, будь то русское или французское искусство, иконы или театральные реликвии.

В советской Москве рядовой служащий Феликс Вишневский коллекционировал портреты Василия Тропинина, создал музей, посвященный ему и художникам его времени. Музей частных коллекций возник стараниями литературоведа Ильи Зильберштейна и Ирины Антоновой из сравнительно небольших коллекций, какие могли себе позволить советские люди, не обладавшие миллионами московских купцов и предпринимателей.

Зураб Церетели десятки лет собирал по примеру Николая Румянцева и Василия Боткина — все то, что ему нравилось, все, достойное с его точки зрения, украшать залы музея, делая акцент на картины современного искусства, тяготеющие к авангарду. Если бы у него была возможность, он бы привез из Африки скалы с рисунками древних, считая их образцом современной пластики. Будучи за границей, посещал постоянно галереи, аукционы, покупал картины и рисунки, изваяния мастеров "парижской школы", где бы они ни жили и ни творили. В его собрание попали этюд Ван Гога, картины Марка Шагала, которого знал и почитал, русских живописцев, оказавшихся после революции на Западе. Радовался безмерно, найдя картины реалиста Василия Шухаева, своего учителя, молодых советских художников, погибших в лагерях и на войне. Антиквары предлагают ему монеты, медали, памятники истории. Поэтому в его руки попала кровать Наполеона, ее он обещал поставить в бывшей спальне "Дома Губина", где, как ему сказали, ночевал Наполеон. За что услышал много нелестных слов от тех, кто считал соседство такой реликвии с экспозицией современного искусства нонсенсом.

Попытка создать подобный музей в Москве предпринималась давно, еще во времена Брежнева.

— Помню, Демичев меня позвал, мы посмотрели здание для музея и говорили с ним на эту тему. Здание было прекрасное. Я спросил, есть у министерства культуры концепция такого музея. Или просто, каких художников ХХ века он хотел бы видеть в музее.

А каких художников предлагаете вы, — ответил он вопросом на вопрос. Ну, конечно Пикассо, Шагала, Леже, Сикейроса, он бывал у меня в мастерской в Багеби, — начал я перечислять знакомых художников. И вижу, загрустил Демичев. Я понял, Суслов, ЦК и старая академия ему художников-формалистов выставить в музее не позволит. Даже если бы он захотел. И мы вернулись с осмотра здания под музей ни с чем. Так до конца эпохи Брежнева идея заглохла.

* * *

Чья была инициатива создать в России нечто подобное музеям Гугенхайма, сеть которых покрыла земной шар? Кто за музей современного искусства платит?

— Финансирование ремонта здания я взял на себя за счет гонораров в России и за границей. Я чувствую ответственность за это как президент Академии художеств. А также я почувствовал претензии молодых художников, которым не уделяют достаточно внимания дома и они уезжают за границу, оставляют там свои работы за бесценок. Академия теперь не отделяется от молодых. Финансировать музей после его открытия будет город.

Эти заявления вызвали бурную реакцию в среде кураторов актуального искусства, раньше всех сообразивших, что личному, частному собрание придан неожиданный ими общественный статус. То есть Церетели всех опередил. Кураторы годами не верили в серьезность намерения преуспевавшего художника, от которого никто не ожидал такого интереса к чужим творениям.

В распоряжении мэра о создании музея современного искусства говорится, что "за З. К. Церетели оформляется право безвозмездного пользования земельным участком по улице Петровка, 25, строение 1 на весь период функционирования музея". Что дало повод задать скептикам вопрос — "кто протянет дольше, музей или его хозяин?". Всем тем, кто набил руку в недавних кампаниях против "Трагедии народов" и Петра, представилась новая возможность поупражняться в остроумии. А когда появились сведения, что есть в коллекции работы классиков парижской школы, Шагала, Бурлюка, Пиросмани, Зверева, "несколько листов графики Пикассо, что-то Ван Гога и Сезанна", то все это назвали «антиквариатом». Утверждали, что в собрании актуального искусства, а только оно считалось современным — вообще нет.

— Церетели в качестве комиссара ИЗО готов прибрать к рукам царицынскую коллекцию

— Церетели сейчас играет роль комиссара ИЗО Штеренберга, от которого в свое время зависела судьба авангарда.

— Ну, прежде всего у него есть произведения самого Церетели. Говорят также, что у него есть кровать Наполеона и тому подобные предметы, необходимые для музея современного искусства.

Такие стрелы запускал в одну и ту же цель знаток современного искусства, часто склоняя фамилию Церетели в газетах. И ни разу не назвав в монографии "Русское искусство ХХ века", 2000 года. В указателе имен Цирельсон, Яков — есть, Цадкин, Осип, — значится, а Церетели, Зураба — нет.

Другой профессиональный стрелок по той же мишени сообщил, негодуя, общественности, что "лучший образец московского классицизма, построенный Матвеем Казаковым, подарили Церетели". Написал, не зная, что давно городская власть ничего подобного никому не дарит, а продает за немалые деньги.

И подробно арт-критики поведали, что будущий Московский музей современного искусства — личная коллекция Церетели и его же личный особняк, что на него он оформил право собственности. "Злые языки утверждают, что дом до сих пор так и не объявлен местным наследием". Началось расследование, каким образом памятник федерального значения "Дом Губина" передали городу и, таким образом, понизили его статус. Именно такое формальное «понижение» позволило Церетели вложить деньги в аварийный дом и произвести ремонт, а мэру учредить в нем музей. Рьяными противниками выступили чиновники Министерства культуры. Они даже пытались приостановить решения мэра Москвы, увидев в них подрыв авторитета федерального ведомства. И сообщили прессе, что будущему музею весьма сложно будет получить лицензию на музейную деятельность.

Делом занимался Комитет по культуре Государственной Думы, успокоившийся после того, как получил справку, что решением правительства России дом переходит в "бессрочное безвозмездное пользование для размещения там "Музея современного искусства". Дом взялось охранять правительство Москвы. Всю эту трепку нервов вновь пришлось пережить Церетели после недавних скандалов с монументами.

— Может быть, Зураб Константинович надумал идти стезей купца Третьякова и дарит свое собрание с особняком городу! Просто он об этом не объявил вслух. Готовит нам сюрприз! — иронизировали "злые языки". Их пыл подогревался твердым убеждением, что под названием Музея современного искусства появится в Москве еще один, традиционный, с картинами академиков и членов Союза художников СССР.

Никто не знал, что хранит Церетели в заявленном собрании, кого собирался выставлять, наконец, что понимает под современным искусством. А когда его допрашивали об этом, повторял одну и ту же мысль: "То, которое, на наш взгляд, является музейной ценностью. А оценивать будет государственный экспертный совет"… Такой ответ не успокаивал взбудораженную общественность, поскольку в таком совете не нашлось бы места известным кураторам актуального искусства. Оказалось, волнения "злых языков" были преждевременными. Церетели хорошо изучил все современные музеи мира и хотел, чтобы московский — походил на нью-йоркский Museum of Modern Art, сокращенно МоМА. Знал механику их финансирования в Старом и Новом Свете. В Европе такие музеи живут за счет государства. В США — за счет частных пожертвований.

— Это ближе мне по духу. На открытие приглашу его директора и других директоров музеев мира. — Под этим приглашенным подразумевался директор нью-йоркского музея.

А на вопрос, какую роль в жизни будущего музея будет играть сам, прямым текстом ответил:

— Моя роль будет больше, чем у кого бы то ни было. Открою филиалы во Франции, Америке, Грузии. И в Петербурге. Вот откроем музей, я в нем буду больше делать, чем в свое время Третьяков.

В годы советской власти в Москве героически собирал современное искусство Георгий Костаки. Он спас на чердаках и в подвалах московских домов картины авангардистов, выброшенные за ненадобностью наследниками. Картины тогда эти никто не покупал. Костаки хорошо знали на Западе, откуда приезжали в Москву, чтобы посмотреть его уникальную коллекцию, достойную стать основой национального музея. Но этого не произошло в силу известных причин. Георгию Костаки пришлось эмигрировать из СССР, где осталась часть картин, отобранных экспертами.

После 1991 года этим делом занимался в Москве официально без страха попасть в список неблагонадежных лиц Леонид Бажанов, бывший служащий Министерства культуры СССР. Он возглавил созданный Государственный центр современного искусства. Другим известным собирателем является искусствовед Андрей Ерофеев, заведовавший сектором новейших течений музея «Царицыно». Они собирали экспонаты будущих музеев, задуманных как российские аналоги Гугенхайма. Показать эти две известные специалистам коллекции негде, потому что зданий у них нет. Верный известному призыву: "Ребята, давайте жить дружно!" — Церетели пытался установить с обоими кураторами контакт и привлечь к задуманному делу. Но оба не нашли общий язык с будущим директором музея.

Один заявил, не стесняясь в выражених:

— Он просто хочет нашу коллекцию украсть и ей распоряжаться. Он мне сказал, что без меня ты никто, будешь вечно в своем сортире сидеть.

Другой высказался не менее эмоционально:

— Ни при каких обстоятельствах не буду с ним сотрудничать. Церетели все хочет контролировать. Он предложил мне в качестве компенсации какие-то немецкие ангары, которые он согласен разукрасить и взять под это дело денег из бюджета. Все это было предложено в коридоре на ходу. И вообще, почему федеральная организация должна размещаться во владении Церетели?

Послушаем теперь другую сторону, которой я верю.

— Я всем предложил участвовать. Говорил Бажанову и Ерофееву: приходите ко мне в музей, вот вам зал, вешайте, что хотите, — отвечал на их упреки Церетели. — Я предложил Бажанову немецкий ангар высотой 40 метров. Место, где поставить, я знаю. Стоит ангар 500 тысяч долларов. А алюминиевый фасад можно закрыть рельефами. Я могу это сделать, у меня уже есть идея, предложение: сделать греческие колонны, между ними разные стили — архаика, византийский стиль и так далее до сегодняшнего дня.

Бажанов меня спрашивает, а у вас какой интерес есть? Да никакого! Я вообще одну стену могу сделать бесплатно…

Не поверили оба куратора в бескорыстие Церетели. Прошло после той дискуссии три года. Обе "федеральные организации" поныне влачат жалкое существование.

Как удалось частному лицу опередить государство, министерство культуры, на службе которого состоят оба куратора? Церетели на этот вопрос отвечал всем атаковавшим его мастерскую в июле 1999 года, когда появилось сенсационное официальное известие об открытии в декабре Московского музея современного искусства:

— Знаете, всю жизнь идет разговор о создании в России музея современного искусства. И что, кто-нибудь, кроме меня, взял инициативу?

— Есть инициатива Бажанова и Ерофеева, — возражали ему, — есть принципиальное решение о выделении под музей Провиантских складов на Остоженке, где сейчас гараж Министерста обороны.

— И почему не получается?

— Денег нет…

— Ну как Провиантские склады отдадут? Никакого решения нет. Для этого надо найти гаражу другое помещение. Сделать так, как я сделал на Пречистенке. Там дом тоже принадлежал Министерству обороны. Но я дал городу свой труд, не взял гонорар за Поклонную гору. Москва заплатила квадратными метрами. А военные мне взамен квартир передали особняк. Пусть Бажанов так сделает! А то болтает всякое, голову морочит.

В этом диалоге — раскрыта вся механика, позволившая Церетели так быстро двигать буксовавшую казенную машину, когда ей надо было тянуть за собой воз культуры, в данном случае новую московскую галерею.

* * *

Московский музей современного искусства еще не успели открыть, а в это самое время Церетели занялся реставрацией дворца ХVIII века на Пречистенке, принадлежавшего князьям Долгоруковым. Этот особняк вдвое больше "Дома купца Губина".

— Сейчас эпоха инициативных людей, — часто повторял Церетели, отвечая тем, кто обвинял его, что он "приватизировал особняк, построенный великим Казаковым".

— Я что, украл у кого-то что-то? Нет. Наоборот, работаю с утра до вечера, стою вверх ногами, из гонорара своего отдаю. Почему? Меня так научили, чем больше отдаешь, тем больше у тебя будет.

Первое постановление мэра Лужкова о Московском музее современного искусства датируется 19 июля 1994 годом. Обращаю внимание на эту дату, обозначенную год спустя после того, как Юрий Лужков расписался под рисунком штыка, будущего обелиска на Поклонной горе. Вот еще когда Церетели начал продвигать давнюю идею. Тогда общественность протестовала против сооружения "памятника Сталину" на Поклонной горе. Никого не заинтересовало новое постановление мэра Москвы, сведения о нем не просочилось в прессу, поэтому Юрий Лужков и говорил, что музеем занимались «втихаря». Дом на Петровке чуть было не приватизировали некие дельцы, желавшие использовать памятник архитектуры под коммерческие цели. Этому помешал мэр Москвы, веривший, что Церетели его не подведет, на свои деньги реставрирует музей и передаст городу коллекцию, насчитывавшую тогда 3000 экспонатов.

Где они приобретались?

— В Нью-Йорке, на аукционах, там они еженедельно проходят. В Германии я купил коллекцию русских художников в галереях и у частных лиц. Многие работы мне вообще подарили для музея.

На Западе мне помогают собирать коллекцию бывшие директора Нью. — Йоркского и Парижского музеев современного искусства. По русскому искусству мне помогает Ники Леви, она в Америке живет давно. Помогают консультанты в Москве.

Не раз слышал я историю о том, как закупают картины во Франции, где каждые десять лет государство приобретает художественные ценности, чтобы пополнить национальные музеи. Знал он об этом не с чужих слов, его самого привлекали в качестве эксперта для таких закупок.

Десять лет прошло после революции 1991 года, но многие все еще удивлялись, как частное лицо опередило государство. Прецеденты такие в России были. Александр III, посетив галерею Павла Третьякова, после осмотра признался: "Купец опередил государя".

Второй раз это произошло 15 декабря 1999 года. Тогда художник опередил государство с помощью муниципальной власти. Она в свое время поддержала братьев Третьяковых, подаривших личные собрания Москве. Поэтому ленточку перед входом перерезали одновременно Церетели и Лужков.

Разрезая красную ленточку, мэр Москвы, обращаясь к невидимым оппонентам, произнес загадочную фразу:

— Они говорят, особенно один из них, что совсем не годится мэру перерезать ленточку. Так вот, я нахожусь здесь, чтобы совершить этот прекрасный символический акт. — И снова помянул, что делали музей «втихаря», назвав его еще одним "окном в мир культуры".

Музей открывался в самые горячие дни предвыборной борьбы. Штаб противников мэра возглавил в роли политолога тот самый галерист из Замоскворечья, который три года назад пытался сокрушить Петра. На площадь Москвы вышли тогда в декабре без штанов трое молодых людей. В таком виде они представляли прохожим у Никитских ворот проект "Новые юродивые". На другой улице просил подаяние в образе старухи и торговал "пирожками с котятами" другой «художник», демонстрируя перформанс "Старуха Изергиль". Этих самодеятельных артистов снимали операторы ТВ, фотографы точно так, как они это делали, когда устраивались шумные акции у монументов Церетели. Таким образом, музею на Петровке, культурной программе мэра Москвы противопоставили фестиваль "Культурные герои". Ему на экранах ТВ уделили больше внимания, чем новому музею современного искусства.

…В тот не холодный день декабря 1999 года Соломон Гугенхайм на церемонию открытия не прилетел. Пришла Ирина Антонова, знающая, что такое в нашей стране создать музей.

Тогда директору нового музея вручили лицензию Министерства культуры России за № 3. Первый номер — получил «Эрмитаж». Лицензию № 2 выдали Третьяковской галерей. Тем самым были посрамлены те, кто предрекал, что такой лицензии никто вообще не даст Церетели. Впервые после революции в Москве открылся музей, в чьих стенах собраны картины как отечественных, так и иностранных художников.

Другое потрясение ожидало "злые языки" после осмотра тридцати залов на трех этажах. Ни в одном из них они не обнаружили картин директора. Не оказалось картин академиков, картин "ненавистных профессиональной критике Шилова, Глазунова, Андреяки". Не оказалось кровати Наполеона, так позабавившей "профессиональных критиков". Они тем не менее не удержались от вынесения новому музею сурового приговора.

"Результат пока что — салат по-русски (мелко нарезанные, неопознаваемые, не всегда свежие продукты смешаны в кучу). А не салат по-европейски (помидоры отдельно, а соус в баночке). Если повар не собирается прислушаться к профессиональным советам, лучше на его салат осторожно посмотреть (как на зоопарк) и забыть о нем."

Иной приговор вынесла Ирина Антонова, директор Музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. Ее слова были для создателя и директора музея важнее всех высказываний "злых языков" и "профессиональной критики".

— Прежде всего, я хотела бы выразить восхищение Зурабом Церетели — он сделал то, что обещал. Очень много лет говорили о таком музее, но его не было. Теперь он есть, и в этом главный итог. Собрана очень неплохая коллекция, вполне репрезентативная. По ней можно судить, что такое искусство нашего века. Здесь представлены и работы классиков русского искусства и западного, таких как Модильяни, Матисс, Миро, Пикассо, Гуттузо. Но что самое радостное, работы наших современников.

Лучшие музеи России прислали по случаю открытия свои картины. На три месяца их дали полюбоваться москвичам в знак уважения к новорожденному собрату. Что дало повод предрекать тем, кто не радовался открытию, что через три месяца "экспозиция распадется", смотреть будет нечего.

Удары, как громоотвод, приняла на себя монументальная бронзовая дверь, выполненная по эскизу Церетели. Ей уделили внимания больше, чем всем экспонатам! С чем только не сравнивали этот портал. И с "нагромождением глыб сдержанно-изумрудного цвета", которые «прилепили» в нарушение всех норм и правил к памятнику архитектуры великого Казакова. И с "зеленоватыми руинами, сильно напоминающими стилизованный вход в московский зоопарк". Даже вынесли такой приговор:

— Это нужно рассматривать, как продолжение экспансии Церетели в историческую ткань города.

Досталось директору за нестандартный показ экспонатов. В одном зале, чего нигде не видывали, выставлялись великие и мало кому известные художники. Дали и Миро соседствовали с работой не знакомого "художественной общественности Я. Наливайко". Но Церетели считал, пред искусством все равны, и если работа замечательная, то можно ее показать рядом с классиками. Одни выносили вердикт: "музея современного искусства пока нет". Другие считали, что это, конечно, не центр Помпиду в Париже, и все же муниципальный музей. Нашелся и более щедрый на оценки знаток, воспевший с первых дней существования новое собрание. Он увидел в нем искусство ХХ века, где выступило на передний план профессиональное мастерство пластика, цвет, линия, музыкальное звучание картин. Нашлось оправдание и невиданному способу развески: Церетели подошел к экспозиции как художник, а не как ученый, подчинил ее художественному ощущению.

— Видели ли мы когда-нибудь, видел ли мир такое русское искусство новейшего времени, каким предстало оно в канун третьего тысячелетия в Москве в белых «античных» залах великого Казакова? — задала вопрос академик Марина Чегодаева. (Именно она — тот самый знаток и «профессионал», который в свое время высказывался не столь однозначно в адрес монументального творчества Зураба Константиновича.) И отвечала сама на этот вопрос:

— Следует признаться. Не видели. По правде, говоря, даже не предполагали, что оно столь значительно, так разнообразно, а главное, так свободно и независимо.

* * *

Прошло три года после открытия музея на Петровке. В тот день, кода пишется эта глава, его посетило семьсот человек. О такой посещаемости может мечтать любой музей национального значения.

В майские дни 2001 года во дворе музея собрались на праздник люди, чтобы отметить появление на Петровке доставленный из Парижа марш Эйфелевой башни. Его купил на аукционе директор музея за деньги, полученные от продажи своих натюрмортов. И доставил в Москву.

К тем дням вернулись в провинциальные музеи преподнесенные по случаю открытия шедевры русского авангарда, спасшиеся от гибели в городах далеко от Москвы и Академии Художеств СССР. Но Московский музей современного искусства не распался, как ему пророчили. Залы заполнили сотни новых картин и статуй. Рядом с ними появились инсталляции, без которых не мыслится актуальное искусство. Их купил на ярмарке «Арт-Москва», где продаются самые смелые проекты, директор Московского музея современного искусства. Теперь его экспозиция никому не кажется случайной и частной, в глазах искусствоведов она уподобляется "колоссальному перформансу, изобретательному, веселому и талантливому". В залах появились рядом с классиками имена, вызывающие восторг у поклонников актуального искусства. И полное равнодушие у таких консерваторов, как автор этой книги.

Весной 2002 года в Москве прошел аукцион, где распродавалась художественная коллекция обанкротившегося «Инкомбанка». Наибольшую активность проявил покупатель под номером 11. Он купил два самых дорогих «хита» той распродажи, работы Казимира Малевича — «Автопортрет» и "Портрет жены". За первую картину было уплачено 600 тысяч долларов при стартовой цене 350 тысяч. За вторую 90 тысяч при стартовой цене 60 тысяч. Купил и копию "Черного квадрата" того же автора. Покупатель унес с собой работы Дмитрия Краснопевцева, Леонида Пурыгина, Евгения Рухина, Эдуарда Штейнберга, чьи имена много говорят поклонникам современного искусства. Естественно, все хотели узнать, что за столь могущественный покупатель под номером 11. Он представился почтенной публике как агент Московского музея современного искусства.

Помните, как отвечал Церетели тем, кто допытывался у него, какую роль будет он играть в будущем музее?

— Моя роль будет больше, чем у кого бы то ни было. Вот откроем музей, я в нем буду больше делать, чем в свое время Третьяков.

Многим, и мне в том числе, казалось, что это гипербола. После того как «Автопортрет» Казимира Малевича ушел на Петровку, мне так больше не кажется.

* * *

Создав в Москве музей современного искусства, Церетели никоим образом не отвернулся от художников, которых в газетах "сбрасывают с корабля современности" искусствоведы, прошедшие в свое время выучку в Московском университете на кафедре профессора Дмитрия Сарабьянова. Профессор научил их видеть в "Черном квадрате" символическую формулу всего и ничего, ценить интеллектуальную изобретательность, которая легла в основание концептуального искусства. А теперь сам страшится этого «продвинутого» искусства, (за что боролся, на то и напоролся), поскольку оно "исключает пластическое начало". Зовет смотреть не только вперед, но и назад, на классику, фольклор, возлагает надежду на "пластический концептуализм".

Страшится и Зураб Церетели по той же причине, что "потерялось предметное искусство". И в тоже время просит собратьев-академиков больше не смотреть на современное искусство "плохими глазами", зовет понимать, "не шуметь" от незнания. Возлагает надежду на "современную пластику". Задолго до конца ХХ века часто к месту и, как мне казалось, не к месту развивал мысль, что началась новая эпоха, которая требует новых форм, созданные формы отступают в прошлое и необходима "новая пластика, новое мышление". Для этого нужна не только фантазия, но и школа. Без нее немыслима никакая пластика и форма.

— В музыке, если у тебя нет слуха, ты не можешь играть на скрипке или на барабане. Тоже и в живописи: художник должен уметь владеть приемами, которыми пользовались Мазаччо или кто-то другой из великих, — иначе он не сможет нарисовать что-то свое, индивидуальное.

* * *

Академическое искусство торжествовало в Москве спустя год после открытия музея на Петровке. На этот раз новый музей, точнее, крупный выставочный комплекс открылся на Пречистенке в "Доме Долгоруковых". Так искусствоведы назвали особняк, которым владели московские князья Долгоруковы на самой аристократической некогда улице города, игравшей роль "Сен-Жерменского предместья".

Приходя на службу в Академию, Церетили обратил внимание на стоящий рядом большой старинный трехэтажный дом с портиком без вывески. До революции в нем помещалось женское училище. После 1917 года здание перешло в руки военным, поэтому они не афишировали свое присутствие в сугубо штатского вида постройке. Ее и решил соединить со зданием Академии новый президент. Каким образом это произошло, какую механику применил — мы знаем. Как только отсюда выехала военная цензура и прочие подобные учреждения, в опустевшие обветшавшие стены пришли реставратор и строители. Спустя год работу закончили. Еще год завозили сюда картины и статуи.

6 марта 2001 года на Пречистенке, 19, открылась огромная выставка под названием "Императорская — Российская академия художеств". Она заняла свыше 50 залов на трех этажах на площади шесть тысяч квадратных метров. Мне показалось, это не намного меньше, чем парижский центр Помпиду. Приглашенные на открытие арт-критики не скрывали удивления, переходя из зала в зал, увешанный картинами, портретами, пейзажами классиков и современников, эскизами театральных декораций, проектами Тона. Они попали из мастерских, фондов Академии, где хранится 800 тысяч произведений, из музеев Академии, а также из известных собраний Москвы и Петербурга, давших на время свои шедевры. Таким образом, рядом оказались классики ХIХ века, «передвижники», авангардисты, художники ХХ века всех направлений, «правые» и «левые», некогда официальные и преследуемые, живущие в России и эмигранты.

— Знаете, ведь в каждом из нас, художников, сидит эдакий Иудушка Головлев, который рассуждает, что если у соседа подохнет корова, то ему будет хорошо, молоко у него будут покупать лучше. С президентом нам повезло, он лишен этого абсолютно, — говорил в день открытия комплекса академик Обросов.

Не будь стремления объединять, а не разделять — не оказались бы так близко признанный в СССР Репин и преданный забвенью Григорьев, картины реалистов и абстракционистов, придворный советский художник Бродский и преследуемый властью Тышлер.

— В центре города открылся новый музей русского искусства. Событие, сравнимое с восстановлением Храма Христа. С одной разницей: вы знали о том, что такой музей будет? Вам рассказывали по «ящику», как идет формирование коллекций? Вам крутили рекламу, "подайте, кто сколько может"? Ничего подобного не было. Церетели умеет удивлять. Он просто взял и, ничего никому не говоря, вынул из кармана гигантский трехэтажный музей, — признался в отчете обозреватель, не питавший слабости к создателю "музея русского искусства".

Этот комплекс, как музей на Петровке, создавался «втихаря», по выражению Юрия Лужкова, от всех, но не от него. Всему помогал "отец города", чей девиз "Москва будет прирастать историей и культурой". Мэр санкционировал бартер: гонорар — квартиры — "Дом Долгоруковых" музейно-выставочный комплекс.

Залы с картинами и статуями возвышались над этажом с копиями античных изваяний, служивших в классах Академии натурой поколениям русских художников. Рисунки учеников с оценками преподавателей, резолюцией "Отдать в солдаты!" — встречали на первом этаже. Это была дань академической школе, венок красоте и пластике, призыв учиться у классиков, прежде чем рвать с прошлым. Все видимое прямо или косвенно связано или с Императорской, или с Российской академией художеств, обязано ее школе.

В музее на Петровке, как сказано, на вернисаже не оказалось произведений директора, хотя у него были для этого основания. В комплексе на Пречистенке все вышло с точностью наоборот. Что не укрылось от внимания критиков, увидевших в центральных залах живопись, статуи, гобелены, рельефы и часовню одного автора. Это позволило критике сказать:

— Говоря начистоту, главный герой и истинный идеал нынешней Академии ее президент и спонсор.

Слишком много работ накопилось у него после выставки в Новом Манеже. В одном просторном зале горели огнем новые натюрморты и портреты. В другом большом зале «бронзовели» образы всем известных литераторов и артистов. Их портреты выполнил в технике рельефа. Такой большой галереи не представлял никто. Многих из своих героев Церетели знал и знает, в Москве дружил с Высоцким и встречался с Окуджавой, в Нью-Йорке пересекался с Бродским, дома на Пресне принимал Вознесенского и Спивакова.

Любая выставка — закрывается. Но часовня на втором этаже здания останется, очевидно, навсегда. До революции в училище служила часовня, закрытая советской властью. Узнав об этом, Церетели решил на ее месте создать новую часовню в честь святой Нины. В нее можно приходить, как в музей, чтобы увидеть выставленную на всю стену "Тайную вечерю" в бронзе. И в эмали.

Среди историй Нового Завета "Тайная вечеря" считалась художниками сюжетом высшей категории трудности. Не каждому живописцу под силу представить достоверно двенадцать апостолов, пораженных неожиданной вестью Христа: "Один из Вас предаст меня!"

Картину на эту тему заказал Леонардо да Винчи герцог. С тех пор пятьсот с лишним лет каждый приезжий спешит в Милане в трапезную церкви Санта-Мария делле Грацие — Святой Марии Милостивой, чтобы увидеть шедевр эпохи Возрождения. Прежде чем создать фреску, Леонардо много дней, как алхимик, колдовал в лаборатории, чтобы придать нужный цвет и устойчивость темперным краскам.

Никто — ни президент, ни патриарх — не заказывал "Тайную вечерю" Зурабу Церетели. На сюжеты Библии, Ветхого и Нового Заветов, он создал около ста композиций. Крест, мы помним, носит с детства до принятия в пионеры. "Что у меня на душе, то и на картинах". Они выполнялись годами. Сначала возникал рисунок на бумаге, затем графика претворялась в бронзе или эмали.

Эмали поразили его воображение во время давней стажировки во Франции, где в годы Леонардо славились мастера города Лиможа. Известную со времен фараонов, эту технику развивали в разных странах, в том числе в древней Грузии. Роль красок играет закаленное цветное стекло. В начале этой книги речь шла о том, что художники в новое время охладели к искусству, сопряженному с ремеслом. Забыли и грузины о перегородчатой эмали. Церетели возродил искусство предков. В его палитре оказалось не семь цветов радуги, а на порядок больше. Из средства производства миниатюр, он превратил перегородчатую эмаль в способ создания больших ярких колоритных картин любого размера.

На Пречистенке можно увидеть иллюстрацию сказанному. Всю стену занимает "Тайная вечеря". Ее размеры 8х4 метра. Она вызывает в памяти стену трапезной миланского храма, где сияют с недавних пор возрожденные реставраторами темперные краски Леонардо. В отличие от них, краски эмалей не нуждаются в микроклимате, кондиционерах, как картины, выставленные в соседних залах. Закаленные в огне печи, они не страшатся ни сырости, ни плесени, ни холода, ни жары. Они вечны, как золото и бронза.

Церетели выбрал для "Тайной вечери" эпизод, который в Евангелии от Матфея описывается так: "Когда же настал вечер, Он возлег с двенадцатью учениками; и когда они ели, сказал: истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня. Они весьма опечалились и начали говорить Ему, каждый из них: не я ли, Господи? Он же сказал в ответ: опустивший со мной руку в блюдо, этот предаст Меня". На картине видим, как через стол тянется к чаше рука Иуды, выдавшая в нем предателя. Синее небо в звездах распростерлось над Христом и учениками, представленными, как сказал академик Дмитрий Швидковский, в современной православной традиции. С учетом помянутых возможностей эмали, открытых автором, добавлю от себя: поражает палитра красок, расцветка одеяний, размеры панно.

На противоположной стене смежного зала предстает такой же величины "Тайная вечеря" в бронзе (8х4). Рельеф увековечивает тот же момент, когда рука Иуды тянется к чаше. Но эта картина создана в духе высокого реализма, традиции европейского искусства. Она наполнена эмоциями как сцена, где разыгрывается акт трагедии. Золотится нимб над головой Христа, окруженного бородатыми апостолами. Два из них, Иоанн и Петр, знают тайну, ведают, чья рука тянется к чаше.

Между "Тайными вечерями" над головой парят пять сияющих светом луковиц под крестами. Они сияют как купола православного храма. У этой хрустальной люстры застыл пораженный Юрий Лужков, когда побывал в часовне и в залах до их открытия. Роль экскурсовода играл будущий директор комплекса. В тот день Лужков признался, что поражен увиденным, хотя и знал, что готовится выставка, бывал здесь, когда все только началось.

— Совершенно неожиданно мы получили музей русского искусства.

— Вы сказали, получили музей. Это дар городу Москве?

— Да, но автор об этом не знает. Расскажу по этому поводу старый анекдот из «Крокодила». Идут отец с сыном мимо забора и видят, как за оградой хозяин забивает последний гвоздь на крыше, где-то высоко на коньке. Сын спрашивает: "Папа, этот дядя нам детский сад строит?" — "Да, сынок, но он об этом еще не догадывается.

Догадывался, знал точно, что в принадлежащем ему громадном здании, полученном за труды в Москве, будет "галерея искусств Церетели", наподобие галереи Соломона Гугенхайма. С тем отличием, что заполнят ее шедевры классического искусства.

Конец шестнадцатой главы

НЕДОПИСАННЫЙ ПОРТРЕТ.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ, последняя, о мифах, дополняющих образ, с которым нам предстоит попрощаться.

Во всех предыдущих главах я часто цитировал Церетели. Его речь столь же монументальна и индивидуальна, как пластика. Своими оголенными словами он многое сказал. Я часто приводил выдержки из заказных статей, рискуя "умножить зло". Зачем это делал? Хотел правдиво показать моего героя, не сглаживая острые углы, на которые ему так часто пришлось натыкаться.

Было время, когда никто из сочинителей не стучал настойчиво к нему в дверь. Помните полет в Испанию на открытие Колумба осенью 1995 года? Полный самолет друзей детства и юности, земляков, сокурсников и сотрудников. Клерки летели. И в той толпе среди пассажиров — никого из пишущей братии, не считая меня. А ведь тогда уже звучали раскаты грома, летели снаряды в дальнюю цель — Колумба в США, и в цель ближнюю — в Нижних Мневниках. Там землеройные машины выравнивали берег будущего "парка чудес".

Не было тогда у Церетели "информационной поддержки", щита. Поэтому так безнаказанно накинулись на него "современные художники" и критики, выполняя установку владельцев телеканалов и газет, боровшихся с его другом Лужковым. В те политические кампании втянулись по своей и чужой воле писатели, публицисты, сатирики и карикатуристы, фотографы, охотившиеся за ракурсами, где художник и его монументы выглядели монстрами.

"Подгоняемый неумолимым напором времени, он понастроил на Москве немало отвратительных чудовищ. Сначала бронзовый бестиарий у священной кремлевской стены, потом нарезанного ломтиками, да еще пронзенного рогатиной змееныша на Наполеоновой горе, потом ключевой элемент всей конструкции — кошмарного истукана, над съежившейся Москвой-рекой". Это цитата из "Сказки для идиотов" модного сейчас писателя Акунина. Ясно, кого он имеет в виду в образах «бестиария», "змееныша" и "кошмарного истукана", не зная, в какой последовательности появились они на свет.

На самом деле все произошло не так, как повествуют нам эти «Сказки». Сначала вылупился «змееныш» на Поклонной горе, потом обозначился «бестиарий» на Манежной площади, а еще через год поднялся вровень с Храмом Христа "кошмарный истукан".

Повторяются поныне прежние измышления, вроде "головы Петра, приставленной к телу Колумба", или "пристрастия к лепке черепов вождей". Подобные выпады не раз давали право обратиться в суд. Десятки раз Юрий Лужков судился и всегда выигрывал процессы по защите чести и достоинства. По меньшей мере, раз десять мог бы воспользоваться таким правом и его друг. Но не хотел выступать в роли истца, заниматься судебной волокитой, оправдываться, поэтому безнаказанные выдумщики сочиняли все, что им заблагорассудится.

В самые трудные дни, когда начались демонстрации у памятников, появился памфлет, где утверждалось, что Церетели собирается установить монумент, "посвященный 240-летию со дня основания Севастополя, 145-летию со дня обороны города российской армией и 55-летию со дня героической четырехнедельной обороны города-крепости против превосходящих сил немецко-фашистской армии".

Как видим, издевались не только над Церетели, унижали и высмеивали Юрия Лужкова. Чем только мог, строительством новых домов для моряков, устройством школ, учебниками на русском языке — он помогал русским в Крыму, Севастополю и Черноморскому флоту, оказавшимся в осаде после известного разрыва между Россией и Украиной. Эти акции раздражали Кремль времен Ельцина и Березовского. Ради красного словца не щадили родного отца, глумились над памятью защитников города в дни минувших войн, лишь бы принизить мэра Москвы.

"А потом голоса сообщили мне, что Зураб Церетели проектирует очередной монумент в городе. Не успеешь оглянуться, а на Поклонной горе уже раскинулся Парк Победы. Только успеешь попривыкнуть к кровоточащим фонтанам, и тут тебе, на Манежной площади понаделали лубочных изваяний, как в народе говорят, построили "ограду зверинца".

Раньше от всяких безумных голосов отмахивался, старался не обращать на них внимание. Но после того, как на Москве-реке сел на мель Петр Великий со штурвалом в позе Колумба и с предательски торчащей мачтой, с авиа-огнями далеко в небе, я решил: а вдруг не бред это, а пророчество". Упражнялся в сатире таким не лучшим образом внук известного профессора Московского университета, вращавшийся в среде интеллектуалов и политиков.

Не он один, все, кто брался сочинять пасквили, памфлеты, фельетоны, не утруждал себя проверкой фактов, не заглядывал в энциклопедии, чтобы узнать самое простое — когда и где родился, учился, проявил себя Церетели, прежде чем вышел на простор Москвы. Заглядывали на экраны "всемирной паутины", заполненной клеветой. Там поныне рядом с опровержениями, опубликованными по решению суда, можно почерпнуть информацию о позабытом "медном деле" и "землях в Испании", прочесть мифы, сочиненные известными публицистами и неведомыми авторами, не подписывающими свои выдумки. Вот только одна из них.

"В середине 1960-х годов Зураб Церетели, а вернее его жена Иннеса, происходящая из знатного княжеского рода, получает в наследство во Франции: денежную сумму и два дома в Марселе и Париже. Чтобы не обострять отношений с советским правительством, Церетели дарит властям один из домов. Взамен ему предоставляется возможность распоряжаться полученным состоянием на родине — в Грузии, где в это время оживляется мелкое, частное предпринимательство".

Здесь все — ложь. Из вызова, приведенного выше, мы знаем, что французские родственники Иннесы владели "собственным павильоном" не в Марселе и не в Париже. Посылки, о которых поминала покойная Иннеса, позволяли приодеться молодым в импортные вещи, не более того. Эти посылки в больном воображении завистников превратились в два дома. Даже если бы грузинские родственники получили солидное наследство, ни на какую сделку с ними советское правительство не пошло бы. Оно бы забрало в свои мозолистые руки оба дома, нашло бы способ заставить наследников отказаться от недвижимости и денег. Не такое то было правительство, чтобы дать гражданам распоряжаться валютой.

Зачем художнику "ожившее мелкое, частное предпринимательство на родине", если он с утра до ночи занимался высоко оплачиваемыми государственными заказами, украшал громадные комплексы, работал подолгу за границей. Так, монтаж «Прометея» и «Подсолнухов» в США длился около полугода.

Из подобных блоков недостоверной информации строились изоляторы, куда пытались засадить Церетели, связав его имя с криминалом. Год за годом запускались в эфир и в печать и "медное дело", и "земельные участки в Испании, и "алмазное дело"…

* * *

Интересно наблюдать, как рассеивается туман и глазам дезинформированных граждан открывается истинная красота. Поклонная гора и Манежная площадь заполнились толпами людей, разобравшихся, что к чему. Меняется тон и содержание сообщений СМИ. Журналистка, по неведению написавшая о "голове Петра, приставленной к телу Колумба", сегодня называет Церетели "главным скульптором Москвы". Некогда третируемый художник, которого якобы никто не знал в Америке, чуть ли не умевший рисовать, вдруг предстал монументалистом с мировым именем. И яркой личностью. Где бы ни появлялся он, будьто на приеме или вернисаже, заседании или обсуждении конкурсных проектов памятника Михаилу Булгакову, его фигура невольно обращает на себя внимание. И вдохновляет недавних недоброжелателей написать такой вот словесный портрет, увиденный во время бурного обсуждения в стенах академии:

"Словом, ад. И было видение в аду. Посредине этого бурного человеческого моря появился необыкновенно широкоплечий невысокий человек. От него исходила необыкновенная энергия. Модный пиджак был натянут на мятую и запачканную краской потную майку — видно было, что он прямо от мольберта. Он оглянул зал с восточным покоем и всепониманием в глазах. Кто-то затих, понимая, что его сейчас зарежут. Человек широко улыбнулся, и у зала отлегло. Потом он сказал что-то неразборчивое и склонил голову. Тут особо прозорливые увидели, что в его огромной руке прячется крошечная телефонная трубка, и вся его мимика, собственно, не имеет к залу никакого отношения. Не переставая говорить по телефону, он прошел по залу, поздоровался за руку с сыном скульптора № 07777621 и ласково ущипнул № 0333441.(Проекты выставлялись под номерами. — Л. К.) И вышел через парадную дверь.

Это был Церетели".

К тому дню, как появился этот портрет, Москва увидела с большим опозданием персональную выставку в Новом Манеже. В числе первых побывал на ней и автор приведенного выше пассажа, редактор журнала современной архитектуры, профессиональный искусствовед. Придя на выставку после вернисажа, он увидел «мастера», сидящего за столом в окружении академиков. Они читали газеты и после знакомства с очередной статьей передавали их президенту. Тот ничуть не расстраивался, читал одну за другой критику, где, по словам наблюдателя, ни одно из гордящихся либерализмом изданий не пропустило случая доложить читателям "как плох Церетели", что того самого ничуть не огорчало, даже веселило. Этот наблюдатель, назову его имя, Григорий Ревзин.

Осмотрев выставку после скандала вокруг Петра, когда ваятелю не оставляли права называться художником, клеймили за подражание "французской школе", он сочинил отчет. В сущности, это, на мой взгляд, краткая монография, написанная ярко, в отличие от правильных и скучных, которые предваряют репродукции альбомов "Зураб Церетели". За словами, что удачливого скульптора наконец-то можно похвалить как живописца, следует такое признание:

"У него такая живопись, про которую довольно трудно написать, что она плохая. Я скажу сейчас страшную вещь, после которой коллеги-критики перестанут со мной здороваться. У Церетели есть чувство цвета и композиции. Для русского художника он поразительно образован. Его вещи глубоко профессиональны — в том смысле, в каком сформировался профессионализм художников ХХ века. То есть в смысле внутреннего, переходящего на уровень автоматизма руки знания традиции Ван Гонга, Сезанна, Пикассо, Матисса, Шагала.

Это страстная живопись. Он искренне восхищен цветом, краской, пластикой, У него довольно неожиданные для любимого художника власти образы. Его главный герой — человек-глыба, воздвигающаяся в резком цветовом контрасте с окружающим ее фоном, конфликте, в котором начинает плавиться фактура и героя, и фона. Это известная в ХХ веке мутация романтического героя, что-то вроде Хемингуэя, Фолкнера, Маркеса (возможно, в варианте Отара Чиладзе). Он работает с этим образом превосходно, объединяя необходимую для него понятную суровость с грузинской патриархальной лиричностью".

Так не могут писать в институте теории и истории изобразительных искусств Российской академии художеств. Ни по форме, ни по содержанию. Прошлое не дает свободы. В 1975 году под эгидой этих двух учреждений вышла книга "О модернизме", которая заканчивалась словами:

"Истинный расцвет искусства в буржуазных странах возможен при условии разрыва с авангардизмом. Выход из лабиринтов модернизма для художников буржуазного общества один — обращение к реализму, к искусству высоких гуманистических идеалов. Всякий иной путь означает тупик".

В то самое время Церетели чувствовал себя комфортно в «тупике», выступал как явный модернист, заполняя поверхность стен авангардной мозаикой, абстрактными картинами. И писал все, что хотел, не оглядываясь на социалистический реализм, усвоив уроки "французской школы", множил картины, далекие от " высоких гуманистических идеалов", то есть коммунизма.

И тогда же многие советские художники, обязанные "французской школе", технике письма, открытой в Париже, за исключением закоренелых пейзажистов, писали "тематические картины" во славу партии и советской власти.

"Эта система советского двоемирия (внутри парижская школа, снаружи памятники космонавтики) была основана на том, что один мир никогда не пересекался с другим. Гениальность Церетели заключается в том, что он ухитрился поставить одно на службу другому уже в постсоветском пространстве".

Стоп! Слово — гениальность — соотнеся с именем Церетели, написал не я, пообещав читателям избегать высоких слов. "Одно на службу другому" поставил он задолго до появления "постсоветского пространства". Внутри и снаружи "парижская школа" видна не только на холстах, но и на всех монументальных произведениях времен СССР, начиная с духана в Чиатуре. "Парижская школа" служит ему и в живописи, и в ваянии.

Колумб водит хоровод в саду ЮНЕСКО вместе с фигурами гениев "парижской школы". Разве выпадает он из круга признанных миром исполнителей? Там Колумб стоит в яйце, на пьедестале, сплетенном из парусов каравелл. В увеличенном варианте монумент возвышается в Севилье. Это ли не самая современная пластика, не модернизм? Литеры русские и грузинские, сплетенные в столп, это что — реализм? Андрей Вознесенский по их адресу высказался очень точно, и я хочу напомнить в конце книги его слова: "Какая это конструктивная энергетика! Я понял, это, пожалуй, самое сильное сооружение в Москве. Поразительно, что этот памятник языку мы видим не в галерее Гельмана, не в грезах Мельникова. Он осуществлен был при тоталитаризме. Кто он — представитель культуры -2?Классик? Постмодернист?"

После выставки в Новом Манеже побывал искусствовед на выставке пейзажей известного художника, писавшего парадные портреты вождей. Посмотрел пейзажи и удивляется, почему именно ему выпала честь писать с натуры первых лиц великого государства. И вот к какому выводу приходит:

— Почему Налбандян вдруг стал самым главным непонятно. Причем он и по темпераменту серенький. В какой-то момент думаешь, что он может быть, был вроде Церетели, такой обаятельный армянин, который своей энергетикой восполнял недостатки пластических дарований. Но нет. У Церетели не только паркет под ногами горит, но и в живописи все горит самым темпераментным образом…

Что касается Петра, скажу: нашлись ныне критики, которые определили ему достойное место в искусстве. Пока что их мнение не победило окончательно в общественном сознании, но время поставит все на свое место. А я приведу слова критиков, чтобы они не затерялись в периодике, где впервые появились:

"Петр — несомненно, является выдающимся образцом арт-дизайна. Он сомасштабен по принципу художественного контраста окружающей застройке. Он силуэтен, что очень важно для памятника. Он символичен, а это главная особенность истинного монументализма. Он пространственен, подчиняя себе окружающую среду. Так написал доктор искусствоведения Никита Воронов в грузинском журнале пять лет назад. В московском журнале — ему слова не дали.

Истинна оценка другого московского искусствоведа Александра Сидорова: "Петр — это многосложный ансамбль, включающий наряду с фигурой царя водные феерии, цветовую подсветку, различные мобили, ажурные инженерные конструкции, многое другое, что переводит трехмерное бытие монумента в пространство бесконечных измерений. Можно сказать, что Петр нашел в лице Церетели конгениального потомка, который создал новый невиданный образ и круто изменил неспешный ход иконографии великого реформатора".

* * *

Что пишут и говорят о монументах и картинах Зураба мастера культуры, не раз собиравшиеся за его столом? Многих из них он изваял. В галерее искусств они все в одном зале в бронзе — Андрей Вознесенский, Андрей Дементьев, Георгий Данелия, Владимир Высоцкий… Последний — ничего не успел сочинить о друге, погиб до сооружения столпа из литер. Стихи Андрея Вознесенского о "памятнике языку" я приводил. Но что сказал поэт о Петре? Ничего. Быть такого не может! Ведь он же боролся с теми, кто пытался демонтировать монумент! Да боролся, помог устоять на земле, обещал посмотреть, когда закончат работу, тогда дать оценку. А когда развернулась борьба с "современными художниками", своего мнения о Петре, "Трагедии народов" не высказал, сослался на других. Надеюсь, скажет.

Другой давний друг не скрывает отношения к живописи:

— Я люблю его работы, — признается Георгий Данелия, — У меня дома висит его "Святой Георгий". Пытаться сегодня определить его место в живописи Грузии, России, да и в мировой живописи — бесполезно. Место это, как правило, определяется потом, во времени.

Так считает и сам художник, который, по словам поэта, " у времени в плену". Современники творят легенды, не особенно заботясь об истине.

* * *

Хочу под занавес помянуть несколько устойчивых мифов, дополняющих образ нашего героя. Быть может, они помогут в будущем дописать мною недорисованный портрет.

Миф о «миллионе»

У него два варианта. По первому, якобы миллион рублей запросил Зураб за мозаику фасада Дома политпросвещения в Тбилиси. По тем временам, астрономическую сумму, если учесть, что килограмм черного хлеба стоил десять копеек, бутылка молока — 30 копеек на всей территории СССР, а значит, и в Грузии. Вот он:

"Эдуард Шеварднадзе долго раздумывал, но в конце концов согласился. Других желающих выполнить заказ не нашлось, так как изготовление смальты в Грузии контролировалось Церетели". Не таким всемогущим был первый секретарь ЦК республики, чтобы платить миллион за смальту, цветное стекло, которое в подобной ситуации можно было спокойно заказать в Гусь-Хрустальном. Оттуда, кстати сказать, поступает в Москву смальта для мозаик, которыми украшен двор мастерской.

По второму варианту миллион рублей фигурирует в мифе об… арабской мебели.

"Когда в Грузию привезли безумно дорогой мебельный гарнитур, кому его продать решали на бюро ЦК республиканской компартии. В конце концов Шеварднадзе резюмировал:

— У нас есть только один человек, который в состоянии купить такой гарнитур за миллион рублей.

— Мне эта мебель сто лет не нужна, — сказал Церетели. — Но раз ЦК решил, я куплю.

Эдуард Амвросиевич, бывая не раз в доме друга, видел, какая замечательная мебель заполняет залы и комнаты Зураба Константиновича. И знал, что никакой "арабской мебели" тому не нужно. Не покупал ее дизайнер, хорошо ведающий что почем, какой мебелью стоит заполнять жизненное пространство.

Миф о «зурабках»

"Скульптор-монументалист не признавал денег мельче, раздавал «зурабки» на чай таксистам и официантам.

Выслушав приведенный выше миф, его герой помолчал, что-то вспомнил и произнес одно слово — «зурабчики».

Коснусь в связи с чаевыми отношений с деньгами. У Церетели есть в лексиконе русское слово «жмот». Так вот, к нему оно не относится. Сошлюсь на достоверный эпизод, рассказанный канадской фотожурналисткой Хайди.

— У нас случилась такая с ним история. Я фотографировала его в мастерской, на стройке, с Лужковым, очень много сделала фотографий и привезла ему готовые работы. Он меня спрашивает: "Ну, сколько я тебе должен?" Я отвечаю: "Смотрите сами!" Он достает деньги и дает мне тысячу долларов. А я была не одна, со мной была еще моя подруга, Галя. Так он смотрит на нее и говорит: "Вот и ты возьми тысячу". (Эту Галю он давно знал, еще когда она была ребенком. — Л. К.) И это при том, что многие в Москве, забирая фотографии, даже не спрашивают, сколько они должны. Приятно, что он так уважает чужой труд.

Миф о заводах

У него якобы есть собственные линии по разливу питьевой воды и прочие доходные предприятия.

— Нет у меня таких заводов и линий. Бог свидетель. (Произнося эти слова, осеняет себя крестным знамением.) У меня есть печка, где делаю эмали. Но печки для литья есть у любого приличного скульптура. А большие монументальные вещи я отливаю на государственных заводах.

Миф, что не берет гонораров

"Ходили слухи, что за Петра, работы на Манежной площади, в храме Христа он отказался от гонораров".

На самом деле такая история произошла с композицией "Трагедия народов", по поводу которой сказал, что "за трагедии я денег не беру".

— Как верующий человек я просто не могу позволить получать гонорар за эту тему. Это мои принципы. Я так живу.

Отказался от гонорара за монументы в США, Колумба в Испании, подаренные правительствами СССР и России народам этих стран. За Петра, Храм, "Охотный ряд" — платили заказчики. В этой роли выступали государство, город. Они рассчитывалось не всегда регулярно, не всегда адекватно содеянному, расплачивались, как мы знаем, квадратными метрами, квартирами в муниципальных домах. Ими — рассчитался он в свою очередь за обветшавшие здания, превращенные в музей современного искусства и галерею искусств.

— Авторские гонорары — это деньги, на которые я живу.

Дело не в деньгах. Меня они интересуют не в первую очередь Мне наплевать на деньги! Так можете и написать. И когда я их трачу, получаю больше удовольствия, чем когда их зарабатываю. Главное для меня — сделать работу качественно и в срок, довести до конца, что задумал. Меня так воспитали. Где Церетели — там высокий класс. Я никогда не ставлю на первый план вопрос о деньгах, особенно когда речь идет о таких работах, как Храм.

Миф, что занимается делами, а не искусством

Несколько раз, касаясь этой темы, он в качестве жизненного примера для себя назвал не Пикассо и Шагала, как обычно, а одного из гигантов эпохи Возрождения.

— В принципе, все деловые люди должны быть в чем-то творцами. И художники должны быть деловыми людьми. Многие классики мирового искусства были деловыми людьми. Возьмем Микеланджело. Он сам бегал по карьерам, выбирал гранит, мрамор, выстукивал камень. Чувствовал по звуку, что через двадцать сантиметров внутри идет трещина. Организовывал и контролировал весь процесс — от самого начала до конца. То есть был полноценным творцом. Хотите, назовите его деловым человеком, если вам это нравится.

— Я занимаюсь по-прежнему чистым творчеством — монументальным искусством, дизайном, живописью, мозаикой, эмалью, графикой.

Миф о велосипеде

"Подарил Зураб внуку Васе импортный велосипед, очень дорогой. Но внук стеснялся на нем кататься, потому что у других детей таких велосипедов не было. Тогда Церетели купил такие велосипеды для всех детей Багеби, где находится его загородный дом".

Да, купил Васиным приятелям велосипеды, но не в Багеби, а в Гульрипши. И не импортные, а отечественные, которые продавались в местном промтоварном магазине.

Миф о музее в Багеби

"В поселке Багеби функционирует музей великого скульптора. В банке существует специальный счет, предназначенный для такого музея после смерти Зураба Церетели".

Ничего подобного в природе нет. Покойный отец, Константин Иванович, коллекционировал газеты и журналы, посвященные сыну. Он развешивал публикации на стене комнаты. Эту коллекцию отец называл музеем.

Миф о подарке Фурцевой

"Екатерина Фурцева, министр культуры СССР, не приняла в дар шикарный музыкальный центр, который преподнес ей Церетели. Тогда он подарил ей золоченую чашку с блюдцем, доставшуюся от бабушки. От такого искреннего презента Фурцева не отказалась".

— Что такое "музыкальный центр?" — спросил герой легенды. — Первый раз слышу. Никакой чашки с блюдцем бабушки не дарил. На открытии Дома кино преподнес ей медный крест на цепочке.

Миф о «баньке»

"Нет числа историям о ящиках с коньяком для членов приемных комиссий, пышных застолий с цыганами, приглашениях в личную баньку на Молчановке или просто конвертах с деньгами: "Вы выглядите усталыми, срочно необходим отдых…"

В районе Арбата в маленьком особняке, где помещается отделение дизайна академии, никакой бани, ни русской, ни финской нет. Слушать пение цыган Зураб любит. Приглашал их петь в ресторан, где принимал Сикейроса, в «Метрополь» на "товарищеский ужин по случаю избрания президентом РАХ", ходил в рестораны, где они поют. Конвертами не пользуется. На моих глазах вынул из бумажника сумму, которой не хватало для операции незнакомому художнику, и дал их помощнику, выступавшему в роли ходатая за больного. Фамилию художника помощник президента забыл.

Миф о мозаике "Морской мир"

"Любопытно, что Зураб Константинович умудрялся одаривать не только важных особ, но и государство в целом. Один из таких случаев — мозаика "Морской мир". В Ульяновске каждая республика делала какой-нибудь подарок родине Ильича по случая столетия вождя. Кто присылал ковер, кто картину. Церетели привез на двух машинах 650 мозаичных плит с картинками рыбок. Они изготавливались для какого-то курорта, но оказались не востребованными. Что делать с ними — в Ульяновске никто не знал. Церетели облицевал ими дно бассейна, в воде которого должна была отражаться соседняя гостиница «Венец», как в зеркале. В запарке от Церетели отмахнулись, (ожидалось, что на торжества приедет дорогой Леонид Ильич Брежнев(, а он, не откладывая, нанял рабочих и реализовал идею. Более несуразного сочетания трудно себе представить".

Дарить 651 плиту не было необходимости. Грузия в 1970 была в состоянии внести республиканский вклад в сооружение мемориала Ильича.

Миф о " безотходном производстве"

"Зураб Константинович не раз прибегал к лукавой тактике даров и к методу безотходного производства: не получилось в одном месте, сгодится в другом, а еще лучше, если удастся пристроить изваяние и там, и там. Так появляются произведения-варианты, произведения повторы — "Древо жизни", несколько монументов Колумбу".

Ничего подобного. "Древо жизни" московское отлито из бронзы, "Древо жизни" на берегу Черного моря — одно выполнено на стене, другое, иное по пластике, отлито за много лет до работы в Московском зоопарке.

Два Колумба — никакие не варианты, один выполнен для Испании, другой для Америки. Оба монумента — разные по высоте и пластике, что видно с первого взгляда. Совершенно разные парные монументы в честь Георгиевского трактата.

Миф о "медном деле"

О нем подробно сказано выше. Те, кто его сочинил и распространил, вынуждены были по решению суда дать опровержение. Одно из них помянуто в начале книги. Вот другое: "Следствие не обнаружило корыстного интереса скульптора Церетели". ("Коммерсант-власть", 3 ноября 1998 года.)

Миф о земле в Испании

Лопнул как мыльный пузырь. Испанцы больше не вспоминают в связи с якобы подаренной землей на Средиземном море имена Лужкова и Церетели. Их подписи оказались поддельными. Забудут ли этот криминальный миф наши правдолюбы — не уверен.

Миф о "сладкой жизни" на родине

Якобы в Грузии жил баловнем судьбы, а в России его травят, как грузина. Об этом есть такое признание:

— Были люди, которые хотели уничтожить меня и открыли дело в Тбилиси. Но я не диссидент, я здоровый человек. Я люблю землю, солнце и красивых людей вокруг меня. Помню, у первого лица из Верховного Совета была прямо аллергия на меня, когда он смотрел на мое творчество.

Неверно думать, что Москва постоянно обижала грузинского художника, а земляки восторгались. Сам он так не считает. Вот свидетельство грузинки, давно знающей художника.

"Регалии и встречи в верхах, зарубежные вояжи и заказы, нескрываемая широта жизни — все вызывало раздражение". Вызывало, кроме раздражения, анонимные письма, поступавшие в столицу СССР. Их поток усиливался, когда решалась судьба высоких премий.

Из Тбилиси в самые тяжелые дни, выпавшие на долю Зураба в Москве, подлил масла в огонь, я бы даже сказал, ударил ножом в спину соотечественник, некто Акакий Микадзе, собственный корреспондент "Московский новостей" в Тбилиси:

"Никто не хочет обострять с ним отношения. Хотя обиженных на него немало, в первую очередь это те, у кого, как они утверждают, Церетели выкупил за бесценок работы. Но об этом говорят шепотом".

Этот информатор сочинил несколько подобных выдумок. Он сводил оказавшегося не у дел Эдуарда Шеварднадзе с Джабой Иоселиани, главой Военного совета Грузии. Джаба в свой книге "Третье измерение" написал о сочинителе мифов вот что: "Како Микадзе я считал, если не его человеком, то, по крайней мере, агентом российских спецслужб". В любом случае профессиональный журналист или агент обязан проверять то, о чем заявляет публично…

Миф о «комбинировании»

Художник якобы получил заказ 16 колхозов изготовить статуи. "Чтобы упростить работу, было решено составлять их из двух одинаковых частей верха и низа. Были разработаны два типа ног и два типа туловищ, которые можно было бы комбинировать. Но произошла путаница — в одни колхозы по железной дороге навезли только ноги, в другие только тела. Но потом путаницу исправили".

Подобная легенда о комбинировании увязывает "голову Петра, приставленную к телу Колумба.

Скульптор Александр Бурганов по этому поводу заметил:

— Когда на нашем художественном горизонте появилось это имя, то, удивляясь и радуясь интенсивности и мощи его творчества, одновременно был включен механизм отторжения. Рядом с его именем поплыла легенда о том, что все, мол, он делает не сам, что у него сотни помощников и неизвестно откуда взявшиеся связи. Повторить его успех, ничего не делая, было невозможно, а унизить и создать легенду о художнике-бизнесмене было очень просто.

* * *

Многие, побывав однажды в мастерской, после первого и единственного посещения пишут пространные статьи и интервью. К моему удивлению, Церетели не устает отвечать — где и у кого учился, пользуется ли общественным транспортом, на каком ездит автомобиле, какие носит часы, любит ли животных, какое у него любимое блюдо и вино, какие увлечения, кроме искусства. На банальные вопросы следуют нестандартные ответы.

Часы последнее время носит золотые с дарственной надписью президента России Владимира Путина. Ездит на германском «Мерседесе», английском «Роллс-Ройсе» и американском «Линкольне», самых престижных машинах мира. За рулем последних двух машин сидит сам, чтобы получить удовольствие. А профессиональный водитель Саша отдыхает при этом на заднем сиденье. Автолюбителем Церетели стал в молодости, когда не имел денег, чтобы купить дорогую машину, стоившую годовых зарплат советских трудящихся. Зашел однажды в сберкассу, купил лотерейный билет. И выиграл «Волгу», заветную мечту многих. Кто-то научил его переключать передачи. Но сразу эту механику не усвоил, поэтому однажды в гору повез московских гостей на первой передаче.

Среди любимых блюд называет гречневую кашу. На обед подается типичная грузинская еда: сулугуни, зелень, помидоры и огурцы в натуральном виде, сациви, жареная или обжаренная картошка. На кухне правит в Москве грузинская женщина, которую все зовут тетей Женей. Она непостижимым образом одна способна изготовить обед или ужин на всех, кто умещается за овальным столом в большом зале. Писали, что, мол, ничего кроме минеральной воды не пьет. Это еще один миф, знает Зураб Константинович толк в винах, пьет и водку, и коньяк, и виски хорошего качества. Такой джентльменский набор предлагает гостям, выставляя на столе батарею бутылок.

Кошек в доме нет. Любит собак, крупных, особенно кавказских овчарок. Во дворе живет у забора, через который нетрудно перелезть с московской улицы, свора таких псов. Клинтон подарил щенка ротвейлера, который вырос в громадную злого нрава собаку. Лужков подарил щенка другой крупной породы, мастифа. Такие собаки охотились на львов. Этот пес вырос добрым и незлобивым. Не раз позировал на снимках вместе с хозяином.

Есть увлечение, о каком мало кто знает. Бабочки. Сначала их собирала Иннеса. Потом и сам увлекся, очарованный окраской и формой крыльев. С коробками бабочек случайно попала коробка с жуками. Кто-то из знакомых решил сделать подарок и вместо бабочек по ошибке привез коллекцию жуков. Так она и осталась.

Коллекционировал африканские маски. Это увлечение испытали многие живописцы "парижской школы", учившиеся у неведомых гениев Африки умению обобщать образ.

Каждому бросается в глаза, что носит кольца и браслеты крупной формы, золотые. Есть такие украшения, что сделаны по рисункам Церетели. Легко заметить, президент Российской академии художеств умеет модно и красиво одеваться. По его рисункам делали галстуки. Две дамы-журналистки, побывавшие на Пресне, сочинили: "У него, наверное, тысяча костюмов", они "занимают пол-этажа".

Штанга, попадавшая под ноги посетителям в мастерской, не пылится. Ею пользуется, чтобы держать форму. Может показать «угол», подтянувшись на импровизированном турнике, роль которого играют изваяния.

* * *

Что точно во всех описаниях, так это то, что, выйдя утром во двор, попадает в окружение работников, выполняющих всевозможные задания. Двор за десять лет превратился в музей скульптур, которые они устанавливают и переставляют с места на место. Поток новых изваяний не прекращается. Не останавливается постоянная модернизация дворового пространства. Флигель, четырехэтажный каменный дом во дворе усадьбы, превратился в мастерскую и художественный музей, дополнивший подобный — в залах и комнатах особняка. В Москве насчитывается фактически три музея Зураба Церетели — на Петровке, Пречистенке и Большой Грузинской.

Всех поражает неутомимость, постоянное пребывание в людском поле, частая смена действующих лиц в эпизодах. И число таких сцен. Из них складываются четыре действия пьесы, каждодневно разыгрываемой. Утром — одни фигуры и лица, днем другие, вечером третьи, ночью в заключительном акте появляются особо важные персоны и самые близкие знакомые и друзья. Процитирую довольно точную зарисовку на эту тему:

"Зураб Константинович постоянно окружен людьми. Сначала в мастерскую пришла главный бухгалтер, потом хозяйка картинной галереи Марина Лошак с компанией галеристов из Америки. Затем мы переехали в Российскую академию на Пречистенке. Там Церетели снова взяли в плотное кольцо. На обеде, который происходил в ресторане "Галерея художника" (ресторан плотно примыкает к зданию Академии художеств), пообщался немного с нами, немного с инвесторами (они намерены построить детский "парк чудес"), немного с компанией скульпторов, с мэром Алма-Аты и директором фонда ЮНЕСКО. Потом на огонек заглянул Андрей Вознесенский.

Несмотря на многочисленные тосты, Церетели пил за столом только минеральную воду, хотя как настоящий грузин выпить тоже может, но не в рабочее время. Ел салат с лисичками и озерную форель (предпочитает ее другим блюдам). На десерт снова отдал должное своей любимой голубике говорят, она укрепляет сердечную мышцу.

За весь день вместе мы посетили несколько выставок и деловых встреч. К восьми вечера мы искали свободный стул, чтобы присесть, а Церетели с юношеской живостью перемещался по комнатам и этажам. Помахивая билетами на кубок Кремля, смилостивился над нами: "Приходите завтра, во вторник, у меня будет заседание президиума…"

По поводу помянутой выше хозяйки популярной галереи на Неглинной улице Марины Лошак, тепло принятой, хочу сказать особо. Меня поразил тот визит. Ее муж с точно такой фамилией издает в должности главного редактора газету, размножившую самые злые помянутые выше мифы. Они не раз давали основание истцу подать в суд за клевету. В подшивке "Московских новостей" увековечена легенда о "медном деле", там пропечатана ложь о "парке чудес", о Петре, обо всем, чем занимался художник в Москве. Все множится в том же духе в 2002 году. Церетели преследуется после каждого сообщения о новых замыслах. Все у него не так, все плохо. Любые проекты в Москве, Санкт-Петербурге или за границей — унижаются.

При всем при том супруга главного редактора дорогой гость в доме со своими американскими коллегами.

Сделаю добавление к приведенной выше хронике одного дня. Вернувшись со стадиона, с теннисного корта, хозяин дома может приехать неожиданно с компанией. Тогда застолье длится до глубокой ночи. После долгого ужина и прощания начинается разъезд гостей. Им всем помогают добраться по домам, если они сами не за рулем, дежурные машины.

Мои слова подтверждает еще один посетитель дома на Пресне:

"На ходу он договаривает последние фразы, обещает вернуться и уезжает на поджидавшем его «Мерседесе». Возвратился не один. К себе на обед привез два десятка персон. За длинным столом в дворцовой зале сидели мэр Палермо, Геннадий Бурбулис, депутаты Государственной Думы, губернаторы, архиепископ и архимандрит. Звучали тосты и здравицы, все, включая мэра Палермо, пели "Многие лета".

* * *

Хочу закончить характеристикой графолога. Ему представили для анализа почерк неизвестного художника. Вот что он заключил:

"Человек упрямый, очень энергичный, волевой, невероятно работоспособный. В молодости это был фонтан огня. Безусловный лидер с высоким интеллектом, заполняющим собой большое пространство. Умный, внутренне гибкий, очень самоуверенный. Есть большая вероятность, что он не считается с чужим мнением. Влиять на него — дело нереальное. В своих суждениях размашист и категоричен. Умеет достигать поставленной цели, очень рациональный, организованный, «пробивной». Любит всякого рода излишества, удовольствия. Имеет вкус к риску. В нем нет смирения, ни осторожности. Ему свойственны широкие жесты. Может получать удовольствие, занимаясь устройством чьих-либо дел ради самоутверждения. У него богатое воображение и красочное мировосприятие. В то же время этот человек достаточно традиционен. Привык находиться в центре внимания".

Многое здесь, на мой взгляд, справедливо, только насчет фонтана огня в молодости, употребленном в прошедшем времени, — не соглашусь. Церетели это фонтан, который со временем не иссякает.

Меня поддерживает в этом мнении много повидавший за сто с лишним прожитых лет Борис Ефимов, старейший академик РАХ.

— Я знаю, что далеко не всем нравится то, что он создает как монументалист, скульптор, живописец, дизайнер, график. Что же, это, как известно, дело вкуса, о чем, вопреки поговорке, можно поспорить. Но что для меня абсолютно бесспорно — это неиссякаемая энергия, фантастический масштаб непредсказуемых идей и замыслов — творческих, организационных, строительных".

О них я попытался рассказать в этой книге о художнике Церетели, где сравнительно мало репродукций его работ. Их можно увидеть в альбомах, музеях, на улицах Москвы и других городов. По моим подсчетам, они находятся не в одиннадцати странах, как не раз утверждал мастер. Я насчитал больше: Грузия, Россия, Украина Молдавия, это четыре бывшие республики Советского Союза. А вот так называемое "дальнее зарубежье": Бразилия, Уругвай, США, Япония, Португалия, Франция, Англия, Швеция, Германия, Испания, Болгария, Турция, Сирия, Израиль. Не уверен, что помянул все.

Родственник героя моей книги поэт Церетели в конце ХIХ века писал о братстве Грузии и России, о том, что ждет тех, кто его предаст:

Грузинский и русский народы,

Мы братья.

А кто это братство предаст

И забудет,

Достоин позора навек

И проклятья.

Зураб Церетели — залог этого братства. И заложник, если его в ХХI веке предадут и забудут.

* * *

Заканчиваю тем, с чего начал. "Детским парком чудес" накануне выхода "Сердца на палитре" озаботился Владимир Ресин, которого в Москве зовут "главным прорабом столицы России". Дело в Нижних Мневниках сдвинулось с мертвой точки. И Зураб улетел в Америку. Президент Буш-младший, возможно, встретится с ним. И в США, надеюсь, все образуется с монументом Колумба, модель которого скульптор представлял еще Бушу-старшему. О том, как будут развиваться события, я расскажу во втором издании книги. Оно, надеюсь, при помощи читателей не заставит себя долго ждать.

Конец последней главы, конец книги.