sci_history Меликсетов История Китая ИСТОРИЯ КИТАЯ ru FB Editor v2.0 19 December 2009 602657D9-0B8D-4ADB-AB98-D96F11F71756 1.0

Под редакцией А. В. Меликсетова 2-е издание, исправленное и дополненное Рекомендовано Министерством образования Российской Федерации в качестве учебника для студентов высших учебных заведений, обучающихся по историческим специальностям ЩИЗДАТЕЛЬСТВО МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА «ВЫСШАЯ ШКОЛА» 2002 УДК93/99 ББК63.3(5) И89 Авторы учебника: Л.С. Васильев — гл. I—IV; З.Г. Лапина — гл. V—VIII; А.В. Меликсетов – гл. XIII-XVIII;§ 5 гл. xix, § 3 гл. xx; А^.А.. Писарев — гл. IX-XII,xix (кроме § 5), xx (кроме § 3) Рецензенты: кафедра востоковедения МГИМО МИД РФ; доктор исторических наук, профессор А^.А^. Бокщанин; доктор исторических наук, профессор A.M. Григорьев ИсторияКитая; Учебник / Под редакцией А.В. Мелик-И89сетова. — 2-е изд., испр. и доп. — М.: Изд-во МГУ, Изд-во «Высшая школа», 2002. — 736 с. isbn 5-211-04413-4 В учебнике излагается история Китая с древнейших времен до на­ших дней. Авторы книги — известные историки-китаеведы, преподава­тели кафедры истории Китая ИСАА при МГУ. Для студентов, изучающих всемирную историю, а также для всех интересующихся историей Китая. УДК 93/99 ББК 63.3(5) Учебное издание ИСТОРИЯ КИТАЯ Под редакцией А.В. Меликсетова Зав. редакцией Г.М. Степаненко. Редакторы Т.М. Ильенко, Л.В. Кутукова. Переплет художника В.В. Гарбузова. Технический редактор Н.И. Смирнова. Корректоры Г.А. Ярошевская, В.А. Ветров Изд. лиц. № 040414 от 18.04.97. Подписано в печать 18.12.01. Формат 60 х 9О'/|б– Бумага офсетная № 1. Гарнитура Тайме. Офсетная печать. Усл. печ. л. 46,0. Уч.-изд. л. 47,29. Тираж 3000 экз. Заказ № 5247. Изд. № 6993 Ордена «Знак Почета» Издательство Московского университета 103009, Москва, Б. Никитская ул., 5/7. Тел.: 229-50-91. Факс: 203-66-71. Тел.: 939-33-23 (отдел реализации). E-mail: kdmgu@df.iu В Издательстве МГУ работает служба «КНИГА — ПОЧТОЙ» Тел.: 229-75-41 ФГУП «Издательство "Высшая школа"», 127994, ГСП-4, Неглинная ул., д. 29/14. Факс: 200-03-01, 200-06-87. E-mail:info@v-shkola.ruhttp: //www.v-shkola.ni Отпечатано в полном сотгветствии с качеством предоставленных диапозитивов в ОАО «Можайский полиграфический комбинат». 143200, г. Можайск ул. Мира, 93. ISBN 5—211—04413—4 © Издательство Московского университета, 2002 Предисловие Огромный интерес российской общественности к прошлому и настоящему нашего великого соседа, его культуре и экономи­ческим успехам, ко всем аспектам его жизни сегодня удовлетво­ряется публикацией значительного числа книг и статей самой разнообразной тематики. В настоящее время российское китаеве­дение — одна из наиболее плодотворно работающих отраслей российского востоковедения. Это в полной мере относится и к историкам-китаеведам, за последние годы опубликовавшим книги и статьи почти по всем периодам долгой и непрерывной китайс­кой истории. Однако явно не хватает работ обобщающего харак­тера, которые могли бы претендовать на изложение всей исто­рии нашего великого соседа. Между тем потребность в написа­нии таких книг очевидна. «История Китая» — попытка заполнить пустующую нишу. Авторы книги — историки-китаеведы, в тече­ние многих лет работающие над исследованием разных истори­ческих периодов Китая, что и позволило объединить их усилия для достижения поставленной задачи. В этом смысле написание данной книги — определенное историографическое подытожи­вание предшествующей исследовательской работы ее авторов. Будучи преподавателями кафедры истории Китая Института стран Азии и Африки при МГУ, в течение десятилетий читав­шими и читающими общие и специальные курсы по истории Китая и истории стран Азии и Африки, участвовавшими в напи­сании многих учебных пособий, авторы предлагаемого внима­нию читателя издания накопили немалый педагогический опыт, который послужил основательным фундаментом при работе над данной книгой, которая ставит своей целью дать сводно-обоб-щающее изложение всей истории Китая. Приступая к работе, авторы понимали всю сложность постав­ленной перед ними задачи. Речь шла о Китае — стране истории, стране непрерывной культурной традиции, в том числе и тради­ции историописания. Начиная с глубокой древности, профессио­нально умелые и старательные чиновники фиксировали на гада­тельных костях, бронзовых сосудах, бамбуковых планках и шел­ковых свитках, а затем и на бумаге все то, что они видели и слышали, что происходило вокруг них и заслуживало упоминания. 3 Это поддерживавшееся государством летописание всегда являлось важной составной частью духовной жизни Китая. Первое и тита­ническое по характеру обобщение такой повседневной историо­графической работы принадлежит кисти великого китайского историка Сыма Цяня (выходца из семьи потомственных историо­графов) на рубеже вв. до н.э. Созданная им книга «Шицзи» («Исторические записки», или «Записки историка») — это ог­ромное по объему и глубокое по мысли сочинение, которое ста­ло своего рода образцом, дидактической моделью для истори­ческих исследований в Китае. В последующие два тысячелетия труд Сыма Цяня послужил основой для создания так называемых ди-настийных историй. Обычно каждая новая династия после своего утверждения на престоле создавала комиссию профессиональных историков, в задачу которых входило написание истории предшествующей династии. Всего таких историй традиционно насчитывается 24. Они составлялись высококвалифицированными специалистами, стре­мившимися достаточно объективно изложить исторические со­бытия предшествующей династии и подвести читателя к выво­дам, которые должны были подтвердить легитимность правящей династии. Естественно, что доказательство легитимности новой династии подчас требовало новой интерпретации и событий да­лекого прошлого. В этом случае члены этих комиссий (они все-таки были не просто историками, а чиновниками по ведомству истории!) препарировали в нужном духе исторический материал. Однако это «переписывание» истории происходило при строгом соблюдении накопленной веками конфуцианской этики и ди­дактики, нравоучительной заданности: история всегда должна была подтверждать, что небесную санкцию на управление Кита­ем (Поднебесная империя) может получить только тот, кто об­ладает наивысшей благодатью-добродетелью дэ. Именно облада­ние дэ и его потеря лежали в основе закономерности движения династийных циклов. Поэтому история, трактуемая в конфуци­анском духе, косвенно доказывала, что люди (прежде всего пра­вители) сами определяют судьбу страны и тем самым творят ис­торию. Небо в этом смысле было лишь регулирующе-контроли-рующей инстанцией. Многовековая работа историков всегда в Китае считалась очень важной и высоко ценилась. Канонические символы (в первую очередь конфуцианские) и исторические труды были главными предметами гуманитарного образования (а традиционный Китай другого образования и не знал), открывавшего дорогу к замеще­нию чиновничьих должностей, повышению социального статуса и росту политического престижа. История при этом воспринима- 4 лась как школа жизни, своего рода собрание поучительн^1х рас­сказов о деяниях правителей и исторических прецедентах. Апел­лирование к истории, к прецеденту, к примеру древних б^зло одним из наиболее весом^1х аргументов в политических спорах имперского Китая. В xix-xx вв. в обращении к истории, к древ­ности искали себе идейную опору реформаторы, да и революцио­неры обращались к тому же источнику. Современная китайская историография генетически восходит, что вполне естественно, к своей национальной историографи­ческой традиции. Крутой идеологический поворот, связанный с приходом к власти коммунистов и образованием КНР, не отме­нил важнейшей особенности китайской историографии — она продолжала оставаться официальным, государственным, партий­ным делом, важным идеологическим и политическим оружием в руках государственно-партийного руководства. Еще до завоева­ния власти в апреле 1945 г. VII расширенн^тй пленум ЦК КПК (шестого созыва) после серьезного обсуждения принял «Реше­ние по некоторым вопросам истории нашей партии», в котором давалась маоистская версия развития КПК и всего освободитель­ного движения китайского народа. Этот партийн^тй документ на многие годы определил развитие историографии нового Китая. На историческом переломе от утопического коммунизма Мао Цзэдуна к прагматической политике рыночного социализма Дэн Сяопина в июне 1981 г. VI пленум ЦК КПК (одиннадцатого со­зыва) принял «Решение по некоторым вопросам истории КПК со времени образования КНР», в котором во многом по-новому были осмыслены пути развития китайской революции. Вместе с тем начавшееся с конца 70-х гг. постепенное обновление всей духовной жизни страны сказалось и на современной китайской историографии — в научный оборот вводятся новые источники, складывается критический подход к исследованию некоторых исторических сюжетов, возникают плодотворные различия в трак­товке исторического процесса. Авторы с большим уважением и вниманием относятся к до­стижениям китайской историографии, стремясь в полной мере использовать их при написании данной книги. Однако при всем этом мы остаемся российскими историками, стремящимися с наших современных позиций понять и истолковать китайскую историю. Изложить в рамках одной книги многотысячелетнюю историю Китая всегда б^зло весьма трудн^1м и сложн^тм делом. И все-таки, несмотря на ограниченность книжной «территории», мы стреми­лись наполнить ее максимально возможным количеством факти­ческого материала. Цель была в том, чтобы читатель смог найти в 5 этой книге не схематический исторический очерк, но весомо и убедительно продемонстрировать характерные черты и особен­ности истории китайского общества и государства. Не менее (а может б^тть, и более) трудной и важной задачей было теоретическое истолкование огромного материала с общих авторского коллектива позиций. ^метим, что авторы книги — едином^тшленники в основн^1х методологических подходах к ис­следованию китайской истории при всех различиях в тематике их научной и педагогической деятельности. В течение многих лет м^1стремились избежать гнета официальной «пятичленной» форма-ционной концепции, отстаивали свое право рассматривать раз­витие китайского общества на определенном историческом этапе как «восточное», «азиатское», развивающееся по законам, весь­ма отличным от тех, которые управляли становлением европейс­кой цивилизации. Отсюда — большое внимание к описанию и анализу традиционных общественных институтов, специфике экономического строя. Для авторов этой книги духовные условия жизни человека и нормативные традиции, коими он в этой своей жизни ру­ководствуется, имеют первостепенное значение. Поэтому рели­гия, идеология, общественная мысль рассматриваются как не менее существенные факторы исторического развития, чем спо­собы обработки земли или формы землевладения и отношения собственности. В этой связи мы стремились уделить особое вни­мание проблемам культурного развития, без изучения которых, на наш взгляд, невозможно достаточно глубоко осветить исто­рический процесс. Так, изучение процессов и результатов «встре­чи» китайской цивилизации — после «откр^ттия» Китая — запад­ной культурой и проникновение в эту страну европейской «ма­шинной цивилизации» помогают понять особенности генезиса и развития китайского капитализма. Авторы стремились избежать упрощенных подходов в анализе этого взаимодействия и дать ре­альную картину сложного процесса цивилизационного взаимо­действия. Как нам представляется, большую роль в истолковании раз­вития традиционного Китая играет правильное освещение про­блемы династийных циклов. В этом контексте мы пытались во многом по-новому рассмотреть также и историческую роль мас­совых народных восстаний и выступлений, связанных с острыми социальными проблемами Китая. При исследовании взаимоот­ношений революционн^1х и реформистских тенденций обществен­ного развития авторы стремились отказаться от априорных оце­нок, желая показать реальное место этих тенденций в истории Китая. Учит^твая огромную роль утопической традиции, суще- 6 ственно повлиявшей на китайскую политическую культуру, в книге обращено внимание на проблему соотношения утопизма и прагматизма в общественной жизни страны. Крах «реального со­циализма» позволил более критично и более объективно пока­зать проанализировать и оценить взаимоотношение «китаи­зированного марксизма» и национализма, борьба между которы­ми в настоящее время обретает характер экономической и социальной конкуренции между континентальным Китаем (КНР) и Тайванем (Китайская республика). В этой связи развитие Тай­ваня впервые в нашей историографии рассматривается как ин­тегральная часть истории Китая во второй половине XX в. Надеемся, что внимательный читатель легко увидит глубокое уважение авторов к нашему великому соседу, его истории и куль­туре, стремление объективно и доброжелательно понять и истол­ковать китайскую историю и максимально убедительно донести до российского читателя это прочтение китайской истории. * * * Авторы глубоко признательны рецензентам А.Н. Григорьеву, Бокщанину, В.^ Корсуну — известн^тм историкам-китае­ведам и опытным преподавателям — за поддержку и ценные про­фессиональные замечания, которые мы постарались учесть. Мы благодарна: нашим коллегам К.М. Тертицкому и М.В. Кар­пову за помощь в подготовке данной книги к изданию, а также И.С. Спириной и Н.П. Чесноковой за внимательное отношение к рукописи нашей книги. Глава I ФОРМИРОВАНИЕ ОСНОВ ГОСУДАРСТВА И ОБЩЕСТВА В КИТАЕ 1. АРХЕОЛОГИЯ О ПРЕДЫСТОРИИ КИТАЯ Достижения современной антропологии и археологии — вна­чале преимущественно западной, затем главным образом китай­ской — позволили вскрыть мощные пласты предыстории Китая. Имеются в виду не те историзованные легенды, коими нас^тще-ны многие древнекитайские источники, начиная с «Книги доку­ментов» («Шуцзин»), главы первого (наиболее раннего) слоя которой написаны преимущественно в начале эпохи Чжоу (ос­тальные чуть позже, а затем все они были отредактированы Кон­фуцием). Об этих легендах будет сказано несколько ниже. Под­линная предыстория начинается с так называемого синантропа, т.е. обнаруженной в районе Пекина разновидности человекообезья-н^1,или архантропа. Найденн^те на рубеже 20—30-х гг. нашего века в пещере Чжоукоудянь костные останки синантропа, и прежде всего его зубы, в частности лопаткообразные резцы, столь обыч­ные для монголоидов, позволили выдвинуть гипотезу, что чжоу-коудяньский синантроп, как и обнаруженные позже близ­кие к нему ланьтяньский и юаньмоуский архантропы, является прям^тм предком-предшественником китайцев. Гипотеза эта не беспочвенна, но сомнительна (хотя бы потому, что современная физическая антропология все больше склоняется в пользу точки зрения, что синантроп был тупиковой ветвью развития челове­кообразных и что, следовательно, в происхождении современ­ных сапиентных монголоидов существенную роль должны были сыграть иные предковые линии, возможно смешавшиеся с по­томками синантропа). Об этом, в частности, свидетельствуют некоторые явно западные черты и признаки нижнепалеолити­ческой культуры Динцунь, датируемой много позже эпохи си­нантропа — примерно 200—150 тыс. лет назад. Процесс сапиентации, как известно, протекал около 40 тыс. лет назад, и потому весьма трудно сказать, какую роль в нем с^тграл динцуньский человек, костн^1х останков которого не б^зло обнаружено (нашли только культурные вещные памятники), не говоря уже о синантропе. Да и протекал этот процесс на Ближ­нем Востоке, а не в Китае, куда сапиентные люди пришли, судя по находкам археологов, достаточно поздно. Для обеих групп 8 монголоидных неоантропов, т.е. людей сапиентного типа в Китае (череп из Люцзяна на юге и три черепа из Шандиндуна в Чжоу-коудяне на севере), характерна морфологическая нечеткость, а именно сочетание различн^хх расовых черт в разной пропорции — при заметном, однако, преобладании монголоидных. Учитывая все сказанное, заметим, что даже те признанные специалисты, такие, как К. Кун, например, которые считаются сторонниками аутентичного процесса генезиса монголоидов на территории Китая, вынуждены признать, что о чистоте линий не может идти речи и что в процессе мутаций, которые способ­ствовали трансформации досапиентного монголоида в сапиент-ный тип шандиндунца, б^хл «кто-то еще», кто «вмешался» в этот процесс со стороны, т.е. из числа сапиентных людей, при­бывших в Китай извне. Верхнепалеолитические культуры, характерные для ранних сапиентов, на территории Китая представлены слабо, как и куль­туры развитого мезолита, пришедшего на смену верхнему палео­литу 14—12 тысячелетий назад. Мезолитический микролит север­ных степей можно обнаружить на крайних северных рубежах со­временной территории Китая, а несколько отличный от него в культурном плане юго-восточноазиатский мезолит с его камен­ными орудиями типа чопперов (орудия из гальки) — на крайнем юге этой территории. Трудно, однако, сказать, какую роль тот и другой сыграли в процессе генезиса китайского неолита. Дело в том, что неолит — это не просто качественный этап в истории культур каменного века. Это великий исторический ру­беж для всего человечества, ибо именно в эпоху так называемой неолитической революции (X—VI тыс. до н.э.) произошел реша­ющий переход от свойственной палеолиту присваивающей эко­номики собирателей и охотников к производящему хозяйству земледельцев и скотоводов. В этом смысле земледельческий нео­лит является сложным комплексом взаимосвязанных нововведе­ний и изобретений, включающим в себя окультуривание злаков и иных растений, одомашнивание различных видов животных, а также переход к оседлому образу жизни, изобретение прядения и ткачества, строительство домов и иных сооружений, изготов­ление сосудов из керамики для хранения и приготовления пищи и т.д. и т.п. Результатами неолитической революции б^хли мощ­ный демографический взрыв, приведший к быстрому распрост­ранению неолитических земледельцев по ойкумене, а также по­явление избыточного продукта, позволяющего в случае нужды иметь запасы или содержать часть общества, не связанную с про­изводством пищи. 9 Как известно, следы неолитической революции в полном ее объеме и на протяжении ряда тысячелетий прослеживаются ар­хеологами — в пределах Старого Света — лишь в одном регионе, на Ближнем Востоке. Во всех остальных, тем более в отдаленных районах Старого Света, включая и Китай, неолит появился уже в более или менее сложившемся виде извне. Доказать это, как в случае с Китаем, подчас трудно. Но одно несомненно: неолити­ческой революции типа ближневосточной более нигде не обна­ружено, хотя в юго-восточноазиатском регионе прослеживается аналогичный процесс, но не в зерновом, а в клубнеплодном ва­рианте, что резко меняет дело (известно, что к урбанистичес­кой, т.е. городской, цивилизации такого рода неолит не привел, оказавшись в Юго-Восточной Азии на достаточно примитивном уровне). Если оставить в стороне проблему субнеолита, т.е. мезолити­ческих культур, знакомых с отдельными элементами неолита, то первые неолитические культуры появились на территории Китая (комплекс вариантов Яншао в бассейне Хуанхэ и отдельные куль­туры типа Хэмуду на юге) в виде неолита расписной керамики, который в те времена (V1—V тыс. до н.э.) б^1л уже хорошо извес­тен на Ближнем Востоке. И хотя китайские варианты серии нео­лита расписной керамики заметно отличались от ближневосточ­ных (основное зерно — чумиза, одомашненное животное — сви­нья восточно-азиатской породы, иные формы жилищ и некоторые другие важные различия), общим для всех них был неолитичес­кий комплекс как таковой, включая и едва ли не наиболее цен­ное в нем для исследователя — роспись на сосудах. Элементы росписи, стандартные и отражающие духовный мир и мифоло­гические представления неолитического земледельца, в главном и основном были общими и одинаковыми для всех, что явствен­но свидетельствует о единстве процесса генезиса и распростра­нения по ойкумене неолитического человека с его развитой ма­териальной и духовной культурой. Впрочем, кроме росписи со­судов об этом же единстве свидетельствует и стандартная в главных своих чертах практика захоронения покойников. Варианты яншаоского неолита бассейна Хуанхэ (Баньпо, Мяо-дигоу, Мацзяяо и др.) хорошо изучены и детально описаны ки­тайскими археологами. Жилища представляют собой в основном квадратные или круглые полуземлянки с жердево-земляным по­крытием, небольшим очагом и обращенным к югу входом. Ря­дом с жилищами — загоны для свиней, амбары для хранения пищи. Поселок состоял из нескольких домов, здесь же были рас­положены мастерские для изготовления каменных орудий, об­жига керамики и т.п. Одно из зданий об^гчно вьщелялось размерами 10 и видимо, было своего рода ритуально-культовым общинным центром, а также, возможно, и местожительством старейшины-первосвященника. Орудия труда из камня (топоры, ножи, тесла, долота, молотки, зернотерки, серпы, песты и т.п.) тщательно обрабатывались и шлифовались. Такие орудия, как шилья, иглы, крючки, наконечники, вкладыши, пилы, ножи, делались из ко­сти. Главным оружием был лук со стрелами. Из камня, кости и раковин изготовлялись и различные украшения. Разнообразной по типу, форме и назначению была керамика, лучшую часть ко­торой составляла расписная, с орнаментальным узором и рисун­ками, об^тчно нанесенными черной краской по красно-коричне­вому фону. Захоронения, как правило, располагались неподалеку от поселков, чаще всего с немалым погребальным инвентарем, преимущественно с ориентацией головы покойника на запад. Культура расписной керамики в форме чаще всего недолго­вечных (два-три века) поселений просуществовала в бассейне Хуанхэ до рубежа III—II тыс. до н.э., когда она б^зла достаточно резко замещена неолитической культурой черно-серой керамики типа Луншань. Луншаньско-луншаноидн^1й слой позднего нео­лита с изготовленной на гончарном круге керамикой — уже безо всякой росписи, хотя порой и очень хорошей, иногда с тончай­шими стенками, — возник на базе Яншао, но явно под влияни­ем извне. Влияние это видно в появлении гончарного круга (круг, как и колесо, не изобретались везде и случайно — это разовое кардинального характера изобретение, распространявшееся, как и металлургия, затем по ойкумене), ближневосточных по проис­хождению нов^1х сортов зерна (пшеница и др.) и пород скота (коза, овца, корова). Кое-что в этом варианте китайского неоли­та б^]ло весьма специфическим (скапулимантия, т.е. практика гадания на костях; сосуда: типа ли с тремя ножками в виде в^тме-ни), возможно, указ^твающим на развит^тй скотоводческий комп­лекс; впоследствии так и не прижившийся в земледельческом Китае. Хэнаньский и шэньсийский Луншань, Цицзя и Цинлянь-ган, Давэнькоу и Цюйцзялин — все это различные луншаноид-ные варианты, каждый со своей спецификой, со своими связя­ми. Но все они свидетельствуют о наступлении эпохи позднего неолита, а некоторые, как западная Цицзя (пров. Ганьсу), — и р знакомстве с изделиями из металла. Все новое в луншаноидном комплексе было, скорее всего, результатом культурной диффу­зии, спорадических импульсов извне, проявлявшихся в виде про­никновения в бассейн Хуанхэ различного рода мигрантов. Нововведения луншаноидного комплекса при всей их значи­мости не слишком сказались на образе жизни неолитических 11 земледельцев Китая. Как и прежде, жили они главным образом на высоких берегах речных долин в небольших поселках с жили­щами яншаоского типа. Занимались в основном мот^1жн^1м зем­леделием, уделяя некоторое внимание скотоводству, охоте, рыб­ной ловле и собирательству. Необходимые в хозяйстве изделия ремесла изготовлялись обычно самими крестьянами, хотя уже и возникало специализированное производство, прежде всего из­готовление керамики на гончарном круге. Одежда, питание и об­раз жизни людей были предельно простыми, а законы мотыжно­го переложного земледелия вынуждали крестьян время от време­ни (раз в несколько десятилетий) менять местожительство, осваивая новые земли и соответственно основывая новые посел­ки. Ситуация стала существенно иной лишь с переходом неоли­тических земледельцев к веку металла. Появление бронзы в древности обычно шло рука об руку с возникновением урбанистической цивилизации, т.е. со строитель­ством городских центров с их храмами и дворцами. В развитии передовых древних обществ это был принципиальный качествен­ный рубеж, знаменовавший формирование надобщинных (про-тогосударственных) политических образований. Как известно, очень важная для понимания процесса социальной эволюции проблема политогенеза до сих пор, во всяком случае в отечест­венной историографии, прояснена недостаточно. Однако совер­шенно очевидно, что для возникновения протогосударственных структур нужны были какие-то существенные предпосылки, важ­ные условия, оптимальное сочетание которых рождалось далеко не везде. Не случайно наука насчитывает лишь очень немного так называемых первичных очагов урбанистической цивилизации, причем и они, эти первичные очаги, обычно были как-то связа­ны между собой. Одним из таких очагов и б^]л бассейн Хуанхэ. Заметим, что нормативные принципы организации, свойствен­ные ранним восточным обществам, находившимся на уровне первобытности, но уже знакомым с комплексом развитого нео­лита, хорошо изучены современной антропологией. Специалис­тами доказано, что к числу этих принципов относится обязатель­ность эквивалентного (реципрокного) обмена-дара, включая об­мен материальн^1х ценностей на престиж, т.е. на подчеркнутое уважение коллектива по отношению к тем, кто способней других и чаще приносит им свою богатую добычу или щедро делится со всеми тем, что имеет. На этой основе эквивалентного взаимооб­мена складьшалась традиционная система патронажно-клиентных связей, в рамках которой получатели даров и потребители даро­ванной всем продукции оказывались в зависимости от тех, кто щедрой рукой дарил и давал остальным то, чем обладал. 12 Другим важным нормативным принципом, с особой силой проявившим себя именно в поселениях неолитических земле­дельцев, где каждое домохозяйство обычно принадлежало боль­шой семейно-клановой группе (отец-патриарх с его женами, младшими братьями и взрослыми сыновьями; жены и дети бра­тьев и сыновей; иногда также прибивавшиеся к группе одино­кие аутсайдеры), стала практика централизованной редистри-буции (перераспределения). Ее суть сводилась к тому, что глава группы имел право от имени коллектива распоряжаться всем его совокупным имуществом. Право редистрибуции помогало главе семейно-клановой группы с помощью щедрых раздач иму­щества группы повышать свой престиж, обзаводиться клиентами и благодаря этому претендовать на выборные должности ста­рейшины общины или его помощников. Именно эти два инсти­тута обязательный реципрокный взаимообмен и право реди-стрибуции — создали условия для возникновения усложненной структуры общества в виде земледельческой общины с ее вы­борным руководством. Земледельческая община стала фундаментом первичных про-тогосударств, появление которых было первым шагом в процес­се политогенеза. Первичные протогосударственные образования, формирование которых шло бок о бок со сложением урбанисти­ческой цивилизации, возникали отнюдь не везде и лишь при ус­ловии сочетания ряда благоприятствовавших этому обстоятельств. Обстоятельства, о которых идет речь, включают в себя климати-ческо-экологический оптимум для земледелия, необходимую де­мографическую насыщенность данного региона, прежде всего плодородной долины реки, а также высокий уровень производ­ственного потенциала, достигнутый лишь в позднем неолите и в эпоху бронзы. Все эти условия, объективно достаточные для ре­гулярного производства такого количества продуктов, прежде всего пищи, которое позволяет коллективу содержать необходи­мые для функционирования аппарата администрации и освобож­денные от обязательного физического труда по ведению земле­дельческого хозяйства слои (имеются в виду правитель с его род­ственниками, чиновники, жрецы, воины, обслуживающие их нужды ремесленники, слуги и рабы), уже существовали в бас­сейне Хуанхэ в середине II тыс. до н.э. Дворцовые комплексы, представленные, в частности, находками в Эрлитоу и Эрлигане, наглядно свидетельствуют именно об этом. Эрлитоу-эрлиганский комплекс культурных нововведений не ограничивается строениями дворцового типа. Более важной его ха­рактеристикой является бронза, причем не ранняя, но весьма 13 развитая — хорошо выделанные изделия, включая оружие и сосу­ды с богатым орнаментом. Заметных и явных следов ранней бронзы китайского происхожцения пока не обнаружено. Условно именно эрлитоу-эрлиганскую бронзу считают ранней, но она может счи­таться таковой лишь по сравнению с пришедшей ей на смену аньянской бронзой, т.е. зрелой, высококачественной, разнооб­разной и даже в^тчурной. Если же ставить вопрос о технологии и об искусстве бронзолитейного дела, то уже в Эрлитоу то и дру­гое соответствует весьма продвинутому уровню. И несмотря на очевидные особенности бронзолитейного дела, присущие имен­но китайской бронзе и отличающие ее от западных аналогов, проблема происхожцения металлургии бронзы в Китае остается загадкой. Во всяком случае на базе примитивных и, скорее всего, импортных металлических изделий западной луншаноидной куль­туры Цицзя за несколько веков, отделяющих Цицзя от Эрлитоу, столь развитая металлургия появиться просто не могла. Нужны были все те же ускоряющие развитие импульсы извне. О суще­ствовании такого рода импульсов убедительно свидетельствует аньянский этап развитого бронзового века в Китае, т.е. урбанис­тическая цивилизации Шан-Инь. В районе Аньяна, расположенного в средней части бассейна Хуанхэ, чуть к северу от реки (северный край совр. пров. Хэ-нань), археологи в конце 20-х гг. нашего века открыли городи­ще и могильники эпохи развитой бронзы. Раскопки позволили обнаружить огромный архив надписей на гадательных костях, расшифровка которых дала специалистам материал необычай­ной ценности и, в частности, позволила отождествить обнару­женное городище близ Аньяна (район дер. Сяотунь) с хорошо известным по древним письменным памятникам государством Шан-Инь. Тексты надписей, содержавшие имена шанских правителей, позволили заключить, что аньянский очаг урбанистической ци­вилизации просуществовал около двух-трех веков (XIII—XI вв. до н.э.) и являл собой заключительную фазу шанской истории, ко­торая по данным письменных памятников, прежде всего много­томного сочинения Сыма Цяня, незадолго до начала нашей эры написавшего свой огромный труд «Шицзи», просуществовала зна­чительно дольше. Не вполне ясно, можно ли считать эрлитоу-эрлиганский этап ранней фазой Шан; на этот счет существуют разные точки зрения. Но, фиксируя многие черты сходства сло­жившегося на луншаноидной неолитической основе эрлитоу-эрлиганского комплекса развитой бронзы с аньянским, отметим принципиальное различие между обеими фазами. Оно сводится 14 прежде всего к двум основным элементам — письменности (га­дательные надписи) и царским гробницам. Письмо в аньянском архиве предстает в виде гадательных над­писей со многими сотнями идеограмм-иероглифов и хорошо продуманным календарем с циклическими знаками. Раскопки же свыше десятка царских гробниц поразили специалистов нео­жиданными находками: рядом с царственным покойником и многими сотнями сопровождавших его на тот свет сподвижни­ков, жен и слуг были обнаружены великолепные изделия из бронзы, камня, кости и дерева (оружие, украшения, сосуды с высокохудожественным орнаментом и горельефными изображе­ниями) и, что самое важное, — великолепные боевые колес­ницы с тонкими и прочными колесами со множеством спиц, а также запряженные в эти колесницы боевые лошади. Ни колес­ниц, ни повозок, ни просто колес, за исключением гончарного круга, китайский неолит не знал. Не было в неолитическом Китае и одомашненной лошади, не говоря уже о том, что пригодные для колесниц породы лошадей вообще не водились и поныне не водятся в степях Сибири — они были выведены на Ближнем Востоке митаннийцами и хеттами, которые, к слову, изобрели и боевые колесницы, куда запрягались прирученные ими лоша­ди. Обнаруженные археологами в царских гробницах Аньяна ко­лесницы по своему типу являются копией хетто-митаннийских и вообще индоевропейских. Можно упомянуть также, что значительная часть бронзового оружия шанцев была снабжена украшениями в весьма специ­фическом, так называемом «зверином стиле» — с изображени­ем животных в позе стремительного рывка, широко распрост­раненном в зоне сибирских и евроазиатских степей. Сказанного вполне достаточно для обоснованного вывода о том, что ново­введения аньянской фазы шанской урбанистической цивилиза­ции не были результатом только автохтонного развития неоли­тических земледельческих племен луншаньско-луншаноидного круга и пришедших им на смену ранних протогосударственных структур эрлитоу-эрлиганского комплекса бронзового века. По меньшей мере частично элементы аньянского комплекса появи­лись в Китае откуда-то извне. Что касается колесниц и лошадей, то здесь все достаточно ясно. Вопрос лишь в том, как, каким образом индоевропейского типа боевые колесницы (не говоря уже о лошадях) появились в средней части бассейна Хуанхэ — если принять во внимание, что следов колесниц к востоку от Алтая (да и там, скорее, были телеги, чем колесницы) археоло­гами пока не обнаружено. 15 2. ПРОТОГОСУДАРСТВО ШАН Как уже упоминалось, для возникновения надобщинных по­литических структур (протогосударств) необходим был комплекс сопутствовавших этому условий нормативно-институционально­го и природно-производственного характера. При этом первич­ные протогосударственные образования обычно возникали од­новременно с элементами урбанистической цивилизации, т.е. в зонах, где складывались условия для развитого урбанизма. Одной из таких зон и был бассейн Хуанхэ, где сложилось протогосудар-ство Шан. Прежде чем приступить к характеристике шанского общества и его культуры, необходимо обратить внимание еще на некото­рые нормативные институты, выявленные в процессе изучения достижений современной антропологии. Первый из них — фено­мен власти-собственности. Суть его, тесно связанная с реци-прокным взаимообменом и централизованной редистрибуцией, сводится к праву верховного правителя надобщинного коллекти­ва распоряжаться всем его достоянием как бы от его имени и в его интересах. Это право основано не на собственности — соб­ственности как таковой общество, о котором идет речь, не зна­ет, — оно основано только на власти правителя. Высшая власть, нередко и осознанно сакрализованная (носитель ее приравнива­ется к божеству или сыну божества), именно в силу специфики позиции ее носителя, ставшего над коллективом, обретает права и прерогативы верховного собственника. Вначале власть порож­дает представление и понятие о собственности в ее наиболее по­нятном коллективу смысле — собственности всеобщей, коллек­тивной, распоряжается которой от имени коллектива сакрализо-ванный его правитель. Это и есть феномен власти-собственности в обществе, уже знакомом с властью, но еще незнакомом с соб­ственностью, тем более частной. Существенно заметить, что К. Маркс, стремившийся разобраться в сущности структуры вос­точных обществ, одним из первых обратил внимание на то, что отсутствие частной собственности — ключ к восточному Небу. Руководствуясь этим, он выдвинул, как известно, идею о суще­ствовании особого «азиатского» способа производства, суть ко­торого в его понимании как раз и сводилась к противостоянию аппарата власти во главе с верховным собственником («восточ­ным деспотом») коллективам земледельческих общин. Идеи Марк­са об «азиатском» («государственном») способе производства впи­сываются в современные представления о Востоке, излагае­мые в нашей книге, опирающейся в этом смысле на фундамент современной антропологии. 16 Второй нормативный институт, о котором необходимо упо­мянуть, приступая к характеристике Шан, — это процесс триба-лизации (от лат. triba — «племя»). Современная наука использует понятие «племя» только для обозначения структурированной эт-нополитической общности, т.е. этнической группы, имеющей вождя. Неструктурированную стоит именовать просто этнической общностью. Этническая общность рождает племя или группу род­ственных племен в процессе трибализации. Что касается сущнос­ти этого процесса, то следует заметить, что он не возникает сам собой, но является результатом контакта данной этнической общ­ности с уже существующим в зоне той либо иной урбанистичес­кой цивилизации государственным образованием, по образу ко­торого как раз и структурируется племя, причем для этого не обязательно наличие элементов урбанизма. Существование в фор­мирующемся племени вождя и некоторых его помощников уже является достаточной основой для последующей его эволюции в направлении к более развитым институтам государственности. Теперь, обратив внимание на проблемы власти-собственнос­ти и трибализации, попытаемся проанализировать государствен­ность Шан и взаимоотношения шанцев с их соседями, а также выяснить, кем были шанцы, откуда они появились в бассейне Хуанхэ. Начнем с характеристики их расового типа. Хотя среди многочисленных изображений человека (в основном на бронзе) встречаются различные расовые типы, включая европеоидов, шанцы в массе своей были монголоидами, что относится и к хозяевам царских гробниц, т.е. к правителям. Загадка индоевро­пейских по типу боевых колесниц с одомашненными на Ближ­нем Востоке лошадьми, имеющая самое непосредственное отно­шение к шанской аристократии (как-никак, а колесницы с ло­шадьми обнаружены в основном в царских гробницах), остается неразгаданной. Напомним, однако, что к западу от бассейна Хуанхэ в эпоху Шан жило индоевропейское племя тохаров. Известный исследо­ватель тохаров Э. Паллиблэнк еще в 1966 г. предположил, что это племя могло сыграть посредническую роль в проникновении в Китай элементов урбанистической цивилизации. Кроме того, не­которые лингвисты находят очевидные параллели между ранне-чжоуским языком и индоевропейским (сравнить с шанским язы­ком невозможно — от Шан сохранились лишь надписи на кос­тях; только чжоуский текст канонической книги песен «Шицзин» с его рифмами помог шведскому синологу Б. Карлгрену совер­шить великое открытие — расшифровать звучание раннечжоус-ких иероглифов), а специалисты широкого плана, включая вид­нейшего историка китайской культуры Д. Нидэма, обнаруживают 17 впечатляющие параллели в календарно-астрономических и аст­рологических традициях шанско-чжоуского Китая и Ближнего Востока. Тем не менее факт остается фактом: в шанском протого-сударстве жили преимущественно (если даже не исключитель­но) монголоиды, к тому же многими корнями связанные с нео­литом бассейна Хуанхэ. Можно напомнить, что в процессе мети­сации монголоидный тип оказ^твается, как правило, сильнее европеоидного, что хорошо видно и в наши дни. Если учесть, что гипотетическая внешняя примесь европеоидов в Шан б^зла в любом случае крайне небольшой и никак не может в этом плане быть сопоставлена, скажем, с ариями, которые прибывали в бас­сейн Ганга многочисленн^тми волнами и к тому же хорошо за­щищали свой расовый тип варно-кастовыми брачными запретами, то есть основания предположить, что многочисленные мигранты сравнительно быстро и безболезненно были ассимилированы без остатка, причем об этом не сохранилось даже воспоминаний (это было связано с феноменом исторической амнезии шанцев, о котором будет идти речь чуть ниже). Если не считать дворцов, то в основном шанцы жили в таких же хижинах-полуземлянках, что и их предшественники, насель­ники культур китайского неолита. Что касается шанских — это относится и к эрлитоу-эрлиганским — дворцов и городских стен, то они отличались от ближневосточн^1х, изготовлявшихся из кам­ня и кирпича. Делали их методом хан-ту: уплотнявшиеся камен­ными пестами слои земли или глины, ограниченные в ширину дощатыми переборками, ряд за рядом — по высыхании — клали друг на друга. Создавалась толстая глиняно-земляная стена, сна­ружи напоминающая кирпичную кладку. Стену, видимо, чем-то крепили — она была достаточно прочной и кое-где сохранилась до наших дней, что и позволило археологам обнаружить остатки фундаментов строений и стен. Сходство с кирпичом, пусть внеш­нее, наводит на аналогии с ближневосточной древностью, где кирпичная кладка господствовала. Но кирпича шанц^:, однако, не знали. Хан-ту — его функциональная замена. Ближневосточные по происхождению злаки — пшеница, яч­мень (знакомые, видимо, уже и луншаньцам), а также бобы, фасоль, конопля, различные овощи и фрукты, не говоря уже о чумизе, были хорошо известны шанцам. Но они знали и то, что в те времена не знал еще никто в мире, — имеется в виду шелко­водство, уникальное китайское изобретение. Из домашних жи­вотных, насколько можно судить по надписям, преобладали сви­нья и собака, но встречались также коровы и лошади, овцы и козы, куры, утки и гуси. Возможно, водились и прирученные слоны. Среди диких животн^1х, объектов охоты, б^зли кабаны, 18 олени, тигры. Много ловили рыбы и дичи. В пищу употребляли грибы, ягоды, коренья и травы. В земледелии господствовал руч­ной труд с использованием преимущественно деревянных ору­дий (мотыги, серпы и т.п.) с каменными вкладышами или рабо­чими частями. Особое внимание уделялось охоте, имевшей по­мимо прочего ритуальное и прикладное значение (тренировка для воинов). Именно здесь, как, впрочем, и в военных походах, применялись боевое оружие из бронзы и колесницы. Достаточно развитым было ремесло, включая строительство. Сохранились остатки специализированных мастерских — кера­мических, камнерезных, бронзолитейньгх и иных. Мастера-ремес­ленники имели очень высокую квалификацию, о чем свидетель­ствуют орнаменты на изделиях из бронзы или камня, и иные, тонкие изделия, украшения, символические изображения. Бронза, колесницы, шелковые одежды — вот конкретные свидетельства высочайшего уровня шанского ремесла. Этот уровень, естествен­но, был достигнут лишь в дворцовых мастерских. Быт простых земледельцев мало чем отличался от того, что было достигнуто земледельцами неолита несколькими тысячелетиями ранее, будь то строения, орудия труда, хозяйственные поделки, одежда, укра­шения и т.п. Вообще принципиальное различие между правящими верхами с их окружением (аппарат администрации, ремесленники, воины, слуги) и производящими крестьянскими массами представлено в реалиях общества Шан выпукло и зримо. Но эта разница была лишена расового или этнокультурного оттенка, который преоб­ладал во взаимоотношениях между пришлыми индоариями и або­ригенным населением в бассейне Ганга приблизительно в то же время. Напротив, она была преимущественно социальной и ад­министративно-политической, зачатки которой формировались по меньшей мере с эрлитоу-эрлиганской фазы с ее дворцами самых ранних на территории Китая правителей протогосударствен-ных образований, пусть еще и очень небольших и неразвитых. Аньянская фаза Шан демонстрирует эту разницу уже очень четко и последовательно, что свидетельствует как об уровне развития общества, так и о стандарте цивилизации, намного превосходя­щем тот, что был свойствен эрлитоу-эрлиганской фазе. Перед нами, судя по надписям и археологическим раскопкам, — слож­ное составное протогосударство, административно подразделяв­шееся на структурно неодинаковые части. Первая и главная из них — зона с центром в столице, которая находилась под непосредственным управлением правителя-вана и центральной администрации Шан. Трудно утверждать, что имен­но аньянское городище и было столицей, здесь есть определенные 19 сомнения. Но в любом случае аньянское городище было частью столичной зоны, радиус которой измерялся, видимо, несколь­кими десятками километров. В центре зоны жили ван и его при­ближенные, воины и чиновники, ремесленники и слуги. Здесь располагались дворцы и мастерские, амбары и склады, казармы и поля, прежде всего «большие поля», о которых не раз упоми­налось в гадательных надписях. В работе на больших полях неред­ко принимали участие ван и его приближенные, а урожай пред­назначался как для ритуально-культовых нужд, так и для попол­нения казенных амбаров. Насколько можно судить по данным надписей (гадали, не приказать ли чиновникам сяожэнь призвать крестьян чжун на поля), обрабатывали эти поля приходившие специально для этого крестьяне окрестных поселений. Археологи при раскопках в районе Аньяна обнаружили склад из 3,5 тыс. сер­пов, что подтверждает существование больших полей (крестьяне получали казенные серпы для сбора урожая). Можно думать, что зона больших полей и мелких крестьянских хозяйств, вокруг сто­лицы вана обрамлялась зоной охотничьих угодий, т.е. нетрону­той природы, территориально как бы отделявшей эту зону от следующей. Вторая зона — обширная территория региональных владений, управлявшихся уполномоченными шанского вана, его родствен­никами и приближенными. Это была зона вассалов вана, о чем в надписях немало упоминаний. Владений насчитывалось несколько десятков, может быть сотня-две. Если судить по количеству титу­лованной знати, упомянутой в надписях, — 35 хоу, 40 бо, 64 фу, 53 цзы и еще некоторое количество тянь и нань, то всего б^хло около 200 владений, каждое со своим клановым именем и посе­лениями, о создании которых, часто по специальному указу вана, говорится в надписях. В крупных владениях количество поселе­ний могло, видимо, исчисляться десятками, так что они практи­чески представляли собой небольшие протогосударства, входив­шие в состав Шан. Их территория, скорее всего, б^хла нестабиль­ной как за счет естественных для полуавтономных образований такого рода междоусобиц, так и вследствие постоянной тенден­ции к расширению их за счет захвата новых земель. О второй зоне по сравнению со столичной известно сравни­тельно мало, надписи чаще всего говорят о военных походах че­рез то или иное владение и о набегах варварских соседних пле­мен на их территории. Видимо, вторая зона в целом была пери­ферией Шан, более или менее надежно прикрывавшей столицу вана от набегов извне. Обе зоны, населенные шанцами, ограничи­вались сравнительно небольшим пространством (круг или эллипс с диаметром примерно в 150 км) в северной и центральной части 20 совр. пров. Хэнань, а число шанцев равнялось вначале примерно 150—200 тыс. За обеими зонами, которые, если следовать поздней китайской традиции, можно бы именовать внутренним поясом нэй-фу, располагалась аморфная третья зона, населенная чужды­ми Шан племенами (внешний пояс вай-фу). Судя по надписям, войны с племенами третьей зоны практи­чески не прекращались. Служба вану, выполнение «дела вана», — главная обязанность всех его вассалов из второй зоны региональ­ных владений. Причем кроме собственно военных действий и от­ражения нападений выполнение «дела вана» включало в себя и поднесение подарков, трофеев, прежде всего пленных, которых чаще всего приносили в жертву предкам вана при очередной ка­лендарной дате жертвоприношений. Такого рода жертвы обыч­но исчислялись сотнями, о чем опять-таки часто упоминают над­писи. Однако соседние племена не только воевали с шанцами, но и перенимали у них немало ценных цивилизационных ново­введений. Регулярные контакты с Шан резко ускоряли шедший в них процесс трибализации, что вело к структурированию и соот­ветственно к укреплению этих племен, по крайней мере наибо­лее энергичных из них, каким было, например, племя чжоусцев. Стоит заметить также, что взаимоотношения региональных пра­вителей из числа шанцев с окружавшими их нешанскими племе­нами отнюдь не всегда бывали враждебными. Они могли быть и союзническими, особенно когда речь шла о междоусобных вой­нах между самими враждующими друг с другом правителями. Но, несмотря на это, служба вану, этноцентрический импульс и ко­ординирующая роль центра всегда преобладали над сиюминут­ными интересами ведших междоусобицы властителей. Высший суверенитет и сакральная святость шанского правителя-вана были для всех шанцев превыше всего. Правитель-ван, возглавлявший шанцев (заметим, что только этим именем они именовали себя, свой город и свое государство — термин инь стал прилагаться к обозначению шанцев и Шан поз­же, лишь чжоусцами), был, как можно судить по данным надпи­сей, одновременно и первосвященником. Именно он исполнял торжественные ритуалы в честь покойных предков ди или шан-ди (ди, шан-ди — это живущие наверху, т.е. на небе). Своей персо­ной он символизировал, как то обычно бывало на сходной сту­пени развития едва ли не во всех протогосударствах, сакральное единство всей шанской общности. Более того, именно он и только он один («Я, Единственный» — обозначал себя ван в надписях) выступал в качестве посредника между миром живых его сопле­менников и умершими обожествленными предками — ди. Об их высшей святости и неоспоримом могуществе можно судить прежде 21 всего из не раз уже упоминавшихся надписей, в котор^1х шан-ди оповещаются обо всем, что происходит на земле с их потомка­ми, а те обращаются к ним за советом и содействием по любому поводу, будь то урожай, война или благополучное разрешение от бремени супруги вана. Практика наследования должности правителя-вана находилась еще в процессе становления. Со времен У Дина (конец XIII в. до н.э. — надписи и вообще аньянская фаза начинается с его прав­ления) до У И (нач. XI в. до н.э.) должность вана передавалась не от отца к сыну, но от брата к брату либо от дяди к племяннику с учетом старшинства и поколения, возможно также, с элемента­ми уходящей в прошлое традиции выбора. Только с У И стала нормой передача власти от отца к сыну, что свидетельствовало о победе в доме вана принципа конического клана с его главной, основной и множеством боков^1х, коллатеральн^1х линий. Зас­луживает внимания и то обстоятельство, что в поздних надписях появляются названия нескольких кланов, близких к дому вана, — Доцзы-цзу (клан с^тновей ванов), а также Сань-цзу и У-цзу (клан^: профессиональн^1х воинских дружин). Можно предположить, что в конце эпохи Шан возникали и иные кланы, в том числе и профессионалов-ремесленников. Об аристократических кланах в шанских региональных владениях уже упоминалось. Конический клан, клановая структура как таковая, оконча­тельное упрочение новой системы наследования в доме вана — все это свидетельствовало о завершении развития социальной структуры Шан на позднем этапе существования шанского об­щества. Усовершенствована бьша и административная структура. Обращая внимание на функции носителей должностей, степень их близости верхам и иные факторы, можно выделить три ее ос­новные категории: высшие администраторы (сановники и совет­ники, причастные к принятию важных и ответственных реше­ний); низшие чиновники-распорядители (посредники и ведавшие учетом канцеляристы); лица, отвечавшие за военную подготовку и охоту (к последней категории кроме собственно военных следует отнести оружейников, колесничих, конюших, псарей и т.п.). Содержался весь этот немалый аппарат власти — речь идет только о столичной зоне, которая представлена в материалах над­писей, — за счет, как следует полагать, урожая с тех самых боль­ших полей, которые обрабатывались привлекавшимися для этого из пригородных районов земледельцами-чжун. Судя по всему, урожай с этих полей был рентой-налогом с обрабатывавших их земледельцев — не исключено, что для этого по жребию или по очереди выделялись общинники из пригородных поселений, на­ходившихся под властью вана и входивших в столичную зону. Этот 22 урожай был тем самым избыточным продуктом, без наличия ко-орого протогосударство как таковое не могло бы возникнуть и существовать. Редистрибуцией этого продукта, как и всего про­чего (прежде всего ремесленного), занималась администрация столичной зоны, во всяком случае представители двух первых ее категорий. Обе они, как и третья, не говоря уже о самом ване, его семье и челяди, существовали главным образом за счет этого продукта, все остальное лишь немногое добавляло к главному — урожаю с больших полей столичной зоны. Мало, практически вовсе нет сведений в гадательных надпи­сях о бытовой и хозяйственной культуре земледельцев, о кресть­янской общине. Можно почти с полной уверенностью считать, что шанская община как таковая существовала, что именно ее представители, — а не чужеземцы, наемники либо неполно­правные, как это нередко бывало с храмовыми землями на Ближ­нем Востоке, — обрабатывали поля, используя казенные орудия. Эта уверенность основана на следующем. Во-первых, в надписях нет ни слова о чужеземцах и неполноправных, не говоря уже о рабах или наемниках, которые могли иметь отношение к обра­ботке земли. На земле работали шанские крестьяне-чжун, пол­ноправные общинники. Чужеземцы же из числа пленников, о которых много говорится в надписях, в лучшем случае могли ис­пользоваться (пока не подошел день очередного торжественного принесения их в жертву в честь того или иного предка) на тяже­лых работах, например по расчистке земли для пашни. Во-вто­рых, поселения-и, исчислявшиеся в Шан, судя по надписям, сотнями, — это, скорей всего, и были общины. Во всяком случае специальный анализ термина «и» позволяет сделать такое пред­положение, не говоря уже о том, что с начала эпохи Чжоу об общине земледельцев есть много материалов и существование ее не может быть подвергнуто сомнению. Впрочем, тем же знаком «и» (поселение) обозначались и столичный центр, и другие шан­ские города, в первую очередь центры региональных подразделе­ний, структура которых была более сложной, чем у обычной де­ревенской крестьянской общины. Обращает на себя внимание специфика духовной культуры и мировоззрения шанцев. Традиционное первобытное мифологи­ческое мышление, столь ярко и явственно проявлявшее себя в расписной керамике Яншао, в период господства луншаньско-луншаноидной серии культур, видимо, стало приходить в упа­док, о чем можно судить по характеру археологических находок (отсутствуют свидетельства о существовании сколько-нибудь за­метной мифологии). На стадии раннего бронзового века (фаза Эрлитоу-Эрлиган) следов культовой практики и мифологического 23 мышления также обнаружено крайне немного — нет изображений божеств или героев, остатков культовых сооружений. Разумеется, нельзя утверждать, что ничего подобного в представлениях про-тошанцев не было вовсе. Речь идет о том, сколь незначительное место оно занимало, особенно если сравнить предшанский Ки­тай (Эрлитоу-Эрлиган) с самыми ранними протогосударствен-ными образованиями на Ближнем Востоке, в Индии или Амери­ке, где культу богов и героев, многочисленным мифическим ска­заниям и изображениям отводилось бесспорное центральное место в изделиях, обнаруживаемых археологами, как и во всей быто­вой и праздничной культуре народов. Аньянский этап явился еще одним важным шагом, очередной ступенью в развитии теперь уже шанской духовной культуры в этом же направлении. Роль божеств, во всяком случае наиболее признанных и уважаемых, играли умершие предки правителей. О героях говорить не приходится — о них нет данных, как нет (или крайне мало) и мифологических сюжетов в многочисленных изоб­ражениях. Наконец, что весьма существенно, отсутствуют храмы и храмовые комплексы, вместо них — храмы-алтари в честь все тех же умерших предков-ди, шан-ди. В надписях вместо сведений о богах фиксируется существование «сверхъестественных» при­родных сил (дождь, ветер, гора, река). Причем шанцы поклоня­лись и приносили жертвы не столько обожествленным духам при­родных сил, сколько самим этим грозным силам как таковым, которые, как им казалось, следовало задобрить, дабы избежать неприятностей. И это в то время, когда аньянская фаза проде­монстрировала резкий качественный скачок во многих важных сферах не только материальной, но и духовной культуры. И хотя некоторые мифологические мотивы были запечатлены в круглой каменной шанской скульптуре, в резьбе и орнаменте на бронзо­вых сосудах, в целом мифология в аньянской культуре Шан за­нимала на удивление незначительное место. Ритуалы и религиоз­ные верования, культы и мировоззренческие представления были до предела демифологизированными. Явственно преобладал ра­ционализированный ритуал, ярче всего проявлявшийся во взаи­моотношениях с обожествленными предками-ди: мы — вам (ува­жение), вы — нам (заботу и поддержку). Очень важную роль иг­рал ритуальный церемониал. То и другое свидетельствовало об определенной специфике религиозных представлений, о прак­тицизме мировоззренческого комплекса в целом. С этой особенностью духовной культуры и менталитета шан­цев связана еще одна особенность — своеобразная историческая амнезия. Китай, как известно, страна истории. Тем необъяснимей 24 тот странный факт, что в шанских надписях отсутствуют сведе­ния об историческом прошлом шанцев. Упоминаются лишь име­на предков, но даже намека нет на их деяния, на предания ста­рины или на заметные события в прошлом (хотя бы в недавнем — например, в связи с перемещениями коллектива шанцев либо какой-то его части). В том, что такие перемещения были (причем сравнительно недавно, перед правлением У Дина), сомнений нет — надписи датируются временем У Дина и позже, но не ранее, да и в раннечжоуских главах «Щуцзина» немало сказано о перемещении иньцев при Пань Гэне, предшественнике У Дина. Перемещения в данном случае упомянуты лишь как очень на­глядный пример исторической амнезии, ибо об этом-то шанцы должны были вспомнить и хотя бы раз, хоть в каком-либо кон­тексте что-то сказать. Но нет сомнений, что шанцы могли, также хотя бы кратко, рассказать о деяниях столь уважаемых ими пред-ков-ди, дабы прославить их в назидание потомкам. Ничего этого в надписях на шанских костях нет, а количество расшифрованных текстов не оставляет сомнений в том, что это не случайность. Истории для шанцев как бы не существует. Быть может, именно потому, что нет развитой мифологии, а в те далекие времена и на том протоисторическом уровне мышления все исторические события, деятели и герои так или иначе обретали форму мифо­логических. Можно сказать более осторожно: где-то на бытовом уровне низших слоев общества, в традиционных повествованиях сказителей то и другое (история и мифология), возможно, все же существовали, играя определенную роль в формировании куль­турной памяти и традиций народа, но в официальной практике Шан, в сакральных текстах эпохи этого нет. Создается впечатле­ние, что шанские верхи нарочно хотели забыть, вычеркнуть из памяти предания старины и связанную с ними героическую ми­фологию в отличие, скажем, от индоариев в бассейне Ганга, где высшие варны свято хранили в памяти все, связанное с про­шлым. Только ради благополучия сегодняшнего дня они посто­янно общались с умершими и обожествленными ими предками-ди, шан-ди, считавшимися, как уже говорилось, всемогущими и потому заменившими собой всех богов и мифических героев. Такого рода нарочитая историко-мифологическая амнезия, быть может, как-то связана с загадкой происхождения шанцев аньянской фазы: шанские правители-ваны быстро ассимилиро­вались в монголоидной среде аборигенов (если предположить, что они были потомками мигрантов, прибывших в бассейн Ху­анхэ на боевых колесницах с аксессуарами неизвестной китайс­кому неолиту и раннему бронзовому веку развитой урбанисти­ческой цивилизации), не желали вспоминать о прошлом и вели 25 себя в этом смысле наподобие древнерусских Рюриковичей. Раз­ница лишь в том, что в отличие от Рюриковичей они все же вспоминали о своих далеких полуреальных—полумифических предках-предшественниках, но безо всякой конкретики,, без ре­минисценций — только имя и место в генеалогическом ряду. 3. ЧЖОУСЦЫ И КРУШЕНИЕ ШАН. ИНСТИТУЦИОНАЛИЗАЦИЯ ЧЖОУ Шанцы с их боевыми колесницами и многими тысячами хо­рошо обученных воинов, включая лучников и копейщиков, были весьма опасными для более слабых соседей. Они не раз демонст­рировали свою грозную боевую силу, расширяя территорию Шан за их счет. Но, как уже упоминалось, соседние племена в резуль­тате контактов с Шан развивались ускоренными темпами, быст­ро проходя процесс трибализации и обретая протогосударствен-ную структуру. Во главе формировавшихся племен подчас оказы­вались амбициозные вожди, которые в свою очередь немало делали для усиления собственного племени и создания боеспособной коалиции антишанской направленности. Более всего преуспели в этом деле чжоусцы, вначале весьма небольшая общность, оби­тавшая — или, точнее, перемещавшаяся — на землях, располо­женных к западу от Шан. Этногенетические связи чжоусцев неясны. В «Шуцзине» и «Ис­торических записках» Сыма Цяня сохранились легендарные пре­дания о некоей Цзян, которая зачала и родила мальчика после того, как наступила на след великана. Когда мальчик вырос, в нем проявились определенные способности, особенно в сфере земле­делия. За это он б^1л отмечен должностью-титулом хоу-цзи (князь-просо), получил земли в Тай и стал носителем пожалованного ему легендарным императором Шунем родового имени Цзи. Его потомки переселялись с места на место, то утрачивая свои земле­дельческие навыки, то обретая их вновь, пока при Гун Лю не переселились в бассейн притока Хуанхэ р.Вэй (район совр. г. Си­ань). Однако только через несколько поколении при Гугуне Дань Фу чжоусцы прочно осели на землю. Дань Фу женил своего млад­шего сьша Цзи Ли на шанской аристократке Тай Жэнь и сделал его своим преемником. Цзи Ли успешно управлял чжоусцами в тесном контакте с Шан, за что получил от шанского вана почет­ный титул си-бо (правитель Запада). Но особенно много для разви­тия чжоусцев сделал его сын Чан, будущий великий Вэнь-ван. Мудрость, добродетели и величие Вэнь-вана известны в Ки­тае каждому вот уже несколько тысячелетий. И это не случайно. 26 За полвека своего правления, лишь в конце которого Чан при­нял титул «ван» (до того это бьша исключительная прерогатива правителя Шан), он достиг многого. Под его руководством чжо-усцы активно впитывали шанскую культуру, заимствуя письмен­ность, боевые колесницы, бронзу и образ жизни высшей шанс­кой знати. Сам Вэнь-ван лидировал в этом процессе, делая яв­ственный акцент на сферу культуры, образования, гуманитарных знаний (иероглиф вэнь, посмертно вошедший в его имя, указы­вает именно на эти качества и заслуги). Вместе с тем Вэнь-ван лелеял и далеко идущие политические планы, сколачивая вок­руг Чжоу антишанскую коалицию, закладывая основы военной силы чжоусцев. Впрочем, довести дело до конца он не успел. Это сделал его старший: сын Фа, вошедший в историю Китая под именем У-вана (Победитель, Воинственный правитель). Продол­жая дело отца, У-ван в 1027 г. в битве при Муе одолел войско последнего шанского вана Чжоу Синя. Чжоу Синь покончил с со­бой, а У-ван, войдя в столицу Шан, отправился в храм предков, где совершил жертвоприношение в честь шанских шан-ди. Мало того, он вручил бразды правления побежденного им Шан в руки сына Чжоу Синя У Гэна, назначив присматривать за ним своих братьев Гуань-шу и Цай-шу. После этого, демобилизовав воинов и щедро наградив шанскими ценностями всех участников похода, включая и союзников по коалиции, У-ван возвратился домой. Древнекитайские источники, повествуя об этих событиях и о несколько странном на первый взгляд поведении победителя, дают основание предположить, что чжоусцы и их союзники стреми­лись не столько к свержению власти Шан, сколько к устранению недобродетельного правителя Чжоу Синя. Хотя У-ван после по­беды был по меньшей мере равным по статусу и титулу (не гово­ря уже о явном превосходстве позиций и силы) новому шанско­му правителю, власть над всем могущественным государствен­ным образованием Шан была сохранена за У Гэном. У-ван сообщил о победе не своим предкам, начиная с его отца Вэнь-вана (подобного рода практики у чжоусцев, как следует пола­гать, просто не существовало), но шанским предкам, шан-ди, которые жили на Небе и оттуда (в бассейне Хуанхэ это было всем хорошо известно) руководили своими потомками, в нема­лой мере обеспечивая их успехи. Создается впечатление, что, обратившись к шан-ди, У-ван тем самым как бы стремился сообщить им, что не покушается ни на их власть на Небе, ни на власть их потомков на земле. А поступил он так потому, что его победа не делала в глазах населения бас­сейна Хуанхэ власть победителя легитимной, ибо легитимность приобреталась покровительством шан-ди, живших на Небе, а не 27 преимуществом удачного случая и тем более просто силы. Прав­да, фактически чжоусцы верховодили после победы и даже нача­ли строить новый город-столицу Лои (совр. Лоян) значительно восточнее их прежнего местожительства с тем, чтобы управлять своими союзниками и побежденными шанцами, находясь в цен­тре бассейна Хуанхэ. Но, несмотря на всю бесспорность высшей власти победителей-чжоусцев, эта власть не считалась легитим­ной, что, как можно предполагать, смущало прежде всего само­го У-вана, воспринимавшего идеи мироустройства (включая Небо и шан-ди) сквозь призму шанской традиции, ибо альтернативы у него не было. Вскоре после победы над Шан У-ван умер, оставив правите­лем-регентом при малолетнем сыне Чэн-ване своего брата Чжоу-гуна, одного из самых известных и почитаемых деятелей эпохи Чжоу. С его смертью ситуация резко изменилась: с одной сторо­ны, шанцы увидели в этом знак Неба, волю шан-ди, карающую нелегитимного правителя; с другой — братья Чжоу-гуна Гуань и Цай, поставленные контролировать шанского У Гэна, заподоз­рили Чжоу-гуна в узурпации власти и вместе с У Гэном высту­пили против него. Мятеж длился три года и лишь неимоверными усилиями Чжоу-гуна был подавлен. И вот теперь второе за не­многие годы сокрушительное поражение шанцев уже всеми было воспринято как знак Неба, подтверждающий легитимность по-бедителей-чжоусцев. Сами шанцы после своего второго пораже­ния были поделены на несколько частей и переселены на новые места: в район Лои — строить новую столицу; в Сун, специально созданный удел, править которым, принося жертву шанским пред­кам, было поручено представителю одной из ветвей правящего дома Шан; в удел Чжоу-гуна Лу и еще понемногу в разные места. На старом месте осталась небольшая часть шанцев, отданная в качестве удела брату Чжоу-гуна Кан-шу (удел Вэй). Таким обра­зом, победа чжоусцев на этот раз была полной и окончательно Следовало лишь закрепить ее формально, что для населения бас-сейнаХуанхэ, воспитанного в шанскихмировоззренческихтра-дициях, оказалось делом крайне важным и необходимым. Именно Чжоу-гун сумел успешно решить проблему закрепле­ния высшей власти чжоусцев, что и сделало его имя почитаемым в веках. Речь идет о теории Мандата Неба. В шанских текстах Небо в качестве высокочтимой сакральной силы не выделялось, оно было лишь местожительством умерших правителей, шан-ди. В на­чале эпохи Чжоу, как о том свидетельствуют ранние главы «Шу-цзина», было отчетливо вычленено и выдвинуто на передний план именно Небо как абстрактная Божественная сила, сперва при­равненная к шан-ди, которые — если судить по контексту сооб- 28 шений «Шуцзина» – теперь воспринимались не во множествен­ном, а в единственном числе. Шанди как божество, живущее на Небе, стал конкретным олицетворением все того же Неба, при­чем акцент со временем все явственнее переносился с Шанди на Небо. Делалось это не случайно: шан-ди (или Шанди) были шан­скими, Небо же не принадлежало никому. Оно поддерживало того, кто был легитимен. Мало того, именно Небо создавало легитим­ность. Делая шаг за шагом по этой непростой логико-политичес­кой линии рассуждений, Чжоу-гун и его помощники вплотную подошли к центральному звену всей цепи мировоззренческих переосмыслений: почему же и за какие деяния Небо делает леги­тимной власть того или иного правителя? И коль скоро этот клю­чевой вопрос был задан, его решение оказалось приемлемым для всего населения бассейна Хуанхэ: право (мандат) на власть Небо дает не тому, кто силен и удачлив (что считалось естественным и само собой разумеющимся во всем мире, но не в шанско-чжоус-ком Китае), а тому, кто мудр, справедлив и добродетелен. Но кто же это? Вот здесь-то чжоусцы и обратились к истории — той самой, которая была, на их счастье, в таком небрежении у их предше­ственников-шанцев. Учли они также и специфику шанского ми­ровоззрения, в котором явственно преобладала этика социаль­ного прагматизма (я — тебе, ты — мне), оттеснив на задний план религию и мифологию. То есть Чжоу-гун и его помощники сфор­мулировали принцип этического детерминанта дэ. В понятии дэ (сакральная добродетель, харизма, благодать) на передний план было выдвинуто его этическое содержание, хотя глубинной ос­новой оставались религиозно-ритуальные мистические взаимо­отношения, связывавшие людей с предками и Небом.. Но новизна идеи этим не ограничивалась. Главное в ней сво­дилось к тому, что сакральное дэ можно накапливать и утрачи­вать, — этот аспект нового понятия сближает его с индийской кармой. Накопление происходит в результате добродетельного по­ведения, утрата — наказание за недобродетельность. Высшим су­дьей при этом и выступает Небо, которое вручает мандат на уп­равление всей Поднебесной (Тянься — этим термином в Китае всегда обозначали все то, что находится не просто под Небом, но под властью Неба) тому, кто накопил наибольшее количе­ство дэ, отбирая его у того, кто свое некогда неизбывное дэ утра­тил. Отсюда следовал логический вывод: когда-то легендарный родоначальник шанцев Чэн Тан должен был быть выдающимся обладателем дэ — иначе Небо не остановило бы на нем свой вы­бор и не вручило бы ему мандат. Но со временем преемники Чэн Тана растратили его дэ, а последний из них, Чжоу Синь, был. 29 абсолютно его лишен, а потому и вел себя соответственно («Шу-цзин» и другие древнекитайские источники не жалеют красок, чтобы опорочить Чжоу Синя как человека распутного и безнрав­ственного, отдалявшего от себя достойных и приближавшего не­достойных, издевавшегося над мудрыми и даже слушавшего со­веты женщин). В то же время великий чжоуский Вэнь-ван быстро и умело накапливал дэ, передав его сыну, который сохранил и увеличил его. Именно поэтому (о себе и своей роли Чжоу-гун скромно умолчал) Небо отвернулось от утративших дэ шанских правителей, отняло у них Божественный мандат и вручило его обладавшим дэ чжоуским" правителям. Отсюда — легитимность власти Чжоу. Но и это еще далеко не всё. Коль скоро для своих мировоззренческих построений чжоус-цы, и Чжоу-гун в частности, вынуждены были опереться на ис­торию и таким образом придать ей немалый авторитет, они не остановились на одном цикле — этого было недостаточно, и это могло нести на себе оттенок случайности, необязательности. Ну­жен был еще хотя бы один цикл такого рода. И он был создан из умело интерпретированных легенд, сохранившихся в традициях населения бассейна Хуанхэ. Имеется в виду так называемая про­блема Ся. Дело в том, что начиная с эпохи Чжоу в китайскую истори­ографическую традицию прочно вошло представление, согласно которому государству и династии Шан предшествовали столь же значительные по размерам и длительности существования госу­дарство и династия Ся. Между тем в шанских надписях нет ни слова о Ся, как нет и знака «Ся». Кроме того, все находки доань-янских городищ, которые некоторые исследователи предлагают считать свидетельством реального существования Ся, говорят лишь о наличии мелких и мельчайших протогосударственных образо­ваний, явно не объединенн^хх в рамках какой-то системы, какого-то более крупного государственного образования, с которым могли бы вступить в конфликт шанцы. И, кроме всего прочего, нет оснований считать эти городища принадлежащимиименно Ся, а не, скажем, доаньянскому (до У Дина) периоду Шан. Все эти сложности и составляют проблему Ся, далеко еще не решенную в синологии. Впрочем, есть весомые основания пола­гать, что такой проблемы вообще не существует, что чжоусцы выдумали ее для того, чтобы за счет мифических государства и династии Ся создать еще один цикл, один виток обретения и утраты небесного мандата. В раннечжоуских главах «Шуцзина» о династии Ся говорится, что некогда была ее власть, а потом правители Ся утратили дэ, а с ним и небесный мандат, который после этого перешел к высокодобродетельному шанскому Чэн Тану. 30 Но почему именно Ся? Дело в том, что в начале Чжоу этим знаком (Хуа-ся) нередко обозначали весь известный и освоен­ный в то время Китай, все то, что затем чаще именовали Подне­бесной. Этот термин вполне подходил для обозначения того, что должно было предшествовать Шан. Стоит обратить внимание и на то что в самых ранних главах «Шуцзина», почти нет имен и история древних событий представлена намеченной лишь в об­щих контурах. Можно сказать, что в главах первого слоя «Шуцзи-на» был создан лишь некий фантом, голая конструкция о Ся, своего рода символ существовавшего государственного образо­вания, будто бы предшествовавшего Шан. Тем самым были на­мечены контуры второго цикла, второго витка, в результате чего вместе оба цикла уже достаточно убедительно отражали некую весомую закономерность, связанную с волей Неба: Небо дает мандат достойному и отбирает его у недостойного, вновь вручая достойнейшему. Так было и в случае с Ся, и в случае с Шан, и теперь так же обстоит дело с Чжоу. Иными словами, чжоусцы правят легитимно, само великое Небо вручило Вэнь-вану и его преемникам мандат на управление Поднебесной. Позже, в VIII—VI вв. до н.э., когда проблема легитимности чжоуских правителей опять стала на повестку дня, ибо реальная власть их в период Чуньцю резко ослабла, историографическая традиция на новом этапе вновь заработала на полную мощь. Именно в то время были написаны те главы (второй слой) «Шуцзина», в которых появились и имена, и сюжеты легендарной истории, будто бы предшествовавшей Шан. И снова стоит обратить внимание на то, что это делали чжоусцы, потому что именно чжоусцам и их правителям это было нужно. Создать и укрепить историческую традицию, историзовать легенды, из которых брались реалии, имена и разного рода псевдоисторические сюжеты, было для Чжоу и в начале его истории и позже, в Чуньцю, жизненно важным. Таким образом, история в Китае с начала Чжоу б^ьла настолько политизирована, что подчас активно создавалась заново, прак­тически из ничего, почти на пустом месте. Отголоски событий далекого прошлого, заимствованные у соседей предания и име­на, историзованные легенды — все это умело интерпретирова­лось, вписывалось в линейную хронологическую схему и обрета­ло облик древней истории — той самой, что совершенно отсут­ствовала в шанских текстах. Это не значит, что китайскому историческому источнику вовсе ельзя доверять. Но все сказанное означает, что история и исто­рические факты в Китае с древности ставились на службу офи- альной идее. И хотя это характерно не только для Китая и не 31 только д^я древних времен, именно в Китае на протяжении всей его истории это играло очень существенную роль: умело интер­претированный факт всегда был весомым аргументом в споре, в том числе на самом высоком уровне, в момент решения важней­ших государственных проблем. Создав более или менее убедительную для всех официальную государственную идею и умело подкрепив ее апелляцией к исто­рии, чжоусцы: заложили фундамент своего 800-летнего господ­ства, во всяком случае легитимной власти. Но сложность ситуа­ции заключалась в том, что, укрепившись на своем троне, пер­вые чжоуские правители, однако, не располагали необходимой для управления большим государством административно-поли­тической структурой, которую можно было бы использовать для последовательной и результативной институционализации влас­ти Чжоу. Здесь важно обратить особое внимание на то, что процесс политогенеза, о котором уже шла речь, имеет ряд ступеней. Пер­вая из них — это простое протогосударство (антропологи имену­ют его английским термином chiefdom, чифдом — вождество), в котором над коллективом четко возвысился лишь вождь с не­большой группой его помощников. Трибализованные группы (пле­мена), в том числе чжоусцы в момент завоевания Шан, находи­лись именно на этой ступени. Вторая — протогосударство слож­ное или составное, каким было государственное образование Шан с его многочисленными региональными подразделениями, каж­дое из которых являло собой простое чифдом-вождество. Третья ступень — раннее государство, т.е. многоступенчатая иерархичес­ки организованная административно-политическая структура, основанная на клановых и внеклановых патронажно-клиентных связях, обеспечивающая управление обширной территорией с этнически гетерогенным населением и к тому же обычно уже хорошо знакомая, с престижным потреблением правящих при­вилегированных верхов за счет ренты-налога со своих произво­дителей и дани с зависимых соседей. В процессе развития общества одна ступень гармонично заме­щает другую (разумеется, если не случается серьезных катаклиз­мов), перескакивать же через ступени безнаказанно нельзя. Меж­ду тем именно нечто подобное и произошло с чжоусцами. Одо­лев Шан, они в силу исторических обстоятельств оказались вынужденными создать на большой территории бассейна Хуанхэ из множества разноуровневых структур раннее государство, быв­шее третьей ступенью процесса политогенеза. Раннее государство как структура отличается от сложного протогосударства тем, что оно на порядок крупнее его территориально и численно, имеет 32 более сложную социально-политическую организацию с адми­нистрацией на трех уровнях (местный, региональный и централь­ный), с большим количеством специальных служб, с развитой идеологической системой, санкционирующей и легитимизирую­щей власть, с ощутимыми привилегиями для верхов и многими иными особенностями. Кое-чего чжоусцы добились, прежде все­го в сфере легитимизации власти, что и упрочило их господство. Но перепрыгнуть через ступень (с первой на третью) им было очень трудно: требования исторических реалий, вызов эпохи ждали ответа, который малочисленное племя чжоусцев не в состоянии было дать, что не преминуло сказаться на результатах. Имеется в виду характер созданной ими политической структуры. Первые чжоуские правители старательно пытались создать цен­трализованное государство. Реальностью же оказалась децентра­лизация раннечжоуского Китая, причем иного результата в сло­жившихся условиях и не следовало ожидать. Разумеется, чжоусцы использовали шанский опыт, квалификацию шанских ремеслен­ников при строительстве новой столицы, куда, заметим, были переселены и шанские воины-профессионалы (восемь иньских армий, как они именуются в источниках). Использовалась также схема шанской администрации, лишь немного дополненная за счет чжоуской. Были взяты на службу и шанские чиновники. Все это сыграло определенную роль в укреплении чжоуской государ­ственности. Однако создать сколько-нибудь прочную и стабиль­ную централизованную структуру, тем более империю, чжоусцы не смогли. Более того, они переняли у шанцев их систему регио­нальных владений, которая в условиях растянутых коммуника­ций, непрочных связей, разноплеменного населения и слабости центра неизбежно вела к политической раздробленности-. Одной из важных причин, приведших к такому результату, была нераз­витость системы централизованной редистрибуции и как след­ствие — необходимость создания уделов-вотчин и служебных кормлений для администраторов высших рангов, приближенных и родственников чжоуских правителей. Система высшего звена централизованной администрации Западного Чжоу (период с 1027 по 771 г. до н.э. именуется так пото­му, что столица чжоусцев в те времена оставалась прежней и именовалась Цзунчжоу, фиксируя происхождение и родовые кор­ни чжоусцев) базировалась на троичной основе. Высшими санов­никами и ближайшими советниками вана считались трое гунов, из которых двое, Чжоу-гун и Шао-гун, б^хли братьями У-вана, а третий, Тай-гун, представлял род Цзян, с которым у чжоуских правителей из рода Цзи существовали прочные дуально-брачные связи. Но «гун» — это, скорее, знатный титул, нежели должность. 33 Три высшие должности в Западном Чжоу занимали сановники категории тай — тай-цзай, тай-бао и тай-цзун (великий упра­витель, великий воспитатель и великий церемониймейстер), при­чем первые две занимали те же Чжоу-гун, практически управ­лявший страной, и Шао-гун, живший в столице при малолетнем Чэн-гуне и отвечавший за его воспитание. Чуть ниже были три должности категории сысы-ту, сы-кун и сы-ма (управляющий сельским хозяйством; управляющий ремеслом и строительством; управляющий военными делами, прежде всего конями и колес­ницами, своего рода маршал). Однако такого рода троичная система была исходной, но не догматичной: росло и число гунов, и количество чиновников ка­тегории сы (вэйский Кан-шу после подавления мятежа и получе­ния удела стал сы-коу, кем-то вроде судьи-надзирателя за под­властными ему в Вэй шанцами). Кроме того, помимо гунов в число высшей чжоуской аристократии входили и иные титулованные особы — хоу, бо, цзы, нанъ. Обычно это б^хли правители издревле существовавших шанских и иных полуавтономных владений, а также те чжоусцы, которые получили уделы от вана заново. В любом случае количество всех носителей титулов и одновременно обладателей высших должностей составляло не более сотни-двух, как то было и у шанцев. Пожалуй, наиболее достоверной может считаться цифра 71 — именно столько уделов б^хло создано, по данным трактата «Сюнь-цзы», в начале Чжоу, причем 53 из них принадлежали выходцам из дома вана. Удельная система, частично заимствованная у шанцев, час­тично появившаяся в силу обстоятельств, сыграла роковую роль в судьбах Чжоу, перечеркнув все надежды на создание централи­зованного государства. Правда, на первых порах большинство за­ново создававшихся чжоуских уделов, особенно отдаленных от столиц, были не столько автономными административно-поли­тическими структурами (тем более изолированными вотчинами), сколько военно-территориальными образованиями для наведе­ния порядка на местах. Эти уделы и их немногочисленное корен­ное население в случае нужды достаточно легко перемещались с места на место, а их управители, получив из рук вана документ типа инвеституры на право владения (обычно это была соответ­ствующая надпись на ритуальном бронзовом сосуде с перечисле­нием объектов дарения и владения, от знамен и колесниц до людей разных племен, включая сопутствующих владельцу людей вана, т.е. самих чжоусцев), вначале ощущали себя, скорее, ко­мендантами гарнизона в далекой глуши, чем полновластными правителями. Связующие нити между такими уделами и чжоуским центром с его сакрально-легитимным ваном, вскоре начавшим 34 именоваться пышным титулом «сын Неба», были не слабее, чем v региональных властителей второй зоны Шан с шанским ва­ном-первосвященником. Однако со временем ситуация изменя­лась причем достаточно быстрыми темпами. Прежде всего, уделы оказались неравноценными. Уделы цент­ральной зоны (между старой и новой столицами) и столичных районов, располагавшиеся в сравнительно обжитых местах, были мелкими и, как правило, не имели заметной автономии. Именно здесь достаточно эффективно действовала администрация цент­ра, в основном находившаяся в Лои, но частично и в Цзунчжоу. Видимо, поэтому многие уделы-этой части страны быстро пре­вращались в нечто вроде условных служебных кормлений. Прав­да, по мере ослабления вдасти западночжоуских ванов по мень­шей мере часть межстоличного района вновь была занята и осво­ена некоторыми уделами, включая заново переместившихся сюда, как это было, в частности, с уделом Чжэн, южным соседом Лои. В любом случае, однако, мелкие уделы центральной зоны — за немногими исключениями вроде Сун — почти не оставили сле­дов своего существования. Иное дело — уделы периферийные, располагавшиеся вдали от центра, от обеих столиц. Эти периферийные уделы, вначале игравшие роль форпостов, граничных застав, с течением времени увеличивались в размерах за счет аннексий соседних территорий и междоусобных войн, росла и численность их населения. В то же время само число этих уделов всё время сокращалось. Одновременно менялась и их внут­ренняя структура. Скомпонованный по воле случая гетерогенный коллектив подвергался естественному процессу этнической кон­солидации. Как бы пройдя через плавильный котел, жители уде­ла пускали новые корни, устанавливали между собой родствен­ные связи и через несколько поколений уже логично и законо­мерно считали себя жителями данного удела, подданными своего господина, владельца удела. Что же касается правителей, то они воспринимали свой удел в качестве вотчины, со временем все меньше нуждаясь в под­креплении своего права на владение от вана, хотя формально эта процедура инвеституры еще продолжала существовать. Они ста­новились наследственными владельцами уделов, по размерам порой сравнимых с территорией центра, находившейся под не­посредственной юрисдикцией вана и его администрации. Таким образом вчерашние уделы превращались в полунезависимые го­сударственные образования, чей вассалитет от сюзерена-вана со временем становился все менее ощутимым. Именно этот процесс скоре после институционализации Западного Чжоу как госу­дарства стал едва ли не основным, определявшим и структуру 35 западночжоуского общества, и динамику его эволюции, да и во­обще всю специфику существования чжоуского Китая как конг­ломерата различных государственных образований. 4. ЗАПАДНОЕ ЧЖОУ: ГОСУДАРСТВО И ОБЩЕСТВО Период правления первых чжоуских правителей — Чжоу-гуна, Чэн-вана, его сына Кан-вана и внука Чжао-вана — сравнитель­но небольшой (1025—948 гг. до н.э.). Но то б^хли самые славные для Западного Чжоу три четверти века. Именно на это время при­шелся процесс институционализации чжоуской власти, централь­ными моментами которой стали создание концепции небесного мандата, возведение второй столицы, использование опыта шан­цев в разных местах и прежде всего в новой столице, укрепление администрации центра, эффективно действовавшей в районе между столицами, в зоне центра и, наконец, возникновение си­стемы уделов. Это были годы укрепления власти центра и попыт­ки создания той самой империи, которая позже воспринималсь потомками как некогда существовавшая, — достаточно напом­нить о схемах позднечжоуского трактата Чжоули, где дано де­тальное описание администрации такого рода империи. Однако реально создать ее так и не удалось. В то время как на поверхности, отраженной во множестве надписей на бронзе и иных текстах раннего Чжоу, действительно, многое выглядело как доказательство реального существования крепкой власти цент­ра с его налаженными бюрократическими ведомствами, эффек­тивным аппаратом администрации, твердо фиксированными взаи­модействиями между столицами и периферией (именно это вошло в позднейшую традицию и дало основание для иллюзии о суще­ствовании раннечжоуской империи), на деле в стране преобладали процессы иного рода, т.е. дезинтеграционные импульсы, связан­ные с естественной динамикой эволюции удельной системы. Вначале эти процессы были малозаметны — в противовес уси­лиям, направлявшимся на создание прочной власти центра во главе с сакральной фигурой вана, сына Неба, усилиям, которые олицетворялись титанической личностью Чжоу-гуна и стремле­нием его преемников следовать взятому им курсу. «Цзо-чжуань», комментарий к летописи «Чуньцю», один из наиболее ценных для историка чжоуских текстов, характеризовал Кан-вана как правителя, «щедро одарявшего своих родственников уделами» и «давшего народу отд^хх» после бурн^хх событий, пришедшихся на долю Чжоу-гуна и Чэн-вана, которые способствовали «успо­коению государства». Эта характеристика в деталях может быть 36 оспорена, ибо уделов больше раздавали У-ван и Чжоу-гун, чем Кан-ван, но динамика подмечена точно: первые бурные десяти­летия чжоуской истории после завоевания Шан сменились при Кан-ване (1004-967 гг. до н.э.) сравнительно спокойным тече­нием событий. Вместо бесплодных усилий по укреплению власти центра Кан-ван предпочел завершить процесс создания удель­ной системы, которая, как о том уже говорилось, объективно вела к децентрализации. И, спокойно восприняв новую реаль­ность чжоуского мира, он стал больше заботиться о том, чтобы на северной и южной периферии этого мира можно было давать активный отпор варварским племенам, способствуя тем самым расширению территории Чжоу. Естественно, что расширявшаяся за счет этого территория не усиливала позиции вана. Напротив, вновь завоеванная перифе­рия, да и уделы, располагавшиеся на давно освоенных чжоус-цами окраинах, фактически оказались под властью тех удельных правителей, которые доминировали в том или ином районе. Чжао-ван (966-948 гг. до н.э.) стал первым чжоуским правителем, ко­торый с огорчением начал пожинать плоды этой вынужденной политики. При нем, как о том упоминается у Сыма Цяня, «в управлении государством проявились слабости и изъяны». Види­мо, имелось в виду то, что, хотя Чжао-ван, как и его отец, со­вершил немало успешных походов, способствовавших расшире­нию владений Чжоу, из последнего такого похода на юг он не вернулся, погубив шесть чжоуских армий при не вполне выяс­ненных обстоятельствах. Разумеется, можно говорить просто о военном поражении, но факт остается фактом: могущество пер­вых чжоуских ванов при Чжоу-ване очевидно близилось к концу. Последним из ранних чжоуских ванов, чье имя осталось в па­мяти потомков, был Му-ван (947-928 гг. до н.э.). Он много вое­вал на северных и западных границах, любил лошадей и, соглас­но легендам, обладал страстью к дальним путешествиям (напри­мер, на Запад к знаменитой богине Сиванму). Во второй половине X и первой половине IX в. до н.э. в чжоус-ком Китае сложилась децентрализованная политическая струк­тура феодального типа, в рамках которой наряду с государством вана уже существовало несколько достаточно больших и немало более мелких полуавтономных государственных образований. Каж­дое из этих образований, выросши на базе некогда пожалован­ного и затем укрепившего свои позиции удела, претендовало на политическую самостоятельность. Сакральный сюзеренитет вана князья чжухоу еще признавали, легитимность его власти не ос­паривалась, но практически каждый из его вассалов действовал самостоятельно, исходя из собственных интересов. 37 Внутренняя структура вновь возникших царств и княжеств обычно копировала чжоуский центр. Из надписей на бронзе яв­ствует, что во многих уделах существовали высшие чиновники цин-ши и тай-ши, а также должностные лица категории сы (сы-ту, сы-ма, сы-кун). Как и в самом Чжоу, должности не обязательно, но очень часто были наследственными, причем тесная связь между должностью, титулом, родством и владением территорией прак­тически была нормой. Все меньше на арене политической жизни появлялось удачливых аутсайдеров и все большую роль играли родственные кланы внутри княжеств. Шла успешная институци-онализация власти, создавалось устойчивое административно-политическое равновесие теперь уже на уровне царств и княжеств, т.е. практически независимых в скором будущем государств. Чжоуский центр вынужден был считаться с этим. И хотя бо­лее поздние историографы достаточно потрудились над тем, что­бы пригладить неприглядную политическую ситуацию, на прак­тике ваны уже почти не имели реальной власти за пределами столичных зон. Из более поздних схем, хорошо известных в Ки­тае, может сложиться впечатление, что дело обстояло иначе, что существовала строгая иерархия титулов — гун, хоу, бо, цзы, нань (в европейской синологии их обычно отождествляют с герцогом, маркизом, графом, виконтом, бароном), что сын Неба дважды в год совершал поездки в уделы, а все вассалы с примерно той же регулярностью появлялись в его столице с соответствующими подношениями, создавая таким образом иллюзию порядка и стро­гой иерархической нормы. На деле все было не так. Поездки слу­чались от случая к случаю и чаще вызывались необходимостью, а не требованиями какой-то общепризнанной нормы. Подношения бывали, причем обоюдные. Что же касается титулов, то здесь ка­кая-либо стройная система отсутствовала, а сами титулы в тек­стах с легкостью взаимозаменялись (Шао-гун, например, мог именоваться Шао-бо). Нередко в документах они вовсе опуска­лись, как это б^хло в случае с Юем, владельцем бронзового сосу­да с надписью «Да Юй дин», который унаследовал удел от Нань-гуна и явно имел право на высокий аристократический титул. Но это не говорит о том, что титулы ничего не значили, просто ти-тулатура не всегда бывала приведена в соответствие с иными, более важными в то время характеристиками чжоуской знати — родством, должностью, владением, реальной властью. К тому же титулы в чжоуском Китае никак не вписывались в нормы обыч­ной иерархической лестницы, по логике которой носителей низ­ших титулов должно было бы быть больше, чем обладателей выс­ших; в чжоуском же Китае, насколько можно судить по текстам, в среде титулованной аристократии явственно преобладали но­сители высших титулов. 38 Копируя чжоуский центр, удельная знать искала внутреннюю стабильность и административную эффективность в жесткой кла-овой структуре с ее строгой внутренней иерархией, тесно свя­занной с линией и старшинством родства внутри правящего кла­на Такого рода кланы, получившие наименование цзун-цзу или цзун-фа (иногда гун-цзу), служсили одновременно и для счета род­ства, и для обозначения кланово-корпоративных воинских наи­менований, княжеских дружин, обычно комплектовавшихся из родственников правителя, как то стало нормой в Китае еще в конце Шан. Эта кланово-корпоративная структура удельной зна­ти в рамках разраставшегося удела накладьшалась на аморфно-сегментарную клановую структуру сельской общины подданных князя. При этом клановая структура верхов как бы подчиняла себе клановую структуру общинных низов, превращая ее в свой фундамент и давая ей свое клановое имя. Впрочем, по мере разрастания удела за счет междоусобиц и аннексий в нем появлялось обычно несколько кланов цзун-цзу, имевших различное происхождение и свою территорию. Влиятель­ные представители боковых линий в рамках разраставшегося уде­ла нередко создавали новые кланы, как правило, сочетавшиеся с заметной должностью их главы при дворе правителя. Естествен­но, что это рождало соперничество внутри разросшегося удель­ного государства, являлось причиной внутренних войн, загово­ров и т.п. Правда, во второй половине Западного Чжоу, о кото­рой идет речь, междоусобицы еще только намечались. Удельные княжества были пока внутренне цельными и сильными, порой настолько, что могли бросать вызов самому вану. Впервые подобного рода столкновение произошло в середине IX в. до н.э., в годы правления Ли-вана. Источники повествуют о Ли-ване как о правителе жестком и своенравном. Судя по всему, он хотел усилить власть Чжоу и действовал соответственно, ре­шительно подавляя тех, кто смел выступать против него. По сло­вам Сыма Цяня, Ли-ван стал присваивать себе чужие богатства (видимо, аннексировал владения, чьи правители давали для это­го повод). Удельные князья были обеспокоены этим, открыто роптали, вызывая гнев вана, наконец, вслух высказывали свое негодование. В конце концов усилиями удельных князей Ли-ван был свергнут, и 14 лет (842-828) до совершеннолетия его сына Сюань-вана страной управляли князья-регенты (этот период на­зван гунхэ «совместное правление» — термин, сохранившийся до наших дней). Сюань-ван (827—782 гг. до н.э.) унаследовал от отца крутой нрав и, будучи явно недоволен развитием событий, стремился противостоять им. Он попытался провести ряд реформ, включая 39 отказ от практики обработки больших полей и введение всеоб­щего земельного налога, десятины чэ. Видимо, именно с этим нововведением была связана и его попытка провести перепись населения. Сын и преемник Сюань-вана Ю-ван сумел процар­ствовать до своего бесславного конца и гибели государства всего десять лет. После этого старший сын и законный наследник Ю-вана Пин-ван — видимо, с большинством его подданных-чжоусцев — с помощью нескольких вассалов-чжухоу был пере­везен на восток, во вторую столицу Лои, и именно на этом за­канчивается Западное Чжоу (1027—771 гг. до н.э.). Как выглядело западночжоуское общество и что было харак­терным для процесса его трансформации, протекавшего на фоне уже описанных политических событий и сводившегося в основ­ном к децентрализации власти в Чжоу и укреплению разрастав­шихся уделов? Следует начать с того, что реформы, которые пытались про­вести Ли-ван и Сюань-ван, касались прежде всего чжоуских тер­риторий, расположенных близ Цзунчжоу и заселенных общин­ными поселениями чжоусцев. Именно здесь традиционно суще­ствовали крупные формы землевладения, о чем свидельствуют некоторые песни Шицзина и более поздние тексты, как, напри­мер, чжоуские главы древнекитайского источника Го юй. Из этих данных явствует, что в чжоуских землях существовали — как то было и в Шан — большие совместно обрабатывавшиеся поля, наиболее значительные из которых возделывались с участием са­мого вана и его приближенных. Из песни «Ци юэ» (седьмой ме­сяц), описывающей, скорей всего, чжоуское общество до завое­вания Шан или вскоре после этого, вытекает, что вся производ­ственная деятельность крестьян находилась под строгим контролем чиновников правителя, прежде всего надсмотрщиков тянь-цзю-ней, которые б^хли, возможно, и старейшинами своих общин, и ответственными за работу крестьян на большом общем поле пра­вителя. Источники свидетельствуют о том, что чжоуские поля отчетливо делились на два клина — поля сы, каждое из которых крестьянская семья обрабатывала для себя, и поля гун, которые все семьи обрабатывали вместе для правителя. В песне «Да тянь» есть даже поэтическая строка: Пусть дождь сначала оросит поле гун, А затем уж и наши поля сы. Как видим, поле гун, т.е. большое общее поле, поле правите­ля, — на первом месте. Вся же фраза перекликается с теорией конфуцианца Мэн-цзы, жившего в III в. до н.э. Согласно этой теории, в древности в Китае существовала система цзин-тянь, 40 которой сводилась к тому, что в квадрате из девяти равных полей (три по вертикали и три по горизонтали) центральное поле было общим (гун) и обрабатывалось совместно восемью крестья­нами, владевшими остальными полями квадрата. Теория Мэн-цзы символически отобразила формы землепользования и меха­низм редистрибуции урожая в далеком прошлом. И как таковая она едва ли мржет быть оспорена, ибо примерно так и выглядели землепользование и редистрибуция в Шан и на чжоуских землях в Западном Чжоу: за право обрабатывать свой земли и кормиться с них семейные группы общин платили обязанностью обрабаты­вать большие поля правителя, урожай с которых предназначался и для ритуальных нужд, и для повседневных потребностей аппа­рата администрации со всеми его вспомогательными службами. Можно предположить, что постепенное разрастание террито­рии Чжоу создавало ситуацию, когда количество самих чжоус-цев, их новых поселений и обрабатываемых земель категории сы росло быстрее, чем могло создаваться новых больших полей, не говоря уже о том, что для содержания больших полей нужны были немалые дополнительные средства, а это в эпоху упадка власти вана и его администрации становилось обузой для казны. Видимо, именно этим и были вызваны реформы Сюань-вана: отказавшись от участия в обработке ритуального большого поля (т.е. показав свое отношение к системе больших полей как к пе­режитку прошлого), взамен он ввел налог в виде десятины-чэ, для чего им и была проведена перепись податного населения. Неясно, чем завершились эти реформы, — вскоре после них За­падное Чжоу как государство исчезло, а его территория стала основой нового полуварварского царства Цинь, развивавшегося по своим нормам. Однако факт остается фактом: и при Сюань-ване и после него, как о том свидельствуют песни Шицзина, продолжали существовать большие поля, урожай с которых шел в казну в качестве ренты-налога. Так продолжалось по меньшей мере до перемещения столицы чжоуского вана на восток, в район Лои, в 771 г. до н.э. Что касается района второй чжоуской столицы, Лои, то он с самого начала Чжоу во многом отличался от древних чжоуских земель со столицей в Цзунчжоу. Эти отличия сводились прежде всего к тому, что в Лои основную массу жителей составляли, как о том можно судить по данным источников, покоренные и пере­мещенные шанцы и их потомки. Этнически пестрое население района второй столицы не было сковано жесткими традициями глубокой древности. Поэтому именно здесь, скорей всего, идея о необходимости взимания поземельного налога с крестьянских общин уже в Западном Чжоу (во всяком случае после реформ 41 Сюань-вана) должна была получить достаточно благоприятные возможности для реализации. Можно предположить, что городс­кое население Лои, его строители, ремесленники, торговцы и воины, по меньшей мере частично содержались за счет налога с крестьянских общин, хотя значительная доля средств для их со­держания поступала, видимо, из внутренних резервов (обработ­ка приусадебных участков горожанами и воинами). Если говорить о системе налогообложения в уделах, то дан­ных на этот счет практически нет или почти нет, как, впрочем, и сведений о существовании в уделах больших полей. Упомина­ние в «Шицзине» о том, что именно на полях удела Шэнь, со­зданного Сюань-ваном, была введена практика взимания деся­тины– чэ, позволяет предположить, что земельный налог являлся нормой в уделах и что с нововведением Сюань-вана в уделе Шэнь в западночжоуском Китае на последнем этапе его существования складывалась единая общая система взимания налогов. Это важ­но особо подчеркнуть, ибо процесс шел таким образом, что все чжоуские и нечжоуские районы, включая уделы, в то время уже вполне очевидно обрели сходство и, более того, постепенно сли­вались в единую цивилизационную общность, имевшую свои специфические характеристики. Для всего западночжоуского общества бассейна Хуанхэ, или, точнее, той его части, которая позже стала именоваться терми­ном «Чжунго» (срединные государства) и куда не включались полуварварские окраинные царства вроде Западного Цинь или южного Чу, эта цивилизационная общность к концу Западного Чжоу стала нормой, как единым и нормативным был язык, на котором говорили жители Чжунго — в отличие, например, от южного Чу. Всюду уже прочно господствовали мощные и развет­вленные клановые структуры (цзун-цзу, цзя), нередко включав­шие в себя и крестьянские общины. Мощные и сплоченные кла­новые или удельно-клановые корпорации членились на мелкие нуклеарные семьи и в среде знати, и у общинных крестьян. Переход к повсеместному применению налога-чэ еще больше способствовал индивидуализации семьи как низовой автоном­ной хозяйственной ячейки в рамках крестьянской общины. Ско­рей всего, нечто похожее было и в городах с их торгово-ремес-ленным и военным населением, обилием чиновников и обслу­живающего персонала. Семейные ячейки в городах, видимо, имели определенную хозяйственную автономию, но не слишком боль­шую: труд и продукт городских жителей шел не на рынок, кото­рого еще не было, а в казну, откуда специалистам, как следует полагать, выдавали продукты питания и различные необходи­мые вещи. Процесс приватизации и связанный с ним процесс 42 возникновения рынка и товарно-денежных связей еще были — если они вообще были — в зачаточном состоянии, как то вы­текает из материалов источников. Подобного рода система редистрибуции была характерной для всех ранних государственных образований, какими являлись и западно-чжоуские. Однако в Китае эта система работала не так, как на Ближнем Востоке, где в древности преобладали храмовые хозяйства, выполнявшие функции государственной казны, скла­да и аппарата администрации одновременно. В чжоуском, да и в шанском Китае таких храмовых хозяйств не было, как не суще­ствовало и олицетворявших могущество божеств храмов. Избы­точный продукт общинной деревни вне зависимости от форм его получения проходил, видимо, через ведомство сы-ту (свои сы-ту были не только в столице вана, но и в уделах), а неземледель­ческий в городах — через ведомства сы-куна, сы-ма и других выс­ших сановников. Что же касается божеств и вообще религии в Чжоу, то об этом стоит еще раз сказать особо. Как и шанцы, чжоусцы поклонялись своим предкам, точнее, предкам своих правителей. В конце Западного Чжоу они уже не именовались термином «дм», на смену которому пришло слово Шанди (у шанцев — совокупность их высших предков, шан-ди, в начале Чжоу — Божественная сила, имевшая отношение к пред­кам и ассоциировавшаяся с Небом), фактически обозначавшее все то же Небо, единственное высшее божество, которое при­знавалось чжоусцами. Небу от имени правителя-вана, сына Неба (тянь-цзы), торжественно приносились жертвы, но не челове­ческие. Аналогичные жертвы приносились на алтаре Земли, шэ, который был как у каждого владетельного аристократа, в каж­дом княжестве, так и в любой деревне. А всеобщее поклонение умершим правителям постепенно замещалось поклонением пред­кам в рамках каждого клана. Согласно более поздним данным конфуцианского канона Ли-Цзи, уже в те времена, о которых идет речь, правитель-ван имел в своем храме предков семь алтарей мяо для приношения жертв умершим предшественникам. Простолюдинам же вообще не по­лагалось иметь храмов в честь предков — на их алтарях, как пра­вило, cтояли дощечки с именами близких им по времени покой­ников. Степень родства и близость к верхам имели отношение и к срокам траура по умершим. В целом же чжоуские религиозные верования и представления в тличие от шанских как бы разделились: высшее государствен­ное значение приобрел культ Неба, отправлявшийся лично ва­ном и только им в полном его объеме; определеннуюрольстали играть культы земли-территории (шэ) на различных уровнях, 43 вплоть до деревенского; что же касается центрального у шанцев культа правящих предков, то он трансформировался в Чжоу в слож­ную иерархическую систему культов предков социальных групп различных категорий. Никаких иных божеств и храмов в их честь чжоуская религиозная система не знала, хотя на низшем своем уровне бьша знакома (что характерно для всех народов на сходной ступени развития) с анимистическим поклонением явлениям при­роды, с пережитками тотемизма, магией, знахарствоми и т.п. Легко заметить, что рационализм ритуалов, заметный уже в шанское время, в чжоуском Китае продолжал развиваться. Духам предков и духам природы приносили жертвы, дабы они не вре­дили. Примерно так же строились и взаимоотношения чжоусцев с духами земли-территории шэ: не принесешь жертву — не будет урожая; не отстоишь город с алтарем шэ от разрушения врагом — потеряешь свою землю. Даже взаимоотношения знати с уходя­щими на Небо духами их умерших предков и с самим великим Небом имели, как было и в Шан, явно прагматический смысл: небесные силы призваны были заботиться о благе живущих, а живущие напоминали им о себе в положенные сроки специаль­ными жертвоприношениями. Следует обратить внимание на то, что с начала Чжоу практи­ка шанских гаданий на костях и панцирях черепах (на очищен­ной поверхности писался текст, выдалбливались и затем прижи­гались лунки, а по трещинам после прижигания гадатели судили о реакций ди, к которым обращался правитель) сошла на нет, а на смену ей пришло гадание на стеблях тысячелистника. Впос­ледствии, уже в Восточном Чжоу, эта практика гадания была хорошо разработана, обрела облик сочетанийдвух черт (цельной и прерванной) и в форме триграмм (три такие черты должны присутствовать в любом сочетании — всего восемь сочетаний) и гексаграмм (шесть черт — шестьдесят четыре сочетания) легла в основу гаданий по формулам книги Ицзин. Со временем эта книга обросла различными по характеру и все отчетливей обретавши­ми философский смысл комментариями. Как известно, впослед­ствии Ицзин был включен в конфуцианское Пятикнижие (Уц-зин), и это превращение книги гаданий в часть конфуцианского канона убедительно свидетельствовало о том, что текст Ицзина был не столько мистическим справочником, сколько весьма ра­циональным осмыслением различных, легко изменяющихся жиз­ненных ситуаций. Этическая идея, заложенная в начале Чжоу в концепцию не­бесного мандата, и отчетливо фиксируемый рационализм в сфе­ре верований и культов способствовали оттеснению мифологи­ческого мышления и суеверий, включая мистику, на периферию 44 чжоуской культуры и вьщвижению на передний план ритуала и церемониала. Это в свою очередь вполне коррелировалось с осо­бенностями эволюции чжоуской политической структуры и, в частности, с формированием в верхних правящих слоях обще­ства мощной и влиятельной аристократии. Чжоуская удельная знать, незнакомая с религиозными догмами, могущественными богами и связанной с ними мифологией, считала едва ли не глав­ным в сфере верований и культов строгий ритуал и торжествен­ный церемониал, а во взаимоотношениях между людьми — де­тально разработанный этикет. Собственно, именно хорошее зна­ние ритуала и церемониального этикета прежде всего отличало знатные верхи от неграмотных и необразованных низов. И хотя формально мудрые и способные из низов всегда приветствова­лись и включались в правящую элиту (выявление таковых входи­ло даже в должностные обязанности администраторов разных рангов), на деле это значило лишь одно: неважно, откуда ты ро­дом, важно, чтобы ты выглядел своим среди аристократических верхов, т.е. был образованным и грамотным, знал ритуалы и це­ремониал. Тот, кто принадлежал к верхам, должен б^1л быть — или стать — аристократом, т.е. обладателем должности, причаст­ным к влиятельному клану и, главное, строго соблюдающим нор­мы этикета, центральным пунктом которого уже в конце Запад­ного Чжоу стали ритуал и церемониал. А в начале Восточного Чжоу и особенно в период Чуньцю (722—464 гг. до н.э.) все эти черты и признаки приобрели еще большую важность. Глава II ВОСТОЧНОЕ ЧЖОУ: ПЕРИОД ЧУНЬЦЮ 1. ПЕРИОД ЧУНЬЦЮ (VIII-V вв. до н.э.) Принципиально новый этап в истории чжоуского Китая на­чался с гибели Ю-вана и переноса его сыном Пин-ваном своей столицы на восток, в Лои (771—770 гг. до н.э.). Хотя считается, что этот шаг был сделан, как о том сказано у Сыма Цяня, самим ваном «с целью укрыться от нападений жунов», т.е. тех самых племен, которые, действительно, положили конец Западному Чжоу, на деле решение о перемещении правителя чжоусцев при­няли влиятельные чжухоу, окружавшие юного Пин-вана. И при­чиной тому было вовсе не желание обезопасить западную столи­цу и самого вана от варваров, хотя они и беспокоили чжоусцев своими набегами. Ведь территория, освобожденная Пин-ваном и его подданными (древние чжоуские земли Цзунчжоу), оказалась под властью назначенного тем же Пин-ваном правителя нового удела Цинь, со временем ставшего наиболее могущественным в чжоуском Китае. Главное б^хло в том, что переезд на восток при­водил статус вана в соответствие со всеми иными реалиями того Времени. Ван давно уже перестал быть полновластным властителем Поднебесной, а ее делами распоряжались правители фактически независимых государств. Получив свой домен в Лои, Пин-ван превратился в своего рода первого среди равных, причем его пер­венство основывалось не на мощи стоявшего за ним государства или аппарата центральной власти — то и другое осталось в про­шлом, — но только на сакральной значимости его как сына Неба, владельца небесного мандата. Пин-ван процарствовал около полувека, и за это время он и его домен окончательно перестали быть центром политической жизни страны. Такого рода центрами попеременно становились наиболее могущественные из царств, вчерашних наследственных уделов, — сначала царство Ци на крайнем востоке Китая, в рай­оне устья Хуанхэ, затем очень большое и крепкое царство Цзинь на западе, на границе с новым и быстро усиливавшимся цар­ством Цинь. Но правильней было бы сказать, что в рамках Чжун-го в период Восточного Чжоу сложилось нечто вроде политичес­кого полицентризма — явление, характерное именно для децен­трализованных структур. И хотя более слабые царства — Вэй, Сун, 46 Чжэн, Лу и некоторые другие — редко выступали в качестве са­мостоятельной силы, в составе коалиций каждое из них вносило свой вклад в политическую борьбу, что и создавало эффект по­лицентризма с его изменяющимися центрами сильной власти и влиятельного соперничества. Иначе говоря, перенос столицы чжоуского вана на восток означал отказ сына Неба от полити­ческого контроля за его вассалами, обретавшими тем самым ре­альную независимость. Более того, это ставило вана порой в уни­зительную зависимость от тех, кто обладал в стране реальной силой. И все же, несмотря на это, чжоуский ван оставался сыном Неба, всеобщим сюзереном (по крайней мере, в пределах Чжун-го), ибо только его власть в Поднебесной по-прежнему считалась легитимной. Это с особой силой проявилось и стало заметным после полувекового царствования Пин-вана, когда в Китае на­ступил период Чуньцю. Начало периода Чуньцю датируется точно — 722 г. до н.э. Это первый год знаменитой луской хроники «Чуньцю» (весны-осе­ни), отредактированной, по преданию, самим Конфуцием. Ко­нец периода чаще всего связывается с годом смерти философа (479), иногда — с последними записями в комментариях к хро­нике (464). Обращает на себя внимание то, что провинциальная хроника царства Лу стала основой летосчисления целого периода китайской истории. Правда, Лу не обычный удел. В свое время он был пожалован самому Чжоу-гуну, и здесь свято хранились все записи, воспевающие деяния великого отца-основателя Чжоу. В Лу активно разрабатывались приписывавшиеся Чжоу-гуну пред­ложения и идеи, и в немалой мере именно поэтому там достигли высокого уровня совершенства и культура, и грамотность, и прак­тика историописания. Не случаен и тот факт, что Конфуций был лусцем, т.е. родился и вырос в царстве, где грамотность, образо­вание, культура и традиции старины, не говоря уже об историо-писании, были в большом почете. Но при всем том сам факт знаменателен: начиная с 722 г. до н.э. исторические события из­вестны главным образом по хронике «Чуньцю» и — что очень важно — по нескольким комментариям к ней, важнейшим из которых следует считать «Цзо-чжуань». Здесь необходимо заметить, что «Цзо-чжуань» и беллетризо-ванный сборник эпизодов из чжоуской истории Го юй (который с некоторой натяжкой тоже можно считать комментарием к «Чунь-цю») не только написаны значительно позже, в IV—III вв. до н.э., но и несут на себе явственный заряд конфуцианской интер­претации ранней чжоуской истории, включая и период Чуньцю. А поскольку это практически основные источники, подробно повествующие о событиях того времени, важно критически 47 относиться к сообщаемым ими сведениям, особенно если эти сведения по тем или иным причинам вызывают сомнения. И все же именно Цзо-чжуань и Го юй насыщают лапидарную хронику «Чуньцю» живым историческим материалом, о котором и пой­дет речь ниже. Этот материал свидетельствует о том, что в VIII—VI вв. до н.э. территория бассейна Хуанхэ к востоку от излучины реки, отде­лявшей срединные государства от Западного Цинь, была поделе­на между несколькими крупными царствами и десятком-другим средних и малых княжеств, число которых постоянно убывало. На северо-востоке было расположено быстро развивавшееся цар­ство Ци, рядом с ним к северу — начавшее играть сколько-ни­будь значительную роль в политических отношениях лишь к кон­цу Чуньцю царство Янь, на северо-западе и западе располага­лось самое крупное царство Цзинь, чуть к востоку от него — Вэй, а южнее Вэй, за Хуанхэ, — домен вана и находившиеся неподалеку от него царства Чжэн и Сун. К востоку от Сун, не­сколько южнее Ци, было Лу. Между перечисленными (в основ­ном в южной части бассейна, южнее реки) располагались ос­тальные царства и княжества, часть которых граничила со счи­тавшимся, как и Цинь, полуварварским южным Чу, правители которого постоянно наращивали свою мощь и часто вмешива­лись в дела срединных государств. К юго-востоку от Чу, в ни­зовьях рек Хуай и Янцзы, размещалось государство У, начавшее играть значительную роль в конце Чуньцю, как и соседнее с ним на востоке государство Юэ. Такова в самых общих чертах была геополитическая карта периода Чуньцю. Важно заметить, что Для всех царств и княжеств, даже для таких явных аутсайдеров, как У и Юэ, не говоря уже о более тесно связанных с Чжунго царствах Цинь и Чу, чжоуский ван считался сакральным главой и сюзере­ном. Чуский правитель мог позволить себе присвоить титул «ван», что было неслыханной дерзостью с его стороны, но даже при этом он не становился равным чжоускому вану, ибо не бьл сы­ном Неба и не имел оснований претендовать на этот статус. Рассматривая геополитическую ситуацию на расположенной рядом с Чжунго территории, важно учесть, что здесь было не­мало кочевых и полукочевых племенных образований варваров {жунов, и, ди). Эти варварские группы под влиянием Чжоу давно уже трибализовались, обрели своих вождей, многое переняли из шанско-чжоуской культуры. И хотя чжоусцы подчеркнуто отли­чали себя от них, правители чжоуских царств и княжеств, вклю­чая и самого сына Неба, в дипломатических и иных целях неред­ко брали себе в жены женщин из варварских племен (одной из них б^1ла Бао Сы, из-за которой, как считается, чжоуский Ю-ван 48 лишился трона и жизни). Эти женщины часто становились за­конными женами правителя того или иного царства. Сыном од­ной из них, женщины из племени ди например, был знамени­тый цзиньский правитель Вэнь-гун (Чжун Эр). Домен Пин-вана с центром в Лои оказался одним из сравни­тельно слабых владений в Чжунго. Он был не в состоянии содер­жать и двор вана, и его администрацию, и еще значительные в недавнем прошлом (вспомним о 8 иньских армиях в Лои) воин­ские подразделения. Соответственно резко сократились возмож­ности вана не только вмешиваться в чужие дела, в дела его вас­салов, но и защищать собственные интересы. Неудивительно, что после смерти Пин-вана, явно смирившегося с потерей реальной власти в Чжунго, первое полу столетие периода Чуньцю оказа­лось временем прогрессирующего ослабления чжоуского Китая. Крупные царства, прежде всего Ци и Цзинь, в эти годы раздира­лись ожесточенными внутренними усобицами. На фоне создав­шегося таким образом политического вакуума проявляли свои агрессивные устремления царства второго разряда, такие, как Чжэн и Сун, враждовавшие друг с другом, пытавшиеся созда­вать коалиции и время от времени даже выяснявшие свои то и дело осложнявшиеся отношения с доменом вана. Разумеется, такого рода безвластием или вакуумом власти на уровне центра в Чжунго энергично пользовались все царства и княжества, включая и те, которые считались варварскими (т.е. б^1ли населены не чжоусцами, а жунами, ди и иными народами). С каждым десятилетием прогрессирующее ослабление власти цен­тра, чжоуского вана, грозило все большими неприятностями для Чжоу. Постоянно растущие распри и междоусобицы вели к окон­чательному распаду той хрупкой чжоуской цельности, которая еще оставалась со времен У-вана и Чжоу-гуна. Создавалась реаль­ная угроза варваризации чжоуского Китая. Ситуация резко изме­нилась лишь после того, как усилилось и стало диктовать свою волю в Чжунго царство Ци. Царство Ци в начале Чжоу было пожаловано в качестве удела одному из трех гунов — знаменитому Тай-гуну из рода Цзян, сыгравшему весьма важную роль в победе над шанцами. Это был едва ли не самый отдаленный от столицы Цзунчжоу удел на да­леком востоке, в районе полуострова Шаньдун, близ устья Ху­анхэ и морского побережья. Тай-гун получил широкие полномо­чия по управлению восточными окраинами чжоуского государ­ства; его богатые рыбой и солью новые владения стали быстро развиваться, так что уже в IX в. до н.э. удел Ци был одним из самых сильных в стране. По-видимому, его побаивались ослабев­шие чжоуские ваны и завистливые соседи из числа влиятельных 49 князей, чем, в частности, можно объяснить жестокую казнь цис-кого Ай-гуна по навету его соседа. Ни деталей события, ни при­чин казни источники не раскр^твают, но сам факт наводит на предположение, что в основе конфронтации чжухоу с правите­лем Ци лежали главн^тм образом зависть и страх. После этой каз­ни царство Ци почти столетие как бы приходило в себя, а в 731 г. до н.э. даже подверглось нападению жунов, от которых удалось спастись лишь с помощью соседних княжеств, в частности Чжэн. Затем в Ци начались междоусобицы, продлившиеся несколько десятилетий. Когда в 685 г. до н.э. циский трон опустел, двое пре­тендентов, братья Цюй и Сяо Бо, сошлись в решающей схватке. Цюй жил в эмиграции в соседнем и сравнительно крупном цар­стве Лу, Сяо Бо — в более отдаленном и слабом Цзюй. Влиятель­ные циские сановники Го и Гао активно поддерживали Сяо Бо, но многие цисцы были за Цюя. Ближайший сподвижник Цюя Гуань Чжун с отрядом воинов выступил наперерез продвигавше­муся в Ци Сяо Бо. Была устроена засада, и во время короткой битвы Гуань Чжун меткой стрелой в живот сразил Сяо Бо. В Лу было послано донесение, что дело сделано и патрон ГуаньЧжу-на Цюй может ехать в Ци, где его ждет трон. Однако все оказалось не так. Как в^тяснилось позже, стрела попала в металлическую пряжку Сяо Бо, и это спасло ему жизнь. Придя в себя, он поспешил в Ци, где с помощью Го и Гао занял трон под именем Хуань-гуна. В Лу б^зло направлено послание с требованием казнить Цюя и Гуань Чжуна. Цюй был казнен, но за Гуань Чжуна вступился его приятель Бао Шу-я, с котор^тм они вместе в юности занимались торговыми операциями и который высоко ценил его ум и способности. Бао уговорил Хуань-гуна не только простить Гуань Чжуна, но и любыми способами привлечь его на свою сторону во имя процветания Ци. Хуань-гун потребо­вал от Лу выдать ему Гуань Чжуна живым и после беседы с ним сделал его своим советником, дав большие полномочия. Гуань Чжун в свою очередь покаялся перед Сяо Бо и поклялся в верно­сти ему. После этого он приступил к реформам, смысл которых сводился к укреплению порядка в царстве и превращению его В сильнейшее в Поднебесной. В описании реформ не все ясно. Некоторые из них — как о том рассказано в более поздних источниках — явно не могли быть осуществлены в те далекие времена. Но если абстрагироваться от сомнительных деталей, то можно сказать, что суть реформ Гуань Чжуна сводилась к следующему. В столичной зоне был создан 21 район — сян, по три ремесленников и торговцев и 15 д^я служилого населения, т. е. для воинов. Каждые пять из этих пят­надцати возглавлялись соответственно самим гуном и двумя его 50 влиятельнейшими сановниками и сторонниками, Го и Гао. Живя вместе, ремесленники, торговцы и воины должны были, по мысли Гуань Чжуна, учиться друг у друга ремеслу и проникаться корпо­ративными интересами — это призвано было способствовать по­вышению их квалификации. Что касается сельского населения, периферии царства, то там создавались поселения и — по 30 се­мейств, десяток таких и должен б^1л составлять волость — цзу и т д. вплоть до округа — шу, во главе которого должен был стоять сановник в ранге дафу. Каждый руководитель шу обязан б^1л ре­гулярно отчитываться о делах своего шу. Кроме того, существова­ли также инспектора, в обязанность которых входило знакомство с делами на местах. Выполнение предписаний всей этой тщательно расписанной административной схемы было для той далекой эпохи нереаль­ным; в лучшем случае ее можно принять за образец, не более того. Не исключено, что она б^хла создана много позже и задним числом приписана Гуань Чжуну. Но стремление упорядочить ад­министрацию, лежавшее в основе этой идеальной схемы, было вполне реальным и по многим пунктам осуществимым. А так как Гуань Чжун находился во главе циской администрации около сорока лет, то нет сомнений, что кое-чего в этом направлении он добился. Во всяком случае Ци за короткое время превратилось в сильное и крепкое государство с мощной армией и обрело ог­ромное политическое влияние в Чжунго, что позволило Хуань-гуну играть решающую роль на политической сцене Поднебес­ной. Ци присоединило к себе ряд слабых соседних княжеств и подчинило своему влиянию практически все остальные. Хуань-гун покарал и потеснил многие варварские владения, преиму­щественно жунов, обнес новой стеной столицу чжоуского вана, страдавшую от варваров. Эти успехи способствовали росту его престижа, и в 680 г. до н.э. на совещании князей — чжухоу в знак уважения к его заслугам чжоуский ван официально присвоил Хуань-гуну высокочтимый титул ба. Позднейшая древнекитайская историография выделяет три основные формы правления: ди-дао, правление легендарных древ­них мудрецов, обладавших наивысшими добродетелями; ван-дао, правление легитимных правителей, обладавших небесным ман­датом; и ба-дао, правление нелегитимных, но могущественных правителей, отвечавших за порядок в Поднебесной тогда, когда ван не б^1л в состоянии его обеспечить. Ба считались гегемона­ми, причём в их функции официально входило «поддерживать Дом Чжоу» и защищать Чжунго от набегов кочевников-варваров. И, надо сказать, с обеими этими функциями Хуань-гун и осо­бенно Гуань Чжун хорошо справлялись. Как было замечено в свое 51 время Конфуцием, который в общем-то не слишком симпатизи­ровал Гуань Чжуну, если бы не Гуань Чжун, «мы все ходила бы с растрепанными волосами и запахивали халаты на левую сторо­ну», т.е. уподобились бы варварам. Иными словами, Гуань Чжун и его царственный патрон гегемон-ба Хуань-гун в годы слабости и политического вакуума спасли Чжоу от активности жунов, рри-дав Чжунго силу и порядок. Совершенно естественно, что гегемон-ба сознавал свою силу, ощущал слабость и даже ничтожество чжоуских ванов, в чьем домене к тому же часто бывали междоусобицы, в которые Ху-ань-гун по своему статусу вынужден был вмешиваться, наводя порядок. По строгим меркам сформулированной Чжоу-гуном тео­рии небесного мандата это означало, что чжоуские ваны либо лишились дэ, либо их дэ ослабло настолько, что Небу впору было задуматься, не передать ли мандат более достойному. В первой половине VII в. до н.э. более достойным в Чжунго был именно циский Хуань-гун: он навел порядок, усмирил варваров, сохра­нил в нормальном состоянии столицу чжоуского вана с ее рби-тателями, помогал всем нуждающимся в его помощи. И ХуДнь-гун не раз намекал на то, что он мало вознагражден за свои Дея­ния, и даже намеревался было торжественно принести жертву Небу на священной горе Тайшань (это считалось прерогативой чжо-уского вана, который, впрочем, не был в состоянии ее реализо­вать), но Гуань Чжун отговорил его от столь рискованного поступка. Вся сложность и деликатность ситуации заключалась в том, что Великий Мандат Неба на деле б^1л лишь сладостной идеей, ибо механизма реализации воли Неба не существовало. Добиться мандата силой было нельзя. А как доказать, что ты добродетелен настолько, что Небо должно предпочесть тебя пусть слабому, но отнюдь не погрязшему в пороках и пока еще легитимному чжо-ускому вану? Стремясь к цели, Хуань-гун задумал и осуществил гранди­озный поход на юг, в Чу, с целью унизить это могущественное царство и заставить его ответить за гибель чжоуского Чжао-вана. Но чуский правитель сумел ловко избежать ответственности, заметив, что в гибели Чжао-вана чусцы не виновны, ибо их в том районе вообще не было в ту пору, а чжоуского вана они чтут и готовы присылать ему положенную дань, о которой дис-цы им напомнили. Поход завершился миром, а спустя несколь­ко лет, в 651 г. до н.э., на съезде князей в Куйцю, приурочен­ном к 70-летию Хуань-гуна, уже раздавались голоса, что Хуань-гун слишком заносится. Гуань Чжун тонко чувствовал ситуацию, и далеко не случайно отговаривал своего патрона от рискованных шагов: чжухоу явно 52 не намерены были соглашаться с тем, что именно правитель Ци должен стать четвертым обладателем мандата. Чжоуский ван учел эту позицию Гуань Чжуна и встретил его в 649 г. до н.э. в своей столице с величайшими почестями, от которых смущенный гость решительно отказался. Но, как бы то ни было, гегемония Хуань-гуна подходила к концу: в 645 г. до н.э. умер Гуань Чжун, а в 643-м — сам Хуань-гун. После его смерти в Ци разгорелась ожесточенная' борьба за власть, результатом которой было ослабление Ци. Место ба оказалось вакантным, и его попытался занять правитель Сун, заручившийся поддержкой ряда небольших княжеств. Однако цар­ство Сун, несмотря на решительные и жесткие меры его пра­вителя, б^1ло слишком маленьким, чтобы стать гегемоном. А так и оставшуюся вакансию через несколько лет занял цзиньский Вэнь-гун (Чжун Эр). Цзинь было крупнейшим из царств Чжунго, но еще в 745 г. до н.э. его правитель имел неосторожность выделить своему дядюш­ке богатый удел в Цюйво, после чего правители Цюйво стали соперничать с легитимными правителями Цзинь. Борьба за власть, в которую вмешивался и ван, пытаясь положить ей конец, дол­гие десятилетия шла с переменным успехом, пока мятежники в конце концов не добились своего. Однако к этому времени Чжунго уже имело гегемона-ба, причем его формальный приоритет при­знавали все, включая ставшее вновь единым царство Цзинь. В 677 г. до н.э. власть в Цзинь попала в руки Сянь-гуна, имевше­го несколько сыновей, но решившего сделать наследником млад­шего из них, сына любимой наложницы из жунов Ли Цзи. Ли Цзи была властной интриганкой, и жертвой ее хитрых интриг стали старшие сыновья Сянь-гуна, вынужденные бежать в другие стра­ны. Бежал и Чжун Эр, второй по старшинству. Источники красоч­но описывают одиссею Чжун Эра, около 19 лет странствовавшего по различным царствам, испытавшего и горечь унижения, и ра­дость обретения поддержки. На его родине, в Цзинь, после смерти Сянь-гуна власть была передана следующему по старшинству (после Чжун Эра) сыну умершего, а затем его наследнику. Советники правителя, взявшие власть в свои руки, покончившие с Ли Цзи и ее сыном, не очень-то хотели возвращения Чжун Эра (правда, вначале они предложили было ему трон, от которого тот отказал­ся). Но после длительных странствий Чжун Эр с помощью царства Цинь возвратился на родину, сверг с трона племянника и в 636 г. до н.э. взял власть в свои руки, став Вэнь-гуном. Вэнь-гун, которому к этому времени было уже 62 года, с юно­шеской энергией принялся за реформы в собственном царстве, Упорядочив администрацию и наказав виновных. Затем, исполь­зуя военную мощь Цзинь, он покарал тех правителей, которые 53 плохо отнеслись к нему в дни его странствий, и помог тем, кто содействовал ему. Проблема возникла, когда царство Цзинь стол­кнулось с Чу, правитель которого некогда хорошо принял Чжун Эра, за что тот обещал в случае военного столкновения в буду­щем трижды отступить и таким образом расплатиться за госте­приимство. Именно так он и поступил, но в конечном счете чус-цы все же потерпели сокрушительное поражение. Вэнь-гун часть своих богатых трофеев преподнес чжоускому вану, получив от него почетный титул ба. Стоит заметить, что еще чуть раньше этого, в 635 г. до н.э., Вэнь-гун цзиньский оказал важную услугу вану, избавив его от очередного мятежного претендента на трон. Тогда ван предло­жил Вэнь-гуну в качестве награды некоторые земли, однако цзиньский правитель попросил другой милости: права после смер­ти быть внесенным в могилу по подземному переходу, что было прерогативой вана. Ван решительно отказал в просьбе, поучи­тельно заметив, что ни одного из своих священных прав никому не уступит — разве что Небо само вручит Вэнь-гуну свой мандат. В этом случае он, ван, скромно удалится в дальние края. Ситуация очень знакомая: как и циский Хуань-гун, цзиньский Вэнь-гун ощущал свою мощь, помогал вану выжить и вполне искренне считал, что именно он, а не слабый и беспомощный чжоуский ван должен быть как-то выделенным, пусть вначале хотя бы в форме обладания одной из прерогатив, положенных сыну Неба. Но, как и в случае с циским Хуань-гуном, чжоуский ван держался твердо, ссылаясь на небесный мандат, который фор­мально оставался у него, ибо Небо не подавало знака об измене­нии своей воли. И Вэнь-гун был вынужден с этим согласиться, не получив в качестве утешения даже должности ба. Лишь в 632 г. до н.э., после разгрома Чу и преподнесенных вану трофеев, он стал ба. Но был им только четыре года, после чего скончался. Следует сказать, что за те немногие годы, что Вэнь-гун про­вел на своем троне в качестве ба, он сделал немало, в частности добился, как и в свое время циские Хуань-гун и Гуань Чжун, успехов в упорядочении Чжунго и даже способствовал укрепле­нию позиций вана. Достижения его оказались столь значительны­ми, что после его смерти Цзинь еще на протяжении века—полу-тора оставалось сильнейшим из царств, так что его правители, фактически сохраняя за собой функции гегемона-ба, заботились о наведении порядка в Чжунго, помогая отверженным или из­гнанным законным правителям царств и княжеств и т.п. Но офи­циально титулом ба эти правители обычно не обладали. Китайская историографическая традиция исходит из того, что всего в чжоуском Китае было пять ба, назьгеая при этом различные 54 имена в разных версиях. И действительно, в отдельных источни­ках подчас упоминается имя какого-либо из правителей, будто бы получившего от вана должность ба. Но это было уже позже, когда такая должность практически не имела значения. Главных же ба в чжоуской истории было только два, о которых было рас­сказано выше. Оба они сделали весьма важное общее дело: не дали распасться чжоускому государству в наиболее критическое для него время, в VII в. до н.э. Позже феномен политического вакуума исчез и был заменен борьбой сильнейших за преоблада­ние – борьбой, в которой чаще всего на передний план выходи­ло все то же могущественное царство Цзинь, длительное время выполнявшее функции государства-ба, хотя временами демонст­рировали свою мощь и другие — Ци, Цинь, Чу и даже далекие южные У и Юэ. 2. СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА КИТАЯ В VII-VI вв. до н.э. Социально-политическая реальность раздробленного и погло­щенного междоусобной борьбой Китая в период Чуньцю может быть истолкована в понятиях феодального общества и феодаль­ной государственности. Речь не идет о феодализме как формации в рамках известной схемы, которая длительное время господство­вала в отечественном обществоведении и все еще находится на вооружении в исторической науке КНР. Феодализм, в полном соответствии с принятым мировой историографией толковани­ем этого феномена, есть общественно-политическая система, ха­рактерная для децентрализованных государственных образований и отличающаяся определенным комплексом взаимосвязанных и взаимообусловленных институтов и идей, принципов и норм поведения, преобладающих типов социальных связей и ценност­ных ориентаций. В частности, имеются в виду существование ари­стократического родства и могущественных всесильных знатных кланов (феодальные дома или роды), опирающихся на наслед­ственные крупные земельные владения (уделы, феоды, вотчи­ны), а также связанные с этим междоусобная борьба и местни­чество титулованной знати. Для структуры, о которой идет речь, характерно наличие таких институтов, как иерархия к вассалитет со строгим соблюдением кодекса чести и принципов аристокра­тической этики, нормы рыцарской доблести, включая культ пре­данности господину, сюзерену, а также культ аристократизма. Все эти важнейшие черты и признаки феодализма были ха­рактерны для чжоуского Китая периода Чуньцю, особенно в 55 VII—VI вв. до н.э. Ван не имел реальной власти за пределами сво­его домена, но сохранял сакрализованную харизму, считался сыном Неба и имел право на ряд важных привилегий, преиму­щественно ритуально-церемониального характера. Только он имел безусловное право на титул «ван» и б^хл безусловным господи­ном, сюзереном для всех своих вассалов, включая и могуществен­ных гегемонов-ба: И если некоторые из потенциальных вассалов, как, например, правители Чу, самовольно начинали именовать себя ванами, это не признавалось в центре, в Чжунго, где само­званца по-прежнему именовали его старым титулом. Как верховный сюзерен ван имел исключительное право ин­веституры, и хотя это право во многом превратилось в формаль­ность, оно тщательно сохранялось: специальные посланцы вана ездили в царства и княжества, дабы в, торжественной обстановке в храме предков правящего рода вручить новому правителю жезл и другие аксессуары его власти. Сохранилось, хотя и в сильно урезанном виде, и право вана в некоторых случаях вмешиваться в дела царств, в частности назначать (или утверждать) крупней­ших сановников в них. Таким образом, связующим единством чжоуского Китая про­должал быть ван, сын Неба. Но подлинным властителем и в силу этого безусловным сюзереном для вассалов вана был ба, всевла­стный, но нелегитимный хозяин Чжунго. Эта малохарактерная для любой другой страны ситуация была привычной для Китая именно потому, что Китай со времен Чжоу-гуна был ориентиро­ван на примат этического детерминанта и что поэтому в нем формально царил культ высшей этики, рядом с которой грубая сила занимала скромное второе место. Правда, здесь нужны не­которые оговорки. Данные источников свидетельствуют о том, сколь мало считались чжоуские аристократы с этическими прин­ципами как таковыми: в жесткой борьбе за власть, ради желан­ного трона они обычно шли на любые интриги и поступки, вплоть до коварных убийств правителей, истребления целых кланов, в том числе родственных. Таким образом, в этом плане Китай ни­чем не отличался от других стран с их жестокими междоусобица­ми и взаимным истреблением знатных родов. Можно добавить к сказанному, что не только высшие этичес­кие соображения и боязнь нарушить легитимность власти сдер­живали гегемонов-ба от того, чтобы заменить собой фигуры чжо-уских ванов, — этому мешало явственное нежелание князей-чжу-хоу менять слабого, но легитимного правителя-вана на сильного и всевластного, затб пока что нелегитимного гегемона-ба. Неже­лание подобного рода легко понять: давление нового сына Неба в таких обстоятельствах сказалось бы на каждом из них много 56 ощутимее, чем то, которое было при безвластном чжоуском ване. Однако, принимая все эти вполне практические соображения во внимание, нельзя не коснуться и этической, точнее, ритуально-этической стороны проблемы. Конечно, высшая чжоуская владетельная знать пренебрегала элементарными этическими нормами в борьбе за власть, а князья не хотели давать слишком большую волю гегемону-ба, предпо­читая иметь в качестве сына Неба слабого вана. Но весь этот оче­видный эгоистический расчет как бы останавливался при выходе событий на высший уровень ритуала, нормы которого были про­диктованы незыблемой этикой Великого Мандата Неба. Эти нормы были не только нерушимы — они были священны. Это была высшая сакральная ценность чжоуского Китая. И потому вполне естественно, что все эгоистические расчеты отходили на задний план, а на передний выступало самое главное: на чьей же стороне сегодня Небо? И видны ли какие-либо признаки изме­нения его воли? Видимых признаков не было. А чжоуские ваны и их умные советники делали все, что было в их силах, дабы убедить всех, что Небо еще на их стороне, причем именно потому, что они хорошо знают высший этический стандарт, старательно его со­блюдают, да еще и, кроме того, пользуясь признанным своим старшинством, назидательно поучают всех тех, кто вольно или невольно от него отступал. В итоге в чжоуском Китае периода Чуньцю создавалась ситуация сосуществования двух высших сю­зеренов: один царствовал и пользовался покровительством Неба, а другой реально управлял Поднебесной, но Небом как бы не был замечен. И все преимущества такого положения оказались На стороне того, за кем стояло Небо. В этом — в отличие от дру­гих аналогичных структур, например Японии времен сёгуната (XII—XVI вв.), — была специфика чжоуского Китая, определив­шая многие важные параметры развития китайской цивилиза­ции и всего китайского общества в последующие века. Все чжухоу считались наследственными властителями своих Царств и княжеств, причем принцип наследования был аналоги­чен тому, который существовал в доме Чжоу, откуда он, види­мо, и был заимствован: правитель мог назначить своим наслед­ником любого из сыновей. Правда, после смерти правителя пре­стол наследовал не обязательно тот из сыновей, кому хотел Передать трон отец, а чаще тот, кто сумел преуспеть в борьбе за Наследование и кому больше везло. Ван вручал победителю инве­ституру. Такой порядок, естественно, многим не нравился, ибо способствовал нестабильности. Но, хотя на совещаниях князья подчас пытались изменить столь способствующую смуте ситуацию 57 и сделать нормой наследование старшими сыновьями законн^1х жен, этот принцип примогенитуры, характерный для европей­ских феодальн^1х монархий, в Китае так и не прижился. Зато укрепилась другая очень важная чжухоу норма. Самой боль­шой привилегией, делавшей их действительно хозяевами в соб­ственном доме и превращавшей в суверенов в рамках своего царства или княжества, стало безусловное право создавать но­вые уделы, которым до 745 г. до н.э. пользовался один лишь чжо-уский ван. Впрочем, нельзя сказать, чтобы князья этим правом злоупотребляли. Дело в том, что создание удела, котор^тм нередко станови­лось аннексированное соседнее княжество, влекло за собой рож­дение влиятельного клана цзун-цзу, глава которого становился наследственным владельцем удела-клана. Чаще всего, хотя и не обязательно, владельцы таких уделов (в крупном царстве за ред­ким исключением их насчитывалось не больше шести, в средних и мелких — об^тчно не более трех—пяти) б^зли цинами. Это и явилось причиной устойчивого представления, что цины — сле­дующая после чжухоу ступень иерархической лестниц^:. На деле это не совсем так. Специальный анализ заставляет предположить, что должность цина (шан-цин, просто цин, ся-цин) предоставля­лась либо высшим государственным деятелям в царстве, вроде Го и Гао в Ци, статус котор^1х в свое время подтверждался волей самого вана, либо руководителям армий, а иногда, как в Цэинь, и их заместителям. Однако это не значит, что кажд^1й из цинов имел свой удел. В том же Цзинь одно время цинами были сразу трое из клана Ци, занимавшие высшие воинские позиции в ше­сти цзиньских армиях. Но тем не менее можно считать нормой, что наследственной знатью, владевшей уделами-вотчинами и возглавлявшей правящие кланы в этих уделах, были прежде всего те из восточночжоуских аристократов, кто имел долж­ность цина. Должность цина была очень влиятельной, что хорошо почув­ствовали правители Лу, когда в VI в. до н.э. они практически вов­се лишились власти, которая была поделена между тремя цина-ми, их отдаленн^тми родственниками. Словом, чжухоу достаточ­но быстро поняли, насколько невыгодно для них создание новых уделов, ведущее к ослаблению их власти. Таким образом, ццн — это министерского или генеральского ранга должность, связан­ная с высоким статусом и наследственным владением уделом, с ролью главы клана или ближайших (как в цзиньском клане Ци) его родственников. Но при этом каждый цин оставался просто аристократом, т.е. личностью, имевшей право на звание дафу (большой человек). 58 Термином «дафу» в текстах именовали тех же цинов, равно как и аристократов более низкого ранга, владевших служебными кормлениями или получавших содержание (лу) из казны. Други­ми словами, понятие дафу перекрывало собой узкоспециальную и много реже встречавшуюся должность цин. Нередко в текстах, когда речь идет об' аристократии высшего ранга, употребляется бином цин-дафу. Но при всем сходстве и порой взаимозаменяе­мости терминов «цин» и «дафу» между ними существовала и раз­ница: цин обязательно был главой удела-клана, наследственным аристократом или его ближайшим влиятельным родственником, имевшим важную должность и владевшим частью этого удела-клана как наследственным и передаваемым по наследству име­нием, своего рода вотчиной. Дафу мог занимать такое же положение, но редко, лишь в виде исключения. Как правило, дафу отличался от цина именно тем, что не имел вотчины, не был наследственным аристокра­том, а лишь пользовался, владел определенной частью террито­рии удела-клана, часто городом с прилегающей округой, дохо­дами с которой кормился. Иными словами, аристократы-дафу любого происхождения, включая и сыновей вана и чжухоу, были лишь должностными лицами, служившими своему сюзерену и получавшими от него содержание (кормление). Как правило, слу­жили дафу прежде всего и главным образом в качестве воинов на боевых колесницах. Они либо имели свою колесницу, либо были помощниками сюзерена на его колеснице, что считалось очень почетным назначением. Впрочем, дафу, как и цины, в свободное от военных забот время имели и иные функции, занимая различ­ные должности или выполняя отдельные поручения администра­тивного, дипломатического, ритуально-церемониального и иного характера. Цины и дафу в период Чуньцю, прежде всего в VII—VI вв. до н.э., представляли собой если и не самый высший, то в любом случае очень высокий и весомый слой, элитную часть аристокра­тии. Феодальная структура немыслима без оформления социаль­ного слоя аристократии, причем феномен аристократии имеет свои очевидные признаки, среди которых важную роль обычно играли элементы аристократической этики, благородства и кур-туазности, которые в восточночжоуском Китае наиболее полно отражал термин «ли» (этика и ритуальный церемониал). Цины и дафу были элитной частью чжоуской знати. Однако су­ществовал и гораздо более многочисленный слой низшей аристок­ратии. В источниках встречаются упоминания о том, как того или иного из этого слоя сделали дафу. Отсюда следует вывод, что поми­мо дафу (включая и цинов) были и, так сказать, нетитулованные 59 аристократы. По рождению они обычно принадлежали к тем же влиятельным и богатым удельным клановым группам и, получая соответствующее образование, воспитание и право принадлежать к знатным верхам, находились в числе нетитулованных вассалов и вначале не имели сводного обозначения. Лишь позже, в основ­ном с VI в. до н.э., низшую часть чжоуской знати стали имено­вать емким термином «ши» (чиновник, воин, мужчина) и вос­принимать как тот естественный фундамент титулованных пра­вящих верхов, из которого чжоуская знать черпала своих верных помощников, ревностн^1х исполнителей, преданн^1х чиновников и слуг типа оруженосцев, но не прислуги!). Стоит особо заметить, что восточночжоуская знать в отличие от средневековой европейской с ее строгой сословной замкнуто­стью не была закрытым сословием. Напротив, в ее число сравни­тельно легко попадали смелые воины, хорошо проявившие себя безродные приближенные того или иного правителя, порой даже из числа пленных инородцев. Правда, это не представляло собой массового явления, но и не имело характера исключения. Напро­тив, это было нечто вроде нормы: умные и способные должны всегда выдвигаться — таков закон китайского государства, ки­тайской администрации. Впрочем, выходцы из иных слоев вслед за выдвижением обычно обретали уделы или кормления (горо­да), формировали собственные кланы и быстро становились не­отличимыми от остальных аристократов, ибо воспитывались в единых стандартах. Междоусобные войны вели, как правило, к усилению круп­ных царств и аннексии малых и слабых. За годы Чуньцю, соглас­но подсчетам американского синолога Суй Чжоюня, можно на­считать многие сотни войн. Из 259 лет этого периода лишь 38 обошлись без них. Войны шли то в одном месте, то в другом, а порой и в нескольких сразу. Количество вовлеченных в них вла­дений, если взять сводный индекс, равняется 1200, уничтожено и аннексировано — ПО владений (включая и мелкие варварс­кие), так что к концу Чуньцю их осталось весьма немного. В сле­дующий за ним период Чжаньго было всего семь крупных владе­ний и еще очень незначительное количество небольших, вклю­чая такие, как домен вана или Лу. Воевали главным образом аристократы, ибо основной силой в бою была колесница с тремя воинами — колесничим в центре (в момент сражения он мог остановить лошадь, закрепить удила и стрелять), копьеносцем справа (широкий простор д^я правой руки) и хозяином колесницы слева, имевшим достаточный ма­невр для использования различного оружия, прежде всего лука. За колесницей следовала вспомогательная группа, состоявшая 60 бычно из 10 воинов пехоты. Основной бой шел между колесни-° и пеХ ота самостоятельных функций не имела и лишь под­гаживала знатных воинов, бравших на себя всю тяжесть сраже­ния — ситуация, весьма характерная и для рыцарских сражений в феодальной Европе. Интересно заметить, что в источниках не­редко описываются казусы, свидетельствующие о том, что даже в бою не исчезала присущая знати рыцарская куртуазность. Так, порой аристократ приветствовал своего противника, особенно если это был высокопоставленный военачальник или сам правитель, со знатными пленными также обращались по-рыцарски и т.п. Политика ведения войн была очень непоследовательной: се­годня войны велись с одним царством, завтра — с другим, иног­да даже в коалиции со вчерашним противником. Пленников воз­вращали или меняли. Частые внутренние усобицы, заговоры и перевороты вели к тому, что обычным делом стало бегство арис­тократа из своего государства в чужое, а то и скитания по чужим странам. Не всегда скитальца встречали тепло, но всегда прини­мали, снабжали необходимым, иногда давали богатое кормле­ние, порой и должность. Известен, по крайней мере, один слу­чай, когда беглый аристократ из Чэнь получил в Ци заметную должность, а спустя несколько веков именно его потомки оказа­лись правителями этого царства. Если прибавить к сказанному, что аристократов различных царств и княжеств порой связывали родственные и семейные узы (правда, это было более характер­ным для князей-чжухоу, нежели для цинов-дафу и тем более тех, кто стоял ниже их), что в промежутках между войнами велась активная дипломатическая деятельность и знатные представите­ли царств и княжеств часто посещали друг друга, а также если принять во внимание, что все аристократы духовно, по статусу и воспитанию, стереотипам поведения и речи, традициям и куль­туре, ритуалам и церемониалу были весьма близки друг другу, то рыцарские формы общения с противником в бою не покажутся чем-то странным. Аристократы были в центре внимания тех, кто писал летопи­си, а затем сводные исторические сочинения. Это и понятно: знать была властью, представители власти — основа любой государ­ственности, летописи же и сводные труды посвящались в чжоус-ком Китае прежде всего описанию политических событий. Пото­му столь ярко обрисованы в них те, кто действовал на полити­ческой арене и находился в составе правящей элиты — ваны и °°. чжухоу и цины-дафу. О тех, кто б^1л ниже дафу, примени­тельно к VII—VI вв. в текстах говорится очень немного, хотя имен­но из них, среднего и низшего слоя знати, постепенно склады­вался мощный и со временем ставший фундаментом империи 61 социальный слой ши. Спецификой этого слоя было то, что он пополнялся не только за счет представителей боковых линий зна­ти, которые в четвертом-пятом поколениях постепенно утрачи­вали свои генеалогические права на родство с высшими предста­вителями аристократии, но и за счет честолюбивых и энергич­ных выходцев снизу — одно из важных значений термина ши — мужчина-воин — подтверждает именно это (вспомним о вспомо­гательных отрядах пехоты при колесницах в бою). В распоряжении специалистов есть несколько типов социальных лестниц. Их схемы представлены в текстах, имеющих отношение к Чуньцю. Если свести их воедино, то складывается достаточно интересная и динамическая картина. Верхи, т.е. знать, правящий аппарат государств, — это тянь-цзы (сын Неба), чжухоу, цины и дафу. Ба как специально вычлененная категория в схемах отсут­ствует — это те же чжухоу. В схемах, относящихся к концу перио­да, все чаще дафу делятся на шан-дафу и ся-дафу — старших и младших. И отдельно упоминаются ши как самый низший слой управленческой аристократии. Далее в схемах отведено место прос­тому народу — это крестьяне (шужэнь), ремесленники и торгов­цы (гун-шан). И наконец — слуги и рабы. Если сопоставить дан­ные схемы с иными текстами, в частности с изложением проек­тов реформ Гуань Чжуна в Ци, то можно заметить, что слово ши вначале использовалось для обозначения воинов, позже стало употребляться также и для обозначения знати вообще (это хоро­шо видно, например, из текста трактата Или) и лишь в конце периода Чуньцю — для обозначения сформировавшегося слоя чиновничества, превратившегося в фундамент всей системы уп­равления. Важно заметить, что в структуре Чуньцю торговцы и ремесленники, как и в предшествующие века, тоже были пре­имущественно, если не исключительно, на положении мел­ких служащих, живших в городах, работавших на заказ и полу­чавших обеспечение в основном за счет казны. Если верить Сыма Цяню, и сам Гуань Чжун в молодости был такого рода торговцем, близким к своему господину и выполнявшим его поручения. ' Таким образом, все варианты социальных лестниц в Чуньцю сводятся к тому, что существовали две основные социальные груп­пы: с одной стороны, это были правящие феодальные верхи с обслуживавшими их воинами, торговцами и ремесленниками (т.е. специалистами по снабжению знати и воинов всем необходи­мым), а также слугами и рабами различных категорий, удовлет­ворявшими весьма многочисленные и все возраставшие потреб­ности как аристократии, так и аппарата управления в государ­ствах (все они были горожанами); с другой — крестьяне-шужэнь, жители деревень-общин. Обращает на себя внимание, что во всех 62 перечислениях — это сохранялось и впоследствии — слой земле­дельцев занимал место сразу же после правящих верхов и счи-ался социально более высоким, чем все остальные (т.е. обслу­живающий персонал, начиная с ремесленников и торговцев). Собственно, это и был народ, тот самый простой, производя­щий и обеспечивающий основные жизненные потребности госу­дарства народ, во имя которого и для блага которого — как это начало утверждаться еще до времен Конфуция и превратилось в нормативную формулу после оформления его доктрины и пре­вращения конфуцианства в официальную государственную иде­ологию — только и существуют государства и аппараты управле­ния ими во главе с правителями. Здесь очень важно обратить внимание на то, насколько гар­монично феодальная структура децентрализованного военно-по­литического образования вписывается в привычные для всего Востока принципы охарактеризованного некогда К. Марксом «ази­атского» (государственного) способа производства. Если исполь­зовать этот марксистский аналитический термин для обозначе­ния тех явлений, которые реально имели место в древнем мире, и, в частности, на традиционном Востоке, то становится оче­видным, что до эпохи приватизации (т.е. в обществах, не знако­мых с античного типа рыночно-частнособственнической систе­мой отношений и обслуживающими эту систему институтами — развитым правом, охраняющим статус свободного гражданина и собственника; аппаратом власти, поставленным на службу об­щества и строго контролируемым правовыми нормами и соот­ветствующими им процедурами; выборностью администрации и полной "подотчетностью ее электорату, т.е. гражданам, имеющим избирательные права, и т.п.) господство «азиатских» (государ­ственных) форм власти было абсолютным. Чаще всего это гос­подство выражалось в виде существования централизованных го­сударств и больших империй, созданием которой завершилась и эволюция древнекитайского общества. Но даже в тех не слишком частых и длительных случаях, когда на передний план выходила явственно выраженная политическая децентрализация (незави­симо от той конкретной формы, которую она принимала, вклю­чая и феодализм), ситуация в целом не изменялась: «азиатская» форма власти-собственности оставалась «азиатской» (государствен­ной). Отсутствие частной собственности оставалось «ключом к восточному Небу», а феодализм — никакой не формацией в при­вычном восприятии, но только и именно структурой, свойствен­ной децентрализованному обществу (правда, не всякому децент­рализованному обществу и не обязательно — но это уже совсем Другой вопрос). 63 В текстах, касающихся политической истории Чуньцю, в том| числе в летописях и комментариях к ним, о простом народе гово­рится мало и, как правило, вскользь. Это и понятно: крестьяне практически никакой роли в политической жизни той эпохи не играли, а основными действующими лицами выступали те, кто был связан со слоем управителей, будь то представители знати, воины, профессионалы-ремесленники, слуги или даже рабы, ев­нухи и т.п. Но в распоряжении синологов есть памятник народной литературы — сборник стихов, песен и официальных гимнов «Ши-цзин», где собрано немало данных о жизни простых людей, об их стремлениях и страданиях. Считается, что «Шицзин» был в свое время отредактирован Конфуцием, который из первоначальных примерно трех тысяч известных ему фольклорных и ритуальных произведений отобрал лишь 305, вошедших в сборник, позже ка­нонизированный конфуцианцами и тщательно изучавшийся, как и остальные конфуцианские каноны, каждым новым поколением и особенно той его частью, которая стремилась сделать карьеру. В народных песнях наибольшего по объему раздела книги — «гофын» (нравы государств) — собраны, по мнению специалис­тов, преимущественно произведения периода Чуньцю. Здеср пре­обладают обычные жизненные мотивы и темы — любовные, мат­римониальные, жалобные, скорбные. Люди радуются скорой свадьбе, жалуются на разлуку с любимым или союз с нелюби­мым, сетуют на жизненные сложности и невзгоды, тревожатся за ушедших на войну, скорбят о гибели близких и т.д. В песнях нередки бытовые мотивы — желание сшить любимому платье, готовность трудиться во имя блага близких, особенно престаре­лых родителей и малых детей. Есть жалобы на непосильный труд, упреки в адрес тех, кто сам не работает, а ест много и живет припеваючи (явные намеки на социальное неравенство), и утро-зы бросить родные места и уехать далеко, где будет жить легче. Обращает на себя внимание тот факт, что практически нет песен о заботах и деятельности ремесленников и торговцев, рабов и слуг — людей, живущих интересами группы социальных слоев, прямо не связанных с земледелием. Социальные мотивы в сборнике звучат весьма мягко: В барашковой шубе с каймой из пантеры Ты с нами суров, господин наш, без меры… Зато ярко выражена лояльность и преданность, хотя и не без упрека: На службе царю я усерден, солдат. Я просо не сеял, забросил свой сад. Мои старики без опоры… 64 В разделе од, где немало сказано о сильных мира сего, есть дидактические мотивы и поучения в адрес верхов и даже самого правителя: Если пойдешь, государь, сам ты стезею добра, Люди с тобой пойдут, сгинут и злоба, и гнев. Стихи, песни и оды VIII—VI вв. до н.э., составляющие боль­шую часть канона, — не документальный источник. Но тем не менее эти рифмованные строки весьма информативны, причем само отсутствие упоминаний о чем-либо уже говорит читателю о многом. Так, например, можно сделать вывод о том, что соци­ально-экономическая структура Чуньцю еще почти не знала товар­но-денежных– отношений и рынка, хотя бы и контролируемого властями, — в лучшем случае в песнях можно встретить редкие упоминания о меновой торговле, известной человечеству с глу­бин первобытности. Нет упоминаний о деньгах, а в представле­нии людей богатство оказывается принадлежностью знати, т.е. долж­ности, власти. Отсутствуют и батальные мотивы. Конечно, «Шицзин» не эпос. Эпоса — особенно такого, как индийская Махабхарата или гре­ческая Одиссея, — чжоуский Китай, где не принято было воспе­вать войны и героизм ратного подвига, вообще не знал, хотя они были чуть ли не ежедневной реалией жизни. В песнях много жа­лоб на тяжелый ратный труд, но нет описаний сражений и вос­певания победителей. Можно было бы подумать, что это резуль­тат редактуры Конфуция, не уважавшего силу, в том числе и военную, и выше всего ставившего воспитание добрых чувств, этические нормы, гуманное отношение к людям и т.п. Но Кон­фуций со всеми его идеями — плоть от плоти китайской тради­ции, чем он и гордился. Дело, видимо, в том, что демифологи­зированная шанско-чжоуская традиция просто не была подходя­щей почвой для героического эпоса, тесно связанного с развитой и чуть ли не все собой вытесняющей мифологией. Деление восточночжоуского общества на два основных вида социальных групп (земледельцы и все остальные) не следует вос­принимать буквально, оно весьма условное. Тексты позволяют заключить, что четкой грани между земледельцами и городским населением, включая знать, не было. Анализ многих случаев ис­пользования в текстах термина «гожэнь» показывает, что заклю­ченное в нем понятие охватывало представителей разных катего­рии горожан, включая и тех, кто имел поля неподалеку от сто­лицы, где подчас апелляцией к гожэнь решались весьма серьезные роблемы. Что касается этих апелляций, то они отнюдь не были игрой в демократию. Гожэнь представляли собой реальную силу со своими интересами. Все они так или иначе служили правящим 3-5247 65 верхам и зависели от них, ибо все городские жители — ремес­ленники, торговцы, слуги — напрямую были связаны с обслу­живанием знати, работали по ее законам и кормились зЗ счет осуществлявшейся ею как аппаратом власти редистрибуции из­быточного продукта общества. В обстановке постоянных междоу­собиц, войн и заговоров, переворотов, интриг и вообще полити­ческой нестабильности от этой массы гожэнь, от ее поддержки или несогласия многое могло зависеть. Все это говорит о том, что постулат, согласно которому народ — основа, а правители обязаны заботиться о нем и считаться с ним, не был вьдуман Конфуцием и его последователями. Напротив, принципы именно такого типа взаимоотношений между правя­щими верхами и производящими либо обслуживающими их ни­зами складывались давно и утверждались на практике веками, вполне оправдывая себя как с точки зрения верхов, так и с по­зиции низов. И хотя по социальной позиции, образу жизни, ха­рактеру воспитания и поведения, да и по многим иным пара­метрам между аристократией и народом (особенно земледельца­ми) была едва ли не пропасть, на деле эта пропасть не была непреодолимой, ибо не зиждилась на сословной спеси верхов и сословной приниженности низов, что было столь характерным для феодальных структур средневековой Европы. И даже если по­литическая структура в Чуньцю не отличалась устойчивостью и стабильностью, положение дел в целом от этого не менялось. Ни­зам в конечном счете было не очень важно, кто именно сядет на трон и кого из аристократов выгонят из родного царства. Зато верхам было важно заручиться поддержкой низов в случае угро­зы со стороны врага или внутреннего заговора. Вот эта-то зависимость, во всяком случае в большей степени верхов от низов, нежели наоборот, была, пожалуй, доминантой во взаимоотношениях между правящей знатью и управляемым ею народом. Нередко она камуфлировалась клановыми связями, весьма разветвленными и искусственно сохранявшимися в рам­ках цзун-цзу, в аристократических уделах-кланах, едва ли не во всех царствах. Однако закамуфлированность такого рода ничуть не противоречила реальной готовности всех членов клана, низы которого состояли из простых земледельцев, слуг, торговцев или ремесленников, даже рабов (живя в том или ином уделе-клане, и они считались как бы его членами, пусть самыми низшими), выступать вместе с господином за его интересы, отождествляв­шиеся с интересами клана в целом. В текстах и в реальной жизни, которую эти тексты достаточно полно и адекватно отражали, аб­солютно господствовала впоследствии очень четко сформулиро­ванная Конфуцием идея о том, что государство — это большая 66 семья Имелось в виду то немаловажное и для всех вполне оче­видное обстоятельство, что в рамках любого социально-полити­ческого образования верхи брали на себя функцию отца в масш­табе не только своего клана (где иначе никто и не мыслил), но и государства в целом. Низы же выполняли функцию многочис­ленных домочадцев большой семьи, в которой у каждого свое дело и свои обязанности, но где вместе с тем все осознают себя членами большого, спаянного общими интересами коллектива, возглавляемого всеми признанным главой, отцом-патриархом. Разумеется, представление о том, что государство и даже боль­шой клан типа цзун-цзу — это просто большая семья, аллегорич­но не в меньшей мере, нежели представление о том, что правя­щий Поднебесной по Великому Мандату Неба правитель — сын Неба. И хотя эту аллегорию все вполне осознавали, она не меша­ла, а, напротив, помогала, в частности предотвращала превра­щение частей общества в замкнутые сословия и предоставляла шанс умным и способным, энергичным и амбициозным. А это с точки зрения стабильности и процветания любой структуры не­малого стоит. И зафиксированная в канонах конфуцианства идея о том, что Поднебесная — для всех (тянься вэй гун), и идеи вто­рого великого конфуцианца древности Мэн-цзы о том, что на­род — это самое главное, а все остальное существует во имя его блага, что не понимающий этого правитель — не правитель и заслуживает низвержения, в конечном счете восходят именно к представлениям о неразрывности верхов и низов. И правящие верхи, и производящие либо обслуживающие низы — части еди­ного социально-родового тела, единого живого организма. Разу­меется, у головы этого организма одни функции, у остального тела и особенно его рабочих частей, прежде всего рук и ног, — другие. Но все взаимозависимо, все равно необходимо для нор­мального функционирования организма в целом. Организмический взгляд на социум не был в истории китайс­кой мысли чересчур навязчивым, но подспудно он едва ли не всегда существовал и оказывал свое воздействие, постоянно на­поминая о внутреннем единстве и непременной взаимозависи­мости верхов и низов. Но, постулируя такого рода единство и взаимозависимость и тем самым сыграв существенную роль в том, что социально-политическая структура Чуньцю не превратилась в систему замкнутых сословий, традиционный китайский взгляд на верхи и низы общества тем не менее всегда отчетливо видел разницу между теми и другими. И разница эта в конечном счете сводилась к тому, чем мыслящая голова отлична от работающих рук и ног единого организма. 67 Веками складывавшаяся чжоуская феодальная знать, наслед­ственная аристократия с ее высокоразвитыми принципами и нор­мами ритуального церемониала, рыцарской этики и т.п. б^хла сво­его рода эталоном, ориентиром для всех остальных. Однако пред­ставители правящего слоя отнюдь не всегда придерживались норм этики и соблюдали церемониал, а что касается добродетели многих его представителей, то о ней в условиях кровавых междоусобных схваток, заговоров и переворотов, коварных убийств близких род­ственников, включая отцов и братьев, не стоило бы всерьез и говорить, если бы не тексты, подобные «Или». Имеются в виду тексты, упорно напоминавшие о традиции, опиравшиеся на нее и тем самым укреплявшие ее, отметавшие все ее нарушения как нечто второстепенное, досадное, но не слишком существенное. Значимость такого рода текстов — а их было немало — в том, что все они как бы напоминали: жизнь есть жизнь и в ней произойти может все что угодно, но норма остается нормой. И всем новым поколениям следует ориентироваться именно на нее. При этом имелось в виду, что норма была чтимой и обязательной для всего народа, а не только для знати. Но для того, чтобы народ ориен­тировался на традицию, на древнюю норму и воспринимал все отклонения как досадные помехи, нужна была целенаправлен­ная идеологическая индоктринация. И эта индоктринация стала реальным фактом жизни чжоуского Китая уже в период Чуньцю. Впрочем, для этого были и иные серьезные причины, о которых стоит сказать особо. 3. ДУХОВНАЯ ЖИЗНЬ ЧЖОУСКОГО КИТАЯ Рационализированная, демистифицированная и демифологи­зированная в своей глубинной основе ментальность высших сло­ев сыграла едва ли не решающую роль как в судьбах восточно-чжоуской государственности, так и в истории Китая в целом. Дело в том, что суеверия и верования крестьянских низов находились на достаточно примитивном уровне ранних религиозный систем и не могли оказать существенного воздействия на религию вер­хов. Религия же верхов (начиная с приносивших жертвы шан-ди шанцев) оказалась в Чжоу, особенно после трансформации шан-ди сначала в Шанди, а затем в Небо, весьма специфическим феноменом. Ей не были свойственны ни развитый миф, ни культ полубожественных героев-демиургов, ни сотериологические идеи спасения в загробном мире, ни идея молитвы во имя избавления от грехов. У нее не б^хло церковной организации, священн^хх дог­матов, классических канонов. В некотором смысле можно сказать, 68 что древнекитайской религии не существовало вообще, а вместо нее были постепенно отмиравшие либо трансформировавшиеся ементы раннерелигиозной системы первобытных времен, имев­шие хождение в основном среди социальных низов. Эквивалентом отсутствующей официальной религии развивав­шегося государства стали аристократическая этика и ритуальный церемониал. Высшим сакральным авторитетом было всемогущее, но недоступное Небо. Ритуально-этическая связь с Небом по-прежнему (как то бывало и в Шан с предками шан-ди) осуще­ствлялась прежде всего самим ваном, а основополагающая идея небесного мандата, тесно связанного с добродетелью-благода­тью дэ в правящем доме, была при всей своей рациональности едва ли не единственной религиозно-мистической доктриной, определявшей мировоззрение правящих верхов, а через них — и всего чжоуского Китая. Впрочем, мистики и здесь было немного, ибо адаптивный характер связи сына Неба с Небом был вполне очевиден. Разработка этой системы шла, естественно, по линии создания документальной основы превосходства вана как выс­шего носителя дэ, как символа, продолжавшего сохранять некое высшее социально-культурное единство чжоуского Китая. В отличие от писцов-грамотеев в ближневосточной древнос­ти, озабоченных прежде всего хозяйственной отчетностью на хра­мовых землях, или брахманов в Индии, обычно в устной форме фиксировавших ведические сказания и комментарии к ним, со­ставители документов в эпоху Чжоу были прежде всего чиновни­ками-летописцами или чиновниками-историографами. И если в западночжоуские времена на их долю выпадало главным образом создание текстов типа инвеституры или краткого описания зас­луг, важных событий (надписи на бронзе), то в VII—VI вв. имен­но их усилиями начали изготовляться документы иного рода. Речь идет о так называемых главах второго слоя «Шуцзина», датируе-м^1х как раз этим временем. Главы эти, насколько можно судить, писались специалистами своего дела при дворе вана, в его сто­личном архиве, а главной целью их составления было доказать, что высшее право на власть в Поднебесной должно остаться за легитимным ваном, а также объяснить, почему это важно. Сравнение с мифами ханьского времени, собранными и из­данными в Китае сравнительно поздно, когда были учтены уст­ные предания различных народов, вошедших в состав империи, показывает, что составители глав второго слоя «Шуцзина» щед­ро черпали из того же источника — те же или схожие имена, сюжеты и т.п. Но сравнение с ханьскими мифами показывает, как тщательно чжоуские историографы «очищали» древние предания, лишая их мифогероической и мифопоэтической основы и придавая 69 им звучание строго выверенных легендарных повествований, пре­тендующих на полную достоверность. Псевдоисторические рекон­струированные рассказы были затем умело выстроены в линей­но-циклический ряд в строгом соответствии с нормами и прин­ципами теории небесного мандата и соответствующего восприятия в Китае глобального исторического процесса. Главным же итогом всей работы, о которой идет речь, было создание представле­ния о золотом веке далекого идеализированного прошлого, ко­торый воспринимался как мир Высшей Гармонии и Абсолют­ного Порядка. Нынешний текст «Шуцзина» начинается именно с глав, рас­сказывающих об этом. В первых из них идет речь о великих древ­них мудрецах Яо и Шуне. Яо был первым из легендарных импе­раторов древности, о его деяниях рассказано немало и с нескры­ваемым восхищением. Он был воплощением высшей добродетели и выдающихся способностей. Его заслуги неизмеримы и неис­черпаемы. Яо упорядочил летосчисление, создал и укрепил им­перию, привел в состояние гармонии сперва своих близких род­ственников (девять кланов — цзу), затем свой народ (байсин, т.е. сто фамилий), а потом и весь мир, т е. Поднебесную (в данном случае употреблено сочетание ваньбан, все государства). После этого в Поднебесной наступила эпоха процветания и начался тот самый золотой век гармоничного порядка, о котором ностальги­чески вспоминается в первой главе «Шуцзина». Мудрый Яо умело подобрал себе помощников, прислушива­ясь при этом к мнению людей. Он не передал власть своему сыну, в способностях которого сомневался, а выбрал в преемники муд­рого и добродетельного Шуня, зарекомендовавшего себя почти­тельностью к сварливым родителям и злым родственникам, уме­ренностью в образе жизни, исполнительностью, а также некото­рыми административными способностями. Дав ему в жены двух своих дочерей, Яо еще раз проверил способности Шуня управ­ляться с людьми, в данном случае с семьей, и, убедившись в том, что не ошибся, передал ему на склоне лет власть. После смерти Яо Шунь стал полным правителем Поднебесной и про­должил дело Яо. Он окончательно наладил отношения в семье, навел порядок в администрации и позаботился о системе наказа­ний, а также о регулярном контроле за работой аппарата власти. Шунь определил сферу действий своих помощников, унифици­ровал регламент, знаки власти, ритуалы, разделил Поднебесную на двенадцать регионов и приказал назначенным возглавлять их правителям управлять достойно, опираясь на способных и умных. Как и Яо, Шунь передал свою власть не сыну, а наиболее достойному и умному из своих помощников. Им оказался Юй, 70 великий усмиритель разбушевавшейся природы, укротитель, вод­ной стихии. Специальной главы о Юе в «Шуцзине» нет, да и вообще в отличие от Яо и Шуня он более похож на культурного героя, каких китайская мифология не знала и не прославляла. Юй в этом смысле блестящее исключение Он вошел в историю не как умелый управитель, ибо все необходимое в этом плане до него успешно сделал и Яо и Шунь, но именно как герой, чьи подвиги в борьбе с разбушевавшейся водной стихией в Конеч­ном счете не только послужили на благо людям, но и как бы завершили общее дело, поставили точку на всем нелегком про­цессе социокультурных преобразований и политико-админист­ративных установлений, т.е. достроили стройное царство Гармо­нии и Порядка в Поднебесной. Юй передал власть своему сыну, и именно от него Пошла, судя по главам второго слоя «Шуцзина», та самая династия Ся, о которой в немногих словах, скорее постулируя контуры, нежели излагая факты, впервые завел речь еще Чжоу-гун. Теперь в изло­жении историографов периода Чуньцю династия Ся выглядит уже достаточно убедительно. Основал ее великий Юй, продолжали дело Юя его преемники, и так было вплоть до последнего из них, презренного Цзе (имя его впервые появилось только в гла­вах, о которых сейчас идет речь). Цзе утратил дэ династии Юя и тем привел Ся к гибели, заставив великое Небо отобрать у него мандат и передать его добродетельному шанскому Чэн Тану. Так к VI в. до н.э. стала выглядеть легендарная предыстория Китая — та самая, которой столь мало интересовались шанцы и которую столь возвеличили в своих интересах чжоусцы. И не так уж важно, откуда взялись имена и деяния. Сыма Цянь в своей капитальной сводке упоминает о том, что среди тех, кому в на­чале Чжоу были даны уделы, можно встретить потомков Яо, Шуня и Юя. Видимо, это так и было, причем вполне вероятно, что предания соответствующих племенных групп были использованы при составлении легендарной предыстории В конце концов не так уж и важно, существовали ли на самом деле правители или вожди, именовавшиеся этими именами, совершали ли именно они те или иные поступки, которые впоследствии были им при­писаны. Важно совсем другое предыстория должна была обрести славные имена великих мудрых правителей и выдающиеся их дея­ния. Таким образом должна была быть создана дидактическая модель золотого века, которая могла бы служить эталоном для следующих поколений. И эта модель была создана до середины VI в. до н.э., т.е. до Конфуция, который, как известно, в свое время восклицал: «О, сколь велик б^хл Яо как правитель! Небо велико, и лишь Яо соответствовал ему. Сколь славны его дела!. Сколь величественны Шунь и Юй!» 71 Показательно, что главы второго слоя «Шуцзина», писавшие­ся в годы политической децентрализации и феодальных междоу­собиц периода Чуньцю, являют собой наглядный контраст убо­гой реальности заговоров, интриг, переворотов и далеких от доб­родетели норм поведения правящих верхов чжоуского Китая Но подтекст этих умело сконструированных и оказавших свое воз­действие в первую очередь на те же верхи глав очевиден: вот он, истинный эталон добродетели и гармонии, вот к чему следует стремиться, вот какой была и вновь должна стать Поднебесная! Возвеличенные, искусственно поднятые на недосягаемый пьеде­стал Высшая Гармония и Мудрый Порядок не только опирались на всеми уважаемую, никем не подвергавшуюся сомнениям идею небесного мандата, но и, отталкиваясь от этой идеи, заново фор­мировали во многом утраченный менталитет подданных власти­теля Поднебесной. Этот менталитет б^1л оживлен идеалами золо­того века в их наглядной и конкретной форме. Тем самым фор­мировался мощный социопсихологический заряд, направленный против децентрализации с ее раздробленностью и усобицами, свое­корыстием и аморальностью рвущихся к власти честолюбцев. Историографы — ши, создавшие идеал золотого века, были не столько чиновниками вана, выполнявшими его социальный заказ, сколько идеологами сильного государства, без которого нет политической стабильности, господствует беспорядок и дис­гармония в отношениях между людьми. Следует добавить, что помимо теоретической разработки идеи гармонии, порядка и единства Поднебесной с ориентацией на мудрость древних чжоуские ваны делали все, что было в их си­лах, дабы противостоять децентрализации или нелегитимному сплочению страны под властью гегемонов-ба Чжоуским ванам, среди которых в период Чуньцю, насколько можно судить, не было выдающихся личностей, нелегко было отстаивать свой су­веренитет и высший сакральный статус сына Неба. Но они изо всех сил старались сохранить свое исключительное положение и по меньшей мере частично в этом преуспели Они не позволили первым двум всесильным гегемонам-ба сместить их. Они все вре­мя подчеркивали исключительность своих прерогатив и строго соблюдавшегося корпуса ритуально-церемониальных норм, в ко­нечном счете высоко ценившихся аристократией царств, стре­мившейся их усвоить и бесспорно признававшей превосходство вана в этой сфере Таким образом, и теоретические разработки на высшем уров­не идеологических конструкций, и практические шаги в сфере ритуала и церемониала, во многом выполнявшей в чжоуском Китае функции отсутствовавшей в стране развитой религиозной 72 системы, решительно противостояли центробежным тенденци­ям чжоуского общества. Это противостояние, опиравшееся на теорию небесного мандата и на добавленные к ней усилиями чжоуских историографов идеалы золотого века великих древних мудрецов, постоянно рождало мощный импульс упорядочения Поднебесной, подчинения своеволия чжухоу единой высшей нормативной традиции и возглавляемой сыном Неба админист­ративной иерархии. Такого рода постоянное идейное давление сверху было союзником слабого вана в его борьбе с могуществен­ными вассалами. Но в еще большей степени оно было импульсом в пользу централизации как таковой — вне зависимости от того, кем и когда она будет завершена. Это последнее обстоятельство стоит подчеркнуть особо. Дело в том, что внутри царств и княжеств в Чуньцю происходил анало­гичный всеобщему восточночжоускому процесс внутренней дез­интеграции и ослабления центральной власти. Могущественные вассалы из числа наследственных владельцев уделов и глав креп­ких кланов цзун-цзу активно противостояли своим сюзеренам-чжухоу, что становилось особенно очевидным в тех государствах и тогда, где и когда правители по тем или иным причинам ока­зывались ослабленными, как то б^хло в царстве Лу. Поэтому ин­теграционный импульс был обращен не столько против чжухоу (хотя он противостоял прежде всего их самовластию) сколько вообще против децентрализации и дезинтеграции, свойственных структуре древнекитайского общества периода Чуньцю. Этот им­пульс и сыграл свою решающую роль в судьбах чжоуского Китая. Глава Ш ВОСТОЧНОЕ ЧЖОУ: ПЕРИОД ЧЖАНЬГО 1. ОТ ЧУНЬЦЮ К ЧЖАНЬГО: УСИЛЕНИЕ ЦЕНТРОСТРЕМИТЕЛЬНЫХ ТЕНДЕНЦИЙ Если начало Восточного Чжоу и первая половина периода Чуньцю, т.е. основная часть VIII и VII вв. до н.э., прошли под знаком становления феодальной структуры, то во второй поло­вине Чуньцю, начиная примерно с конца VII в. до н.э., чжоус-кий феодализм вступил в полосу стагнации и трансформации. Этот процесс прослеживается по нескольким основным направле­ниям, создавшим вкупе мощный центростремительный импульс, противостоять которому центробежные силы были уже не в со­стоянии. Процесс стагнации и трансформации в общих чертах сводился к созданию предпосылок для возникновения мощной централизованной имперской бюрократической структуры. Как о том уже говорилось, первотолчок к преобразованиям был дан в одной из наиболее значимых для любого общества сфер — в сфере духовной культуры, и прежде всего идеологии, ритуально-этической традиции, игравшей в чжоуском Китае роль официальной религии. Социальные идеалы, воспетые в главах второго слоя «Шуцзина», равно как и строго сформулированные нормы ритуального церемониала, несли в себе мощный заряд общечжоуского культурного единства. И хотя такого рода заряд не всегда является решающей силой, что доказывает пример Ин­дии, где единый религиозно-культурный фундамент никогда не мешал сосуществованию многих государств и языковых общнос­тей, как первотолчок он мог сыграть, и в условиях чжоуского Китая, действительно, сыграл свою важную роль, быть может, далеко не сразу всеми осознанную. Можно добавить к сказанно­му, что (в отличие от древнеиндийской) древнекитайская идео­логия не была отстранена от реальной жизни, напротив, именно ею прежде всего и главным образом занималась, что, безуслов­но, способствовало усилению значимости идейного импульса. Параллельно с идейно-ментальной шла, а в некоторых отно­шениях была и более значимой социально-политическая транс­формация. За век-полтора праятели-чжухоу убедились в том, что создание могущественных уделов-кланов и укрепление позиций наследственной клановой знати (цинов и дафу) ведут к ослабле­нию их собственной власти, не говоря уже об уменьшении доходов. 74 Результатом этого было прекращение создания новых уделов-кла­нов и стремление сократить количество уже имеющихся. И если вначале в некоторых царствах, таких, как Цзинь, б^гла сделана попытка заменить близкородственные уделы-кланы неродствен­ными правителю, то позже выяснилось, что такая замена мало что изменяет: традиции брали свое вне зависимости от степени родственной близости удельн^хх кланов к дому правителя. Логич­но, что в стремлении укрепить свою слабеющую власть правите­ли в большинстве царств взяли курс на уничтожение уделов-кла­нов, а вместе с ними и наследственной знати как таковой. Вза­мен они все чаще и охотней использовали выходцев из низшей прослойки чжоуской аристократии, т.е. чиновников и воинов из слоя ши. В отличие от цинов и дафу ши во второй половине пери­ода Чуньцю к наследственной знати отношения не имели, на аристократические привилегии и кормления претендовать не могли. Единственное, чего они могли достичь, — это назначения на чиновную должность, которая хорошо оплачивалась, вначале чаще всего тоже кормлениями, но на условиях беспрекословного повиновения административному начальству. Кормления для чи-новников-ши стали условными служебными пожалованиями: слу­жишь — пользуешься пожалованным. Иными словами, чиновнй-ки-ши начали полностью зависеть от формировавшейся админи­страции, аппарата власти государства. Таким образом, процесс дефеодализации социально-полити­ческой структуры чжоуского Китая периода Чуньцю проявлялся в том, что уменьшалось число могущественных уделов-кланов внут­ри царств. В одних случаях это происходило за счет распада некото­рых из царств, в первую очередь могущественного Цзинь, которое в V в. до н.э. разделили между собой три сам^хх влиятельных в нем удела-клана, Хань, Чжао и Вэй2 (это иное Вэй, отличное от древ­него удела и обозначавшееся другим иероглифом), каждый из ко­торых стал затем одним из семи сильнейших в период Чжаньго. В других царствах процесс ослабления влиятельных уделов-кланов шел преимущественно за счет деградации клановой структуры как таковой. Могущественные кланы в уделах-вотчинах исчезали, раз­личные их линии активно враждовали друг с другом, а внутри уделов появлялись обычные подданные. Среди этих подданных уве­личивалось количество горожан, гожэнъ, вмешательство котор^хх в государственные дела все учащалось и за лояльность которых все чаще приходилось бороться враждующим линиям. Стоит заметить, что это вмешательство чаще всего было в пользу сильных в их борьбе за централизацию власти. И князья-чжухоу, и правители усиливавшихся благодаря междоусобным войнам сильных уделов (подчас равных средним царствам и княжествам) 75 стояли за укрепление власти правящих верхов и комплектовали свои административные аппараты уже не за счет близких род­ственников из числа цинов и дафу, как то бывало прежде, но, как упоминалось, чиновниками-шм, чьи родственные связи не имели значения и не принимались во внимание, кто служил за жалованье там, где его взяли на службу, нередко в чужом цар­стве. Что же касается цинов и дафу, то их количество и тем более могущество быстро сходили на нет. Часть их была уничтожена в продолжавшихся войнах, особенно в междоусобных битвах, ос­тальные постепенно превращались в тех же чиновников с услов­ными служебными владениями. В конце Чуньцю дафу было уже сравнительно невысокой должностью, которая могла сопровож­даться лишь жалованьем, подчас достаточно скудным, как это было, например, в случае с Конфуцием. Социально-политическая трансформация шла бок о бок с ад­министративно-политической. Суть ее была в том, что взамен аннексированных уделов или княжеств все чаще создавались уез­ды — сяни, во главе которых вначале оставляли прежних прави­телей, но в новом статусе: это был уже не всевластный аристок­рат-вотчинник, но управляющий уездом высокопоставленный чиновник. Позже во главе сяней обычно ставили простых чинов-ников-иш, получавших за свою службу жалованье из казны (пра­во на служебное кормление постепенно отмирало, сохраняясь лишь для высших немногочисленных сановников из тех же ши). Превращение удельно-вотчинной клановой структуры в админи­стративно-территориальную с чиновниками-ми во главе уездов сыграло очень важную роль в процессе дефеодализации чжоуско­го Китая. Изменился характер городов, которые быстро превра­щались в торгово-ремесленные центры, переставая быть ставкой знатного аристократа. Описываемый процесс был также тесно свя­зан с важными социально-экономическими изменениями, кото­рые тоже внесли свой весомый вклад в трансформацию чжоуско-го общества. Социально-экономические перемены в Чуньцю шли медлен­но, особенно в VIII—VII вв. до н.э. И далеко не случайно в песнях канона «Шицзин» почти не встречаются упоминания о деньгах, торговле, ремесленниках, горожанах. Процесс приватизации в чжоуском Китае начался сравнительно поздно и стал заметным не ранее VI в. до н.э. Именно этим временем датируются сообще­ния о реформах, проводившихся в разных царствах и сводившихся к изменению характера и форм налогообложения, что свидетель­ствовало об упадке прежней семейно-клановой общины и появле­нии вместо нее новой по формам ведения хозяйства деревенской общины, разделенной на хозяйственно-самостоятельные мелкие 76 воры-домохозяйства. Источники, касающиеся этого времени, все чаще упоминают об определенном количестве общинных дереве­нек и, жалуемых в кормление тому или иному должностному лицу, причем иногда упоминается и о количестве дворов как объекте пожалования. Приватизация, коснувшаяся прежде всего бывших уделов-кла­нов с их замкнутыми хозяйствами, привела к появлению групп населения, частично или полностью работающих на рынок. Про­цесс возникновения рынков в городах, становившихся центрами приватизированной экономики, шел медленно, как и развитие торговли, появление и распространение денег, вначале существо­вавших в нескольких разных формах в различных царствах. Сколь­ко-нибудь заметным он стал лишь в период Чжаньго (V—III вв. до н.э.), когда в чжоуском Китае появилось уже много городов с работавшими на рынок ремесленниками и торговцами, причем значительная часть деревенских жителей тоже оказалась вовле­ченной в рыночное хозяйство. Именно в период Чжаньго в Ки­тае, судя по многочисленным данным источников и сетованиям в них от имени ревнителей традиций, появились богатые просто­людины, а рядом с ними — безземельные арендаторы и батраки-наемники. Наемный труд, долговая кабала, богатство одних и бедность других вне зависимости от причастности их к власти и знати — естественное следствие процесса приватизации, разви­тия рынка и товарно-денежных связей. Меньше всего сферой рыночных отношений была затронута общинная деревня. Консерватизм земледельцев хорошо известен, причем этот здоровый консерватизм проявлялся в чжоуском Ки­тае, как и на всем Востоке, в том, что община с крайней неохо­той давала санкцию на отчуждение земли кем-либо из ее членов. Применительно к Чжаньго сообщений о такого рода сделках во­обще нет, и косвенно это означает, что общинные земли, как правило, не продавались и в сферу рыночных связей не включа­лись. Это не значит, однако, что община не изменялась. Напро­тив, в эпоху перехода от Чуньцю к Чжаньго (VI—IV вв. до н.э.) такого рода изменения были весьма заметными. Количество зем­ледельцев возрастало быстрыми темпами. Появление в Китае же­леза и начало широкого применения изделий из него способ­ствовали возделыванию залежных и целинных земель, до того почти не осваивавшихся жившими в районе речных долин чжо-усцами. Началась практика массового перемещения избыточного или недовольного своей жизнью земледельческого населения на новые места, о чем упоминается в «Шицзине». Результатом освоения новых территорий был своего рода демо­графический взрыв, т.е. резкое увеличение количества населения в 77 период Чжаньго. Это хорошо видно хотя бы на примере измене­ния характера войн, о которых столь часто и подробно говорится в источниках. Если в Чуньцю войны велись по преимуществу ари­стократами на колесницах (с некоторым количеством обслужи­вавшей колесницы пехоты) и в них принимали участие тысячи, редко десятки тысяч воинов, то в Чжаньго войны представляли иную картину. Ушли в прошлое боевые колесницы вместе с их хозяевами-аристократами. Основой боевых действий стала пехо­та, состоявшая из рекрутов (один двор в деревне поставлял рек­рута, несколько других экипировали его и обеспечивали всем необходимым). Число участников сражений достигало уже мно­гих десятков, а порой и сотен тысяч, да и численность каждого из семи крупных царств Чжаньго измерялась миллионами жите­лей. С ГУ в. до н.э. северное царство Чжао переняло у соседей-кочевников их форму одежды (штаны для воинов) и по их при­меру стали использовать лошадей для езды верхом, применяя необходимые для этого седла, стремена и т.п. Начиная с этого времени наряду с пехотой в войнах стали участвовать и конни­ки, хотя этот вид воинов в Китае всегда оставался малочислен­ным и воспринимался как своего рода гвардия. Демографические перемены оказали сильное воздействие на развитие рыночных отношений и всех новых приватизированных форм ведения хозяйства. В этой связи стоит заметить, что про­цесс приватизации и развития рынка вызывал в обществе пре­имущественно негативную реакцию. И это было результатом не столько ностальгии по добрым старым временам (хотя такого рода фактор играл свою роль), сколько опасений, связанных с усиле­нием власти отдельных частных лиц, обладающих богатствами и потому определенным могуществом. Следовало как-то ограничить это могущество, что стало едва ли не первоочередной задачей правителей чжоуского Китая после того, как могущество родо­вой аристократии было окончательно сломлено и власти прави­телей и их чиновников ничто не угрожало. Процесс существенной трансформации всей структуры древ­некитайского общества, наметившийся и проявившийся уже в VI—IV вв. до н.э., на рубеже Чуньцю и Чжаньго, поставил перед чжоускими верхами немало новых и весьма сложных проблем. Это был своего рода вызов эпохи, на который следовало дать адек­ватный ответ, ибо без этого общество не могло дальше суще­ствовать. Но каким должен был быть этот ответ? Что следовало сделать, на чем должен был быть поставлен акцент, какие необ­ходимо было приложить усилия, чтобы в новых и достаточно резко изменившихся обстоятельствах чжоуский Китай не просто вы­жил, но и сделал бы решающий шаг для достижения всегда же­ланных гармонии и порядка? 78 Здесь важно заметить, что в царствах чжоуского Китая перио­да Чуньцю идеал гармонии и порядка рассматривался и оцени­вался по-разному. Существовали по меньшей мере две модели, различавшиеся между собой целями и средствами достижения желаемого идеала. Первую из них можно было бы назвать моде­лью Чжоу-Лу, вторую — Ци-Цзинь. В чем сущность каждой из них и в чем различия между ними? Дом Чжоу, или домен вана, был тем сакральным центром, величие которого уже в Чуньцю оставалось в прошлом. Отсюда ностальгия по далекому прошлому, стремление твердо держать­ся традиций старины, ибо только они давали легитимное право вану на власть и этическое превосходство знающего ритуалы и нормы чжоуского дома над чжухоу и тем более над претендую­щими на высший авторитет выскочками-^а. Именно в Чжоу, как о том уже шла речь, и велась работа над главами второго слоя «Шуцзина» со всей их идеологией, с отстаивавшими легитим­ность дома Чжоу идеалами времен Яо, Шуня и Юя. Впрочем, как это ни парадоксально, о доме Чжоу в Чуньцю мало что извест­но, а редкие материалы об этом в хронике «Чуньцю» и коммен­тариях к ней, включая Го юй, позволяют судить лишь о том, что ван старался всеми силами сохранить свой высокий и защищен­ный признанной всеми легитимностью статус. Лишь косвенные данные позволяют судить о том, что в столице вана был, види­мо, солидный архив (по преданию, в нем работал в свое время и полулегендарный мудрец Лао-цзы), что там жили придворные историографы и что в задачу работников историописания и ар­хива могли входить, в частности, разработки основ чжоуской официальной идеологии. Больше известно о Лу — и потому, что это б^хл удел великого Чжоу-гуна, и потому, что это была родина Конфуция. О луских архивах в источниках есть лестные отзывы со ссылкой на высо­копоставленных приезжих гостей, в частности из Цзинь. Луские историографы писали хронику «Чуньцю». Правители Лу как по­томки Чжоу-гуна имели официально признанные привилегии в сфере ритуала, что отражено, в частности, в гимнах Шицзина — в них есть только шанские, чжоуские и луские ритуальные гим­ны, больше никаких. Естественно, что правители Лу столь же тщательно, как и дом вана, хранили традиции старины, столь многое для них значившие. Их родство с домом вана и общие инте­ресы в определенной степени сближали между собой эти два госу­дарства, что и легло в основу чжоу-луской модели идеалов. Суще­ственно заметить, что еще до Конфуция, с именем которого связа­на детальная разработка, углубление и придание нового звучания этой модели, она уже в основных своих параметрах возникла и 79 существовала. Более того, можно сказать, что не Конфуций воз­высил лускую модель, обеспечив ей в конечном счете признание и бессмертие, а чжоу-луская модель породила Конфуция, сдела­ла его таким, каким он был. Сказанное означает, что чжоу-луская модель идеалов своди­лась к тщательному уважению традиций старины, воспеванию мудрости древних, подчеркиванию чжоуской легитимности, ува­жению наследственной аристократии с ее кланами и этическими принципами, воспеванию патерналистской формулы государ­ственности (государство — семья; правитель — отец родной), эво­люции в сторону гармонии на этической основе, культу древно­сти, уважению к заповедям старины. Это была своего рода про-токонфуцианская модель организации общества и государства, модель с некоторыми явными элементами социально-политичес­кой утопии, особенно если иметь в виду неприглядную полити­ческую реальность и в доме вана, и тем более в раздиравшемся всесильными сановниками на части княжестве Лу. Вторая модель, ци-цзиньская, во многом противоположна чжоу-луской. Это была установка на реалии, на власть силы, в частности гегемонов-ба, установка на реформы, в том числе весь­ма радикальные, порывающие с традициями. Реформы бывали и в Чжоу (вспомним Сюань-вана), и в Лу, но там на передний план явственно выдвигались иные идейные установки и связан­ные с ними политические и экономические конструкций. В Ци же с его реформатором Гуань Чжуном и в Цзинь, где после Вэнь-гуна реформы стали едва ли не нормой, именно реформирова­ние всего отжившего лежало в основе усиления обоих царств. Позже, в IV в. до н.э., аналогичным путем было реформировано при Шан Яне царство Цинь, нечто похожее испытало в то время и южное царство Чу. Серьезные реформы приписываются стар­шему современнику Конфуция в царстве Чжэн, Цзы Чаню. В известном смысле можно сказать, что рано или поздно, но большинство чжоуских государств периодов Чуньцю и Чжаньго встало именно на этот путь, где идеалом было создание сильно­го государства и жесткого порядка, а методы достижения цели виделись в использовании всеобщеобязательных нормативных регламентов властей. Циско-цзиньско-циньская модель делала решительную ставку не на клановые связи и знать, но на выход­цев из неродственных, а то и чужеземных по происхождению кланов. Она была динамичнее и оказалась более подготовленной для соперничества с частным собственником — врагом государ­ства и власти центра. Эту модель можно считать протолегистс-кой, хотя далеко не все те, кто осуществлял реформы, особен­но в Цзинь, были легистами, т.е. сторонниками нормативного 80 регламента, закона в его восточном выражении (что начальство велело, то и есть закон). Разница между первой и второй моделями очевидна, однако в чем-то они были и сходными: обе выступали за порядок и силу централизованного государства, для чего необходимо было осла­бить как (вначале) всесильную владетельную знать, так и (поз­же) богатевшего частного собственника; обе исходили из того, что народ является основой государства, а власть заботится о благе народном; обе не были чужды реформам, равно как и традициям. Словом, обе были «азиатскими», если иметь в виду концепцию Маркса о Востоке. Однако при всем том одна модель явно делала акцент на па­терналистские методы, а другая — на силовые. Противостоя друг другу, они были как бы двумя сторонами единого в основных своих параметрах процесса складывания сильного государства. И именно в ходе противоборства и общего движения к единой в конечном счете цели в итоге и бьшо создано государство такого рода. Но прежде, чем это было достигнуто, прошло несколько веков, наполненных борьбой мнений и столкновением идей. В этом смысле период Чжаньго следует считать, пожалуй, наибо­лее насыщенным интеллектуальным соперничеством временем во всей многовековой истории Китая. О причинах этого уже упоминалось: в чжоуском Китае конца периода Чуньцю остро ощущался объективный вызов эпохи, на который следовало дать адекватный ответ. Готового, и тем более хорошо разработанного и аргументированного ответа ни у кого не было. Зато было множество достаточно упрощенных ответов, каждый из которых имел свои плюсы и минусы. Необходимо было время, чтобы в ходе идейного соперничества эти плюсы и мину­сы выявили себя, а основные концепции смогли бы укрепить свои позиции, завоевать сторонников, сумели бы воспользовать­ся удачно сложившимися обстоятельствами для успеха. В итоге в середине I тыс. до н.э. чжоуский Китай оказался как бы на распутье. Протекало множество сложных параллельных про­цессов, которые вызывали серьезные следствия, в корне меняли привычную структуру, рождали новые социальные слои и вели к отмиранию старых. Ко всему этому следовало приспособиться, и сделать это нужно было осознанно, приняв во внимание всю слож­ность ситуации и всю противоречивость разнородных интересов. Добиться этого можно было лишь в условиях мощного взлета интеллектуальной рефлексии. Такого рода взлет был подготовлен предыдущими веками, завершившимися в этом плане разработ­кой идеала гармоничного и упорядоченного государства и обще­ства, приписываемого древним мудрецам. Вот от этого-то идеала, 81 как от уже достигнутой интеллектуальной высоты, и шли в своих напряженных поисках древнекитайские мыслители, первым и наиболее выдающимся среди которых был Конфуций. 2. КОНФУЦИЙ И ЕГО УЧЕНИЕ Конфуций, Кун-цзы (551-479 гг. до н.э.), выходец из луских ши, первым дал свой вариант ответа на вызов быстро и резко трансформировавшегося чжоуского общества. Опираясь на чжо-уско-лускую модель идеологических ценностей и приоритет эти­ческой нормы в поиске путей к стабильности, упорядоченной гармонии, он предложил в качестве основы успешной эволюции великий принцип постоянного самоусовершенствования — че­ловека, общества, государства. Методика и механизм совершен­ствования — тщательное соблюдение этических и ритуально-це­ремониальных нормативов с ориентацией на общепризнанную мудрость древних. «Передаю, а не создаю; верю в древность и люблю ее», — сказано об этом в трактате Луньюй («Беседы и суждения»), написанном после смерти философа и содержащем его афоризмы и поучения, обращенные преимущественно к уче­никам. И хотя в своем учении Конфуций (первым в Китае став­ший общепризнанным Учите­ лем и именно в ходе бесед с учениками вырабатывавший основы своей концепции) был подлинным творцом нового, все созданное им так основа­тельно и умело опиралось на традиции, что принципиаль­ный тезис Луньюя не слишком расходился с истинным поло­жением вещей. Конфуций — это прежде все­го великая этическая традиция, восходящая к Чжоу-гуну, это высшая мудрость Яо, Шуня и Юя, запечатленная в идеалах Шуцзина. Однако вместе с тем Конфуций (Кун-цзы) Конфуций — это и конфуци- анство, т.е. доктрина, приспо­собившая древние мудрые этические нормы к требованиям изме­нившейся эпохи, причем сделавшая это в общих чертах столь удач­но, что именно она, конфуцианская традиция, в первую очередь 82 определила менталитет, образ жизни и систему ценностей в Ки­тае что весомо ощущается и в этой стране, и в ряде других стран современного Дальнего Востока вплоть до наших дней. Итак, чему учил Конфуций своих учеников? Мало уделяя вни­мания идее небесного мандата (и явно в ней разочаровавшись), он выдвинул на передний план альтернативную категорию Дао, т е. великого истинного пути, мудрого и справедливого порядка, нормы правильного поведения. «Кто утром познал дао, может вечером умереть без сожаления»; «Если в Поднебесной царит дао — старайтесь быть на виду, если нет — скройтесь», — сказано в трактате Луньюй. Оставив за Небом лишь последнее слово и как бы отодвинув его так, чтобы оно не слишком мешало людским делам, Конфуций именно дао превратил в этический критерий всего должного. Соответственно было изменено и содержание раннечжоуского понятия дэ, которое, перестав быть исключи­тельной прерогативой знати и лишившись своего сакрального, тесно связанного с Небом содержания, стало своего рода кон­кретным проявлением дао, символом существования этической нормы, добродетельного поведения благородного человека. Само понятие благородного человека (цзюнъ-цзы, сын пра­вителя, т.е. благородный) тоже было коренным образом изме­нено и стало употребляться Конфуцием уже не применительно к уходившей в прошлое аристократии, но по отношению к ис­тинно порядочному, высокодобродетельному и потому именно благородному в современном звучании этого понятия человеку. Цзюнь-цзы у Конфуция стал неким недосягаемым идеалом выс­ших добродетелей, комплексом всего наидостойнейшего. Это рыцарь морали и добра, почти святой бессеребреник, думающий и заботящийся не о себе, но о других. Он преисполнен чувства гуманности (жэнь), долга и справедливости (и), высоко ценит ритуальный церемониал (ли), готов постоянно учиться и само-.усовершенствоваться, дабы освоить все необходимые знания и применить их для пользы общества и создания государства выс­шей гармонии и разумного порядка. Социальный порядок Учителю виделся в том, что в государ­стве, как и в семье, старшие должны управлять, младшие под­чиняться и быть объектом заботы. Патернализм чжоуской клано­вой структуры у Конфуция плавно трансформировался в высо­козначимый культ мудрых старших, древних предков, как в каждой семье, так и в стране в целом. «Пусть государь будет госу­Дарем, подданный подданным, отец отцом, а сын сыном». Ины­ми словами, все должны знать свое место и выполнять положен­ные им функции — только тогда и будет достигнут высший по­рядок, а вместе с ним и желанная социальная гармония. Отличие 83 государства от семьи вполне осознавалось, но это было отличие вторичного характера, количественное, а не качественное. Зак­лючалось же оно в том, что один государь в отличие от отца в семье не в состоянии управлять, ему нужны хорошие помощни­ки. Хорошими же помощниками могут стать лишь те, кто ориен­тируется на идеал цзюнь-цзы и готов всего себя отдать великому делу преобразования Поднебесной, погрязшей в сварах и интри­гах, во лжи и обмане, в себялюбии и разврате. Едва ли не важнейшей целью жизни Конфуция было воспита­ние из своих учеников хороших чиновников, которых можно было бы использовать в управлении и которые при этом руководство­вались бы изложенными им принципами жизни, поведения и мироустройства. В трактате Луньюй много говорится о том, как нужно управлять, в чем состоит искусство администрации. Сле­дует всегда поступать правильно и справедливо, не спешить с решением сложных вопросов, уметь слушать других, вникать в суть дела, не разбрасываться на мелочи, избегать рискованных шагов и опасных поступков. Следует всегда привлекать к управлению мудрых и способных, которые в свою очередь обязаны нелицеприятно возражать пра­вителю в случае необходимости, никогда не обманывать его ус­покаивающими заверениями. То есть «управлять — значит посту­пать правильно». Мудрость умелой администрации Конфуций ви­дел в том, чтобы хорошо знать людей, их чаяния и чувства, чтобы идти впереди управляемых и трудиться ради них, вести их за со­бой, воздействуя на них как своим умом, знаниями, добродете­лями, так и конкретным личным примером. При этом во взаимоот­ношениях между людьми должны господствовать ритуально-цере­мониальные нормы ли, ибо «без ли почтительность превращается в утомительность, осторожность становится трусостью, смелость смутой, а прямота грубостью». Ли —важнейший организующий, дисциплинирующий и соединяющий людей импульс. Овладевший им сможет управлять Поднебесной «так же легко, как показать ладонь». Ученики Конфуция прилежно внимали его поучениям и очень старались стать такими, какими хотел их видеть Учитель. Однако это не всегда удавалось. По подсчетам Г.Крила, из 22 упомянутых в Луньюе учеников девять обрели должности и еще один от нее отказался. Из этого следует, что современные Конфуцию прави­тели высоко ценили школу Учителя и его принципы воспитания. Но сам Конфуций был суров и бескомпромиссен. «Цю не мой ученик! Бейте в барабан и выступайте против него!» — восклик­нул он, когда узнал, что назначенный администратором Цю по­высил налоги. Отступление от принципов было для Конфуция 84 недопустимым. Неудивительно, что правители не решались при­глашать самого Учителя занять какую-либо заметную должность. Позднейшая апологетическая традиция утверждает, что Кон­фуций имел должность министра правопорядка в Лу, но это яв-ая легенда. В Луньюе об этом ничего не сказано, да и самого Лу как государства в зрелые годы Конфуция (когда теоретически он только и мог быть приглашен на должность министра) факти­чески не существовало, а царством управляли три цина из род­ственных друг другу кланов. В трактате сохранились лишь рассуж­дения Конфуция на тему о том, как хорошо было бы получить должность и что бы он сделал, произойди это. «Если бы меня взяли на службу, в течение 12 месяцев я навел бы порядок, а за три года все было бы в совершенстве…» Рассуждая на тему о том, что Небо даровало ему его весомое дэ и вложило в него высочай­ший комплекс цивилизованности — вэнъ, которым после Вэнь-вана никто в Китае в столь полной мере (как это следовало по­нимать) еще не обладал, Конфуций, видимо, в глубине души надеялся на то, что Небо подаст знак и призовет его к управле­нию Поднебесной. В 50 лет, постигнув волю Неба, он, по его словам, десятилетия после этого «внимал чутким ухом» этой Небесной воле, но безрезультатно. Впрочем, неудачи в исполнении тайных надежд внешне мало сказывались на деятельности мудреца. С энергией подлинного первооткрывателя он продолжал разрабатывать свои идеи и пе­редавать их ученикам. Развивая идею социальной гармонии, Учи­тель выдвинул идеал сяо — сыновней почтительности, лежавшей в основе возвеличенного им культа предков. «Служить родителям по правилам-ли при их жизни, похоронить их по правилам-ли после смерти и приносить им жертвы по правилам-лм» — вот концентрированное изложение сяо. И речь' здесь идет не только о том, что дети должны заботиться о здоровье родителей, об их питании и удобствах, быть почтительными к ним и строго со­блюдать все законы траура по многочисленным родственникам, что уже само по себе было очень важным и составляло едва ли не основу семейных правил-ли. Намного важнее то, что культ пред­ков и сяо в принципе упорядочивал социальные отношения лю­дей на низовом массовом уровне. Люди не равны и не могут быть равны по их месту в семье и обществе, но каждый должен хорошо знать свое место — при всем том, что оно не неизменно, а, напротив, меняется со вре­менем и в зависимости от обстоятельств. И человек сам в опре­деленной степени хозяин своей судьбы, ибо от него, его способно­стей, добродетели, стараний и иных качеств многое зависит в его жизни, несмотря на то, что многие привилегии уже при рождении 85 получают высокопоставленные, власть имущие и богатые. Ины­ми словами, знатность знатностью, богатство богатством, но и от самой личности зависит немало. «Люди по природе в общем-то одинаковы; образ жизни — вот то, что их различает», — ска­зано в Луньюе. «Только самые умные и самые глупые не могут изменяться», считал Учитель. Все остальные должны стремиться к самоусовершенствованию. Конфуций верил в едва ли не безграничные возможности че­ловека и, отталкиваясь от этой веры, всегда стремился способ­ствовать распространению знаний. Принципы его эпистемологии (теории познания) в основном сводились к тезису: «Когда зна­ешь, считай, что знаешь; коли не знаешь, считай, что не зна­ешь, — это и есть знание». Главное же — любить знание и стре­миться к познанию всегда, всю жизнь. При этом важно уметь должным образом использовать полученные знания: «Учение без размышлений напрасно, а размышления без учения опасны». Обе части этого афоризма весьма емки: чтобы думать и что-то соз­давать, нужно многое знать; нельзя пытаться что-то сделать, не зная всего, что для этого нужно знать. Вообще же «учиться и время от времени реализовывать узнанное — разве это не прият­но?» — с этого афоризма, как известно, начинается текст Лу-ньюя, что придает ему особое звучание. Итак, человек для Конфуция — это человек, оснащенный зна­ниями и стремящийся к знаниям, знание же для него — прежде всего знание нравственное, т.е. познание законов жизни. Когда Конфуция спросили о смерти, он резонно заметил: «Мы не зна­ем, что такое жизнь, — что уж нам говорить о смерти?!» Учитель был великим моралистом и гуманистом, он учил восхищаться знанием, преклоняться перед всем изящным и радующим глаз (эстетика в его учении да и вообще в древнекитайской мысли воплощалась в термине юэ, букв. «музыка»), строго соблюдать за­вещанные древностью нормы, ритуалы и церемониал, ценить гармонию и чувство меры и восхищаться теми, кто преуспел во всем этом. Но вместе с тем Конфуций, как и вся шанско-чжоус-кая традиция до него, почти не интересовался проблемами онто­логии и натурфилософии, мистики и сверхъестественного, ма­гии и суеверий. Все, что не имело самого непосредственного от­ношения к тому, как людям следует жить и какими они должны быть в этой жизни, как создать гармоничное общество и совер­шенное государство, было вне сферы его интересов и внимания. Небо, его воля и связанная с ней судьба людей — вот, пожалуй, единственный элемент мистики, который можно встретить в афо­ризмах Конфуция. Но и рассуждения на эту тему отнюдь не на­сыщены мистикой и верой в сверхъестественное. Даже наоборот, 86 ни весьма трезвы и рационалистичны — просто небесная воля в них играет роль надчеловеческой разумной силы, вектор которой пять-таки вполне познаваем: веди себя как должно, и Небо всегда будет с тобой. Благо Человека — наивысшая цель и ценность в доктрине Кон­фуция. Но его гуманизм столь же мало походил на европейский гуманизм времен Возрождения, как требование философа всегда принимать во внимание, что любят и хотят люди, ни в коей мере не имело ничего общего с демократическими настроениями. Со­всем напротив, люди в конфуцианстве — не субъект, но прежде всего объект — объект заботы, управления, наставления. Правда, не все. Цзюнь-цзы — это именно субъекты («цзюнь-цзы не инстру­мент»), тогда как противопоставленные им сяо-жэнь (простые люди, те, кто привычно заботится не о высокой морали, но о повседневной низменной выгоде) и есть объекты, ими и следует управлять, о них и должны заботиться в их же собственных инте­ресах высокоморальные цзюнь-цзы. Патернализм Конфуция вполне вписывался в традицию и ус­траивал власть имущих, как и устраивал их возвеличенный им культ предков и мудрецов. Но максимализм Учителя, его нрав­ственная бескомпромиссность были неприемлемы, и отнюдь не случайно, что самого Конфуция на службу не брали, отделыва­ясь от него ничего не обязывающими должностями вроде дафу при не имеющем реальной власти правителе. Разумеется, такого рода синекура к концу жизни мудреца в чжоуском Китае уже мало что значила. Как известно, в этом скромном статусе он и умер, горько оплакиваемый учениками, которые во время дли­тельного траура жили рядом с его могилой. Именно усилиями учеников и был составлен трактат «Луньюй», зафиксировавший для потомков мудрость Учителя. Афоризмы, конкретные поучения и вся тональность доктри­ны Конфуция позволяют заключить, что по своей натуре Вели­кий Учитель был не столько консерватором-традиционалистом (хотя именно этот аспект в своем поведении он всячески акцен­тировал), сколько новатором едва ли не радикального плана. Целью его было преобразовать погрязшую в пороках Поднебес­ную, причем идеалом для него было не неясное в своих очерта­ниях будущее, но очень понятное всем и искусно возвеличенное в специально разработанных социально-политических и этико-административных конструкциях Светлое Прошлое древних муд­рецов. Впрочем, нарочитый акцент на традицию не должен зат­мить то бесспорное обстоятельство, что на деле традиция исполь­зовалась в конфуцианстве лишь в качестве формы. 87 Конечно, форме в этой доктрине придавалось огромное зна­чение, она была элементом ритуала и церемониала, основой социального порядка. Но при всем том главным б^хло все же то, чем и как заполнена форма. А заполнялась она не только патер­нализмом и культом древних, но и высокой нравственной пози­цией ответственных за судьбы людей и призванных руководить ими старших, бескомпромиссностью в моральных принципах, ясно декларированным стремлением к знаниям и постоянному самоусовершенствованию, т.е. к реализации заложенных в каж­дом лучших его потенций. И именно поэтому Конфуцию уда­лось, пусть не при жизни, добиться того, что редко выпадало на долю мудрецов-реформаторов: по начертанным им эскизам, по его модели в конечном счете стал развиваться Китай. Его ответ на вызов эпохи оказался наиболее удачным среди других. Разумеется, все это выявилось далеко не сразу. Ни ученики Конфуция, ни ученики его учеников и последующие поколения конфуцианцев вначале многого не добились. Им внимали, к ним шли учиться, их идеи находили слушателей и почитателей, но правители в конце Чуньцю и тем более в Чжаньго в них не были заинтересованы. Чжоу-луская модель эволюции Поднебесной, стократ усиленная и улучшенная, как бы обретшая крылья в кон­фуцианстве, не была принята даже там, где она появилась, т.е. в домене Чжоу или в Лу, переживавших нелегкий период упадка власти легитимных правителей. Там же, где легитимные правите­ли из числа могущественных чжухоу обретали силу, в чести б^гли реформаторы и законодатели другого типа — из числа тех, кто не делал нарочитого акцента на древние традиции и высокую нравственность, но, напротив, считал своим долгом прямо и откровенно, преимущественно силовыми методами, проводить необходимые реформы и никак не увязывать их с тем, что будто бы было в древности. Впрочем, эта по-своему весьма логичная практическая политика правителей не меняла того факта, что на поставленный трансформирующимся Китаем вызов следовало искать ответы. Один из них, конфуцианский, стал широко изве­стен уже в V в. до н.э. За ним, в конце V и в IV в. до н.э., последова­ли другие, каждый из которых заслуживает внимания и оценки. 3. МОИСТЫ, ЛЕГИСТЫ, ДАОСЫ И ИНЫЕ ШКОЛЫ ДРЕВНЕКИТАЙСКОЙ МЫСЛИ Мо-цзы (Мо Ди, 479-400 гг. до н.э.), как и Конфуций, стре­мился к участию в большой политике. Однако в этом деле он не преуспел и не сделал карьеры, а его реформистские и радикальные 88 идеи остались достоянием группы его учеников и последовате­лей, чье влияние в чжоуском Китае было намного меньше, чем конфуцианцев. Для этого были веские причины. Будучи учени­ком одного из учеников Конфуция и разделяя немало его идей (борьба за благо народа как конечная цель; стремление к укреп­лению государства; привлечение к администрации мудрых и спо­собных), Мо-цзы вместе с тем предложил ряд оригинальных постулатов, шедших вразрез с традициями и потому наталки­вавшихся на естественное неприятие со стороны тех, к кому он апеллировал. Исходя из того, что причиной зла в Поднебесной является взаимная ненависть и эгоистическое стремление к собственному благу за счет ближнего, Мо-цзы выдвинул идею универсализма, почти коммунистического по характеру идеала всеобщего едине­ния искусственно усредненных людей. Он выступил против вос­петых конфуцианцами тесных семейно-клановых связей и расто­чительных траурных обрядов по близким родственникам, да и вообще против деления на своих и чужих, тем более на богатых и бедных. Простая пища, скромная одежда, небольшое удобное жилище для всех и каждого, все заботятся друг о друге и все любят всех — вот идеал, к кбторому следует стремиться. Разуме­ется, в обществе всеобщей любви и всеобщего равенства должны быть и одинаковые потребности. И Мо-цзы решительно высту­пил не только против длительного по характеру траура в семьях (не лучше ли позаботиться о живых, предоставив мертвым скром­ную могилу?), но и против разного рода удовольствий и развлече­ний, против всего, что радует глаз и относится к миру изящного. Изысканные блюда, красивая музыка суть излишества, которые не могут быть предоставлены всем и которые поэтому не нужны. Пафос стремления Мо к обществу одинаковых и умеренных в своих потребностях людей был рожден неравенством, богатством безродных выскочек, нищетой обедневших народных масс и ины­ми кричащими противоречиями в социальной структуре, кото­рые становились в Китае на рубеже Чуньцю и Чжаньго все более очевидными. Он был весьма далек от ставшего уже едва ли не общепризнанным идеала золотого века далекого прошлого. Но его представления об идеальном социуме сталкивались с необхо­димостью оптимальной организации реально существующего со­циума, с проблемами создания разумной администрации спра­ведливо устроенного государства. Развивая эту сторону вопроса, Мо создал своего рода договорную — почти в духе Руссо – тео­Рию государства. Некогда был хаос, когда все выступали против всех. Но потом мудрые поняли, что так жить нельзя, и создали систему многоступенчатой администрации во главе с сыном Неба. 89 Вакансии в иерархической административной лестнице должны были заполняться за счет выдвижения старательных младших, готовых солидаризироваться со старшими и вовремя сообщать о тех, кто замечен в каких-либо отклонениях от нормы. Универсализм вкупе с унификацией в теории Мо привели к концепции концентрации власти в руках старших при атомизи-рованном народе, соотносящем свое поведение с волей началь­ства под угрозой доносов и страха наказаний. Так мечта о соци­альной справедливости при последовательной ее разработке лег­ко превратилась в модель иерархической структуры в рамках гигантского супергосударства, щедро вознаграждающего послуш­ных (куда исчезли постулаты о всеобщем равенстве?) и сурово наказывающего непокорных. Утопическим в утопии Mо б^1л не столько сам идеал, сколько его несоответствия реалиям. Утили­тарный расчет на то; что взаимная выгода (все любят всех, что ж здесь плохого!?) подвигнет людей принять его схему жизни на­толкнулся на упорное неприятие тех, кто привык больше любить своих, чем чужих, и тем более тех, кто любил хорошо поесть или развлечься, если это оказывалось возможным. Сам Мо, насколько известно из источников, был человеком щедрым и готовым помочь людям. Едва ли он сознавал, чем чре­вата его утопия, — он хотел, чтобы всем было хорошо. Но при этом обязательны власть и порядок, для поддержания которых нужны и доносы, и наказания. Мо, видимо, казалось, что он все хорошо придумал. Известно, что его последователи, разделяя идеалы своего вождя, выступали против войн, на которые столь щедр был период Чжаньго, и в военных столкновениях нередко шли помогать слабым — ведь именно войны в первую очередь мешают осуществлению идеала «все любят всех». Немалые на­дежды Мо, как и Конфуций, возлагал на Небо, полагая, что оно вступится за его идеи и даст знак, не одобряющий поведе­ния противников универсальной гармонии. Он критиковал Кон­фуция за фатализм, считая, что человек может взять судьбу в свои руки и решительно изменить ее в духе его, Мо, идеалов. Но отвергаемая им судьба была в конечном счете неблагосклонна именно к нему. Объясняя неудачи Мо в реализации его замыс­лов, великий древнекитайский даос Чжуан-цзы заметил: «Мо-цзы не любил людей». И это, пожалуй, самая точная, хотя по отношению к самому Мо и не слишком справедливая оценка. Моизм как социально-политическая доктрина в принципе со­ответствовал циско-цзиньской реформаторской модели развития государства и царства. Однако это был лишь первый, своего рода пробный шаг теоретического осмысления модели, предназначен­ной сломать явно устаревавшую традицию. Кроме того, Мо-цзы не ставил своей целью вовсе отвергнуть традицию — он стремился раз- 90 вивать ее в интересах централизованной администрации, сильно­го государства. Но, как бы то ни было, сделав свой шаг именно в этом направлении, он, независимо от его личных устремлений и человеческих качеств, начал движение в сторону поиска концеп­ции эффективного государства при пассивных подданных. Как о том писал известный историк древнекитайской мысли В.А. Рубин, это было движение от конфуцианской традиции к легизму. Легизм как доктрина был сформулирован сравнительно позд­но не ранее IV в. до н.э., хотя отсчет первым протолегистским реформам можно начинать с Гуань Чжуна. В отличие от половин­чатого моизма с его утопическими иллюзиями легизм был четко сориентирован на силу и принуждение государственной власти. Строго говоря, сам термин (фа-цзя, школа «законников») в дан­ном случае не слишком точен, ибо легисты не были сторонника­ми закона в европейском смысле этого слова. Идея фа на практи­ке и тем более в теории древнекитайского легизма означала стро­гий регламент, административный приказ, веление начальства. Любое указание сверху должно выполняться неукоснительно, под угрозой строгих наказаний за неповиновение. Подобно конфуци­анцам и монетам, легисты дали свой вариант организации обще­ства и управления государством, причем этот вариант оказался наиболее жестким по отношению к бесправным и запуганным подданным, что опять-таки отвечало радикально-реформаторс­кой модели развития Китая. Легисты как теоретики были в этом плане продолжателями того пути, который начал Мо. Но в отли­чие от него они не были утопистами. Напротив, их идеи явствен-" но соответствовали административной практике, все более оче­видно складывавшейся в ведущих царствах чжоуского Китая. Да­леко не случайно теоретиками легизма были не свободные от службы мыслители, лишь мечтавшие о реализации своих идей (какими были и Конфуций, и Мо-цзы), но всесильные мини­стры, имевшие реальную возможность проверить свои теории на практике и практикой апробировать их пригодность. Специалисты обычно выделяют две основные ветви легизма. Первая из них связана с именем министра царства Хань Шэнь Бу-хая (400—337 гг. до н.э.). Незадолго до его прихода к управле­нию царство Хань поглотило Чжэн, чьи правители в прошлом на протяжении ряда поколений исполняли функции министров (цин-ши) домена Чжоу. Таким образом, чжэнские и цзиньские поли­тические традиций были той основой, на которой Шэнь Бу-хай создавал свою теорию управления. Смысл этой теории сводился к тому, что главное — искусство умелого руководства. Глава государ­ства должен опираться на многих способных помощников, не до­веряясь абсолютно ни одному из них. В доктрине Шэня правитель — 91 это ось, вокруг которой вращается множество спиц. Он должен быть точным в выражении своих мыслей и неторопливым в де­лах, обязан контролировать свои чувства и продумывать действия. При этом мудрость его не должна бросаться в глаза, а управлять следует по принципу недеяния (увэй), т.е. все видеть, слышать, знать, уметь, предвидеть и организовывать так, чтобы не было необходимости в повседневном вмешательстве сверху, чтобы все шло само собой, как следует, в крайнем случае — при мини­мальной корректировке со стороны правителя. Шэнь обращал особое внимание на то, чтобы все вещи и явления соответство­вали своим наименованиям, дабы не было путаницы. Все долж­ностные лица обязаны соответствовать своим должностям и справ­ляться с обязанностями, причем основными условиями при под­боре администраторов должны быть объективные показатели, и конечно же, повседневный и строгий контроль. Теория, можно даже сказать искусство управления по Шэнь Бу-хаю содержит и много других полезных рекомендаций. Так, правитель должен внешне выглядеть любезным, но внутренне постоянно быть готовым к решительным действиям; ему не сле­дует хвастать, ни умом, ни властью, но при случае он должен умело пользоваться тем и другим. Хороший правитель обычно дает подчиненным свободу действий, но в то же время жестко их кон­тролирует. Ему никогда не следует отдавать невыполнимых при­казов, и он обязан тщательно продумывать все сказанное. Что касается технологии подбора кадров, то она должна базировать­ся на конкурсной основе — и в этом плане Шэнь Бу-хая можно считать если не отцом, то своего рода прародителем будущей эк­заменационной системы. Легизм в варианте Шэня — это более высокая теория, нежели повседневная практика, скорей, идеальная конструкция, чем ре­альная модель поведения. Но тем не менее нетрудно заметить, что в теории управления по Шэню собрана мудрость поколений администраторов, и вся эта мудрость сконцентрирована на том, чтобы дать в руки умелому правителю механизм надежной цент­рализации власти. Существенно заметить, что теория Шэня не касается проблем взаимоотношения управителей с управляемы­ми, с народом. Пафос ее в отлаживании системы администрации наверху, во взаимоотношениях между различными отрядами и звеньями администрации как таковой. Вторая ветвь легизма — это теория Шан Яна. Выходец из цар­ства Вэй, Шан Ян стал всесильным министром в царстве Цинь, и именно для этого в недавнем прошлом полуварварского госу­дарства он создал свою доктрину. Суть ее, как она предстает со страниц приписываемого Шан Яну трактата «Шан-цзюнь шу» 92 («Книга правителя области Шан»), сводится к тому, что главное в администрации — это жесткая власть, основанная на системе доносов и суровых наказаний даже за незначительные проступки. Человек по природе порочен и глуп. Глупость его для начальства даже удобна — легче управлять. Но пороки надлежит сурово и решительно искоренять, для чего в стране необходимо безраз­дельное господство закона, т.е. приказа. Приказы должны быть ясными и понятными всем, а выполнение их — задача админист­рации. Блюсти законы обязаны все, независимо от должности. Если закон и, следовательно, порядок обеспечены, государство становится сильным. Народ же нужно искусственно ослабить — в этом таится сила государства. Единый для всех закон и тесно связанная с ним система нака­заний — основа социально-политической, да и всякой иной ре­гуляции общества. Что же касается народа, то его поведение сле­дует унифицировать и регулировать с помощью строгих и мелоч­ных регламентов. Усилия людей необходимо сконцентрировать на главном, что дает силу государству, — на земледелии и военном деле. Земледелие обеспечивает изобилие, военные занятия — силу. Конечно, существуют и иные слои общества, которые в боль­шинстве своем вредят и мешают усилению государства. Это и го­воруны-ученые, и частники-стяжатели, и торговцы, ориентиро­ванные на рынок. Все, чем они занимаются, — второстепенные, чтобы не сказать вредные занятия, которые должны строго огра­ничиваться и жестко контролироваться. Для этого необходимы действенный контроль и хорошо налаженная система доносов и круговой поруки как среди простого народа, так и в рядах чи­новничества. Аппарат власти следует держать в строгости, нельзя позволять его членам злоупотреблять служебным положением и поддавать­ся коррупции. В аппарате не нужны ни слишком умные (от них много хлопот), ни чересчур способные; в нем должны преобла­дать средние и Законопослушные, дельные и преданные прави­телю служаки. Он должен быть свободным от групповых и част­ных интересов, унификация здесь особенно важна. Как упоминалось, в своем трактате Шан Ян заимствовал и развил многие идеи Мо-цзы, будь то ставка на унификацию, доносы и наказания или явственное стремление превратить весь народ в усредненную массу, удобную для манипулирования сверху. И даже нарочитое ослабление подданных перед лицом всесильной машины власти тоже восходит к идеям Мо. Конечно, Шан Ян внес в свою доктрину и немало нового, создавая из нее нечто намного более жестокое и античеловечное по сравнению с тем, что было в моизме. И если Мо хотел сделать как лучше для людей, то Шан Ян, 93 будучи предельно циничным, откровенно презирал народ, счи­тая его быдлом, для которого нужен прежде всего кнут. Зато многие конкретные проблемы, связанные с оптимальной организацией системы администрации, Шан Ян разработал очень детально, видя в этом основу мощи государства. Он создал иерархию ран­гов-ступеней административной лестницы с ощутимыми льгота­ми для тех, кто поднялся достаточно высоко, а также стал на­граждать внеочередными рангами воинов, прославившихся в бит­вах, создав тем самым стимул для воинской доблести и успехов. Ему также принадлежит идея продавать богатым ранги за весьма высокую плату, ослабляя тем самым могущество частных соб­ственников и укрепляя материальную базу казны. Были и другие, менее известные варианты легизма. В целом же как течение мысли легизм оказался наиболее последовательным выражением интересов сторонников той модели развития древ­некитайского государства и общества, которая отвечала духу ра­дикальных реформ, отказа от отживших традиций и усиления государства за счет ослабления народа. «Слабый народ — сильное государство» — девиз Шан Яна, но им, пусть в разной степени, руководствовались и все остальные реформаторы-легисты, кото­рых в период Чжаньго можно б^хло встретить почти во всех цар­ствах, хотя и не везде они добивались одинаковых успехов. Если моизм и легизм, при всем их несходстве с конфуциан­ством, были социально-политическими доктринами и в духе клас­сической древнекитайской традиции стремились создать разумно организованное общество и эффективное централизованное госу­дарство, то некоторые другие течения мысли в Китае IV—III вв. до н.э. шли вразрез с этой традицией в принципе. Имеется в виду под­черкнутый уход в сторону от поисков оптимально структурирован­ного социума, интерес к проблемам натурфилософии, мистики и метафизики, официально игнорировавшимися в шанско-чжоуской древности. Этот интерес проявлял себя по-разному. Простейшей его формой было издревле знакомое Китаю отшельничество мудрецов, несогласных с правящими верхами и их политикой, как то было на рубеже Шан Чжоу с Бо И и Шу Ци. Даже если упомянут^хх аске­тов следует считать легендарными, а не реально существовавши­ми деятелями, связанные с их именами легенды способствовали укреплению в чжоуском Китае самой идеи ухода от активной жиз­ни — идеи, которой отдал дань и Конфуций (если в государстве нет дао, — уходите). Другой, более резкой и эпатирующей обще­ство формой неприятия господствующих доктрин альн^хх установок следует считать так называемый янчжуизм. Ян Чжу, философия которого изложена в 7 гл. сравнительно позднего (эпоха Хань) трактата «Ле-цзы», тоже принадлежит к числу полулегендарных фигур. Однако реальное существование 94 прототипа этой личности доказывается упоминанием его имени в трактате «Мэн-цзы» (III в. до н.э.), где конфуцианец Мэн-цзы горько сетует на то, что идеи Мо и Яна заполонили Поднебес­ную. Ян Чжу известен тем, что первым в китайской мысли поста­вил проблему жизни и смерти: смерть всех уравнивает, ибо уми­рают и умные, и глупые, а коль скоро так, стоит ли заботиться о том, чтобы быть мудрым и добродетельным, гуманным и спра­ведливым? Живи, пока тебе дано жить, и получай все удоволь­ствия, которые может дать жизнь, — после смерти ничего не будет, кроме гниющего тела… Гедонизм Яна был по-своему пос­ледователен. Ради блага Поднебесной не стоит слишком старать­ся, как и ради славы, долголетия и даже богатства. Живи спокой­но и естественно, легко относись и к жизни, и к смерти. Асоци-альность Яна, несколько перекликавшаяся с уходом от жизни отшельников, была тем не менее существенно иной, ибо в отли­чие от аскетов он охотно паразитировал на обществе, питаясь его соками, стремясь получить от этого удовольствие, но не при­лагая усилий для умножения его позитивных потенций и накоп­лений. Экстравагантный социальный экстремизм Яна, однако, был, как и суровый аскетизм отшельников, одной из протодаос-ских идейных доктрин. Даосизм, т.е. учение о Дао в духе метафизики, натурфилосо­фии и откровенной мистики, — сложный комплекс идей. Он появился сравнительно поздно, на рубеже IV—III вв. до н.э., если даже не в III в. до н.э., но в процессе его генезиса сыграли свою роль как древние народные суеверия с оттесненными на интел­лектуальную периферию мифологическими конструкциями или аскетическо-экстремистские поиски истины вне цивилизации, вне общества, хотя порой и за его счет, так и некоторые идеи, происхождение которых неясно. Это в первую очередь фундамен­тальные конструкции типа инь—ян (женское и мужское начала) и у-син (пять первоэлементов). Не углубляясь слишком в аргу­ментацию, заметим, что концепция инь—ян близка к древнеиран-ской зороастрийской с ее дуализмом Добра и Зла, Света и Тьмы, а пять первоэлементов (земля, вода, огонь, металл, дерево) впи­сываются в древнеиранскую формулу Авесты (земля, вода, огонь, металл, растения, скот). Кроме того, знакомство с трактовкой даосами древнекитайских категорий дао и дэ позволяет предпо­ложить, что интерпретация этих понятий шла под воздействием ведической традиции Индии. Это становится очевидным, если проанализировать с такого рода позиций самый известный даос­ский трактат «Дао-дэ цзин». Этот трактат является жемчужиной Древнекитайской мысли, а его авторство приписывается леген­дарному мудрецу Лао-цзы, якобы жившему в VI в. до н.э. и быв­шему старшим современником Конфуция. 95 Большинство специалистов согласны в том, что Лао-цзы фигура легендарная. Но тем не менее именно он считается автором трактата (других претендентов на авторство нет), хотя доподлин­но известно, что «Дяо-дэ цзин» написан не в предполагаемые годы жизни Лао-цзы, а много позже, в середине III в. до н.э. Емкие афоризмы трактата впе­чатляют, ибо захватывают глу­бины мироздания. Дао — все и ничто, всюду и нигде, все про­низывает собой, но не ощущае­мо органами чувств. Это, если угодно, китайский аналог Ве­ликого Брахмана древнеиндий­ских вед и упанишад. Дао Абсолют имеет свою эманацию в конкретных предметах фено­менального мира. Эта эмана­ Лао-цзы ция — дэ, весьма Напоминаю­щая в трактате древнеиндийский Атман, проявление Великого Брахмана — Абсолюта. Если вспомнить, что до появления тракта­та дао и дэ применялись в совершенно ином смысле, то трудно избавиться от впечатления, что эти термины были просто исполь­зованы авторами нового сочинения для перевода на китайскую иероглифику чуждых древнекитайской додаосской мысли идей, пришедших в Китай извне, из индо-иранской религиозно-куль­турной традиции. Метафизика даосов близка к ведической по многим пунктам. К уже сказанному можно добавить идею о первочастицах ци, кои­ми пронизано все в феноменальном мире: жизнь — комплекс ци, распад его — смерть. Тончайшие ци, цзин-ци, — наиболее дели­катное духовное начало в жизни, что опять-таки напоминает древ­неиндийские идеи о жизни как комплексе дхарм, распадающем­ся после смерти и воссоздающемся в новом сочетании после кар­мического перерождения. Трудно сказать, как именно, когда и каким образом могли проникнуть в позднечжоуский Китай тако­го рода основополагающие метафизические идеи, составившие фундамент китайского даосизма. Но о случайном сходстве здесь говорить трудно — слишком сложна та метафизика, которая вы­рабатывалась в древнеиндийской мысли не менее тысячелетия до того, как отголоски ее появились в китайском даосизме, вообще в Китае, где метафизических спекуляций ранее практически не 96 существовало, где проблемами натурфилософии и мистики мыс­лители в отличие от древнеиндийских не интересовались. Другой древнекитайский даосский трактат, «Чжуан-цзы», тоже составленный в III в. до н.э., заметно отличен от первого. Он наполнен не столько глубокими рассуждениями на метафизичес­кие темы, сколько интересными притчами, анекдотами, пара­доксами, короткими эссе, написанными хорошим литературным языком. В то же время по характеру философской мысли это со­чинение соответствует основным идеям «Дао-дэ цзина», почти не отступая от их канонического звучания. Собственно, именно Чжуан-цзы следовало бы считать основоположником древнеки­тайского даосизма. Он и только он один настаивал на том, что автором «Дао-дэ цзина» следует считать некоего никому не извест­ного Лао-цзы; который в притчах его трактата представлен ре­альной исторической личностью, — он будто бы даже поучает самого Конфуция, с усердием неофита старательно внимающего этим поучениям4 , как бы признавая несостоятельность собствен­ной доктрины. Метафизика «Чжуан-цзы» насыщена представле­ниями о первозданном Хаосе, о первичных He-Сущем и Сущем (Едином), которые породили все вещи феноменального мира, о Логосе-Слове как мистическом преломлении конфуцианско-шэньбухаевской идеи «выпрямления имен», наконец, о впечат­ляющем долголетии познавших смысл жизни и смерти мудрецов. Стоит заметить, что именно после появления трактата «Чжуан-цзы» принадлежавший известным авторам даосский трактат «Дао-дэ цзин» многие стали именовать просто «Лао-цзы». Но главным в древнекитайском даосизме как принципиаль­но новом течении философской мысли следует считать то, что он стал гимном нонконформизму в менталитете древних китай­цев, до того практически незнакомом с глубинами метафизи­ческих конструкций, с натурфилософскими построениями и мистическими рассуждениями о первозданном, о возникнове­нии жизни, о сущности смерти, о внефеноменальном мире Ве­ликого Дао и т.п. Такого рода новые идеи, вкупе с представле­ниями об инь—ян в их философской трактовке (до того эти тер­мины воспринимались как светлая и темная стороны горы) и тем более о первоэлементах у-син (пятиричные структуры были известны в Китае задолго до появления там идеи у-син, но опять-таки не были объектом сознательного и специального философ­ского осмысления), тоже следует считать одним из ответов на вызов эпохи. Даосский ответ, обогащенный заимствованными и хорошо усвоенными, основательно переработанными мощной ки­тайской традицией идеями, был призывом к резкому расшире­нию того познавательного эпистемологического инструментария, 4 – 5247 97 посредством которого можно и нужно было теперь осмысливать все усложнявшуюся интеллектуальную действительность поздне-чжоуского Китая. 4. ПОЛИТИЧЕСКАЯ БОРЬБА И ПОИСКИ ПУТЕЙ К ОБЪЕДИНЕНИЮ КИТАЯ Расцвет древнекитайской мысли, пришедшийся на VI—IV вв. до н.э., происходил на фоне быстрой трансформации не только структуры чжоуского Китая в период Чуньцю, но и политичес­кой ситуации в стране. Идея единства Поднебесной на основе гармонии и порядка все активнее разделялась большинством вы­дающихся умов периода Чжаньго и постепенно пробивала себе дорогу в реальной жизни. Уменьшалось число соперничавших друг с другом правителей. Все большей властью внутри своего госу­дарства пользовался каждый из них. На передний план в период Чжаньго выдвинулись считанные политические соперники: цар­ства Цинь, Чу, Ци. Чуть меньшими возможностями располагали Чжао, Вэй и Хань, возникшие на базе распавшегося в V в. до н.э. могущественного Цзинь, а также северное царство Янь. Време­нами, подобно метеорам, блистали южные У и Юэ. Окончатель­но приходили в упадок и постепенно поглощались крупными соседями прежде влиятельные государства, такие как Чжэн или Сун. Заметно уменьшившиеся в размерах домен Чжоу и царство Лу со своими привилегиями оставались полунезависимыми лишь на правах небольших анклавов. В целом же политическая борьба в период Чжаньго шла между Цинь, Чу и Ци, в качестве союзни­ков которых использовались бывшие цзиньские земли (Чжао, Вэй, Хань) и северное Янь. Поэтому специалисты часто говорят о «семи сильнейших» в Чжаньго. В недавнем прошлом полуварварское царство Цинь быстрыми темпами наверстывало упущенное, сохраняя в то же время свое преимущество — сильную власть правителя. В 384 г. до н.э. здесь было официально запрещено принесение в жертву людей для сопровождения умершего правителя — обычай, давно уже осуж­денный в государствах Чжунго. Строились и обносились стенами и рвами новые города. Велись активные и успешные войны с со­седями, прежде с могущественным царством Цзинь, а затем с тремя его преемниками. Для защиты от Цинь вэйцы выстроили даже земляную насыпь, своего рода стену. И тем не менее еще и в IV в. до н.э. Цинь продолжало рассматриваться в Чжунго как полуварварское государство, близкое по статусу к племенным образованиям ди или и. Ситуация заметно изменилась в годы правления Сяо-гуна /361—338). Вспомнив и возвеличив времена Му-гуна (659—621), впервые заявившего о могуществе Цинь и расширившего его вла­дения, Сяо-гун объявил своего рода конкурс на лучший план усиления мощи страны. На этот призыв отозвался вэйский ши Ян, который в 359 г.. до н.э. прибыл в Цинь и предложил провес­ти реформы, суть которых сводилась к поощрению земледель­ческих усилий внутри царства и к активной подготовке к войнам. Назначенный министром, Вэй Ян (Шан Ян) в качестве главно­го метода осуществления реформ выдвинул систему жестких обя­зательных регламентов, малейшее неподчинение которым влек­ло за собой суровые наказания, как экономические (семьям, не пожелавшим делиться и каждой семейной парой в отдельности возделывать свое поле, предстояло выплачивать увеличенный на­лог), так и административно-уголовные. Именно эта методика послужила причиной того, что реформаторы типа Шан Яна ста­ли именоваться легистами, т.е. сторонниками неукоснительного соблюдения закона, распоряжения властей. За два тура реформ, осуществленных с небольшим интерва­лом в 50-х гг. IV в. до н.э., Шан Ян сумел существенно ослабить семейные связи, сделав в принудительном порядке малую нук-леарную семью самостоятельной хозяйственной ячейкой и свя­зав группы (пятерки и десятки) таких заново созданных семей­ных дворов круговой порукой с обязательством слежки друг за другом и доноса по начальству в случае необходимости. Обшир­ные пустующие земли царства стали, кроме того, заселяться при­глашенными в Цинь на выгодных условиях колонистами. Лиц, не занятых в земледелии и не включенных в воинские подразделе­ния, подвергали преследованиям и облагали высокими налогами и повинностями. Шан Ян ввел в стране систему административ­ных рангов, высшие из которых даровались лишь за особые зас­луги. Только обладание достаточно высоким рангом давало право на замещение государственной должности и получение соответ­ствующих ей благ. Как правило, ранги давали имеющим воинс­кие заслуги, что поощряло рвение тех, кто стремился к военной службе. Что же касается торговцев и ремесленников, то наиболее богатые из них могли, как упоминалось, за очень высокую цену купить ранг, что ослабляло их экономический потенциал и соот­ветственно усиливало позиции казны. Всех недовольных реформами либо превращали в рабов, либо ссылали в отдаленные районы, где все та же всевидящая и всемогу­щая административная система, созданная усилиями Шан Яна, вынуждала их подчиниться. Страна была разделена на уезды, управ­лявшиеся назначенными из центра чиновниками. Бюрократия, тоже 99 жестко связанная круговой порукой, была надежным и послуш­ным орудием централизованной администрации. Многочисленность строгих предписаний и мелочная регламентация вели к тому, что люди боялись выйти за рамки дозволенного и молчаливо подчи­нялись власти. Ослабленный таким образом народ стал фунда­ментом силы государства Цинь. Никто не смел ослушаться ука­зов: даже когда наследник престола попытался было сделать это, его наказали, отрезав нос его воспитателю, что было неслыхан­ным оскорблением для будущего правителя царства. Реформы Шан Яна достаточно быстро дали заметный эффект. И хотя сам реформатор после смерти Сяо-гуна был четвертован оскорбленным им наследником, престиж Цинь в чжоуском Ки­тае сильно вырос. Армии его одерживали одну победу за другой, расширяя территорию царства за счет завоеваний. Сын Неба при­знал успехи Цинь, даровав в 343 г. до н.э. Сяо-гуну титул гегемо­на и прислав в 334 г. до н.э. его наследнику жертвенное мясо. Что касается этого наследника, то он в 324 г. до н.э. (правда, вслед за некоторыми другими правителями — Ци, Вэй, Хань) объявил себя ваном и тем самым сравнялся в титулатуре со своим чжоус-ким сюзереном. А его ближайший помощник Чжан И начал ак­тивно сколачивать коалицию царств, направленную против мо­гущественного южного Чу. Полуварварское южное Чу, правители которого раньше всех (с середины VII в. до н.э.) демонстративно начали именовать себя ванами, стало активно вмешиваться в дела Чжунго еще в период Чуньцю, причем эти контакты вели к энергичному проникнове­нию на юг многих элементов развивающихся на севере традиций. Их живыми носителями, в частности, нередко становились знат­ные беженцы, которых охотно и с почетом принимали в Чу. В период Чжаньго царство Чу стало одним из сильнейших и энер­гично расширяло свои владения за счет аннексии более слабых соседей, в том числе и в землях Чжунго (царство Чэнь и др.). Укреплению Чу во многом способствовали реформы легиста У Ци (У-цзы), ослабившие позиции аристократии и усилившие власть правителя. Именно Чу поддержало инициативу Су Циня, направленную на сколачивание блока царств по вертикали — против Цинь. Эта идея была призвана нейтрализовать замысел Цинь и его министра Чжан И создать блок царств по горизонта­ли — против южного Чу. Стоит также особо отметить, что южное Чу во многом отлича­лось от царств, расположенных к северу от него (Чжунго), где в период Чжаньго достаточно широко распространилось конфуци­анство, ставшее основой древнекитайского менталитета. Отличия сводились не столько к относительной слабости конфуцианства на юге, сколько главным образом к тому, что именно здесь, в 100 Чу, были наиболее распространены даосские идеи, явственно про­тивостоявшие северокитайским. Точных данных на этот счет очень мало, но многие косвенные свидетельства позволяют полагать, что именно южным путем, через Чу, видимо, и проникали в Китай те протодаосские настроения, истоки которых можно встретить в древней индо-иранской мысли. Впрочем, само полуварварское Чу в период Чжаньго было еще недостаточно развитым для того, что­бы синтезировать протодаосские идеи с традиционно китайски­ми. Это было сделано, скорее всего, в другом царстве, в Ци, бли­жайшем соседе Чу в приморских районах Восточного Китая. Царство Ци было, как уже упоминалось, одним из наиболее развитых в чжоуском Китае, что наглядно проявилось еще во вре­мена Хуань-гуна и Гуань Чжуна. Позже роль Ци стала менее зна­чительной. Однако в период Чжаньго это царство опять стало од­ним из сильнейших и наиболее процветающих, а столица Ци, город Линьцзы, — едва ли не крупнейшим в стране. После того как в 386 г. до н.э. Тянь Хэ, всесильный сановник Ци из рода Чэнь, сыном Неба и другими чжухоу был признан легитимным правителем царства, Ци под властью новой династии Тянь не толь­ко резко активизировало свою политику, активно вмешиваясь в политические интриги и искусно лавируя между Цинь и Чу с уме­лым использованием при этом поддержки других царств Чжунго, но и стало привлекать к себе лучшие умы всего чжоуского Китая. Именно в столице Ци, близ ворот Цзи, была создана во вто­рой половине IV в. до н.э. своеобразная академия Цзися, куда приглашались все известные китайские мыслители, получавшие от правителей Ци звание дафу и соответствующее содержание. В числе таких ученых, как постоянно живших в Цзися, так и посе­щавших академию, были представители всех направлений чжоу-ской мысли. Но более всего Цзися было центром даосизма и близ­ких к нему идейных течений, адепты которых появлялись здесь, видимо, преимущественно с юга, из Чу. Скорее всего, именно таким путем в академию прибыл такой известный ученый, как Цзоу Янь, одна из наиболее загадочных фигур философии периода Чжаньго. Именно ему приписывается философская разработка идей о пяти первоэлементах (у-син) и об инь—ян. Кроме того, Цзоу Янь первым в Китае стал настаивать на том, что чжоуский Китай (Поднебесная) — это лишь девятая часть одного из девяти континентов, т.е. небольшой регион мира. Оригинальные взгляды Цзоу Яня в аутентичных текстах не сохранились. Однако сам факт существования и разработки высказанных им идей позволяет предпо­ложить, что они, как упоминалось, были стимулированы внеш­ними влияниями со стороны индо-иранского мира и что эти вли­яния проникали в Цзися через юг, долгим путем с запада на восток по обширным землям Чу. 101 Богатое Ци, аннексировав ряд соседних государств, включая Сун, стало в III в. до н.э. одним из сильнейших в чжоуском Китае и одно время даже соперничало с Цинь в борьбе за звание ди (император), от которого, впрочем, в то время (начало III в. до н.э.) оба царства благоразумно отказались. Ци, как известно, пос­ледним пало в 221 г. до н.э. в борьбе с Цинь за гегемонию в чжоу-ском Китае. Что касается трех царств, возникших на развалинах огромного Цзинь, то все они тоже играли заметную роль в борьбе сильней­ших в Чжаньго. С именем Улин-вана связано усиление северного Чжао в конце IV в. до н.э. и включение в состав войска конниц^:, с которой до тех пор китайцы не б^зли знаком^:. Вэйский Вэнь-хоу прославился своей мудростью на рубеже IV—III вв., хотя после его смерти этр не слишком способствовало укреплению Вэй, Южная часть Цзинь, Хань, присоединив царство Чжэн, укрепи­ла свои позиции. Однако все три б^твшие части Цзинь, действуя об^хчно сообща, не могли стать достойн^тм соперником того же Цинь — чаще они использовались Ци, дабы сплотить государства Чжунго против полуварварского напористого царства. Царство Янь стало процветающим и богат^1м лишь в iii в. до н.э., когда соотношение сил в чжоуском Китае в основном уже сложилось. Борьба с соседним на юге Ци не была в пользу Янь, как и не принесли большого успеха временные союзы и тем бо­лее конфликты с другими соседями, прежде всего из числа на­следников Цзинь. В целом следует заметить, что из царств Чжун-го лишь Ци сохранило силу и влияние, тогда как остальные чаще терпели поражения, чем добивались успеха. Борьба в период Чжаньго, жестокая и кровопролитная, когда число убитых в сра­жениях и казненных пленных исчислялось десятками, а порой и сотнями тысяч (особенно прославились жестокостью войска Цинь), была в основном в пользу полуварварских еще вчера го-, сударств. Почему же? Уже шла речь о том, что в конце Чуньцю в чжоуском Китае (как в рамках Чжунго, так и на периферии) возникли две раз­личные модели развития. В период Чжаньго спецификой царств Чжунго оказалось сближение обеих моделей, т.е. в конечном сче­те смягчение жестких волевых операций реформаторов общеува­жаемой традицией, стократ усиленной после ее разработки Кон­фуцием и его последователями. Эта начальная стадия д^ительно-го для всего чжоуского Китая процесса синтеза обеих моделей проявила себя в рамках царств Чжунго тем, что, воспетая кон­фуцианцами традиция, явственно довлела над умами, домини­ровала и в менталитете, и в соответствующих ему акциях. Это и была та цивилизованность в лучшем смысле этого слова, которая, прежде всего в глазах самих жителей Чжунго, всегда отличала их 102 не только от дальних варваров, но и от ближайших полуварварс­ких соотечественников-соседей, прежде всего от Цинь и Чу. Что же касается Цинь и Чу, то там легизм как жесткая поли­тика силовых реформ был воспринят в его обнаженной, практи­чески почти ничем не облагороженной форме. Это способствова­ло последовательности проведения и результативности реформ как таковых, особенно в постшанъяновском Цинь, а также яви­лось причиной той жесткости силовых методов, которые, будучи рождены и благословлены жестким легизмом, стали нормой во взаимоотношениях этих государств с их противниками. Существен­но добавить, что высшие авторитеты в сфере древнекитайского военного дела Сунь-цзы и У-цзы (У Ци), уроженцы развитых царств Чжунго, лучше всего сумели применить свои способнос­ти вне Чжунго. Для Суня, согласно традиции, это была служба в царстве У, а для У Ци — в Чу (военные успехи У Ци в Вэй не принесли ему желанной власти и вынудили бежать в Чу). Как бы то ни было, но мощь Цинь и Чу неуклонно рослa, причем этот рост был связан не только с военным могуществом, но и с внутренней трансформацией. Особенно очевидным это было для сильнейшего из них — Цинь. Первым из знаменитых древне­китайских мыслителей, кто вынужден был признать это и сде­лать соответствующие выводы, оказался Сюнь-цзы, виднейший древнекитайский конфуцианец. Сюнь-цзы (313—238 гг. до н.э.), как и его старший современник Мэн-цзы (372-287 гг. до н.э.), принадлежали к числу интеллек­туальной элиты Чжаньго. Оба бы­вали в академии Цзися, но в раз­ное время, едва ли встречаясь (Сюнь-цзы был слишком молод, когда маститый и всеми признан-' ный мудрец Мэн-цзы уже умер). Но судьба распорядилась так, что именно они оказались во главе двух наиболее влиятельных и при­том весьма различных направле­ний конфуцианства. Мэн-цзы, как и его великий предшествен- ник Конфуций, был ортодоксом, Мэн-цзы чьи возвышенные идеалы не до­пускали компромиссов. Считая, что «изречения Ян Чжу и Мо Ди заполонили Поднебесную», Мэн-цзы видел свой долг в том, что­бы восстановить и приумножить престиж потускневшего было 103 на фоне новых доктрин конфуцианства. И он многое сделал для этого, приняв вызов вновь сформировавшихся идеологических концепций, будь 'то цинизм" Яна, экстремизм Мо или даосские идеи о наполняющих Вселенную микрочастицах ци. Развивая идеи Конфуция, Мэн-цзы вновь подчеркнул, что общество состоит из трудяцихся низов и управляющих верхов, причем верхи существуют ради блага низов и всегда должны пом­нить об этом. Мэн-цзы воспел доброту натуры человека. По его мнению, люди становятся злыми от тяжелых условий бытия, и причины тому социальные. Он упрекал всех современных ему пра­вителей в том, что они далеки от идеала, а в качестве идеала предложил упоминавшуюся уже систему цзин тянъ. Эту форму труда, владения землей и налогообложения Мэн-цЗы считал оп­тимальной. Он охотно делился своей мудростью с приглашавши­ми его правителями и брал за это щедрые дары, высоко свои знания. Но, подобно Конфуцию, реальной властью цзы не обладал. Если Мэн-цзы стоял за чистоту конфуцианства и противопо­ставлял это учение всем новым, то Сюнь-цзы в отличие от него способствовал тому, чтобы учение Конфуция перестало быть толь­ко благородной нравственной нормой и стало бы чем-то боль­шим для мятущейся в поисках гармонии и высшего порядка ог­ромной страны. Сюнь-цзы считается реалистом. В молодости по­сетив царство Цинь (он б^хл родом из Чжао), наблюдательный философ был поражен тем эффектом, который дали реформы Шан Яна. На него произвели большое впечатление и процвета­ние страны, и господствовавшиев Цинь порядок и дисциплина. Считая вопреки Мэн-цзы, что человек по натуре порочен и лишь правильное воспитание способно сделать его нравственным, Сюнь-цзы с сочувствием воспринял некоторые легистские идеи, способствовавшие «правильному воспитанию» в его понимании. Оставаясь, как и все конфуцианцы, горячим сторонником само­усовершенствования человека, он счел по меньшей мере неко­торые методы из арсенала легизма заслуживающими внимания для реализации такого рода самоусовершенствования. Будучи прагматиком и в отличие от Мэн-цзы стремясь при­дать такой же оттенок конфуцианству в целом, Сюнь-цзы не оста­новился перед тем, чтобы переинтерпретировать традиционный облик Конфуция, приписав ему казнь некого шао-чжэна Мао во времена, когда Конфуций будто бы был министром в Лу. Приме­чательно, что Мао был казнен не за какие-либо серьезные (уго­ловные) преступления, а лишь за то, что своими речами смущал народ. Иными словами, Сюнь-цзы пытался представить Конфу­ция не просто гонителем инакомыслящих, но кем-то вроде ми-нистра-легиста, борющегося за послушание, дисциплину, поряря- 104 док, точное выполнение предписаний начальства с жестоким наказанием за непослушание. Нельзя сказать, что вся мудрость и деятельность Сюнь-цзы сво­дились лишь к этому. Он был глубоким и незаурядным мыслите­лем, немало внесшим в конфуцианство и в древнекитайскую мысль в целом. Однако стремление к рационалистическому синтезу клас­сического (и явно утопического — особенно в представлении Сюнь-цзы) конфуцианства с добивающимся реальных успехов и в конечном счете по ряду позиций сходным с ним легизмом ста­ло главным в его учении. Далеко не случайно оба знаменитых уче­ника Сюнь-цзы, философ Хань Фэй-цзы и министр Ли Сы, стали соответственно великими теоретиком и практиком именно легиз-ма, практически уже вовсе отбросив конфуцианский камуфляж. Поворот в идеях, совершенный влиятельным конфуцианцем Сюнь-цзы, — очень важный шаг на пути великого синтеза идей, под знаком которого прошла почти вся вторая половина I тыс. до н.э. в Китае. Именно этот путь б^гл доминантой периода Чжаньго. И хотя Чу и Цинь отличались от большинства царств Чжунго в первую очередь тем, что в них меньшую роль играла конфуциан­ская традиция, именно они внесли свой весомый вклад в фор­мирование древнекитайской позднечжоуской цивилизации. Вклад Чу проявился в форме обогащенного даосизмом менталитета с его интравертной погруженностью индивида в мировоззренчес­кие проблемы (в чем-то близкие к классическим индийским), склонностью к мифопоэтической лирике (первый поэт, заявив­ший себя как авторская личность, Цюй Юань, был родом из Чу) и заметным стремлением сблизиться с высокой культурой конфуцианского Чжунго. Что же касается Цинь, то здесь возник собственный вариант синтеза конфуцианства и легизма, кото­рый был реализован при дворе известного богатого купца Люй Бувэя и обрел форму энциклопедии Люй-ши чуньцю. Правда, в самом Цинь существовали, видимо, разные точки зрения на то, каким должно быть упомянутому синтезу и следует ли ему вообще быть в этом царстве. Ведь тот факт, что при дворе Люй Бувэя собирались (как то было и в циской академии Цзися, с которой Люй очевидно соперничал) десятки и сотни выдающихся умов Китая, мыслителей разных школ, авторов будущей энцик­лопедической сводки, сам по себе может рассматриваться лишь как тенденция, пусть даже назревшая и закономерная. Хорошо известно, однако, что этой тенденции противостояла другая, отстаивавшая классический легизм как систему администрации в ее наиболее жестком шанъяновском стиле. Вообще проблемы администрации в рамках столь желанного царства высшей гармонии и образцового порядка становились в конце Чжаньго все более актуальными и жизненно важными. 105 Мыслители разных школ так или иначе затрагивали их в своих рассуждениях, однако наиболее полные и завершенные конст­рукции были предложены конфуцианцами и легистами, причем эти предложения гармонично вписывались в те модели с их ос­новными целями и установками, о которых уже шла речь. Чжоу-луская конфуцианская идеальная конструкция Подне­бесной была впечатляюще отражена в капитальном трактате «Чжоули», написанном примерно в III в. до н.э. В этом умело со­ставленном и тщательно систематизированном тексте оказалась в мельчайших деталях воплощена идеальная схема гигантской го­сударственной машины, которая несколькими веками раньше лишь в общих чертах б^хла намечена в материалах «Шуцзина», повествовавших о золотом веке Яо, Шуня и Юя. В «Чжоули» дано описание гигантского централизованного административного ап­парата, необходимого для управления империей. Аппарат состо­ит из шести министерств — Неба во главе с да-цзаем, Земли во главе с да-сыту, церемоний во главе с да-цзунбо, войны во главе с да-сыма, наказаний во главе с да-сыкоу и общественных работ (описание этого последнего в тексте отсутствует и замещено раз­делом «Као-гун цзи», в котором подробно рассказано о ремеслах и ремесленниках). В каждой из глав, характеризующих то или иное министерство, подробнейшим образом, с учетом иерархического соподчинения и ранга, обрисована номенклатура ведомств и служб, скрупулезно описаны регламент и сферы деятельности каждого из чиновников всех Звеньев управления. В многочисленных пояснениях и коммен­тариях содержится немало интереснейших подробностей о функ­циях и обязанностях чиновников аппарата администрации. Так, например, в министерстве Земли в их число входит забота о крес­тьянских наделах, о поддержании должных отношений между людь­ми, включая обеспечение вдов и сирот, стариков и неимущих. Здесь же упоминается о необходимости вести регистрацию земли и на­селения, определять нормативы повинностей, следить за состоя­нием дорог и гостиниц при них и даже заботиться о том, чтобы мужчины и женщины вовремя вступали в брак. Чиновники этого министерства были обязаны руководить ре­месленниками и торговцами, поддерживать порядок на рынках, следить за мерами, монетами, ценами и пошлинами, качеством товаров и перемещениями торговцев. Особая категория админис­траторов призвана была ведать лесами, водами, горами, озера­ми, парками, металлами и минералами, охотой и заготовкой рогов, клыков и перьев. Служителям амбаров следовало заботиться о семенах и страховом фонде зерна для убогих и нищих. Анало­гичным образом выглядели в трактате и описания функций чи­новников других министерств. 106 Феномен трактата Чжоули давно уже находится в центре вни­мания специалистов. Дело в том, что его текст составлен таким образом, будто все описанное в нем некогда реально существо­вало, т.е. являет собой ту структуру золотого река прошлого, ко­торую нерадивым потомкам ныне следует вспомнить и восстано­вить ради их же блага. На" деле же «Чжоули» является идеальной схемой, в которую ее авторы вложили (кое в чем опираясь на действительно существовавшие в различных царствах или в аппа­рате управления времен Западного Чжоу нормы администрации, включая номенклатуру чиновников, а кое-что сочинив заново) свое представление о том, как должна выглядеть Поднебесная и как следует ею управлять. Трактат в этом смысле является тем самым ответом на вызов времени, который формулировался кон­фуцианцами на протяжении почти трех веков, от Конфуция до Сюнь-цзы. Суть этого ответа сводилась к тому, что централизо­ванная империя должна быть единым цельным социально.-поли-тическим организмом, в котором все тщательно пригнано, нич­то не опущено, а генеральной основой, своего рода костяком является стройная чиновничье-бюрократическая конструкция. Составление трактата «Чжоули» означало не только то, что конфуцианский ответ на вызов эпохи был окончательно сфор­мулирован, но также и то, что сторонники этой модели имеют достаточный интеллектуальный потенциал и поддержку в обще­стве для того, чтобы попытаться реализовать их проект. Однако слабооть и проекта, и его составителей и сторонников была в отсутствии серьезной политической основы. И домен Чжоу, и царство Лу и некоторые другие примыкавшие к ним государства, характеризовавшиеся сильными и влиятельными конфуцианскими традициями, не были в числе тех, на чьей стороне в конце Чжань-го б^1ла сила. А политическая и военная сила в ту пору оказалась на стороне тех крупных царств, где давно уже пользовалась пред­почтением иная, легистская в своей основе, модель Поднебес­ной. Восходящая к циско-цзиньской модели реформ, она сильно трансформировалась после реформ Шан Яна в Цинь и в конце IV и тем более в III в. до н.э. практически уже стала именно циньс-кой легистской моделью чиновничье-бюрократического государства. Этому способствовали и те серьезные стадиально-структурные изменения, которые с особой силой проявили себя в конце перио­да Чжаньго. Прежде всего, в позднечжоуском Китае на смену ран­ним государствам пришли государства вполне развитые. Специфи­ческим отличием развитых государств от ранних, если следовать привычной схеме этапов политогенеза, является формирование та­ких важных институтов; как система принуждения, опирающаяся на жесткий регламент (закон), а также появление в качестве итога приватизации развитой системы рьшочно-частнособственнических 107 отношений. То и другое вполне проявило себя в царствах времен Чжаньго с их большими городами, развитыми ремеслом и тор­говлей, рыночными связями и в то же время с мощной силовой структурой, призванной контролировать и ограничивать потен­ции частных собственников и рынка. Именно этот последний момент важно особо подчеркнуть, так как в нем отражаются принципиальные различия между класси­ческим традиционным Востоком, в нашем случае представлен­ным позднечжоуским Китаем, и античной Европой, первые по­лисы которой появились незадолго до начала периода Чжаньго. Если для европейского пути развития с появления эллинских полисов основой структуры стали рыночно-частнособственничес-кие отношения, на страже которых стояло само гражданское об­щество полисов, выработавшее необходимые для защиты граж­дан и собственников институты власти (демократия с ее слож­ными процедурами) и правовой защиты, то для восточного пути всегда была характерна структура командно-административно-распределительного типа. Разумеется, рынок, строго контроли­руемый властью, был необходим и для традиционного Востока с его развитыми государствами. Будучи не в состоянии обойтись без него (он играет роль кровеносной системы в развитом орга­низме) и обогащаясь, стабилизируясь за его счет, командно-рас­пределительная структура тем не менее всегда оставалась на Вос­токе господствующей. Это проявлялось как в полном ее произволе по отношению к подданным (граждан традиционный Восток не знал, а поддан­ные официально никогда не имели тех льгот, привилегий и га­рантий для индивида-собственника, которые были основой струк­туры античного типа), так и в декларируемых ею принципах (го­сударство превыше всего или, по Шан Яну, слабый народ — сильное государство), не говоря уже о сложившихся стереотипах поведения самого общества. Известно, например, что в истории Китая в нередкие для нее моменты децентрализации и деструкции частные собственники первыми гибли под ударами разъяренной толпы восставших обездоленных крестьян, которые видели своих врагов прежде всего в нерадивых чиновниках и богачах, винов­ных в кризисе. Известно и то, что спокойно чувствовали себя богатые собственники только под защитой сильного государства и в периоды стабильности и процветания. Из этого следует, что частные собственники на Востоке, в частности в Китае, не толь­ко были лишены прав и гарантий, но и сами были заинтересова­ны в существовании ограничивавшей их возможности и жестко их контролировавшей сильной власти. Формирование именно такого рода взаимоотношений между частными собственниками и укреплявшей свои позиции центра- 108 лизованной властью как раз и приходится на период Чжаньго, в основном на вторую его половину. Этот процесс наиболее нагляд­но демонстрируется успехами царства Цинь в связи с реформами Шан Яна. Но так или иначе — он был характерным и для всех остальных царств, для всего позднечжоуского Китая. За два с не­большим века периода Чжаньго чжоубкий Китай изменился в этом смысле весьма существенно, кое в чем до неузнаваемости. Вспом­ним, что в начале его еще агонизировала удельная система, прак­тически отсутствовал рынок, лишь зарождались частная собствен­ность и товарно-денежные связи, трлько-только появилось же­лезо, и с его широким распространением стали ощущаться преимущества железного века. Правда, уже сказал свое веское слово Конфуций, начались заметные перемены в менталитете общества. Но, как бы то ни было, именно за первые два века после Конфу­ция, в период Чжаньго, Китай сумел добиться очень многого. Рухнула прежняя замкнутость. Конечно, войн в период Чжаньго было не меньше, чем в Чуньцю, но они не мешали экономичес­кому развитию, расцвету городов с их ремеслами и торговлей, деньгами и рынками. Распространение достижений железного века, и в частности новых орудий труда, способствовало разви­тию ирригации и дало сильный толчок экономическому росту деревни. Явно запоздавший в чжоуском Китае процесс привати­зации шел бурными темпами и не мог не коснуться крестьян­ства, связав его с городским рынком. Рос объем производства, быстро увеличивалось народонаселение, что способствовало ус­коренному освоению пустовавших прежде территорий. Дал за­метный результат давно уже протекавший, но резко убыстрив­шийся именно в Чжаньго процесс адаптации варварских и полу­варварских государственных образований. Источники времен Чжаньго уже практически не упоминают о жунах и ди на собствен­но китайской территории, — жуны, ди, даже южные хуайские и были в большинстве своем китаизированы и стали интегральной частью Поднебесной. Невиданного расцвета достигла в Чжаньго древнекитайская мысль со всеми ее «ста школами». Спецификой философских по­исков стало явно выраженное стремление направить основные интеллектуальные усилия на то, чтобы выработать приемлемую для большинства формулу государства и общества гармонии и порядка. И если некоторые направления мысли уходили в сторо­ну от целенаправленного поиска, как это имело место в случае с даосизмом, то такого рода исключения лишь подтверждали пра­вило. Правило же сводилось к тому, что в период Чжаньго, как и до него, в центре внимания духовной культуры Китая были устремления к социальному и политическому совершенствова­нию. Устремления подобного рода опирались на жесткую норму, 109 ритуальную этику и формализованный церемониал, но не на ре­лигию, тем более не на развитую религиозную систему, которой в чжоуском Китае фактически не существовало. Период Чжаньго был отмечен ярким расцветом и художествен­ной культуры. Совершенствовались музыка и музыкальные инст­рументы, что было не только тесно связано с потребностями развивавшегося ритуального церемониала, но стимулировалось также и развитием гражданской поэзии и песенной лирики, вершиной которой следует считать элегии первого китайского поэта Цюй Юаня (до него поэзия была представлена лишь безымянными стихами, одами и гимнами «Шицзина»). Делали первые, но впе­чатляющие шаги живопись (рисунки на шелке и т.п.) и скульп­тура, развивалось искусство каллиграфии. Большие успехи б^хли достигнуты в городской и особенно дворцовой архитектуре. Имен­но в Чжаньго расцвело искусство книгописания и книгоделания — первые китайские книги являли собой связки длинных бамбуко­вых планок (на каждой планке — вертикальная строка или пара строк иероглифов), причем объемистая книга требовала для ее перемещения чуть ли не целую телегу. Все эти крупные и в основе своей благотворные для Китая перемены и процессы протекали, однако, на фоне постоянных и жестоких войн. Эти войны теперь уже опирались на строгие пра­вила военного искусства, детально разработанные выдающимися воинами-профессионалами и запечатленные в специальных трак­татах, которые до наших дней высоко ценятся и тщательно изу­чаются в военных академиях. Лейтмотив этих трактатов, прежде всего «Сунь-цзы» и «У-цзы», сводится к тому, что война — это не преодоление противника грубой силой, но высокое искусство тактики, маневра, хитрости и обмана, базирующееся на хоро­шем знании состояния дел в лагере противника (здесь важную роль должны были играть шпионы), на учете психологии, мо­рального духа армии и т.д. и т.п. Разумеется, не всегда все эти тонкости использовались в пер­манентных и крупномасштабных войнах, которьк было в период Чжаньго, как уже говорилось, великое множество. Но они, как и все перемены, сказались на характере войн. Правда, из источни­ков далеко не всегда ясно, насколько удачно был использован тактический маневр, но зато они наглядно показывают, сколь часто и как безжалостно расправлялись с побежденными, унич­тожая их десятками, а то и сотнями тысяч (чего не было в войнах периода Чуньцю). Лидировало же в такого рода истребительных войнах царство Цинь. Глава IV СОЗДАНИЕ КИТАЙСКОЙ ИМПЕРИИ ДИНАСТИИ ЦИНЬ И ХАНЬ 1. ВОЗНИКНОВЕНИЕ И КРАХ ИМПЕРИИ ЦИНЬ Именно теперь, в конце длительной эпохи Чжоу, на заклю­чительном этапе периода Чжаньго в Поднебесной (конкретные очертания которой к этому времени практически слились с Чжун-го, ибо принципиальная разница между цивилизованными сре­динными царствами и полуварварской периферией в основном исчезла) начали вырисовываться контуры единой империи. Эту империю, формирование фундамента которой заняло почти ты­сячу лет, нельзя назвать скороспелой. Напротив, основные ее ме­ханизмы и детали были тщательно продуманы и в своей сово­купности почти идеально соответствовали как полуутопическим проектам поколений мудрецов-реформаторов, так и некоторым генеральным социологическим закономерностям политогенеза. Речь идет в первую очередь о том, что, если вспомнить теории «азиатского» (государственного) способа производства, — перед нами на глазах складывающаяся гигантская машина хорошо про­думанной бюрократической администрации в рамках все увели­чивающейся за счет завоеваний империи. Опирающийся на прин­ципы власти-собственности и централизованной редистрибуции аппарат бюрократической администрации этой империи уже готов был взять в свои руки все рычаги абсолютной власти. Но как этими рычагами распорядиться? И именно здесь столкнулись две параллельно совершенствовавшиеся модели древнекитайско­го общества. Сразу стоит заметить, что многое в этих моделях было одно­типным и достаточно адекватно отражало реалии позднечжоус-кого Китая. Для обеих была характерна концентрация власти в руках правящих верхов, используя привычные марксистские тер­мины, — государства-класса, который твердо стоял надо всем остальным обществом, намереваясь управлять им в его же соб­ственных (но прежде всего, конечно, в своих) интересах. Вопрос был лишь в том, как управлять. И в этом пункте словесные спо­ры помочь не могли. Решить проблему могла только практика исторического процесса. Практика же вначале явно была на сто­роне силы, легистского кнута в рамках циньской модели. 111 Именно военные успехи Цинь положили начало превосходству этого царства над другими. Возрастание его военной мощи восхо­дит к реформам Шан Яна, смысл и цель которых как раз и своди­лись к тому, чтобы за счет усиления жесткой административно-бюрократической власти и предоставления льгот земледельцам соз­дать; условия для военно-политической экспансии. Результаты реформ (которые столь поразили посетившего Цинь в начале III в. до н.э. Сюнь-цзы) сказались на военн^хх успехах. Наибольшие дос­тижения в этом плане связаны с полководцем Бай Ци, который в середине III в. до н.э. одержал над соседними царствами ряд реша­ющих побед,, завершившихся неслыханными жестокостями. Так, например, после сражения под Чанпином в 260 г. до н.э. все четы­реста тысяч воинов царства Чжао были казнены (цифра столь не­вероятна, что подчас ставится исследователями под сомнение). Успехи Цинь, как упоминалось, нвызвали отчаянную попыт­ку уцелевших царств создать коалицию, вертикаль — цзун (вклю­чающую все царства от северного Янь до южного Чу), против ' западного Цинь. Коалицию поддер- жал и дом Чжоу. Но было уже позд­но. Противники Цинь один за дру­гим терпели поражение. Рухнул и дом Чжоу, а девять треножников— символ власти сына Неба — пере­шли к Цинь. Уже в 253 г. до н.э. имен­но циньский ван вместо чжоуского сына Неба принес в своей столице очередную официальную жертву в честь небесного Шанди. На этом, собственно, формально и кончилась эпоха Чжоу. Однако завершающие удары, окончательно сокрушившие соперников Цинь в борьбе за импе­ Цинь Ши-хуанди рию, пришлись на последующие десятилетия и были связаны с име­нем и деятельностью последнего правителя царства Ин Чжэна, будущего императора Цинь Ши-хуанди (259—210 гг. до н.э.). Став у власти в 246 г. до н.э. в 13-летнем возрасте, он вначале опирался на помощь главного министра Люй Бувэя (Сыма Цянь приводит легенду, согласно которой Ин Чжэн был сыном на­ложницы, подаренной его отцу этим Люем, делая намек на со­мнительное происхождение императора), но затем решительно отстранил его от должности и назначил на нее легиста Ли Сы, уже упоминавшегося ученика Сюнь-цзы. Ли Сы оказывал боль­шое влияние на молодого правителя, и некоторые специалисты 112 не без основания считают, что именно его, а не Ин Чжэна сле­дует считать подлинным создателем империи Цинь. Судя по имеющимся данным, Ли Сы был решителен и жес­ток. Он оклеветал своего талантливого соученика Хань Фэй-цзы, блестящего теоретика позднего легизма, которому явно завидо­вал, и тем самым довел его до гибели (впоследствии, прочитав сочинения Ханя, Ин Чжэн сожалел, что заключил его в тюрьму, где тот, по преданию, принял яд, полученный от Ли Сы). Ин Чжэн и Ли Сы продолжили успешные войны с соперни­ками на востоке. В 230 г. до н.э. б^хло уничтожено царство Хань, в 225 г. — Вэй, в 223 г. — Чу, в 222 г. — Чжао и Янь, а в 221 г. — Ци. После этого вся Поднебесная оказалась в руках Ин Чжэна. Он основал новую династию Цинь и стал именовать себя первым ее правителем (Ши-хуанди, Первый священный император). Соб­ственно, именно этот 221 год до н.э. и поставил точку на перио­де Чжаньго с его соперничеством царств и кровопролитными войнами. Естественно, что перед новым императором сразу же стал вопрос, как управлять добытой им в боях империей. По совету Ли Сы Ши-хуанди решительно отверг идею созда­ния уделов для своих близких, на чем настаивали советники, ува­жавшие традицию. И это легко было понять — удельная система вполне доказала свою деструктивность в периоды Западного Чжоу и Чуньцю, так что возрождать ее при стремлении к жесткой цент­рализации не было ни смысла, ни необходимости. Что же касает­ся традиций, то Ши-хуан готов был пренебречь ею. Взамен им­ператор создал стройную апробированную шанъяновским легиз-мом систему централизованной администрации. Он ликвидировал привилегии наследственной знати, насильственно переместив около 120 тыс. ее семей из всех царств чжоуского Китая в свою новую столицу с тем, чтобы оторвать аристократов и потомков прежних правителей от родных мест, лишить связи с бывшими подданными и тем ослабить этот наиболее опасный для его влас­ти социальный слой. Вся империя, была разделена на 36 крупных областей, границы которых не совпадали с очертаниями прежних царств и княжеств, а во главе этих областей были поставлены губернаторы — цзюныиоу. Области в свою очередь б^хли поделены на уезды (сянь) во главе с уездными начальниками, сяньлинами й сяньчжанами, а уезды — на волости (сяк), состоявшие из мелких административных образований — типов, по десятку деревенек-общин ли в каждом из них. Все должностные лица империи, будь то чиновники на уров­не тинов, сянов, сяней или цзюней, работники центральных ве­домств или цензората-прокуратуры, имели соответствующие административные ранги, свидетельствующие о месте и статусе 113 их обладателя. Если низшие из этих рангов могли иметь обычные простолюдины, то средние, начиная с 8-го, принадлежали толь­ко чиновникам, получавшим за свою службу жалованье из казны, а высшие (19 и 20-й ранги имели считанные единицы) предпола­гали даже право на кормление. Прокуроры в этой системе админи­страции обладали особым статусом и исключительными полномо­чиями. Они б^гли своего рода личными представителями императо­ра, обязанными внимательно следить и правдиво докладывать ему обо всем, что происходит в стране. Тем самым система шанъянов-ских доносов была реализована в общегосударственном масштабе. Впрочем, вне зависимости от государева ока вся масса чиновни­чества была по шанъяновским же рецептам повязана круговой порукой с взаимной слежкой и наказанием за недонесение, с от­ветственностью поручителей за их провинившихся протеже. В империи были отменены административные распоряжения и указы, действовавшие до того во всех царствах и княжествах, а взамен было введено новое жесткое законодательство. Суть этого законодательства (опять-таки по-шанъяновски до предела эле­ментарная) сводилась к беспрекословному подчинению распо­ряжениям начальства под страхом суровых наказаний за малей­шую провинность. Была введена новая система мер и весов, уни­фицированы денежные единицы (главной из них стала круглая медная монета с квадратным вырезом и именем правящего им­ператора на лицевой стороне, сохранившаяся с тех пор до XX в.), меры длины (полуверста — ли) и площади (му). Вместо услож­ненного чжоуского письма б^хло введено упрощенное (лишу), в основных своих параметрах сохранившееся до XX в. Весь административный аппарат страны, призванный следить за проведением в жизнь нововведений и осуществлять управле­ние на всех уровнях, имел ряд важных привилегий, в частности освобождался от налогов и повинностей и хорошо оплачивался. Для лучшего контроля за ним была введена двойная система под­чинения: чиновники на местах подчинялись как начальникам более крупных территориально-административных объединений, в которые они были включены, так и министрам и чиновникам соответствующих центральных ведомств, с требованиями кото­рых они обязаны были считаться (как, впрочем, и с требования­ми и указаниями цензоров-прокуроров). Военные подразделения также были включены в общую административную схему и ли­шены обособленности, которая могла бы излишне усилить власть их руководителей. Стоит заметить, что сразу же после создания империи Ши-хуанди приказал собрать во всех царствах оружие (имелось в виду оружие из бронзы, лучшее из того, чем обладали армии) и свезти его в столицу, где из него были отлиты колокола 114 и массивные статуи. Жест этот, несомненно, имел символичес­кий характер, ибо вообще-то император придавал оружию, как и армии, огромное значение. Следуя легистским нормам, Цинь Ши-хуан поощрял земле­дельческие занятия. Все крестьяне империи получили наделы зем­ли, налоги и повинности были достаточно умеренными, во вся­ком случае на первых порах, а земледельцы имели даже право, как уже упоминалось, на административные ранги — это придава­ло им престиж, вызывало уважение со стороны односельчан, а также давало шанс при выборах на должность старейшин (сань-лао) и т.п. Ремесла и торговля, имевшие уже в основном частный ха­рактер, хотя и продолжавшие обслуживать потребности двора и казны, не пользовались открытой поддержкой властей. Однако их и не преследовали, как к тому в свое время призывал Шан Ян. Напротив, наиболее богатые из ремесленников и торговцев мог­ли стать откупщиками, налаживать производство руды, соли или вина, правда, под контролем властей. Контролировались и цены на важнейшие продукты питания, прежде всего на зерно. Была создана сеть государственных мастерских, куда отбирались для выполнения трудовых повинностей на определенный срок луч­шие мастеровые, умевшие изготовлять оружие или иные высоко­качественные изделия, необходимые для все расширявшихся пре­стижных потребностей верхов. В рудниках, на строительстве дорог и иных тяжелых работах, включая строительство столицы с ее сотнями роскошных двор­цов и мавзолеем для императора, а также на сооружении Вели­кой стены использовались как рядовые подданные, обязанные нести трудовую повинность, так и порабощенные за преступле­ния, коих было весьма много. Миллионы преступников, моби­лизованных крестьян и ремесленников ежегодно направлялись на эти стройки, особенно на север, где возводилась стена. Суще­ствовавшие там и прежде валы, возводившиеся правителями се­верных царств Чжунго против набегов кочевников, были пере­строены, соединены воедино и превращены в облицованную кам­нем гигантскую стену с башнями, бойницами и воротами именно при Ши-хуане, за десять с небольшим лет. За эти же годы была отстроена сеть стратегических дорог, соединявших столицу с да­лекими окраинами империи. Сам император ездил по ним с ин­спекционными поездками, устанавливал время от времени в раз­личных районах империи стелы, на которых записывал свои дея­ния и заслуги. Заметим, что в целом легистская система административных реформ и методика их осуществления давали эффект, причем Достаточно быстрый и наглядный. Империя преобразовывалась 115 очень быстро, обретая безусловный Порядок, но не слишком-то заботясь при этом о внутренней Гармонии. Пожалуй, именно в этом и было ее слабое место. Конфуцианцы и иные оппоненты императора много и открыто критиковали его за отказ от тради­ций, жестокость наказаний, небрежение к тем самым духовным потенциям нравственности и добродетели, которые были едва ли не главным в учении Конфуция и во многом соответствовали уже сложившейся ментальности и основам мировоззрения жите­лей Поднебесной. Император агрессивно реагировал на критику. В 213 г. до н.э. он приказал сжечь все древние книги, в 212 г. — казнить 460 наиболее активных оппонентов. Это усилило нена­висть к нему. На Ши-хуана совершались покушения, он боялся спать дважды в одном и том же дворце и не сообщал, где наме­рен провести следующую ночь. Ненависть к новым порядкам и их живому олицетворению Ши-хуану усиливалась, по мере того как первые результаты реформ, давших экономический эффект, стали перекрываться дискомфор­том, вызывавшимся армейско-казарменными порядками в стиле Шан Яна, к которым подавляющая часть населения Поднебес­ной не привыкла. Отправление на строительство Великой стены воспринималось в стране как ссылка на каторгу, откуда мало кто возвращается. Длительные войны против сюнну на севере и во вьетских землях на юге тоже были чем-то вроде бессрочной ссылки. По мере нехватки средств в казне поборы с населения увеличи­вались, что вызывало протесты. Недовольство жестоко подавля­лось, виновные — будь то критикующие конфуцианцы или бун­тующие крестьяне — сурово наказывались. Средств для строи­тельства и войн требовалось все больше, взять их можно было только лишь за счет увеличения налогов и трудовых повинностей. И налоговый гнет беззастенчиво увеличивали, не считаясь с тем, вынесет ли его и без того обездоленный народ. К тому же жесто­кость по отношению к конфуцианцам и конфуцианству лишила людей даже не столько права апеллировать к традиции, скрлько духовного комфорта. В результате порядок без гармонии обратил­ся в экстремистский произвол, в своего рода беспредел, способ­ный вызвать лишь отчаяние и толкнуть на крайние меры ради попранных принципов и идеалов. Как легко заметить, циньская модель централизованного го­сударства, воплощенная в жизнь стараниями Ши-хуана и Ли Сы, заметно отличалась от конфуцианской в стиле идеальной схемы Чжоули. Если у конфуцианцев огромную роль играли патерна­лизм и постоянная мелочная, даже навязчивая забота управляю­щих верхов об управляемых низах, к которой чжоусцы за дрлгие века в определенной мере привыкли и которая санкционирова- 116 лась традицией, то здесь все было иначе. Конечно, справедливо­сти ради следует заметить, что и в легистской схеме Цинь Ши-хуана было определенное место для традиции, опиравшейся именно на конфуцианские ценности: Чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть помещенные в шестой главе сочинения Сыма Цяня тексты стел, в которых есть немало рассуждений на тему о гуманности и справедливости, даже о деяниях древних мудрецов. Иными словами, циньский император был в какой-то мере при-частен к идее синтеза конфуцианства и легизма, пусть даже в наиболее близкой к жесткому легизму форме. И все же от такого синтеза у Ши-хуана остались в основном только стереотипные фразы. Что же касается конкретных дел и тем более стратегии строительства империи, то здесь легистская административная модель предстала в своем наиболее бесчеловечном варианте. Это хорошо видно на примере всей деятельности императора, который явно недостаточно понимал и, главное, практически не учитывал традиционную социально-психологическую ориен­тированность своих подданных. Фразы из стел, обращенные к потомкам, никак не влияли на смягчение политики, где преоб­ладал безусловный административный диктат и практически не было места привычному для людей традиционному конфуцианс­кому патернализму. Умело выстроенный Ши-хуаном и Ли Сы ги­гантский аппарат бюрократической администрации давил на под­данных. Тех же, кто критиковал императора, Ши-хуан гневно ставил на место, а то и безжалостно казнил. Все это и привело к краху империи. Пока был жив Ши-хуан, никто не смел, да и не мог всерьез противостоять аппарату госу­дарственного принуждения. Но после его смерти (в 210 г. до н.э.) ситуация резко изменилась. Унаследовавший трон Эр Ши-хуанди не только не обладал способностями, характером и авторитетом отца, но и вообще едва ли годился в правители (сам Щи-хуан перед смертью завещал передать власть критиковавшему его по­рядки старшему сыну, чего Ли Сы и другие приближенные сде­лать не захотели). В результате империя вступила в период при­дворных интриг и политической неустойчивости, что в свою оче­редь придало силы оппозиции двора императора. Начались восстания. Их по-прежнему жестоко подавляли, но сил на это уже не хватало. В стране быстрыми темпами росло недовольство. Испу­ганный Эр Ши-хуан попытался было прибегнуть к казням санов­ников и приближенных, наиболее ненавистных народу и опасных трону и лично ему. Но империи уже ничто не могло помочь. Осенью 209 г. до н.э. всп^ххнуло восстание Чэнь Шэна, за ним начались другие. Эр Ши-хуан объявил большую амнистию в Под­небесной, стал мобилизовывать войска против повстанцев. Были 117 сокращены расходы на дорогостоящие стройки, обвинены в пре­ступлениях и казнены еще некоторые видные сановники, вклю­чая и Ли Сы. Но, несмотря на все усилия, движение восставших ширилось и набирало силу. Во главе его стал Сян Юй, выходец из б^твшего царства Чу. Евнух Чжао Гао, сменивший Ли Сы в качестве главного советника императора, попытался было взять власть в свои руки. По его приказу Эр Ши в^1нужден б^]л покон­чить с собой. Однако вскоре во дворце б^]л заколот и сам Чжао Гао. Циньский двор агонизировал, и вскоре династия Цинь пре­кратила свое существование. Тем временем у Сян Юя объявились соперники, сильнейшим из котор^1х стал в^1ходец из крестьян Лю Бан. ^ительная междо­усобная борьба завершилась победой Лю Бана, который и стал основателем новой династии Хань. История гибели династии Цинь поучительна и заслуживает специального внимания. Как известно, эта тема интересовала многих, начиная с современников событий. Так, в шестую главу труда Сыма Цяня, посвященную жизнеописанию Цинь Ши-ху-анди, включено эссе Цзя И, касающееся причин падения, каза­лось бы, могущественной империи, просуществовавшей менее 15 лет. Цзя И упрекал Ши-хуана за излишнюю самоуверенность, жестокости и бесчинства, осуждал его за отказ внимать критике и исправлять ошибки. Он считал, что недовольство и восстание народа в такой ситуации были неизбежны. По его мнению, отказ от традиций, пренебрежение ими в конечном счете стали причи­ной краха Цинь. Можно во многом согласиться с Цзя И. Но более важно обра­тить внимание на то, что империя Цинь стала в истории Китая своего рода гигантским социально-политическим экспериментом. Это б^]л триумф жесткого легизма, неожиданно продемонстри­ровавшего в момент наивысшего своего торжества всю его внут­реннюю слабость. Казалось бы, — вот она, желанная цель! Стра­на объединена и усмирена, враги повержены, народ пользуется благами эффективных экономических реформ, империя почти процветает. Правда, для окончательного торжества нужны еще некоторые усилия — необходимо достроить столицу с ее 270 двор­цами и пышным мавзолеем, нужны стратегические дороги, Ве­ликая стена для защиты от набегов и демонстрации величия им­перии. Необходимы и дорогостоящие военные экспедиции про­тив варварских племен на севере и юге, дабы все знали о Цинь и трепетали. При этом легистских правителей империи не смущало то, что народ не привык к резко изменившемуся образу жизни, что новые стандарты противоречат укоренившимся традициям, а первые экономические результаты оказались съедены непо- 118 сильными последующими затратами и расходами жизненных сил подданных империи. Нельзя не считаться с тем, что период Чжаньго подвел Под­небесную к объединению. Справедливо и то, что институциональ­но, с точки зрения создания работающей административной схе­мы гигантского государства, наибольший вклад в объединение Поднебесной внесли именно легисты. Собственно, благодаря ле-гизму и реформам Шан Яна укрепилось царство Цинь, сумев одолеть своих соперников и основать империю. Естественно, что эта империя стала легистской и что это был триумф легизма. Однако легизм в его шанъяновской форме был оправдан и при­нес полезные плоды в отсталом царстве Цинь середины IV в. до н.э., т.е. в стране, где еще не было ни больших городов, ни раз­витой частной собственности и торговли, ни сколько-нибудь за­метной интеллектуальной традиции. Те немногие конфуцианцы, которые посещали Цинь или жили там во времена Шан Яна, не играли заметной роли в жизни полуварварского общества, еще достаточно равнодушного к традициям Чжунго. Неудивительно, что Шан Ян открыто третировал их, именуя паразитами за то, что они не занимались полезным физическим трудом. Но с тех пор многое изменилось, в том числе и царство Цинь, где во второй половине III в. до н.э. уже существовала частная собственность и были достаточно развиты торговля, города и даже интеллектуально-культурные традиции. Еще больше в этом пла­не изменились государства других частей чжоуского Китая, осо­бенно Чжунго, где ремесла и торговля, города и частная соб­ственность, интеллектуальная жизнь и игра мысли, подчас весь­ма тонкая и изощренная, давно уже стали нормой. И все это многообразие жизни Цинь Ши-хуан и Ли Сы хотели подчинить своим жестким легистским законам. В отличие от конфуцианской традиции, которая гармонично впитывала в себя нововведения и, более того, придавала им обо­гащенный высоконравственной традицией приемлемый для всех облик, легизм относился к иным доктринам резко отрицательно. Он отвергал все то, что зарождалось в соответствии с духом эти­ческой традиции конфуцианства, что вписывалось в эту тради­цию и обогащало интеллектуальный потенциал Поднебесной. Тем самым легизм помимо его жесткости и бесчеловечности стано­вился откровенно реакционным. Он откровенно отрицал все но­вое и не соответствовавшее его нормам. Он не любил неожидан­ностей, ибо они были для него опасны, не терпел замечаний и тем более критики со стороны оппонентов, ибо это подрывало прочность его позиций. То есть, в тех условиях, которые уже 119 сложились в Китае к концу Чжаньго, легизм оказался нежизне­способным. Это утверждение может показаться резким — ведь сумел же Ши-хуан добиться многого за немногие год^т его власти. Доста­точно вспомнить о Великой стене! Но на это есть четкий ответ: жестокий режим способен на многое, но ценой невероятного напряжения сил, ценой жизни поколения. Однако крайность ни­когда не может стать нормой. Любой экстремизм неизбежно по­рождает ответную реакцию, причем достаточно быстро. Обще­ство не в^тносит дательного перенапряжения. Релаксация же в обществе легистского типа означает крушение всего того, на чём держится жесткость легизма. А коль скоро основы рушатся, гиб­нет и все остальное. В этом и заключается главная причина краха вроде бы сильной и великой империи. В этом и проявилась не­жизнеспособность легизма, который неизбежно должен был быть заменен иной структурой, более мягкой, человечной и потому жизнеспособной. Такой структурой в Китае стала конфуцианская империя — империя Хань. 2. ИМПЕРИЯ ХАНЬ. У-ДИ И ЕГО ПРЕОБРАЗОВАНИЯ Китайская империя складывалась как централизованное госу­дарство на протяжении ряда веков. В принципе империя — это высшая ступень процесса политогенеза. Существовать она может лишь на основе централизованного аппарата власти, который в свою очередь должен опираться на силу. Поэтому нет ничего уди­вительного в том, что китайская империя возникла в легистской форме. Это б^]л своего рода апофеоз циничной силы. Однако од­ной силы для формирования устойчивой империи мало. Нужны институты, которые способствовали бы стабилизации социума и хозяйственному балансу. Тому и другому легисты уделяли мало внимания — и проиграли. На смену им пришла новая династия, приложившая немалые усилия для создания социальной стабиль­ности и экономической устойчивости. То и другое б^зло объек­тивно необходимым для структуры, в привычных рамках кото­рой, базировавшихся на власти-собственности и централизован­ной редистрибуции, возникли противостоявшие тому и другому новые институты рыночно-частнособственнического характера. Эти институты, как о том уже упоминалось, были вписаны в прежние, но легисты нимало не заботились о том, чтобы создать некий устойчивый баланс между имущими и неимущими, горо­дом и деревней, правящими верхами и обездоленными низами. И именно массы обездоленн^1х — безземельн^1х и батраков, арен- 120 даторов и наемников, рабов и слуг — сыграли немалую роль в создании той нестабильности, которая проявилась после смерти Ши-хуана и утраты его преемниками главного, что они имели, т.е. грубой силы. Создать подлинно устойчивую империю, кото­рая опиралась бы не только и даже не столько на силу, сколько на умело выстроенную административно-политическую и соци­ально-хозяйственную структуру, обеспечивавшую консерватив­ную стабильность и обществу, и государству, выпало на долю правителей династии Хань. Империя Хань возникла не сразу после того, как в 207 г. до н.э. династия Цинь прекратила свое существование. Китай на протя­жении нескольких лет был ареной жестокой политической борь­бы между претендентами на пустующий императорский трон. Возглавлявшие враждующие регионы военачальники в энергич­ных схватках сводили счеты друг с другом, создавая на завоеван­ных ими землях все новые и но­вые княжества и царства, назва­ния которых иногда совпадали с прежними, существовавшими на тех же территориях до Цинь, а иногда звучали по-новому. Силь­нейшими среди них, как упоми­налось, оказались вновь создан­ные политические образования домов Сян и Хань. Борьба между ними завершилась в 202 г. до н.э., когда принявший титул импера­тора ханьский Лю Бан (Гао-цзу) фактически овладел властью во всей Поднебесной. Но какая империя досталась Лю Бану?! Страна лежала в руи­ Лю Бан (основатель династии Хань) нах, ибо отнюдь не все повержен­ные противники согласились на безоговорочную капитуляцию. Многие из них, напротив, продолжали сопротивляться, ведя дело ко все большей разрухе. Однако главное было в том, что сила центростремительных факторов и тенденций, веками вызревав­шая в недрах чжоуского Китая и в немалой степени обеспечив­шая Цинь Ши-хуанди объединение страны в гигантскую импе­рию, не просто иссякла, но и как бы обернулась своей противо­положностью. Наглядный отрицательный опыт недолговечного легистского эксперимента Ши-хуана и последовавший затем раз­вал его империи были той реальностью, с которой столкнулся 121 одолевший своих соперников и вновь пытавшийся собрать импе­рию воедино Лю Бан. Конечно, долгодействующие факторы и тенденции сыграли при этом свою позитивную роль, ибо они объективно отражали то, что было результатом длительного ис­торического процесса: Китай был готов к объединению и вопрос сводился лишь к тому, кому и как удастся этого добиться. Но неудача Цинь не просто замедлила позитивн^тй процесс. Она как бы повернула его вспять, резко замедлила его ход, заставила многое создавать заново, причем в самых неблагоприятных для этого условиях всеобщей разрухи и развала. Здесь важно вспомнить, что легизм Ли Сы, реализованн^тй в империи Цинь, был крайне нетерпимым. Он ставил своей целью вытравить из памяти людей все то, что так или иначе не совпада­ло с его нормами и тем самым было оппозиционно по отноше­нию к ним. Понятно, что при этом вся громадная администра­тивно-чиновничья система создавалась из тех, кто был слепо послушен легистской доктрине и ревностно реализовывал на практике ее нормативы. И это было как раз то наследство, кото­рое получил не очень-то образованный выходец из крестьян Лю Бан, когда он сел на трон и оказался перед необходимостью уп­равлять империей. Как управлять? С кем управлять? На кого и на что опираться? Эти вопросы были для него тем более актуальны­ми, что, судя по данным восьмой главы труда Сыма Цяня, спе­циально посвященной Гао-цзу, едва ли не все немногие год^т его правления в качестве императора новой династии Хань прошли в сражениях с мятежниками, то и дело пытавшимися оспорить его победу и статус императора. И хотя Лю Бан в конечном счете одолел всех своих врагов и, по выражению того же Сыма Цяня, «усмирил Поднебесную», повернув государство «на верный путь», ему и тем более стране это далось нелегко. Разумеется, у Лю Бана были знающие и опытные советники, в том числе и из числа уцелевших конфуцианцев. Однако они мало что могли сделать при жизни императора в условиях посто­янных войн и мятежей, разрухи и развала, не имея достаточного количества помощников-единомышленников, которые были уничтожены еще в Цинь. Кроме того, в институциональном пла­не противопоставить полуразвалившейся, но все же как-то су­ществовавшей легистской административной системе им было практически нечего. Тексты «Чжоули» здесь помочь не могли. По­тому Гао-цзу не очень-то спешил с радикальными реформами, не слишком старался противопоставить свой новый режим обанк­ротившемуся легистскому. Напротив, он старался опереться на те остатки административной легистской структуры, которые 122 уцелели со времен Цинь, сделав при этом все необходимое для того, чтобы смягчить жесткость легизма Ли Сы и Цинь Ши-хуана. Уже в 202 г. до н.э. по случаю инаугурации Лю Бан провозгла­сил широкую амнистию, призвав всех беглых и изгнанных вер­нуться домой и получить свои земли и жилища. Он отменил су­ровые наказания времен Цинь и сделал акцент на нижнем звене администрации, на сельских старейшинах — саньлао, в среде ко­торых бытовали древние традиции. Сохранив легистскую систему административных рангов, низшие, восемь из них он распоря­дился по-прежнему присваивать простолюдинам, включая сань-лао. В 199 г. до н.э. было начато строительство дворцового комп­лекса Вэйянгун в новой ханьской столице Чанань. Однако глав­ной слабостью ханьской власти продолжало быть отсутствие надежной централизованной административной системы. Создать ее вместо развалившейся циньской было делом нелегким и тре­бовало много времени. Кроме того, Гао-цзу сознавал необходи­мость вознаградить всех, кто помог ему одержать победу, кто был рядом с ним в суровые годы, кто был в числе его родственников и приближенных. Способ вознаграждения, известный из древне­китайской истории, был один — раздать заслуженным людям ти­тулы, ранги и соответствующие земельные пожалования, по боль­шей части с заметными иммунитетными правами, что превра­щало всех их в могущественных удельных властителей. Трудно сказать, какой из факторов при этом решении сыграл наибольшую роль, быть может, чашу весов при сомнениях — а сомнений не могло не быть: слишком хорошо было известно, какие опасности таит в себе создание в рамках страны большого количества полунезависимых уделов, — перевесила ссылка на традицию, которой пренебрег в свое время Цинь Ши-хуан, но с которой твердо решил считаться Лю Бан. Во всяком случае, прин­ципиальное решение было принято уже в первые годы его влас­ти, когда в Поднебесной и было создано 143 удела. В среднем это были уделы в 1—2 тыс. дворов, иногда меньшие, но подчас и много большие, вплоть до 10—12 тыс. Каждый из владельцев уде­ла и только он имел титул хоу, передававшийся вместе с уделом по наследству. Ближайшие преемники Лю Бана продолжали в этом смысле его политику, жалуя десятки новых уделов своим близ­ким родственникам и заслуженным помощникам. Со времена многие представители удельной знати настолько укрепились в своих владениях, что наиболее близкие из них по степени род­ства с императором стали именоваться уже титулом ван. Ваны и хоу чувствовали себя в своих уделах прочно и порой затевали мя­тежи против законного правителя Поднебесной. 123 Впрочем, в масштабах Поднебесной в целом удельная знать и по числу и по количеству подданных занимала не слишком за­метное место. Хотя хлопот с ней было немало, на политику стра­ны в целом она влияла не столь уж сильно. Львиная доля терри­тории и подданных властителя Поднебесной оставалась под вла­стью центра, и потому едва ли не самой важной задачей было создать надежную систему централизованной администрации, на которую могла бы опираться империя. Собственно, это и было главной целью деятельности нескольких ближайших преемников Лю Бана, вплоть до его великого правнука У-ди, который окон­чательно решил, наконец, проблему управления империей. Но до У-ди были еще правители, о которых необходимо сказать хотя бы несколько слов. Со 195 по 188 г. страной управлял один из сыновей Лю Бана — Хуэй-ди. После него власть перешла в руки вдовы Лю Бана, им­ператрицы Люй, которая окружила себя родней из своего клана Люй. Многие из их числа получили высшие титулы ванов и хоу, наследственные уделы и высокие должности. Императрица Люй скончалась в 180 г. до н.э. от загадочной болезни, которую Сыма Цянь, насколько его можно понять, склонен был считать небес­ной карой за ее преступления. После смерти Люй временщики из ее клана были уничтожены. В истории и исторической традиции Китая к императрице Люй-хоу отношение сугубо отрицательное. Ее осуждают за жестокость по отношению к соперницам, за убийства государственных дея­телей, низложение законных наследников, возвышение родствен­ников из клана Люй и многое другое. Конечно, внимательно про­читав посвященную ей девятую главу труда Сыма Цяня, можно согласиться с тем, что она была властной, жестокой и честолю­бивой правительницей. Но заключительные строки той же главы говорят: «…правительница Гао-хоу осуществляла управление… не выходя из дворцовых покоев. Поднебесная была спокойна. Нака­зания всякого рода применялись редко, преступников было мало. Народ усердно занимался хлебопашеством, одежды и пищи было вдоволь». Это значит, что придворные интриги и кровавые разборки вокруг трона не слишком-то сказывались на положении дел в стране. Даже напротив, реформы Лю Бана, включая снижение налогов с землевладельцев, проведение ирригационных работ, обложение тяжелыми налогами богатых торговцев и заботу о под­держании статуса рядовых чиновников, постепенно давали по­зитивные результаты. Смягченные легистские методы управления и поощрение конфуцианских традиций приводили к пополне­нию администрации за счет активных конфуцианцев. Знатоки 124 конфуцианства сумели по памяти восстановить тексты уничто­женных Цинь Ши-хуаном книг, и в первую очередь всего конфу­цианского канона, обросшего теперь многочисленными ком­ментариями. И то обстоятельство, что ни Хуэй-ди, ни Люй-хоу, погруженные в дворцовые развлечения и интриги, не очень-то вмешивались в дела управления Поднебесной, как бы перепору­чив их представителям традиционной культуры, заместившим собой скомпрометированных легистских сановников, пошло (вку­пе со своевременными и разумными реформами Лю Бана) на пользу Поднебесной. Это стало особенно очевидным, когда на престол сел один из сыновей Лю Бана Вэнь-ди. За 23 года своего правления (179—157 гг. до н.э.) Вэнь-ди мно­го сделал для возрождения конфуцианских традиций и процве­тания ханьского Китая. Он начал с того, что объявил всеобщую амнистию, щедро наградил очередными рангами чуть ли не всех их обладателей, отметил особенными наградами и пожалования­ми тех, кто сыграл главную роль в искоренении клана Люй и наведении порядка в стране. Вэнь-ди отказался от жестокой прак­тики наказания за преступления родственников преступника. При этом он ссылался на конфуцианский тезис о том, что чиновни­ки обязаны воспитывать народ, а не наносить ему вред неспра­ведливыми законами. По случаю назначения наследником своего сына и возведения в ранг императрицы его матери Вэнь-ди сно­ва щедро наградил многих и особенно выделил неимущих, вдов и сирот, бедных и одиноких, а также стариков старше восьмиде­сяти, которым были пожалованы шелка, рис и мясо. Награды были даны и ветеранам, приближенным Лю Бана. В день солнечного затмения в 178 г. до н.э. Вэнь-ди выступил с покаянным обращением к народу, скорбя о своем несовершен­стве и предлагая по древнему обычаю выдвигать мудрых и дос­тойных, готовых послужить на благо народа. В том же году он лично провел борозду на храмовом поле и объявил о праве каж­дого выступать с критическими замечаниями в адрес самого вы­сокого начальства. В 177 г. до н.э. Вэнь-ди заключил с то и дело беспокоившими Поднебесную северными соседями сюнну дс вор о братстве. Он разрешил части сюнну расположиться в райо­не Ордоса, т.е. на землях Поднебесной к югу от стены, где из­древле обитали кочевники и заниматься земледелием было де­лом рискованным. Вэнь-ди был щедр на милости, он прощал восстававших про­тив него мятежных аристократов, выступал за смягчение наказа­ний, особенно телесных, отменил в 166 г. до н.э. земельный на­лог, одновременно усилив пошлины и подати с городского на­селения, торговцев и ремесленников (налог был восстановлен 125 после его смерти в 156 г. до н.э.). Император заботился о своевре­менном приношении жертв, о процветании народа, об умирот­ворении сюнну. В неурожайн^тй 159 год до н.э. он сильно сокра­тил престижные расходы двора, открыл казенные амбары для выдач голодающим и разрешил продавать ранги, а также облада­ющим рангами бедным крестьянам уступать их более зажиточ-н^тм соседям. Дело дошло до того, что в конце жизни Вэнь-ди потребовал от своих домашних одеваться в простую одежду, не носить дорогих украшений и завещал после его смерти не слиш­ком тратиться на дорогостоящие траурные обряды. Вэнь-ди умер в 157 г. до н.э. Впоследствии он б^]л очень высо­ко оценен потомками, восхвалявшими его добродетели. Стоит заметить, что достоинства Вэнь-ди хорошо вписывались в тради­ционные представления о мудром и добродетельном правителе, и именно он был первым из ханьских императоров, которого можно считать образцовым с точки зрения конфуцианства. Это означает, что примерно за треть века ханьский Китай сильно переменился. Скомпрометированный жестокими годами тяжелых экспериментов легизм ушел в прошлое, оставив в качестве A55D Территория империи Хань до завоевательных походов У-ди 126 наследства централизованную бюрократическую систему и нема­лое количество связанных с ней институтов. Усилиями конфуци­анцев это наследство было серьезно трансформировано и к эпо­хе Вэнь-ди достаточно легко вписывалось в те воспетые схемами Чжоули патерналистские традиции, которые стали явственно выходить на передний план. Годы правления сына Вэнь-ди и внука Лю Бана императора Цзин-ди (156-141 гг. до н.э.) б^хли отмечены амнистиями, де­монстрировавшими милосердие к падшим. Цзин-ди умиротворял сюнну, гасил мятежи удельных князей, занимался упорядочени­ем администрации, а в своем посмертном эдикте всех пожаловал очередным административным рангом. Важно заметить, что в годы его правления началось планомерное наступление на права удель­ных князей, земли которых урезались, что подчас служило пово­дом для мятежей. Преемником Цзин-ди был его сын и правнук Лю Бана У-ди (140—87 гг. до н.э.). Именно за годы его правления, которое б^хло одним из наиболее долгих и плодотворных в истории Китая, кон­фуцианство не только окончательно вышло на передний план и стало основой образа жизни китайцев, но и оказалось фундамен­том всей зрелой китайской цивилизации. С этого времени, с цар­ствования ханьского У-ди, почти полуторатысячелетний период древнекитайской истории — исто­ рии урбанистических государствен­ных образований и складывания ци-вилизационных основ — завершает свой путь и передает эстафетную па­лочку истории развитой и сложив­шейся конфуцианской империи. Ханьский Китай времен У-ди — это период расцвета еще недавно, чуть более полувека назад воссоздан­ной из руин империи. Земледелие в стране процветало, причем налоги были сравнительно низкими, обыч­но не более 1/15 части урожая. Прав­да, они дополнялись подушной по­датью, а также различного рода от­ 53 работками и повинностями, но в целом все это б^хло обычно и потому терпимо. Резко увеличилось население страны, достигшее в I в. до н.э. 60 млн человек. Освое­ние новых земель дало толчок развитию агротехники, включая пахоту с применением тяглового скота (впрочем, оставшуюся до­стоянием лишь немногих), а также грядковую систему обработки 127 земли вручную (именно при этом способе обработки крестьяне в подавляющем своем большинстве получали хорошие урожаи со своих полей). Тщательно поддерживались старые и по мере необ­ходимости создавались новые ирригационные системы. В порядке были дороги, а вдоль дорог поднимались новые города, число которых с начала имперского периода истории Китая непрерыв­но увеличивалось. У-ди немало заимствовал из легистского опыта, переняв и развив те его стороны, которые оказались жизнеспособными и даже необходимыми для управления империей. Он восстановил учрежденную еще во времена Цинь Ши-хуана государственную монополию на соль, железо, отливку монет и изготовление вина, причем механизмом реализации этой монополии, весьма выгод­ным для казны, была система откупов. Богатые торговцы и ре­месленники из числа зажиточных городских и особенно столичных жителей выплачивали в казну огромные деньги за право зани­маться солеварением, металлургическим промыслом, винокуре­нием или изготовлением монет и за получение дохода от всех этих производств. В городах существовали и казенные предприя­тия, где работали (чаще всего в порядке отработок, т.е. трудовой повинности) лучшие ремесленники страны. Они изготавливали самые изысканные изделия для престижного потребления вер­хов, а также оружие и снаряжение для армии и многое другое. Все это способствовало развитию хозяйства и увеличению числа частных собственников. Отношение к частным собственникам и особенно к богатым торговцам в ханьском Китае не отличалось от чжоуских времен, хотя и не было столь бескомпромиссным, как в шанъяновском легизме. Богатые торговцы жестко контро­лировались властью, возможности реализации их богатств были законодательно ограничены, хотя им разрешалось тратить день­ги на покупку социально престижного ранга либо определенной — не слишком высокой — должности. У-ди многое взял от административной системы легизма. Стра­на была разделена на области во главе с ответственными перед центром губернаторами. Важную роль, как и в Цинь, играла сис­тема повседневного контроля в лице облеченных высочайшими полномочиями цензоров-прокуроров. Преступники подвергались суровым наказаниям, нередко их, а то и членов их семей обра­щали в рабов-каторжников, использовавшихся на тяжелых рабо­тах, в основном строительных и горнодобывающих. В целях уси­ления централизации власти в 121 г. до н.э. был издан указ, фак­тически ликвидировавший систему уделов — каждому владельцу удела законодательно предписывалось делить свое владение меж­ду всеми его многочисленными наследниками, что призвано было 128 окончательно ликвидировать влиятельную прослойку наследствен­ной знати, временами порождавшую мятежи и общую нестабиль­ность в империи. Будучи сильным и умным политиком, У-ди уделял огромное внимание внешнеполитическим проблемам, главной из которых были все те же сюнну, активизировавшиеся на северных грани­цах. В поисках союзников в борьбе с ними еще в 138 г. до н.э. на северо-запад был послан Чжан Цянь, который вначале попал в плен к сюнну на долгие десять лет, но затем сумел бежать и вы­полнить возложенное на него поручение. Разведав территорию и изучив народы, обитавшие к западу от сюнну, Чжан Цянь после долгих лет странствий возвратился домой и составил для импе­ратора подробный отчет о своем путешествии. Отчет этот, будучи включен в качестве особой главы в сводный труд Сыма Цяня, дошел до наших дней и весьма помогает специалистам, изучаю­щим историю бесписьменных народов, живших к северу от Ки­тая в ханьское время. У-ди был удовлетворен полученными от Чжан Цяня сведени­ями. И хотя главной цели — создания коалиции против сюнну — экспедиция не достигла, она дала много материала для оценки политической ситуации на северо-западных границах ханьского Китая. Получив сведения о великолепных даваньских (ферганс­ких) лошадях, У-ди послал военные экспедиции в Ферганскую долину. Кроме лошадей, которые были в результате этого при­везены в императорские конюшни, походы на Давань позволи­ли открыть регулярные торговые связи с народами, обитавши­ми на территории современного Восточного Туркестана. Эти связи, обязанные своим происхождением в конечном счете Чжан Цяню, впоследствии получили наименование торговли по Шел­ковому пути, ибо из Китая на запад по вновь открытым торго­вым путям везли преимущественно высоко ценимый там шелк, доходивший транзитом до Рима. Великий шелковый путь с тех пор функционировал веками, хотя и нерегулярно, связывая со странами Запада оторванный от других развит^1х цивилизаций Китай. У-ди также направлял успешные военные экспедиции на восток, где им была подчинена часть корейских земель, и на юг, в район Вьетнама, где была аннексирована китайцами часть вьетнамских земель. Успешная внешняя политика У-ди способствовала не столько развитию торговых связей с дальними странами (им в Китае придавали мало значения), сколько расширению территории империи, укреплению ее границ. И во внешней, и тем более во внутренней политике император преследовал цель упрочить фундамент императорской власти и возродить ту славу о великой 129

-5247

и процветающей Поднебесной, которая была едва ли не важней­шим элементом высокочтимой китайской традиции. Неудивитель­но поэтому, что сам У-ди потратил немало усилий для того, чтобы не просто возродить влияние конфуцианства в империи (этот про­цесс давно и успешно шел после крушения Цинь и без его уси­лий), но воссоздать новое, имперское, или, как его иногда на­зывают, ханьское, конфуцианство. Принципиальное отличие им­перского конфуцианства было не столько в доктрине, которая осталась практически неизменной, сколько в новом подходе к заново сложившимся реалиям, в новом отношении к изменив­шемуся со времен Конфуция миру. Или, иначе говоря, в боль­шей его терпимости к иным доктринам, тем более повержен­ным, не выдержавшим испытание историей. И дело здесь не только в синтезе как идее, которая давно уже, веками пробивала себе дорогу. Гораздо важнее был тот самый принцип практической пользы, прагматического восприятия мира, который сложился в Китае во многом под влиянием все того же конфуцианства. У-ди хотел, чтобы новая официальная имперская идеология впитала в себя все то полезное, что помогло стране и ему лично, всей династии Хань наладить управление империей и опираться при этом на народ, воспитанный на идеалах и традиции, но в то же время уважающий силу и подчиняющийся власти. В первую очередь это означало сближение доханьского конфуцианства с легизмом, точнее, с теми элементами легизма, которые вполне могли сосуществовать с конфуцианством и даже подкрепить его порой основанные на благих пожеланиях постулаты. Ведь и кон­фуцианцы, и легисты считали, что управлять Поднебесной долж­ны государь с его министрами и чиновниками, что народ дол­жен уважать власть и подчиняться ее представителям и что все это в конечном счете способствует благу и процветанию, миру и счастью подданных. Стоит вспомнить, что примерно таким язы­ком говорил и Цинь Ши-хуан в его стелах. Разница же между доктринами и особенно их реализацией была в том, какими ме­тодами следует достигать поставленных целей. Конфуцианцы де­лали упор на самосознание и самоусовершенствование людей, на воспитание в них гуманности, добродетели, чувства долга и уважения к старшим. Легисты — на запугивание, подчинение и суровые наказания за неповиновение. В этой ситуации умелое со­четание конфуцианского пряника с легистским кнутом могло дать и реально дало весьма позитивные результаты. Но это было еще далеко не все. У-ди собрал около себя около ста выдающихся ученых– боши (боши — почетное ученое звание, своего рода профессора), которым время от времени, как о том повествуется в 56-й главе 130 династийной истории Хань-шу, задавал важные для него вопро­сы о том, как следует управлять империей, по каким критериям подбирать помощников и чиновников, как интерпретировать древнюю мудрость применительно к задачам сегодняшнего дня и т.п. Насколько явствует из текста главы, наиболее; умные и точ­ные ответы на поставленные вопросы давал старший современ­ник У-ди, выдающийся конфуцианец ханьского времени Дун Чжун-шу. Дун Чжун-шу был не просто великолепным знатоком и рев­ностным адептом учения Конфуция, на изречения которого он постоянно ссылался и чью хронику «Чуньцю» сделал основой собственного сочинения «Чуньцю фаньлу». Исторической заслу­гой этого выдающегося мыслителя было то, что он сумел вплес­ти в ткань конфуцианства возникшие и вошедшие в обиход, об­ретшие популярность и признание новые неконфуцианские идеи, будь то связанные с именем Цзоу Яна концепции об инь—ян и у-син, некоторые идеи Мо-цзы (например, о небесных знамени­ях) или даосов с их категорией ци и иными элементами космо­гонии в древнеиндийском стиле, т.е. с немалой Долей мистики. Именно в этой внешне весьма эклектической идейно-философс­ко-религиозной доктрине и нашел свое завершение тот синтез, о котором уже не раз упоминалось. Заслуживает внимания то обстоятельство, что этот синтез был ненавязчив, он лишь вплетался узорами в конфуцианскую ткань; что конфуцианство было основой учения Дуна, которое и легло затем в фундамент государственной официальной идеологии ки­тайской империи и получило название ханьского конфуцианства. Интересно заметить, что именно у Дуна впервые прозвучала идея о том, что сам Конфуций обладал всеми достоинствами для того, чтобы Небо в свое время обратило на него внимание и вручило ему Великий Мандат на управление Поднебесной. Хотя этого, как известно, не случилось, о чем в свое время скорбел и сам Конфуций, такого рода допущение лишь возвеличивало велико­го мудреца в глазах поколений. Нельзя сказать, что после нововведений Дун Чжун-шу в ки­тайской империи больше не было споров, затрагивающих прио­ритет конфуцианства. Они проявили себя, например, в ходе ожив­ленной дискуссии по поводу государственных монополий, состо­явшейся в 81 г. до н.э. при преемнике У-ди императоре Чжао-ди и зафиксированной чуть позже Хуань Куанем в трактате «Янь те лунь» (Спор о соли и железе). Борьба вокруг того, оставить мо­нополии или упразднить, вылилась в открытый спор между теми, кто склонялся в пользу легистских методов управления (государ­ственные монополии), и конфуцианцами, считавшими, что не 131 5* сила государства, а добродетели государя должны привлекать лю­дей. Здесь важна даже не дискуссия сама по себе (хотя она и весь­ма, интересна, ибо уделила много внимания аргументации сто­рон), сколько то, что в конечном счете спор между представите­лями разных подходов к управлению империей внес свой весомый вклад в создание той самой гигантской иерархической системы централизованной бюрократической администрации, которая в ее идеальной форме была предложена конфуцианцами еще в трактате «Чжоули». Разумеется, теперь схема «Чжоули», обога­щенная заимствованными у легистов хорошо разработанными институтами управления, перестала быть идеальной конструк­цией, а, напротив, обрела плоть и кровь, превратилась в реаль­ность. Собственно с обретением этой реальности имперский Ки­тай и стал тем государством, которым он продолжал быть, с незначительными идейными и институциональными изменени­ями, вплоть до XX в. Таким образом, древнекитайский период становления основ цивилизации и государственности, создания зрелого и достаточно совершенного в основных своих параметрах аппарата админист­рации централизованного государства пришел к своему логичес­кому завершению. В ханьском Китае времен У-ди конфуцианско-легистский аппарат власти с его вышколенными чиновниками, тщательно отбиравшимися перед назначением на должность из числа хорошо зарекомендовавших себя знатоков официальной конфуцианской доктрины, стал итогом длительного процесса синтеза идей и эволюции политических и социальных институ­тов. Необходимый элемент принуждения в рамках имперской ад­министрации гармонично сочетался с традиционным патерна­лизмом, а веками воспитывавшаяся социальная дисциплина ори­ентированных на почтение к старшим подданных подкреплялась конфуцианским духом соперничества и самоусовершенствования, который в условиях имперского Китая всегда был двигателем, позволявшим огромной административной машине не застоять­ся, не заржаветь. И хотя после У-ди ханьский Китай вступил в полосу затяжного кризиса (вообще последующая история страны развивалась циклами, от расцвета и стабильности к кризису и упадку, а затем к очередному расцвету), заложенных традицией, преимущественно конфуцианством, потенций вполне хватило для того, чтобы китайская цивилизация и государственность сохра­нили свою жизнеспособность. 132 3. ДИНАСТИЯ XAHB ПОСЛЕ У-ДИ. РЕФОРМЫ ВАН МАНА После смерти У-ди ханьский Китай, как упоминалось, всту­пил в длительный период стагнации, а затем кризиса. Если в годы сильной централизованной власти в функции специально назна­чавшихся инспекторов (тех же цензоров-прокуроров, которые существовали при династии Цинь) входило, помимо прочего, следить за тем, чтобы «земли и дома местных могущественных семей не превышали» установленной нормы, а правители на ме­стах «справедливо вершили суд и не притесняли народ», то с развалом эффективной власти центра ситуация резко изменилась. Слабые и безвольные преемники У-ди оказались не в состоянии контролировать власть на местах. Более того, слабостью ханьской империи была недостаточная степень институционализации именно низшего звена администрации. Еще не установилась твер­дая и апробированная практика подготовки и умелого использо­вания кадров чиновников этого самого массового низового уров­ня. Кроме того, слабости неустоявшейся системы комплектова­ния чиновников способствовало ожесточенное соперничество местной элиты с формирующимся имперским бюрократическим аппаратом. Дело в том, что за вторую половину I тыс. до н.э. существенно изменился характер древнекитайской деревни-общины. Если до того деревня-община представляла собой совокупность пример­но одинаковых по степени зажиточности дворов, а имуществен­ная разница между ними, коль скоро она становилась заметной, гасилась за счет спорадического перераспределения общинной земли, то с развитием процесса приватизации и товарно-денеж­ных отношений неравенство, пусть не сразу, стало заметным и в деревне. Особенно социальное и имущественное неравенство стало проявлять себя именно в ханьское время, когда жесткие стандар­ты легизма, сурово ограничивающие частного собственника, были существенно ослаблены и очень многое зависело от того, сколь эффективно осуществляют контроль над страной государствен­ный аппарат, имперская власть центра. Пока власть, особенно при У-ди, была сильна, равенство в деревне искусственно поддерживалось (за чем и обязаны были, как о том только что упоминалось, следить специальные инс­пектора). Но как только власть начала слабеть, центробежные силы на местах все активнее стали проявлять свои возможности. В де­ревнях возникали крепкие хозяйства, которые быстро богатели и прибирали к рукам все новые и новые земли, превращая их вче­рашних обладателей в арендаторов и наемников. Возникавшие на этой экономической основе так называемые «сильные дома» (в 133 текстах они именовались различными терминами) делили между собой (порой в ходе жестокого соперничества) власть и влияние. Обездоленные крестьяне нередко должны были покидать свои родные места и уходить на новые, где они оказывались в поло­жении зависимых клиентов (кэ, букв. — «гость») от все тех же деревенских богатеев. Вынужденные в условиях неэффективной власти центра сами заботиться о своем благополучии, сильные дома обрастали набранной из неимущих и пришлых людей до­машней стражей (буцюй), которая в критической ситуации могла выступать как вполне боеспособное воинское формирование. Ворочая многими миллионами, а то и десятками миллионов монет, о чем часто упоминается в источниках, сильные дома не только становились общепризнанной и имеющей реальную власть элитой империи, но и обретали возможности для влияния на аппарат администрации. Более того, аппарат администрации на уровне уезда и округа в основном комплектовался именно из представителей этих сильных домов и уж во всяком случае силь­но зависел от их «общего мнения». Почему сильные дома в период упадка империи оказались в ханьской деревне столь влиятельной силой? Дело в том, что по­мимо чисто экономических факторов (обогащение деревенского меньшинства в условиях товарного хозяйства) мощи богатых кла­нов в сельской общине активно способствовали и некоторые дру­гие. Во-первых, как только стало возможным правдами и неправ­дами приобретать общинные земли, все получавшие высокие оклады чиновники и обогатившиеся за счет рыночных операций собственники начали стараться вкладывать свои доходы именно в землю, что было не столь прибыльным, сколь престижным и надежным. Это, естественно, способствовало практическому слия­нию деревенской элиты со всеми сильными мира сего, и прежде всего с влиятельной элитой чиновников. Во-вторых, важную роль играло ослабление власти как таковой. В условиях эффективной власти центра любой причастный к власти был прежде всего чиновником и лишь во вторую очередь — собственником. Тот краеугольный постулат, что власть порожда­ет и сохраняет свою собственность и что собственность власть имущего опосредована именно его причастностью к аппарату администрации, был понятен всем, ибо восходил к древнему принципу власти-собственности. Но коль скоро наступал кризис власти и казна соответственно пустела, а интересы чиновника оказывались существенно затронутыми, ситуация изменялась. Чиновники, с одной стороны, начинали более жестко давить на и без того стонавшую от ударов кризиса деревню, что вело к разорению крестьян и углублению кризиса, а с другой — они все 134 больше ощущали интересы собственников как свои и даже (в из­менившейся ситуации) как первостепенные. Сплетение интересов деревенской имущественной элиты и аппарата администрации на местах в свою очередь резко усугубля­ло экономический кризис, что влекло за собой дальнейшее ослаб­ление и политическую децентрализацию государства. Именно этот процесс и наблюдался в конце первой династии Хань. Он проявлялся прежде всего в ощутимом уменьшении роли государ­ственного администрирующего начала в стране, а также в том, что функции власти фактически оказывались в руках сильных домов с их обширными землями, денежными ресурсами, обиль­ной клиентеллой и к тому же с претензиями на высокий нрав­ственный потенциал, аристократизм духа и высокие конфуциан­ские стандарты. Восприняв в качестве социально-нравственной основы кон­фуцианский идеал благородного мужа (цзюнь-цзы) и стремясь своим образом жизни продемонстрировать высшие нормативы бытия воспетого в конфуцианских трактатах типа «Или» слоя аристократов-чиновников ши, представители деревенской элиты (все те же сильные дома) именно себя считали охранителями добродетельных устоев рушащейся под ударами кризиса империи. Именно себя они все чаще именовали «надеждой народа» и «достойными мужами», обладающими нравственной чистотой ис­тинных ши. Стремясь сохранить за собой право на выражение «общего мнения» и выступления с позиций «чистой критики», сильные дома ревниво следили друг за другом, что объективно способствовало сохранению и культивированию в их среде высо­кого стандарта конфуцианской нормы, более того, — формиро­ванию своеобразного аристократизма духа. Аристократизм этот отличался от соответствующего стандарта феодальной структуры Чуньцю тем, что опирался не столько на реалии социально-поли­тических прерогатив наследственной знати, сколько на высокую репутацию, на создание и сохранение конфуцианского «лица». «Потерять лицо», т.е. лишиться репутации, было для ревностного конфуцианца непереносимым ударом, вынести который мог да­леко не каждый из них. Разумеется, все эти черты и важнейшие характерные призна­ки элиты формировались в ханьском Китае постепенно, оттачи­ваясь веками. Но именно они означали, что идеи и замыслы У-ди и Дун Чжуншу, положенные в фундамент послециньской импе­рии, начали обрастать традициями. Теми самыми конфуциански­ми традициями, которым суждено было сохраниться в веках и оказывать свое влияние на Китай вплоть до наших дней. И следу­ет особо подчеркнуть, что с наибольшей силой и эффективностью 135 эти традиции реализовывали себя лишь в условиях сильной влас­ти центра, тогда как при ослаблении этой власти они только со­хранялись, причем прежде всего и главным образом именно на низовом уровне, на уровне все той же местной элиты. Результатом подобного рода тенденции оказывались и рефор­мы, к которым обычно прибегали властители китайской импе­рии в периоды ослабления их власти, стагнации и тем более кри­зисов. Смысл всех известных специалистам реформ в истории империи сводился к тому, чтобы с помощью традиционных кон­фуцианских рекомендаций и соответствующих механизмов вос­становить утраченный обществом порядок и тем самым активно противостоять деструкции и хаосу. Первая из такого рода реформ связана с именем известного ханьского правителя Ван Мана. Вообще-то попытка реформ, направленных преимущественно на обуздание аппетитов богатых сильных домов, была сделана еще в годы правления Ай-ди (6—1 гг. до н.э.), но успеха не имела. Вскоре после этой неудачи власть в стране захватил Ван Ман, тесть императора Пин-ди (1—5 гг.) и регент при малолетнем его сыне. В 8 г. он низложил малолетнего императора Ин-ди и про­возгласил себя основателем новой династии Синь. Став импера­тором и проявив себя ревностным конфуцианцем, ярым сторон­ником традиций, Ван Ман приступил к реформам, являвшим собой причудливую смесь идеализированных конструкций с ре­альными и даже суровыми мерами, направленными на подрыв всесилия самовластной элиты на местах. Первой и главной зада­чей нового императора было укрепление государственной власти и всей тесно связанной с ней системы централизованной редис-трибуции. Именно с этой целью Ван Ман объявил все земли в империи государственными и строго запретил их куплю-продажу. Конфис­кованные таким образом владения сильных домов предназнача­лись для распределения между всеми теми частнозависимыми, кто не имел своей земли и находился на положении арендато­ров, клиентов, а то и просто рабов в домохозяйствах могуще­ственных деревенских кланов. В качестве нормативного принципа для распределения была избрана схема Мэн-цзы о цзин-тянь, причем утопичность ее нимало не смутила реформатора, для ко­торого самым важным были не строго поделенные на четкие квад­раты по 100 му (ок. 7 га) поля, но сам принцип, заложенный в этой схеме. Принцип же исходил из того, что есть только два вида земельного владения — крестьянский и государственный, и, таким образом, во взаимоотношениях между земледельцем и казной нет места никаким посредникам, вчерашним богачам-соб­ственникам. 136 Кроме реформ в сфере земельных отношений Ван Ман издал специальный указ о ликвидации частного рабства, запрете купли и продажи людей. Все рабы автоматически приобретали статус зависимых и соответственно оказывались под определенным по­кровительством со стороны государства, что тоже явилось силь­нейшим ударом прежде всего по сильным домам и их хозяйствам. Рабами — в соответствии с древней традицией — оставались лишь преступники, причем количество рабов этой категории при Ван Мане резко возросло за счет суровых наказаний всех тех, кто нарушал новые законы либо активно им противодействовал. Спе­циальными указами Ван Ман ввел потерявшие было уже силу государственные мбнополии на вино, соль, железо и даже кре­дит. В стране были пущены в оборот монеты нового типа, отлив­ка которых также стала монополией государства. Реформы встретили отчаянное сопротивление тех, кто по ука­зам императора лишался едва ли не всего своего имущества, всех поколениями накопленных богатств. Стремясь подавить недоволь­ство, реформатор не стеснялся прибегать к репрессиям, опира­ясь при этом, что важно подчеркнуть, на аппарат администра­ции. Используя новые порядки; аппарат администрации извле­кал из экспроприации чужих богатств немалые выгоды для себя. А так как для проведения реформ в жизнь и для укрепления ап­парата власти в столь трудной для империи обстановке требова­лись немалые расходы, то Ван Ману пришлось пойти и на неко­торые непопулярные меры — он увеличил налоги и ввел ряд новых поборов и повинностей с различных категорий населения. Это последнее, видимо, сыграло едва ли не решающую роль в росте недовольства реформами. Оценивая реформы в целом, необходимо заметить, что в прин­ципе они были достаточно продуманными и при умелом прове­дении их в жизнь вполне могли бы вывести страну из состояния кризиса. Правда, в любом случае это обошлось бы стране доста­точно дорого. Но легкими и безболезненными реформы, да еще в момент тяжелого кризиса, едва ли бывают вообще. Поэтому нельзя считать, что Ван Ман действовал неумело и потому проиграл. Решающую роль в его судьбе, как и в судьбах империи, сыграло иное: в 11 г. своенравная Хуанхэ изменила свое русло, что приве­ло к гибели сотен тысяч людей, затоплению полей, разрушению городов и поселков. Хуанхэ на протяжении нескольких тысяч лет письменно фик­сированной китайской истории неоднократно меняла свое рус­ло, что было связано с обилием ила (лесса), который несла в своих водах эта не случайно названная Желтой река. Обычно за ее водами внимательно следили чиновники, отвечавшие за 137 очистку русла и возведение дамб. Но в годы стагнации и кризиса, в моменты деструкции и ослабления власти ослабевала и эта важ­ная функция китайской администрации. За реками переставали, не могли тщательно следить. И возмездие не заставляло себя ждать. А если принять во внимание, что для воспитывавшегося в рам­ках определенной традиции населения, включая и самого Ван Мана, прорыв Хуанхэ и связанные с этим великие бедствия од­нозначно свидетельствовали о том, что Небо недовольно поло­жением дел в Поднебесной и предупреждает о своем недоволь­стве именно такого рода глобальными катаклизмами, то не при­ходится спорить о выводах, которые всеми были сделаны после смены русла Хуанхэ: великое Небо против реформ Ван Мана. Осознав это, император вынужден был не только открыто покаяться, но и отменить значительную часть своих указов. Тако­го рода вынужденная акция сыграла роковую роль. Противники реформ возликовали, ситуация в стране вновь решительно изме­нилась, что в очередной раз породило хаос и разброд. Кризис стал углубляться, недовольные и обездоленные вновь взялись за оружие, в стране начались восстания. В результате этих многочис­ленных восстаний, наиболее заметную роль среди которых сыг­рали восстания так называемых «краснобровых» (принадлежав­шие к этому движению бойцы красили брови в красный цвет, дабы отличаться от остальных), армии империи теряли почву под ногами и отступали к столице. В 23 г. Чанань пала, а Ван Ман был убит. Вскоре после этого в ходе выяснения отношений между по­встанцами различных движений верх взяли краснобровые. Но это был их последний успех. Воспользовавшись междоусобицами меж­ду главарями повстанцев, ханьские генералы одержали победу над краснобровыми и выдвинули в качестве нового императора одного из представителей дома Хань — Лю Сю. 4. ВТОРАЯ ДИНАСТИЯ ХАНЬ (25-220) Став императором и приняв имя Гуан У-ди, новый правитель все той же династии Хань фактически продолжил начатые не­удачливым Ван Маном преобразования, направленные на укреп­ление власти государства и ослабление позиций сильных домов, властной элиты на местах. Главной своей заботой Гуан У-ди счел необходимость дать всем земледельцам поля и предоставить им возможность прокормить самих себя, уделив казне скромную долю, официально сниженную вначале до 1/30 урожая. Для того, чтобы каждый пахарь получил свое поле, была роздана практи­чески вся земля, оказавшаяся в руках государства после реформ 138 Ван Мана, включая существенную часть полей тех сильных до­мов, которые сопротивлялись реформам и чьи земли были кон­фискованы. Параллельно с этим чиновники новой династии про­водили энергичные меры по приведению в порядок ирригацион­ной системы страны, изрядно пострадавшей в годы кризиса и восстаний. Были освобождены от рабского состояния преступни­ки-каторжники и большинство частных рабов, которым тоже б^хли предоставлены земельные наделы. Все эти меры сыграли свою позитивную роль, и за короткий срок вторая династия Хань вывела страну из состояния тяжелого кризиса и обеспечила ей основу для процветания, проявившего себя в различных сферах — в области агротехники (например, распространение грядковой системы и пахоты на волах, приме­нение новой системы земледелия), ирригации, торговли (в том числе по Великому шелковому пути) и, наконец, внешней по­литики (войны с гуннами, освоение далеких южных земель и т.п.). Немалые успехи были достигнуты и в сфере науки и культуры — расцвет математики (трактат «Математика в девяти главах», по­дытоживающий все знания древних китайцев в области опера­ции с числами, в том числе и отрицательными, а также начал геометрии и алгебры), создание едва ли не первого в мире сейс­мографа, достижения в области градостроительства и архитекту­ры, включая умение строить здания в несколько этажей, или та­кое важное нововведение для страны, уважающей письменный текст, как изобретение бумаги. Словом, серия реформ, умело проведенная в жизнь первым императором второй ханьской династии Гуан У-ди (25—27) и его преемниками, особенно Мин-ди (58—75), дала свои результаты и способствовала стабилизации империи, расцвету ее производ­ства и культуры, успехам как внутренней, так и особенно внеш­ней политики. Достаточно упомянуть об успешных походах зна­менитого китайского полководца и дипломата Бань Чао, кото­рый в 70-х гг. I в. сумел с небольшим отрядом подчинить ханьскому Китаю значительную часть мелких государственных образований, расположенных вдоль туркестанской части Великого шелкового пути (китайцы именовали эти земли термином «Си-юй» — За­падный край), что не только способствовало торговле с зарубеж­ными странами, но и заметно укрепляло позиции империи в ее противостоянии гуннам (сюнну). Итак, желанная стабильность наконец-то пришла к исстрадав­шейся стране. Наступило время если и не утопических Гармонии и Порядка, то во всяком случае спокойствия и довольства. Однако это продолжалось не слишком долго. Уже на рубеже I—II вв. ситуа­ция в империи начала ухудшаться. Для того, чтобы разобраться в 139 причинах этого (вспомним, что нечто похожее произошло и с первой ханьской династией после У-ди; аналогичные процессы были характерны также практически для всех последующих ди­настий имперского Китая), необходимо рассмотреть особеннос­ти китайского династийного цикла, проявившие себя весьма на­глядно с первой же имперской династии — Хань. Циклы, о которых идет речь, обычно начинались и заверша­лись в обстановке тяжелых экономических кризисов, социальных неурядиц и политической дестабилизации, что внешне проявля­лось чаще всего в форме восстаний неимущих и обездоленных. Независимо от того, заканчивался кризис победой восставших либо их поражением — в любом случае приходившая на смену рухнувшей новая династия (даже если это были вторгшиеся с севера иностранцы) начинала свое правление с реформ. Меха­низм цикла, начинавшегося с реформ и завершавшегося очеред­ным кризисом, при всей своей стандартности всегда был в об­щем-то достаточно сложным, ибо свое влияние на него оказыва­ли самые разные факторы, сила и воздействие которых отнюдь не были одинаковыми. Поэтому каждый цикл имел свои особен­ности и различную продолжительность. Однако их общей чертой являлось взаимодействие ряда экономических, социально-демог­рафических и экологических процессов, равнодействующая ко­торых создавала вполне определенный критический импульс. Обычно все начиналось с нарушений в сфере земледельческого хозяйства и традиционных норм существования общинной де­ревни, которая и оказывалась исходной точкой кризиса. Как конкретно это выглядело? Мы уже говорили о том, что со времен реформ Шан Яна в царстве Цинь и Ши-хуана в масш­табах всего Китая насаждались административно-социальные кор­порации из искусственно создававшихся пяти– или десятидворок. В период империи в эти корпорации входили как бедные, так и весьма богатые дворы, в том числе так называемые сильные дома, причем каждый в рамках-пятидворок был обязан отвечать за со­седей по принципу круговой поруки. И хотя эта система жестко действовала отнюдь не всегда, о ней всегда вспоминали, когда следовало укрепить позиции власти центра. Практически это оз­начало, что как раз в периоды ослабления этой власти, т.е. в мо­менты кризисов и даже предшествовавшей им обычно стагна­ции общинная деревня оказывалась в состоянии деструкции: каждый отвечал сам за себя, в результате чего бедняк легко ста­новился жертвой богатого соседа. В период реформ или возникновения новой династии, т.е. в разгар тяжелого кризиса либо после его преодоления, как то было в Хань во времена Лю Бана, Ван Мана или Гуан У-ди, происходил 140 радикальный передел земель. Традиционное китайское государ­ство с глубокой древности и едва ли не до XX в. справедливо счи­тало себя высшим субъектом власти-собственности и централи­зованной редистрибуции, так что ни у одного реформатора ни­когда не возникало и тени сомнения в его праве, даже обязанности умно распорядиться землей, а именно сделать так, чтобы каж­дый пахарь имел свое поле и соответственно платил налоги. Зем­лями наделялись все трудоспособные земледельцы. Более того, чиновники изыскивали любые возможности для увеличения их числа, для чего освобождались зависимые или давались допол­нительные наделы на домочадцев, включая подчас и рабов. Эти земли в империи традиционно именовались землями минь-тянь (народными), что, впрочем, не должно вводить в заблуждение: имелось в виду не право крестьян свободно распоряжаться свои­ми наделами, но право государства раздавать эти наделы, а в случае нужды и перераспределять их среди общинников. Наряду с землями минъ-тянъ существовала и категория слу­жебных земель — гуань-тянъ. Они предназначались в качестве воз­награждения для чиновников и знати, которым определенное количество этих земель давалось в виде кормления с правом ис­пользовать налоговые поступления с обрабатывавших эти земли крестьян. Все земли обычно распределялись между земледельца­ми с учетом их расположения, плодородия и вообще наличия в том либо ином уезде, В среднем семья обладала вплоть до позд­него средневековья примерно 100 му. Считалось, что поля были распределены между крестьянами более или менее равномерно и на длительный период времени, и именно в это время обычно функционировали пяти– и десятидворки с круговой порукой. Однако стабильность такого рода существовала, как правило, в рамках династийного цикла не слишком долго, чаще всего — не более чем на протяжении столетия. Законы рынка, пусть и ограниченного в своих возможностях, действовали неумолимо, а со временем начинали оказывать свое воздействие и иные факторы, прежде всего демографические и экологические. Суть процесса сводилась к тому, что увеличивав­шееся население (его средняя величина для Китая с рубежа но­вой эры вплоть до династии Мин колебалась в пределах 60 млн, но в годы кризиса она обычно уменьшалась в три-четыре раза, а в моменты процветания могла и существенно возрасти) уже в пер­вые десятилетия после реформ поглощало все свободные пахот­ные земли, а это вело к тому, что богатые в деревне всеми правда­ми и неправдами начинали забирать у своих бедных соседей их участки. Формально продавать землю б^хло запрещено, но факти­чески можно было заложить свой участок или просто передать его 141 богатому соседу, оставаясь на своей бывшей земле в качестве арен­датора. Рано или поздно, но сделка обретала законную силу, а казна лишалась налогоплательщика. Что же касается тех, кто при­обретал крестьянские земли, то они обычно имели тесные связи с уездным начальством и либо обладали налоговыми привилегия­ми, либо откупались от повышенных налогов. Это, естественно, вело к тому, что поступления в казну уменьшались. Аппарат власти, стремясь сохранить объем налоговых поступ­лений, за счет которых он существовал, незаконно увеличивал поборы с тех, кто мог еще что-то дать. Результатом становилось разорение все большего числа земледельцев и углубление кризи­са в сферах экономики (упадок хозяйства, гибель беднейших кре­стьянских дворов), социальных отношений (недовольство крес­тьян, появление разбойничьих шаек, мятежи и восстания) и, наконец, политики (неспособность правящих верхов справиться с кризисом, засилье временщиков, явное ослабление эффектив­ности аппарата власти). На этом династийный цикл обычно и завершался, а страна после кризиса и сопутствовавших ему вос­станий или вражеских нашествий оказывалась в состоянии опус­тошения, но в то же время и своего рода катарсиса, некоего очи­щения, открывавшего дорогу к возрождению. Иногда цикл удли­нялся за счет вовремя и удачно проведенных реформ, которые «спускали пар» и продлевали существование той или иной дина­стии, порой надолго, на век—полтора. Но в конечном счете ситуа­ция повторялась, и очередной кризис сметал династию. Социально-очищающая функция династийного цикла была очень важна для империи как жизнеспособной структуры, ибо именно она, пусть жестокой ценой страданий миллионов, га­рантировала стабильность системы в целом. Смена же династий всегда убедительно объяснялась ссылками на теорию Мандата Неба, причем реалии вполне согласовывались с буквой и духом этой древней теории: кто как не дурные правители, утратившие свое дэ, были виновны в том, что в стране наступил кризис?! Кому как не им платить за это потерей мандата, который пере­давался Небом в новые руки? Вплоть до рубежа I—II вв. вторая ханьская империя была на подъеме. Успешно функционировал ее административный аппа­рат, проблема комплектования которого тоже заслуживает серь­езного внимания. Помимо восходящей к глубокой древности прак­тики выдвижения мудрых и способных с мест (за что отвечали все чиновники и чем наиболее активно пользовались выходцы из богатых семей и сильных домов), грамотных администраторов готовили в специальных школах в провинциальных центрах и осо­бенно в столице (школа Тай-сюэ), где выпускники подвергались 142 строгой экзаменовке и делились на разряды. Имела значение, осо­бенно в Хань, и практика протекции, личной рекомендации, за которую поручители несли ответственность. В особой позиции находились представители высшей знати, перед которыми с лег­костью открывались все дороги. Позже некоторое распростране­ние получили такие формы карьеры, как право «тени» (высшие сановники могли способствовать продвижению кого-либо из своих близких родственников) или даже покупка ранга, степени и долж­ности, правда не из числа высших. Администрация империи, формировавшаяся таким образом, имела несколько уровней. Высший уровень составляли столич­ные сановники, управлявшие палатами (административной, кон­трольной, дворцовой) и министерствами (обрядов, чинов, об­щественных работ, военного, финансового и др.). Эти ведомства имели свои представительства и на среднем уровне провинций и округов. Нижний же уровень власти обычно был представлен лишь одним номенклатурным чиновником, начальником уезда (уез­дов в империи обычно насчитывалось около полутора тысяч), в функции которого входила организация управления с опорой на богатую и влиятельную местную элиту. И хотя чиновники, как правило, назначались не в те места, откуда они были родом (при­чем обычно они перемещались в среднем раз в три года, дабы не прирастали к должности и не увязали в злоупотреблениях), эле­менты коррупции в империи всегда существовали, а в моменты стагнации и кризисов стократ возрастали. Правда, существовали и противостоявшие им контрольные инспектора, наделенные огромными полномочиями. Это всегда служило серьезным про­тивовесом коррупции, не говоря уже о том, что традиционные нормы конфуцианства были непримиримы к их нарушителям, что также во многом ограничивало аппетиты власть имущих, по­буждая их действовать осторожно и соблюдать меру. Все эти институты, складывавшиеся веками, отрабатывавшие­ся практикой и существовавшие в период Хань в самой началь­ной и несовершенной своей форме, способствовали Тем не менее укреплению администрации империи. Именно благодаря им и ле­жавшему в их основе конфуцианству с его строгими и беском­промиссными принципами, по крайней мере, на первую поло­вину династийного цикла приходились времена стабильности и процветания. Они же в меру своих сил сдерживали деструктивные явления в период второй половины цикла, стагнации и кризиса, причем в рамках каждой династии эти процессы протекали в за­висимости от конкретной ситуации. В период правления второй династий Хань события складывались таким образом, что уже с начала И в., когда заметно усилился и все явственней проявлялся 143 процесс поглощения земель и соответственно укрепления пози­ций все тех же сильных домов, правители империи не только оказались не в состоянии противодействовать кризису, но и от­кровенно отстранились от государственных дел, предоставив ведение их временщикам из числа родственников императриц и находившихся в сговоре с ними влиятельных евнухов, полити­ческий вес и реальная значимость которых постоянно возрастали. В результате двор империи стал утопать в интригах, евнухи и временщики, организованные в клики, стремились уничтожить друг друга и возвести на престол очередного императора из чис­ла своих ставленников. С этим, естественно, не могла смириться набиравшая политическую мощь, но отдаленная от двора кон­фуцианская бюрократия. Ее представители в столице сетовали на чрезмерные траты двора и стяжательство временщиков и евнухов. В провинции резко возросло недовольство родственниками и став­ленниками придворных евнухов и временщиков, чувствовавши­ми безнаказанность и творившими произвол. В активную полити­ческую борьбу в середине II в. включились учащиеся конфуцианс­ких школ, особенно столичной Тай-сюэ. Во всю мощь развернулось в стране упоминавшееся уже движение «чистой критики», ста­вившее своей целью прославить имена честных и неподкупных, противопоставив их лихоимцам двора. В ответ на это влиятельные евнухи и царедворцы обрушились с жестокими репрессиями на идейных руководителей конфуцианской оппозиции. В 70-х гг. II в. противоборство приняло открытый характер, причем временщи­ки явно одерживали верх над своими противниками. Пока политическая борьба на верхах империи развивалась и становилась все более острой, кризисные явления в хозяйстве обретали свою завершенную форму. Крестьянские земли перехо­дили в руки сильных домов, количество податных земледельцев сокращалось, и соответственно уменьшался поток налогов в каз­ну. Разоренные общинники пополняли ряды недовольн^1х, по­рядка в стране становилось все меньше. В такой обстановке мно­гие из сельского населения предпочитали отказаться от своих прав на землю и перейти под покровительство тех богатых односель­чан, кто мог себя и их обеспечить надежной защитой в становя­щееся все более тревожным время. В наступавший период стагна­ции и разброда и к тому же на фоне острых столкновений при дворе ситуация в империи становилась нестабильной и неуправ­ляемой. Именно в эти годы и начало набирать силу социальное недовольство народа, принявшее на сей раз форму сектантско-религиозного движения под лозунгами даосизма. Философская доктрина Лао-цзы и Чжуан-цзы на рубеже нашей эры все более определенно трансформировалась в религиозные 144 по своей сути поиски спасения и благоденствия. Разумеется, дао­сизм как доктрина и в имперском Китае не утратил своей рели­гиозно-философской идеи, сводившейся в конечном счете к слия­нию с Дао, к достижению Дао. Но на массовом народном уровне высокая философия все определенней и очевидней захлестыва­лась религиозно-сектантскими идеями, в основе которых б^хли и естественное стремление каждого к продлению жизни и дости­жению бессмертия (как за счет волшебных эликсиров и талисма­нов, так и в результате тяжелой аскезы, дематериализации орга­низма), и извечные крестьянские идеалы великого равенства в упрощенно организованном социуме, свободном от давления со стороны государства и его бюрократии. Идеи равенства нашли свое отражение в трактате «Тайпин-цзин», который в свою очередь стал фундаментом даосской сек­ты «Тайпиндао». Глава этой секты Чжан Цзюэ, прославившийся искусством врачевания и, по преданию, спасший множество лю­дей в годы эпидемии, на рубеже 70—80-х гг. II в. неожиданно ока­зался во главе многочисленного и политически активного дви­жения сторонников нового «желтого» неба, которое в 184 г. (на­чало очередного 60-летнего цикла, игравшего в Китае роль века) должно было прийти на смену погрязшему в пороках «синему» небу династии Хань. Покрывавшие свои головы желтыми платка­ми сторонники секты планировали в этот сакральный момент поднять восстание, о чем, естественно, вскоре стало известно всем в Китае. Народное восстание, а точнее, слухи о подготовке его были как гром среди ясного неба для погрязших в междоусобной борь­бе правящих верхов. Обвиняя и подозревая друг друга в сотруд­ничестве с мятежниками, они в конечном счете почти объеди­нились в борьбе против нового врага. С восстанием «желтых повя­зок», вспыхнувшим, как и предполагалось, в начале 184 г., власти справились достаточно быстро, тем более что подавление его началось еще до того, как наступил роковой момент. И хотя от­ступившие в дальние районы империи отдельные отряды повстан­цев еще достаточно долго продолжали напоминать о себе, глав­ным итогом неудавшегося восстания было то, что оно как бы поставило точку на затянувшемся противоборстве в верхах и зас­тавило наиболее активные и энергичные силы в империи при­бегнуть к тактике открытой борьбы, что практически означало конец династии Хань. В борьбу на высшем уровне вмешались не только армейские генералы, но и наиболее могущественные из сильных домов на местах. В ходе военных действий был до основания разрушен и сожжен Лоян, а двор переехал в Чанань, древнюю столицу страны. 145 На передний план в политической борьбе выдвинулись новые лидеры, среди которых наиболее влиятельным стал один из пред­ставителей местной элиты Цао Цао. Он способствовал возвраще­нию императора в Лоян и тем самым стал опорой трона. Вскоре именно Цао Цао, державший императора почти что своим за­ложником, сумел одержать победу над соперниками. При этом он, естественно, умело использовал свое выгодное политичес­кое лицо защитника и спасителя империи и ее символа, импера­тора. Добившись фактического положения диктатора уже на ру­беже II—III вв., Цао Цао достаточно долго управлял агонизиро­вавшей империей. Он откровенно сделал ставку на силу и именно с помощью военной силы и преуспел. Здесь следует обратить внимание на то, что, делая ставку на силу, умелый политик и весьма образованный интеллектуал из числа конфуцианской элиты Цао Цао искусно заигрывал с уче­ными– ши, используя их авторитет, поддерживал традиции бесед в стиле «чистой критики», привлекал к управлению страной вы­дающихся интеллектуалов империи. Но он отчетливо предвидел грядущий крах династии Хань, более того, сам его готовил. Став высшим должностным лицом и присвоив все мыслимые звания и титулы, Цао Цао приучал свое окружение к тому, что вскоре власть в империи перейдет к новой династии. Перед смертью в 220 г. он недвусмысленно сравнивал себя с великим чжоуским Вэнь-ваном, дав понять, что возлагает на своего сына Цао Пэя задачу завершить начатое им дело и основать эту династию. Именно так Цао Пэй и поступил В 220 г., вскоре после смерти отца, он, захватив ханьский престол, основал династию Вэй. Правда, од­новременно с ним двое других претендентов на императорский трон основали на юго-западе и юго-востоке страны еще два госу­дарства, Шу и У. В результате возник феномен Троецарствия, короткая история которого овеяна ореолом рыцарского роман­тизма. Впоследствии, тысячелетие спустя, она была красочно вос­пета в одноименном романе. Оценивая четырехвековое правление династии Хань и роль восстания «желтых повязок» в крушении централизованной им­перии, на смену которой пришел четырехвековой период поли­тической раздробленности и практически непрестанных войн, не говоря уже о вторжении кочевников, необходимо отметить глав­ное: созданная Конфуцием и приспособленная усилиями У-ди и Дун Чжуншу к потребностям огромной империи официальная идеология не только выдержала все выпавшие на долю страны нелегкие испытания, но и на деле доказала свою жизнеспособ­ность. Более того, несмотря на выдвижение на первый план во­енной функции и соответственно некоторое принижение роли 146 чиновной бюрократии, несмотря на вторжение кочевников и длительный процесс варваризации северной части страны, на­конец, невзирая на усиление позиций религиозного даосизма и проникавшего в Китай как раз в описываемое время буддизма с его мощным интеллектуальным потенциалом, конфуцианская традиция продолжала оставаться фундаментом китайской циви­лизации. На верхнем уровне империи шли деструктивные про­цессы, в огне войн и варварских нашествий гибли миллионы, но те, кто продолжали жить, в этих условиях оставались не просто китайцами, но и прежде всего конфуцианцами. А ведущей в этом плане силой стала та самая местная элита, тот самый слой обра-зованн^1х ши, которые хранили и развивали традицию. Конфуцианизация местной элиты в период Хань с последую­щей постоянной концентрацией лучших ее представителей в бю­рократической администрации привела к появлению принципи­ально нового качества, т.е. к превращению древних служив^1х-ши в ревностных хранителей великих достижений веками самосовер­шенствовавшейся цивилизации. Именно на этой основе выраба­тывался жесткий стереотип, своего рода конфуцианский гено­тип, носителями которого стали аристократы культуры и кото­рый с честью выдержал все испытания безвременья. В конечном счете он, этот генотип, сыграл решающую роль в возрождении великой империи с ее успешно функционировавшей бюрокра­тической администрацией, состав которой сверху донизу комп­лектовался преимущественно за счет конкурсной системы госу­дарственных экзаменов, выдерживали которые лишь немногие и наиболее способные из среды все тех же конфуцианцев– ши. ГЛАВАV КИТАЙ В ЭПОХУ ПОЛИТИЧЕСКОЙ РАЗДРОБЛЕННОСТИ 1. ПЕРИОД ТРОЕЦАРСТВИЯ И ПОПЫТКИ ОБЪЕДИНЕНИЯ ПОД ВЛАСТЬЮ ИМПЕРИИ ЦЗИНЬ (III-IV вв.) Цикл подъема, обеспеченного мощью ханьской государствен­ности, возвестившей эру добродетельного правления и устано­вившей относительный социальный мир и ослабление центро­бежных тенденций в стране, давно канул в Лету. В эпоху насту­пившего упадка один дворцовый переворот следовал за другим. На смену отшумевшей крестьянской войне, разрушившей обес­силенную раздорами Ханьскую империю, пришла губительная для общества междоусобная борьба между ханьскими полковод­цами и предводителями крупных армий. Эти внутренние войны разорили хозяйство Китая и обезлю­дили страну. За столетие численность населения сократилась с 50—60 до 16—17 млн. Пришла в упадок ирригационная систе­ма. Источники свидетельствуют о частых наводнениях и других стихийных бедствиях, а также о голоде, поражавшем целые об­ласти. В связи с уменьшением площади обрабатываемых земель и запустением сел резко сократилось общественное производство. Города были разграблены и сожжены, торговая деятельность поч­ти прекратилась. Китай надолго погрузился в пучину анархии и хаоса, превра­тивших страну в огромное пепелище. Усмиритель восстания «жел­тых повязок», талантливый полководец и искусный дипломат Цао Цао в 216 г. объединил под своей властью северную часть быв­шей империи в бассейнах рек Хуанхэ и Хуайхэ. А в 220 г. его сын Цао Пэй низложил последнего ханьского императора и провоз­гласил себя главой новой династии Вэй (со столицей в Лояне). Одновременно на юго-западе — в Сычуани — и на юго-востоке — в низовье Янцзы — возникли еще два самостоятельных государ­ства Шу и У. Начался период Троецарствия. Вэйский правитель Цао Пэй вел успешные войны с кочевни­ками, а также со своими политическими соперниками. Основу усиления могущества Вэй создали реформы, проведенные еще Цао Цао. Учитывая условия разоренной страны, Цао Пэй от­менил подушную подать и снял недоимки. Недостаток рабочей силы он компенсировал путем создания так называемых «воен- 148 ных поселений» в пограничных и внутренних районах, известных еще со времени ханьской династии. За поселениями б^ьли закреп­лены крестьяне-переселенцы и рабы. Военные поселения, став­шие средством восстановления сельского хозяйства и обеспечения армии продовольствием, дали возможность упрочить власть, по­давить восстание и вести успешные войны с другими царствами. Достойным соперником царства Вэй стало царство Шу, со­зданное на юго-западе, в верховьях Янцзы, со столицей в Чэнду. Во главе него встал отпрыск ханьского императорского дома Лю Бэй. Но более всего прославился в Шу Чжугэ Лян — искусный военачальник и мудрый политик. Именно по его инициативе в Шу, как и в государстве Вэй, много внимания уделялось орга­низации сельского хозяйства и совершенствованию военного де­ла. Со смертью Чжугэ Ляна распри в правящих кругах ослаби­ли Шу, свели на нет все начинания, и скоро царство Шу было присоединено к государству Вэй. Царство У б^1ло основано Сунь Цюанем со столицей в райо.-не современного Нанкина. Отгороженное от севера р. Янцзы, оно долгое время стояло в стороне от междоусобной борьбы. Земли там б^ьли мало освоены. Редкое население занималось главным образом подсечно-огневым земледелием. В эпоху нестабильности широким потоком сюда направля­лись уроженцы Севера. Они принесли развитую сельскохозяй­ственную культуру, прежде всего плужное земледелие и пахоту на волах. Все это способствовало расширению запашки, росту уро­жайности риса и других культур. Главной тенденцией в политической жизни Китая в период Троецарствия, приведшей к нестабильности, стало обострение противоречий внутри военно-политической верхушки общества. Губительное для судеб страны противостояние трех государств сопровождалось постоянными войнами. Сначала северяне завое­вали государство Шу. Затем, было окончательно покорено ими и царство У. Политическая власть в самом царстве Вэй еще в 249 г. фактически перешла в руки могущественного рода Сыма. Один из его представителей Сыма Чжао объявил себя цзиньским ваном, а после его смерти его сын Сыма Янь низложил прави­теля царства Вэй и занял престол, назвав свою династию Цзинь. В 280 г., с завоеванием царства У, на смену Троецарствию при­шел период, известный в традиционной историографии как За­падная Цзинь (265—316). Но объединенным под властью этой ди­настии Китай был недолго. Последствием вторжения западных и северных кочевых племен на Центральную равнину стало перене­сение столицы из Лояна на юг. Китай снова оказался раздроб­ленным на отдельные владения. 149 Заняв трон, Сыма Янь предпринял ряд мер, направленных на централизацию страны. Прежде всего, чтобы укрепить собствен­ную власть, он обратился к традиционному испытанному сред­ству — раздаче уделов в провинциях во владение своим ближай­шим родственникам, надеясь на их поддержку. Хозяева уделов, делившихся на три разряда, свободно распоряжались на своей территории как экономическими ресурсами, так и войском. В их ведении были выбор местных чиновников и управление граждан­скими и военными делами. Еще при жизни Сыма Яня удельные властители стремились ко все большей самостоятельности, но ви­димость единой центральной власти еще сохранялась. В этих ус­ловиях власть искала средства своего усиления, и в первую оче­редь — укрепления финансового положения. Между тем в дерев­не хозяйничали сильные дома. Воинам своих отрядов, а также домашней страже главы сильных домов предоставляли небольшие участки земли. Бездомных, разоренных и пришлых, называемых в источниках «гостями», они также «сажали на землю», превра­щая их в лично-зависимых, связанных с хозяином земли рент­ными отношениями. Казна все более лишалась доходов. Сильные дома захватили огромные пространства земли. Возвышение круп­ных землевладельцев грозило новым расчленением страны. В 280 г. Сыма Янь издал указ о надельной системе, послу­жившей образцом для правителей последующих веков. В услови­ях, когда перед неокрепшей властью встала извечная проблема, как упорядочить отношения с подданными, восстановить стабиль­ность в обществе, укрепить структуру власти, действия молодо­го государства были направлены прежде всего на организацию производства, сулившего казне регулярное поступление доходов. Развивая традиционные представления о так называемой «ко­лодезной сиетеме» (цзин-тянь) как прообразе установления иде­ального баланса между казной и населением во всех аспектах их отношений, Сыма Янь в первую очередь приступил к реформам, направленным на оптимальное соединение незанятых рабочих рук и бесхозной заброшенной земли. Рассматривая все обрабатываемые земли как казенный фонд, согласно установлению 280 г. власти предоставили каждому тРУ* доспособному возможность получить надел при условии выполне­ния повинностей в пользу казны. Так, на трудоспособного муж­чину в расцвете лет полагался земельный участок (чжань-тянь) в 120 му, из них 50 му подлежало обложению налогом в пользу казны, а урожаем с остальной части надела пользовался сам воз­делыватель поля. Основной трудовой единицей считались мужчины и женщины в возрасте от 16 до 60 лет. Они могли претендовать на полный 150 надел. Крестьяне в возрасте 13—15 и 61—65 лет пользовались на­делом лишь в половинном размере. С каждого двора, если гла­вой быт совершеннолетний мужчина, кроме налога полагалось взимать ежегодно три штуки шелковой ткани и три весовые меры шелковой ваты. Кроме того, крестьяне должны были отра­ботать на казенных работах до 30 дней в году. Неизвестно, насколько широко указ 280 г. был проведен в жизнь, но очевидно, что степень упорядоченности аграрных от­ношений в Китае III в., полностью зависимой от силы и кре­пости новой государственной структуры, нельзя преувеличивать. Даже из текста самого эдикта о надельной системе (дошедшего до нас в «Истории династии Цзинь») следует, что создать опти­мальный вариант сочетания интересов казны и землевладельцев удалось лишь в центре, откуда и начиналось, по конфуциан­ским представлениям, упорядочение пространства Поднебесной. На местах, особенно в пограничных районах, по мере удаления от императорского двора все труднее становилось контролировать подданных, и соответственно норма налогообложения там была меньше. Тем самым в провинции создавались более льготные условия, стимулирующие подъем заброшенных земель. Надельная система предусматривала также упорядочение от­ношений казны с чиновниками. Цзиньский правитель провоз­гласил предоставление им в качестве вознаграждения за службу «должностных наделов», доходы от которых шли в их пользу. Размеры этих земельных наделов зависели от ранга и занимае­мой должности и выдавались на время службы. Обрабатывались они лично-зависимыми держателями. Во владениях чиновников высших рангов могло быть не более 50 дворов, освобожденных от казенных повинностей. Реформа в целом не затронула инте­ресы частного землевладения, но создала серьезную угрозу оттока рабочей силы. Несмотря на провозглашение аграрной реформы (о ней из­вестно лишь из текста указа); стабилизация в стране не насту­пала. По-прежнему шла борьба за власть и престол, порождая конфликты между центральной властью и владельцами уделов. Одновременно росло народное возмущение. Особенно массовым было движение в Сычуани и Шаньси. Отряды повстанцев на­падали на усадьбы сильных домов, чиновников, вторгались в городские поселения. Со смертью Сыма Яня в 290 г. началось соперничество между его родственниками, что вылилось в мя­теж восьми ванов. Междоусобная борьба, продолжавшаяся почти 15 лет (291—306), окончательно подорвала силы империи Запад­ная Цзинь. Китай оказался незащищенным перед нашествием кочевников, чья власть на Севере крепла с каждым днем. 151 2. НАШЕСТВИЕ КОЧЕВНИКОВ НА КИТАЙ В III—IV вв. в Восточной Азии к северу от Китая шел процесс великого переселения народов, достигшего в Европе границ Рим­ской империи. Он начался с перемещения южных гуннов (нань сюнну), сяньбийцев, ди, цянов, цзе и других племен, которые с севера постепенно продвигались на Среднекитайскую равнину — колыбель этнической общности древних китайцев. Племена кочевников были естественными хозяевами степей Внутренней Азии. Хотя номады отличались между собой по этни­ческому признаку и принадлежали к различным языковым груп­пам, всех их объединяла родная степь. Из поколения в поколение ее обитатели настолько приспособились к местным условиям, что их культура, все виды деятельности, сама их жизнь, наконец, так тесно сомкнулись с процессами, происходящими в природе, что они стали в известном смысле как бы неотъемлемой частью освоенного ими ландшафта. Эти молодые народы без труда читали природную книгу род­ной степи. Мобильные и неприхотливые, они легко преодолева­ли огромные расстояния, идеально приспособились к степному существованию, и потому противостоять их стремительному на­тиску оседлым народам было нелегко. Однако в трудную пору погодных ненастий, когда степь не могла прокормить скот и он погибал, кочевники покидали места своего обитания в поисках новых кочевий и все упорнее проникали на север Китая — здесь возникали и гибли, сменяя друг друга, так называемые варвар­ские государства. С распадом гуннского союза на Севере южные группы гуннов остались жить в северных районах Шаньси и Внутренней Монго­лии. Их основным занятием являлось скотоводство. Представите­ли верхушки пяти гуннских племен избирали верховного прави­теля — шаньюя, который постепенно стал обладать наследствен­ной властью. Шаньюи были издавна связаны родственными отношениями с китайской императорской фамилией, получали в жены китайских принцесс, их старшие сыновья зачастую вос­питывались при ханьском дворе. В ставках шаньюев и аристокра­тов скопились значительные ценности. Ханьские императоры стре­мились наладить отношения с кочевниками. При дворе шаньюя и глав пяти аймаков служили китайские чиновники. Китайские купцы вели торговлю, вывозили скот. От­ряды гуннов не раз приходили на помощь императорам или бра­ли на себя охрану границ. С крушением Ханьской империи ша-ньюи начали активно вмешиваться в китайские междоусобицы. 152 В начале IV в. раздираемое смутой Цзиньское государст­во стало легкой добычей кочевников. Китай пережил трагедию национального масштаба. Север страны, огромные территории Срединной равнины в бассейне реки Хуанхэ, б^1л отторгнут степными племенами. Войска Цзиньской империи оказались бес­сильными против мощной гуннской конницы, занявшей цент­ральные провинции. В 311 г. пал Лоян, а в 316 — Чанъань. Император династии Цзинь был схвачен, подвергнут унижению и казнен. Все причастные к власти в страхе бежали на юг. Придворные, собравшиеся в г. Цзянъе (Нанкин), провозгласили одного из отпрысков дома Сыма императором династии Восточ­ная Цзинь (316-419). Вслед за гуннами, нанесшими удар империи Западная Цзинь, пришли в движение другие многочисленные племена, кочевав­шие вдоль сухопутных рубежей китайской империи. После гуннов наиболее крупным объединением были племе­на сяньби, кочевавшие на северо-востоке и занимавшиеся охо­той и скотоводством. Их вожди и знать давно уже торговали с китайскими купцами, посылали ко двору дань и заложников, получали титулы и ценные подарки в обмен на обещания пре­кратить набеги. Китайские политики издавна пытались использовать сяньбийцев в борьбе против гуннов. Еще с III в. сяньбийские племена делились на несколько крупных союзов. Наиболее многочислен-н^1ми из них б^1ли союзы муюнов, владевших Южной Маньчжу­рией, и племен тоба, кочевавших во Внутренней Монголии и Ордосе. Племена муюнов заняли Хэбэй, вели против гуннов длительные войны. При поддержке китайцев они создали свое государство Янь. К богатствам Срединной империи потянулись и обитатели западн^хх краев: племена тибетской группы заняли земли Ганьсу, Шэньси и Нинся. Их знать утвердила царскую власть и образо­вала государство Цинь. Эти северо-западные племена обладали военным могуществом. Их завоевательные устремления привели к столкновению с муюнами, а затем и с китайцами. Огромное войско, возглавленное Фу Цзянем, правителем Цинь, выступило в поход, преодолевая высокие горные хребты и стремительные ре­ки. Через Хэнань войско государства Цинь двинулось на юго-вос­ток, направляя удар против китайцев, удерживавших прибрежные районы р. Янцзы. В 383 г. у р. Фэйшуй, в бассейне Хуайхэ, они пришли в столкновение с малочисленным войском противника. Полководцы Южного Китая, применив хитрость в стиле древне­го военного искусства, нанесли полчищам Фу Цзяня жестокое поражение. Кочевники в панике бежали. Царство Цинь распалось. 153 Государства, созданные завоевателями на севере Китая, отли­чались политической нестабильностью. Войны сопровождались обращением в рабство коренного населения. Северный Китай, древнейший очаг культуры с наиболее развитыми и густонасе­ленными территориями, превратился в арену почти столетней войны. Лишь новое грандиозное нашествие прекратило эти бес­прерывные военные столковения и походы: сяньбийские племе­на тоба захватили Северный Китай. В конце IV в. их вождь Тоба Гуй был провозглашен императором. Организуя государственный аппарат, он обратился к китайской системе управления. Сломив сопротивление мелких государств племенных союзов, тобийцы в 367 г. вторглись в Китай. На завоеванной территории создавались органы власти по китайскому образцу. Внук Тоба Гуя установил в Северном Китае правление династии Северных Вэй (386—534). 3. ЮЖНЫЕ И СЕВЕРНЫЕ ГОСУДАР^А (IV-VI вв.) Вторжение кочевников в Северный Китай открыло новую эпо­ху, названную в традиционной историографии периодом Нань-бэй чао — Южн^1х и Северн^хх династий. В это смутное время резко обозначилось противостояние Севера и Юга. Разрушения, причиненные кочевниками, междоусобные вой­ны, поборы, голод, эпидемии, обрушившиеся на Север, приве­ли к массовому бегству китайцев на юг. Здесь, на землях, богатых природными ресурсами, с мягким благоприятным климатом, довольно редкое население состояло из различных местных племен и сравнительно немногих ханьцев. Новые пришельцы с Севера занимали плодородные долины, теснили исконных жителей, не­редко захватывая их поля. Северяне расширяли запашку и осваи­вали производство риса, создавая оросительные сооружения и активно используя свой многовековой опыт обработки пашен и ирригационного строительства. На Юге разгорелась ожесточенная борьба за землю. Государ­ственная организация была весьма слаба и не могла отстоять свои притязания на верховную собственность на землю. Фонд госу­дарственных земель оставался скудным. Крупные же землевла­дельцы (сильные дома) брали под свое покровительство беглых, увеличивая за их счет свои хозяйства. Поля крупных владельцев обрабатывались зависимыми от них арендаторами (дянькэ). В середине V в. южное правительство безуспешно пыталось расширить фонд казенных земель. Но власть императора была весьма слаба, а земли в долине р. Янцзы и у морского побережья принадлежали пришлой и местной владетельной знати. Все это 154 привело к длительной и напряженной борьбе. В IV в. проти­воречия между местными и пришельцами с Севера часто выли­вались в вооруженные столкновения. При дворе Восточной Цзинь плелись тайные заговоры, время от времени власть узурпировали влиятельные сановники. В конце IV — начале V в. восстание крестьян, членов даос­ской секты «Пять доу риса», а также рост противоречий внутри правящих кругов привели к падению власти династии Цзинь. После этого сменились еще четыре династии. Власть их импера­торов обычно не простиралась за пределы столичного района. Считая Янцзы надежной защитой от конников, они и не пыта­лись возвратить китайские земли. Походы на Север предприни­мали лишь отдельные полководцы, но они не получали поддерж­ки двора и аристократов. Последние попытки отвоевать Север относятся к первой половине V в. Но южные войска встретили отпор со стороны хорошо организованной конницы тобийцев, завладевших к тому времени Северным Китаем. Начиная с IV в. на Севере господствовали варвары. Исконное китайское население занимало подчиненное положение. Ко вре­мени тобийского завоевания страна являла собой картину упадка. Многие поля запустели и поросли сорняками. Тутовые деревья засохли, ирригационная сеть разрушилась, деревни обезлюдели. Города превратились в развалины, их жители были истреблены или бежали на юг. Ремесло сохранилось частично лишь в дерев­не. Обмен осуществлялся натуральным образом. Функции денег зачастую выполняли шелковые ткани и лошади. С прекращением нашествий и войн население постепенно воз­вращалось к «очагам и колодцам». Сильные дома захватывали земли и подчиняли себе землепашцев. Сбор налогов был крайне затруднен, казна все больше пустела. В этих условиях бывшие кочевники, покорившие оседлое население, взяли на вооружение китайский опыт управления. Вэйский двор в лице императора Тоба Хуна, приверженца ханьской культуры, прибегнул к ме­рам по закреплению права государства в распоряжении землей. В 485 г. императорский указ, устанавливающий некоторое огра­ничение роста крупных землевладений, способствовал дальнейше­му развитию опыта аграрных преобразований, предпринятых еще в государстве Цзинь в III в. и известных как надельная система. Введение надельной системы символизировало стремление упро­чить принцип государственности. Четче, чем в 280 г., указ 485 г. фиксировал право крестьян на казенный надел, устанавливал его размеры и обязанности его держателей. Крестьяне от 15 до 70 лет имели право на владение пахотной землей. Женщины получали надел вдвое меньше, чем мужчины. На пахотном поле следовало 155 выращивать зерновые культуры, прежде всего просо. По дости­жении глубокой старости, при потере трудоспособности или со смертью податного его земля передавалась другому держателю. Купля-продажа и любой вид временной передачи пахотного уча­стка воспрещались, однако на практике этот запрет, как прави­ло, нарушался. Вторую часть надела составляла приусадебная садово-огород­ная земля, предназначенная для выращивания тутовых деревьев, конопли и овощей. Садово-огородн^тй участок, по существу, счи­тался наследственн^тм, и в случае необходимости его можно б^зло продать или купить. Наследственной числилась и земля, занятая двором-усадьбой. Держание надела б^зло обусловлено ежегодными налогами — так называемой «триадой повинностей» — зерном, шелковой или конопляной тканью (или ватой) и казенными работами — каждый податной отрабатывал определенное число дней в году. Основой налогообложения считалась чета податн^1х. Налоговая система, предусматривающая соединение земледелия и ремесла в рамках крестьянского двора, отвечала натуральному характе­ру традиционной общины и естественному разделению труда между мужчиной-пахарем и женщиной-пряхой. Казна стреми­лась гарантировать свое право на получение постоянного пото­ка налогов. С этой целью в деревне по древним образцам вводи­лась детализированная система управления. Пять дворов состав­ляли низшую единицу, называемую линь; пять линь составляли ли; пять ли, куда входило 125 дворов, образов^твали деревенс­кую организацию дан. Эти объединения управлялись сельскими старостами. В каче­стве вознаграждения старосты частично освобождались от повин­ностей и налогов. Принцип круговой поруки отражал стремле­ние государства упорядочить отношения с земледельцами, ис­пользуя для этого кланово-патронимические связи, большие родственные и соседские коллективы в деревне. Двор как податная единица служил основой учета. Поскольку дворы включали обычно несколько родственных семей, власти добивались в^тявления и обложения налогами каждой четы и б^зли заинтересованы в разрушении замкнут^1х общин-дворов. Указ ого­варивал введение особых имущественных наделов, начисляемых в виде дополнительных пахотных полей владельцам рабов и ра­бочего скота, а также многосемейным. На неженатых членов се­мьи начислялась 1/4, на раба — 1/8, а на вола — 1/10 часть об^тч-ного надела. Чиновникам, состоящим на государственной службе, полага­лись во временное пользование наделы земли, доходы с которых 156 выступали в качестве натурального жалования. Не занимаясь хо­зяйством, они лишь кормились с этих наделов пока находились на службе. На этих землях, как и на землях членов царского рода, тобийской знати, сильных домов, работали крестьяне или поса­женные на землю буцюй (слуги и домашняя стража), а также при­шлые (кэху) и другие категории землевладельцев. Надельная система не исключала наличия землевладения силь­ных домов. Укрепление государственной собственности на землю способствовало усилению централизованной империи. Система управления в ней складывалась по древнекитайскому образцу. Процесс китаизации бывшей кочевой знати, оказавшейся у влас­ти, шел сравнительно быстро. Следующий этап в усвоении китайской культуры сяньбий-цами связан с перенесением старой столицы Пинчэн (на север-н^1х окраинах Китая) в Лоян. Именно здесь б^хли проведены реформы, означавшие резкий поворот к забвению сяньбийских традиций и к китаизации всех подданных государства. В случае смерти сяньбийца воспрещалось предавать земле его прах в род­ном северном крае, и теперь его велено было хоронить в Хэна-ни. Более того, род Тоба стал называться Юань, все 109 сянь-бийских двухсложных фамилий были заменены на китайские од­носложные. При императорском дворе официальным языком стал китайский, а осмелившиеся говорить на родном языке лиша­лись чина Тобийские власти добровольно выбрали приемлемый для них путь развития, свойственный китайской цивилизации. Они офи­циально заявили себя преемниками древнего легендарного пра­вителя Хуан-ди, сознательно переняли основы китайской куль­туры — ритуал и нормы семейной этики, распространенной на общество и государство. В соответствии с китайскими принци­пами административного устройства был организован и государ­ственный аппарат. Деля по традиции чиновников на девять ран­гов, власти высшие четыре ранга замещали главным образом представителями сяньбийской аристократии, а остальные пять — знатными китайцами. Уделяя большое внимание происхождению подданных, они стали поощрять браки между сяньбийской арис­тократией и верхушкой китайской знати. При дворе запрещалось ношение варварской одежды, и мода на китайское платье скоро распространилась и среди рядового населения. Тобийская верхушка отказалась от своих исконных верований, в том числе и от шаманизма. Политика тобийских властей, усвоивших опыт государственного строительства, и осо­бенно осуществление надельной системы способствовали подъему сельского хозяйства, расширению посевов, увеличению урожаев. 157 Одновременно отстраивались города, ставшие культурными и экономическими центрами, оживилась торговля. Но постепенно тобийский двор все более терял контроль над сильными домами. Северовэйская держава распалась на Запад­ное и Восточное государства. В середине VI в. к власти в них окончательно пришли китайцы. 4. КИТАЙСКАЯ КУЛЬТУРА В КОНТЕКСТЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ БУДДИЗМА, ДАОСИЗМА И КОНФУЦИАНСТВА Гибель династии Хань и как следствие этого — общий упа­док в стране в период Троецарствия, ослабление центральной власти (этого гаранта социальной стабильности, по конфуциан­ским представлениям) привели, казалось, к глубоким необрати­мым переменам. Рушились прежние мировоззренческие стерео­типы. Сама жизнь (утверждаемая китайской культурой как выс­шая ценность) в условиях глобальных коллизий той эпохи ока­залась под угрозой уничтожения. Обнаружилась хрупкость бытия и превратность человеческой судьбы. Настроение, рожденное неустроенностью мира и иллюзор­ностью существования, сомнения в обывательских ценностях, овладевшие обществом того времени, звучали в творчестве «трех Цао». Честолюбивый полководец Цао Цао (155—220) и его сы­новья Цао Пэй (187—226) и Цао Чжи (192—232), «слагавшие стихи в седле или у руля боевого корабля», прославляли военную доблесть и призывали ценить быстротечные радости бренного бытия. Вдохновенные поэтические строки Цао Цао «За вином нужно петь! Ведь жизнь человека, как утренняя роса» стали лейтмотивом той эпохи. Казалось, в III—IV вв. проводилось своего рода испытание жизненности самой традиции китайской культуры. Вместе с тем шло ее углубленное постижение, а под­линная преемственность с древней мудростью воспринималась как следование прежде всего самому духу традиции. В период глубокого духовного кризиса значительную роль в судьбе Китая сыграл буддизм. Учение Будды, проникшее на ру­беже новой эры из Индии на Дальний Восток и ставшее здесь мировой религией, оказало влияние на все стороны жизни сред­невекового общества. Монахи и проповедники приходили сюда через Центральную Азию и обосновывались сначала в Ганьсу, Шэньси и Хэнани. В V в. в южные царства стали также прибы­вать через Бирму видные вероучители буддизма Хинаяны, которые добились различных льгот при дворе. Но в основном на Дальнем Востоке распространился буддизм в форме Махаяны («Большая 158 колесница», или «Широкий путь спасения»), отличавшийся ме­нее суровыми требованиями к верующим. Строгий аскетизм б^1л обязателен лишь для принявших постриг и стремившихся к нир­ване монахов. Мирянам же достаточно б^хло соблюдать лишь пять заповедей из десяти, и за свою преданность новой религии; они могли рассчитывать на буддийский рай. Буддизм учил, что основу мироздания составляет движение частиц — дхарм. Соединяясь или распадаясь, они порождают или прекращают жизнь, составляя длинную цепь перерождений, пре­вращений одного существа в другое. Поскольку миром управляет закон возмездия, добродетельные могут обрести в следующем рождении более совершенную форму, заняв более высокое мес­то в жизни. Напротив, проступки влекут за собой понижение со­циального статуса и даже перевоплощение в животное. Таким образом, восхождение или падение человека зависит от кармы, т.е. суммы поступков в этой жизни (равно как и во всех предыду­щих воплощениях), определяющих будущее после смерти. Четыре важнейшие истины, изреченные основателем вероу­чения Буддой — Сиддартхой Гуатамой (Шакья-Муни, VI—Vвв. до н.э.),— гласили, что жизнь неотделима от страданий. Изба­виться от них можно лишь с прекращением круговорота пере­рождений, что достигается примерным поведением. Будда наме­тил восьмичленный путь спасения, следование которому обес­печивало прекращение перерождений и растворение в нирване. Что касается махаянской традиции, то длительная цепь перевоп­лощений самосовершенствующихся личностей должна была при­водить в рай, а не к нирване. При этом верующий не был оди­нок: в достижении спасения ему помогали бодхисатвы. Эти суще­ства, стремящиеся к просветлению, совершая свой высокий нравственный подвиг и достигнув состояния нирваны, из альт-руистских мотивов не становились буддами, а оставались в коле­се перерождений. Они предпочитали подчиняться законам кар­мы ради того, чтобы оказать помощь в обретении спасения всем живым существам, в том числе и человеку. Одна из причин популярности буддизма состояла в том,, что он открывал каждому перспективу индивидуального спасения и тем самым утверждал самоценность отдельной личности, в то время как конфуцианство рассматривало человека исключитель­но в рамках семьи и государства. Как мировая религия буддизм с его этикой равенства людей и всеобщего сострадания играл важную интегрирующую роль в об­ществе, удовлетворяя потребности человека в стабильных фор­мах жизни и психологического комфорта. 159 Постепенному усилению позиции буддизма во многом благо­приятствовала общая социально-политическая обстановка III-VI вв. с ее кризисами, междоусобицами и неустойчивостью бы­тия. Стены монастыря давали реальную защиту от постоянных смут, здесь совершались погребальные церемонии, поминовения павших воинов, обещавшие им жизнь в раю. Но более всего мо­настыри привлекали возможностью освободиться от налогов и притеснений властей. Обитель буддизма притягивала к себе и обез­доленный люд, изгнанный со своей земли кочевниками. Здесь же богатые аристократы обретали душевный покой и уединение. Приобщение к китайскому буддизму было тем легче, что он пре­дусматривал наряду с общиной (сангхой) монахов существова­ние буддистов мирян, в чью обязанность входила поддержка мо­нахов и пожертвования монастырям. В III—IV вв. вокруг столичных центров — Лояна и Чанъаня — действовало около 180 буддийских монастырей, храмов и куми­рен, а к концу V в. в государстве Восточная Цзинь их насчитыва­лось уже 1800 с 24 тыс. монахов. Некогда чужеземная религия, быстро адаптировавшись к новой обстановке, впитала местную обрядность, признала культ предков и другие народные культы, включила в свой пантеон святых древних мудрецов и мифичес­ких героев Китая. В буддизме на первый план вышли те идеи и принципы, которые более всего соответствовали традиционным китайским нормам и идеалам. В ходе своего распространения буддизм подвергся значитель­ной китаизации. Первоначально он вообще воспринимался как одна из сект даосизма. Так, уже в IV в. считалось, что Будда — это воплощение Дао. В целом даосизм, обеспечивавший преем­ственность культурного самосознания китайцев, выполнял роль посредника между буддизмом и народными верованиями. Неда­ром для толкования важнейших индо-буддийских понятий сна­чала использовались знакомые китайцам термины религиозного даосизма, и лишь позднее, в VB., перешли к непосредственной транскрипции буддийских терминов. В условиях неприязненного отношения к буддизму как ино­земному учению доказывалось полное совпадение буддийской морали и нравственного идеала китайской традиции. Буддизм даже находил объяснение необходимости ухода от мира, что было не­мыслимо с точки зрения конфуцианства. Китайский буддизм б^хл многолик. Его многочисленные сек­ты обязаны своим происхождением разным вероучителям — пат­риархам и переводчикам сутр. Секты тяготели к тому или иному региону (пути развития Севера и Юга Китая существенно разли­чались), обслуживали социокультурные потребности различных 160 пивала себя какнаиболее полную и законченную формуучения Будды. Со временем проповедников буддизма из Индии и «Западно­го края» сменили китайские. На Севере деятельность кучарского монаха Кумарадживы (прибыл в Чанъань в 402 г.) по переводу сутр проходила под знаком усвоения канона в его индийском варианте. Ученик Кумарадживы Дао-шэн (умер в 434 г.), опираясь на махаянистскую нирвану-сутру, выдвинул тезис о природе Будды во всем живом и отстаивал возможность внезапного просветле­ния и спасения для каждого. Большой вклад в китаизацию буддизма внес первый китайский патриарх буддизма и первый переводчик сутр Дао-ань (312—384), основатель монастыря в пров. Хубэй. Он разработал также образ­цовый монастырский устав и ввел единый фамильный знак Ши (от рода Шакья, из которого происходил Будда). С его именем связано также утверждение культа Будды грядущего — Майтрейи, ставшего самым популярным божеством на всем Дальнем Востоке. Изображение Майтрейи в виде толстобрюхого монаха с глуповатой улыбкой, до срока скрывающей мудрость Будды, символизиро­вало ожидание эры всеобщего благоденствия. Вожди крестьянских движений нередко объявляли себя возродившимся Майтреей, а культ его занимал центральное место в идеологии тайных обществ. Вторым китайским патриархом буддизма, его блестящим по­пуляризатором был ученик Дао-аня — Хуэй Юань (334-417), основатель монастыря в пров. Цзянси. Он положил начало южно­китайскому амидизму, в основе которого был культ Будды — Владыки Западного рая — Амитабы, связанный с мечтой о возрож­дении после смерти и райском будущем в царстве «чистой земли». Предполагалось, что молитвы Амитабе и Даже одно лишь произне­сение его имени способны даровать вечную жизнь в этом обето­ванном рае. Сторонники амидизма, разделявшие тезис о равен­стве мужчин и женщин, питали и стимулировали деятельность других тайных обществ и многочисленных крестьянских восстаний. Внедрение в китайское сознание буддизма привело к расши­рению культурного горизонта страны. Рост контактов с народами Индокитая и Индии стимулировался паломничеством ученых монахов к святым местам. Так, в 399—415 гг. Фа Сянь описал свое путешествие в Индию в «Записках о буддийских царствах». Вмес­те с ответными религиозными миссиями в Китай прибывали иностранные купцы. Внешние связи способствовали развитию мореплавания и судостроения, расширяли знания о дальних, незнакомых странах. 161 Успешное распространение буддизма объяснялось рядом важ­ных причин. Прежде всего конфуцианство как официальная иде­ологическая доктрина империи в годы ее глубокого кризиса ушло на второй план. Создавшийся своеобразный духовный вакуум за­полнили буддизм и даосизм. Даосизм, пережив поражение, свя­занное с восстанием «желтых повязок» в конце Хань, в III—VI вв. вновь обрел прежние позиции и наряду с буддизмом стал попу­лярной религией. Своеобразное государство даосских патриархов из рода Чжан, сформировавшееся на окраинах развалившейся Ханьской империи, на протяжении веков снабжало страну обра­зованными и хорошо подготовленными для выполнения повсе­дневных обязанностей даосскими проповедниками, гадателями, врачевателями, алхимиками, геомантами и т.п. К их услугам охотно прибегали едва ли не все китайцы как в северных, так и в южных царствах. По буддийскому образцу даосы создали монастыри, став­шие очагами культуры. Именно там писали трактаты даосские ученые монахи, заложившие основу «Дао-цзана», аналога буд­дийской Трипитаки (компендиум текстов). Наиболее интересным из даосских трудов этого времени стал трактат Гэ Хуна «Баопу-цзы», в котором наряду с алхимическими изысканиями и рас­суждениями о бессмертии ощутимы и попытки сближения дао­сизма с конфуцианством. Что касается конфуцианства, то его влияние в годы кризиса было более ощутимо на уровне образованной элиты, причем не только и не столько при дворах правителей (вначале лишь на Юге, позже, по мере китаизации северных варваров, и на Севе­ре, особенно в государстве тобийцев Северное Вэй), сколько в китайской деревне, оставшейся со времен Хань под влиянием сильных домов. Последние издревле были склонны к усвоению конфуцианских добродетелей, что создавало в деревне устойчи­вый фундамент для признания их патерналистской позиции. Вы­ходцы из образованных представителей сильных домов воспри­нимались всеми как старшие и требовали к себе должного уваже­ния. Утвердившись в рамках своих и соседних деревень, эти ревнители конфуцианства возрождали на массовом уровне древ­нее учение. Из числа этой элиты по мере стабилизации политичес­кой обстановки выдвигались и чиновники, постепенно составля­ющие остов привычной для Китая бюрократической структуры. Расширение культурного горизонта привело к качественному сдвигу в самом способе мышления, обретавшем целостность и универсальность древней мудрости. Неповторимым колоритом отличалась противоречивая интеллектуальная жизнь образованной элиты. В своем кругу они обратились к практике свободных дис­куссий, так называемых «чистых бесед». Их темой становились 162 как традиционно конфуцианские, так и вызванные к жизни но­выми веяниями метафизические проблемы, в том числе рассуж­дения о бессмертии либо о буддийской нирване, о высшем пред­назначении человека, его отношениях с природой, обществом и государством. При этом ученые конфуцианцы отнюдь не гнушались верова­ниями народного, т.е. широко распространившегося среди ки­тайского народа, даосизма. Об этом, в частности, свидетельству­ет появление в IV в. знаменитой книги конфуцианца (чиновника при цзиньском дворе) Гань Бао «Coy шэнь цзи» («Записки о поис­ках духов»), в которой были собраны даосские истории о нео­бычном и удивительном. Наглядным выражением глубокого духовного перелома стал стиль жизни, отраженный в сборнике «О мире новые рассказы» («Ши шо синыой»). «Знаменитые мужи», духовные лидеры той поры, своим поведением отрицали омертвевшую форму офици­ального ритуала, все более перестававшего выполнять (как это было в древности) роль социального" регулятива в обществе. Вошло в моду демонстративное манкирование служебными обязанностями. Прямой вызов конфуцианской добропорядочности (вплоть до пре­небрежения погребальным ритуалом) выражался в подчеркнутой неряшливости, в изъявлении антипатии к сильным мира сего. Провозглашенный знаменитым поэтом Цзи Каном принцип «переступить ритуал и утвердить естественность» стал реакцией на схоластику ханьского конфуцианства. Раскованная жизнь «зна­менитых мужей», запечатленная в метафоре «стиль ветра и пото­ка», ярко выражала экологичность китайской культуры. Ведь при­рода как фундаментальное начало всей жизни, включая человека, выступала его учителем (по-китайски — «прежде рожденным»). К познанию истины, природной по своей сути, была обращена личность художника-творца, вторящего целостности Неба и Земли. Восторг от познанного изливался в стихе, выплескивался на свиток белого шелка. На стыке живописи и поэзии рождалось искусство каллиграфии, выявляя живописность китайского иероглифа, несущего зримые черты пиктограммы, картины, символа. Вершиной устремленности к познанию природы и мира человека стало непревзойденное искусство каллиграфа Ван Сич-жи (307—365). Равняясь на древних мудрецов, постигавших в ма­лом целое, он утверждал, что «почерк выдает злодея». Продолжая традиции древнего династийного историописания, Фань Е составил «Историю Позднеханьской династии» («Хоу-ханьшу»). Проникнутая гражданским пафосом история противо­стояния трех государств «Сань го чжи» (III в.) была посвящена теме ответственности человека за содеянное им. Показательно, 163 что династийный труд запечатлел взаимодействие фольклорной и летописной традиций. В то время как бродячие сказители — «толкователи книг» — вели свое повествование по канве динас-тийной истории, последняя впитывала в себя дух народных пре­даний, буддийских сутр и даосских трактатов. В традиционной куль­туре целостно взаимодействовали все ее жанры, и недаром на основе «Сань го чжи» в XIV в. б^хл создан роман «Троецарствие». Социальные конфликты и нашествия кочевников, происхо­дившие в III—V вв., не нарушили преемственности китайской культуры, хотя и вызвали некоторый ее упадок. Однако вскоре пульс интеллектуальной жизни был восстановлен. В Цзянькане — столице Восточной Цзинь — жили видные ученые и писатели. В области математических знаний просла­вился ученый Цзу Чунчжи. Мыслитель Фань Чжэнь в трактате «О смертности духа» (507) опровергал тезис о бессмертии души. Свои имена прославили поэты. Наиболее ярким талантом выде­лялся Тао Юаньмин (365—427) — автор утопии «Персиковый источник». В общении ханьцев — носителей древней оседлой культуры — с молодыми народами степи на бытийном уровне не всегда лег­ко было выявить минусы и плюсы. Ведь нередко и мелкие конф­ликты, и войны в масштабе крупных временных циклов в конеч­ном счете неожиданно оборачивались взаимокультурными при­обретениями двух сторон. Особое место в этом общении занял буддизм, ставший духовной скрепой культурного взаимодействия ханьцев с их кочевыми соседями. Именно с III—V вв. в плавильном котле этносов шло интен­сивное и плодотворное взаимообогащение культур. Достаточно сказать, что кроме буддизма, пришедшего в Китай через степь, ханьцы заимствовали многое у кочевых соседей (и превратили в свое): седло, короткие куртки и штаны, отдельные виды голов­ных уборов и мебели, различные продукты скотоводства, музы­кальные инструменты и мотивы, танцы. Усвоение достижений степняков во многом способствовало сложению уникальной ки­тайской этнокультуры, впитавшей эти инокультурные элементы на своей собственной основе. Глава VI ВОССТАНОВЛЕНИЕ И РАСЦВЕТИМПЕРИИ:ДИНАСТИИСУЙ И ТАН 1. ПРАВЛЕНИЕ ДИНАСТИИ СУЙ (581-618) Во второй половине VI в. культурные, экономические и поли­тические различия между Севером и Югом страны значительно смягчились. Варвары Севера постепенно ассимилировались с ме­стным населением, а боеспособная тобийская конница — опора степняков — перестала существовать. Кочевники Центральной Азии, создав мощный союз — Тюркский каганат, — угрожали очередным вторжением. Опасность подчинения новым завоевате­лям стала реальной Неудивительно, что в этих условиях инициа­тива возрождения единства страны принадлежала северянам В одном из многочисленных северных государств — Чжоу — к власти пришла военная группировка китайско-варварской знати Северо-Западного Китая, ставшая центром консолидации сил. В противоборстве с сепаратистскими устремлениями сильных до­мов она добилась воссоединения страны под властью китайцев, и в 581 г. военачальник Севера Ян Цзянь (Вэнь-ди) б^1л провоз­глашен императором новой династии, получившей название Суй. Сравнительно быстрое воссоединение огромной страны объяс­нялось следующими причинами. Культурные, экономические и политические интересы Китая требовали прекращения внутрен­них войн и объединения нестойких царств в единую империю. Мелкие и слабые царства не могли защитить огромную сухопут­ную границу земледельческих районов Китая от набегов кочевни­ков-соседей. Затянувшиеся изнурительные междоусобицы подры­вали сельское хозяйство, ремесло, торговлю, затрудняли исполь­зование огромной ирригационной системы, а сложившаяся еще в древности культура земледелия была немыслимой без искусствен­ного орошения. Необходимость ликвидации последствий губитель­ных разливов рек и опустошительных засух требовала единения средств и рабочих рук и была не под силу отдельным властителям. Расчленение Китая, отсутствие сильного и прочного обще­государственного аппарата затрудняли возможность наладить жизнь в стране. В то же время ее объединению способствовали интенсивные культурные контакты, издавна существовавшие между Югом и Севером. Дальнейшее заселение северянами юга страны стимулировало тяготение жителей этих районов друг к другу. 165 Образование новой династии круто изменило течение китай­ской истории. На смену четырехвековой эпохе раскола и проти­воборства пришло время единения и централизации. Прекраще­ние междоусобицы вызвало мощный экономический и культур­ный подъем в стране. Расширилась площадь посевов, выросло население. Во время внутренних войн и нашествий кочевников в IV—V вв. почти все города Китая б^зли разграблены или сожжен^:. Древние столицы Чанъань и Лоян превратились в руины. На юге Китая жизнь сохранившихся городов мало чем отличалась от деревенс­кой. Однако уже в VI в. возродилось градостроительство. И на юге и на севере стали появляться новые города — как пограничные города-крепости, торгово-ремесленные центры на больших ре­ках и в местах доб^хчи сырья или как морские порты. Заново от­страивались поражавшие воображение современников столицы — центры культуры и ремесла, зримое средоточие функций госу­дарственного управления. Ремесленники одной специальности селились на одной улице или в одном квартале, а на рынках лавки торговцев, лепясь друг к другу, составляли ряды. В VI в. на их основе сложились торгово-ремесленные объединения, получившие название туанъ и хан. Этими терминами обозначались и торговые ряды, и ремесленни­ки одной профессии, и собственно ремесленные корпорации. Деятельность цехов регламентировалась обычным правом. Император Ян Цзянь в^здвинул, в согласии с конфуцианской доктриной, курс на упорядочение отношений в стране, стабиль­ность и процветание. Новые власти снизили налоги, отменили соляную и винную монополии казны, выпустили новую монету. Будучи приверженцем конфуцианства, Вэнь-ди стал приглашать на службу ученых, заложил основы института экзаменов, успеш­ная сдача которых открывала перспективу получения должности чиновника для каждого жителя Поднебесной. Суйский двор заимствовал бюрократическую систему ханьс-кого образца, было упорядочено административное деление, зна­чительно сокращен штат государственных служащих. Ян Цзянь настойчиво добивался укрепления власти центра и беспощадно расправлялся с местной знатью. Но в 604т. он был убит своим сытном Ян Гуаном, котор^тй и вступил на престол. Основу политики Ян Гуана (Ян-ди) составляли мероприятия, направленные на обогащение казны, экономическую и полити­ческую централизацию. Ян Гуан учредил экзамен на степень цзинъши («продвинутого мужа»), ставший позднее одним из главных каналов выдвижения на службу, подчеркнув тем самым приоритет гуманитарного, 166 гражданского начала в стране. Что касается военных, то их перевели в разряд податного люда, в подчинение провинциаль­ным гражданским властям. Новый император перенес столицу в Лоян, переселив в него до 10 тыс. богатых семей. Великолепный дворцовый ансамбль, громадный парк с редкостными растениями, диковинными зверя­ми, прудами и каналами поражали современников сказочной роскошью. Для усиления связи центра с периферией был сооружен вод­ный путь, соединивший долины рек Хуанхэ и Янцзы. Великий канал, созданный на базе старых и новых каналов, рек и озер, имел множество шлюзов. Внутренний водный путь, проходив­ший с Юга на Север, способствовал развитию торговли, укреп­лению контактов столицы с провинцией, регулярности перево­зок продуктов с Юга — рисовой житницы страны. Кроме того, он обеспечивал большую маневренность в случае необходимости переброски войск. Другим крупным мероприятием того времени стало укрепле­ние и реконструкция Великой стены (607—608). Строительство казенных сооружений, возрастающие расходы знати и двора тре­бовали все больше средств. И власти произвели переучет населе­ния, увеличили налогообложение и сроки повинности. Труд на отработках, особенно на сооружении казенных объектов, был сродни рабскому. Строители кораблей, перевозчики зерна, заня­тые подневольной работой, жили в тяжелейших условиях. Грандиозное строительство, поражавшее современников своей пышностью, непомерные траты, обеспечивающие роскошь импе­раторского двора, — все это стало возможным благодаря исполь­зованию властями традиционного средства — надельной системы, позволяющей, как это уже не раз случалось в китайской ис­тории, молодым восходящим династиям, возродив «коренное», главное занятие — земледелие, наладить и все другие ветви древа государственности. Длительные войны и междоусобицы начала VII в. привели к опустошению многих районов, к запустению полей и массовой гибели людей. Уже во время войн, развязанных Ян Цзянем, мно­гие земли, ранее принадлежавшие знати и чиновникам, стали го­сударственными, а надельная система распространилась по всей империи. Прекращение распрей способствовало обработке забро­шенных и целинных земель и восстановлению ирригационной сис­темы в широких масштабах. Установление единой власти в стра­не дало возможность упорядочить учет населения. При Ян Цзя-не власти выявили более 1,5 млн крестьян, не внесенных ранее в 167 податные списки, официально сократили размер надела, налог же с двух с лишним даней зерна возрос до трех даней с четы, а трудовая повинность достигла 30 дней в году. Впервые на рабов предоставляли такой же надел, какой давался свободному земле­дельцу. При этом была сделана уступка хозяевам рабов: подать с их надела была вдвое меньше. Большая часть налога, собранного с крестьян, поступала в казну, а меньшая — в местные склады. Во время правления Ян Гуана еще более возросли трудовые повинности. Источники свидетельствуют о привлечении на строи­тельство Лояна 2 млн человек, на сооружение Великого канала и Великой стены — 1 млн. В империи Суй в рамках надельной системы были восстанов­лены так называемые «должностные земли (гуань-тянь)», дохо­ды с которых шли в кормление чиновникам. Кроме того, из ка­зенного фонда членам императорской фамилии, носившим ти­тул вана, выделялись владения до 10 тыс. му земли. Ян Гуан, сократив ранги титулованной знати с девяти до трех, тем самым стремился ограничить эти владения. На примере династии Суй отчетливо видна классическая ди­намика восходящей и нисходящей линий развития династии и государства в целом: сначала упрочение императорской власти, культурный взлет, уступки основным производителям, а затем — усиление агрессивной внешней политики, рост разорительных налогов и крупного землевладения и, наконец, развал страны. Правители Суй вели затяжные, но малоуспешные войны на всем протяжении границ империи. Стабилизация внешнего по­ложения рассматривалась как средство упрочения их позиций внутри страны. Тем же целям служила и гибкая дипломатия: на­травливание одних племен на другие, разжигание внутриплемен-ной розни, задабривание титулами и подарками, династические браки, приглашение членов правящих родов почетными залож­никами ко двору императоров. Эти методы наиболее ярко про­явились в отношениях с Тюркским каганатом, распавшимся вско­ре на Восточный и Западный. В борьбе за объединение страны в конце VI в. суйские власти иногда признавали свою зависимость от тюрок. Действия китайцев на северо-востоке были направлены на овладение Ляонином и морскими путями в Желтом море. Так, объектом захватнической политики империи Суй стали государ­ства Когуре и Пэкче (в северной и юго-западной частях Корейс­кого полуострова). Силла (на юго-востоке полуострова) выступа­ла союзником Суйской империи. В ожесточенной войне 612—614 гг. китайцы трижды совершали неудачные походы в Корею. Тяготы 168 военных походов и особенно неудача корейских войн послужили одним из толчков к широкому народному выступлению против правящей династии. Особенно упорными и массовыми были вос­стания в Шаньдуне и Хэнани, где прошел с военными походами Ян Гуан и скопились беглые воины и возчики. Именно там в 610 г. повстанцы образовали самостоятельное царство, провозгласив его главой Доу Цзяньдэ, бывшего сельского старосту и воина. Одновременно начались раздоры в правящем стане. В возник­шей смуте сильнейшим оказался родственник Ян Гуана по жен­ской линии Ли Юань. В 617 г. в Тайюане он поднял мятеж и вскоре с войском, усиленным конницей союзных тюркских пле­мен, захватил Чанъань. После неудачи корейского похода Ян Гуан, спасаясь от мятежников, бежал на юг. В 618 г. в г. Цзянду он б^хл убит дворцовой стражей, а Ли Юань провозгласил основание династии Тан. 2. ВОЦАРЕНИЕ ДИНАСТИИ ТАН (618-907) Танский период стал эпохой расцвета средневекового Китая. Объединению страны под властью танского дома во многом спо­собствовала политика Ли Юаня, сумевшего добиться поддержки различных групп населения. Он отменил податную задолженность за прошлые годы и ограничил сроки государственной барщины, освободил крестьян, проданных в рабство. Новые власти объяви­ли о помощи голодающим, вели борьбу с последствиями навод­нений. Политическим противникам было обещано помилование в случае изъявления покорности. Государство покровительство­вало купцам и торговле. Хотя Ли Юань обещал амнистию восставшим, он уничтожил повстанческие центры, а руководителя восстания Доу Цзяньдэ приговорил к казни. Вооруженная борьба за объединение страны и гибкая политика дома Тан обеспечили им к 628 г. полную побе­ду. Важным этапом на пути к ней стало возвращение Ли Юаня к традиционной надельной системе в 624 г. Впервые в истории об этой аграрной системе можно судить не только по государствен­ному законодательству, но и на основе данных подворных реест­ров (обнаруженных во время экспедиций в 1907—1914 гг. на севе­ро-западе Китая — в Дуньхуане и Турфане), свидетельствующих о претворении указа в жизнь на всей территории огромной стра­ны вплоть до самых ее окраин. Длительные войны и междоусобия начала VII в. привели к опу­стошению страны —запустению полей, массовой гибели населе­ния. Ведя борьбу с могущественными соперниками, Танский двор 169 вновь обратился к надельной системе. По эдикту 624 г. каждый взрослый трудоспособный мужчина получал право на садово-ого­родный надел и пахотное поле в 80 му, подлежащее ежегодному переделу с учетом изменения возрастного и семейного состава хозяйств. Вначале трудоспособным считали каждого, достигшего 18-лет­него возраста (при нехватке рабочих рук), а впоследствии, когда все пустоши были распаханы, — 21 года. Размеры наделов зави­сели от качества почвы, от степени заселенности данной мест­ности. На садово-огородном наделе следовало сажать тутовые и другие деревья. При некоторых ограничениях это наследственное владение семьи можно было покупать, продавать и закладывать. Распоряжаться подобным же образом с пахотным участком, кроме исключительных случаев, не разрешалось. Однако эти оговорки — лишнее свидетельство того, что купля-продажа и заклады всех видов земель практиковались. Новым при Тан явилось лишение женщин (кроме вдов) права на надел. В отличие от частных госу­дарственные рабы получали полный или половинный надел, что фактически превращало их в обыкновенных крестьян. И чтобы ни один из податных не смог ускользнуть от налого­обложения, над ними был усилен контроль. Учет населения по возрасту велся по пяти категориям: от рождения до 4 лет, от 4 до 16, от 16 до 21 года, от 21 до 60 и, наконец, после 60. Трудовая повинность была сокращена с 30 до 20 дней в году. В местах, где ткани не производились, взималось серебро, а у скотоводов — бараны. Если крестьянин отрабатывал больше положенного вре­мени, его освобождали от части уплаты зерном и тканями. На время освобождались от податей поднявшие целину и перешед­шие в малонаселенные районы. В танский период в половинном размере надел могли получить также купцы и ремесленники. В условиях надельной системы непосредственные производители становились вместе с наделами единым объектом собственности государства, облагаемым рентой-налогом. Необходимые для проведения надельной системы детальный учет населения, фиксация повинностей, бесперебойное поступ­ление налогов в казну обеспечивались принципом круговой по­руки. Низшей административной единицей была общинная де­ревня, чьи традиционные органы самоуправления все более ста­новились звеньями фискального аппарата государства. Вместе с тем анализ реестров показывает, что казна нередко шла на ком­промисс и община продолжала играть определенную роль в ре­гулировании землепользованием крестьян на основе норм обыч­ного права. 170 Надельная система заложила основу процветания страны. Пос­ле нескольких лет упорной борьбы с соперниками танский дом смог стабилизировать положение. Однако само царствование Ли Юаня было непродолжительным. Его сын Ли Шиминь (Тай-цзун) хладнокровно расправился со своими братьями, а затем, заста­вив отца отречься от престола, занял его место. Процарствовал он 23 года (626-649). Расцвет танского Китая не в последнюю очередь б^1л связан с государственной мудростью его правителей. Первые танские им­ператоры, сознательно следуя курсу своих суйских предшествен­ников, учли и их печальный опыт упущенных возможностей. Осо­бенно преуспел в этом Тай-цзун — властный и умный правитель, обладавший завидным политическим чутьем и тактом. Не слу­чайно именно он в своей деятельности воплощал учение «о гар­монизации мира (государства) ради блага народа» (цзин цзи), на­правленное на достижение социальной гармонии (как продол­жения космической) и пресечение мятежа и хаоса. Автором это­го учения, предложившего реальный путь к воплощению идеалов предков в современных условиях, был Ван Тун (584—617), соз­давший в подражание «Луньюю» «Изложение о середине» (Чжун шо). Его социально-политический проект достижения «Великого равновесия», представленный еще в суйское время, тогда был отклонен императором, но учение Ван Туна воплотили в жизнь его последователи — крупные танские сановники. Ли Шиминь, почитаемый традицией «образцовым правителем», умело тракто­вал заветы древних ради насущных задач современности, после­довательно разделял суйскую версию конфуцианских канонов. Учение о гармоническом управлении предполагало необходи­мость перенесения принципа природной гармонии с помощью космоткача в лице современного правителя на общество и госу­дарство. В этом виделось присущее китайской культуре представ­ление о политике (как и любом созидании-творчестве в целом) как искусстве природосообразного действия, предусматривавшего соблюдение во всем принципа золотой середины (т.е. ритма и меры) с учетом расстановки сил в стране, чтобы балансировать на грани возможностей. Действуя в этом духе, Ли Шиминь (много сделавший для уси­ления контроля над бюрократией, чтобы стабилизировать власть правителя) в то же время добивался при дворе более равномерного и целесообразного представительства важнейших регионов, после­довательно поощрял приток свежих сил в администрацию. Пока­зательно, что именно в этой среде появились ученые-сановники, «таланты, (разумевшие) цзин цзи». Они владели умением гармо­низировать мир ради блага народа и считали себя наряду с правителем ответственными за состояние дел в стране. Одним из 171 них б^1л Вэй Чжэн, прозванный современниками Человек-зерка­ло, в чьи обязанности входило нелицеприятно указывать сыну Неба на его промахи и наставлять в политике. Недаром самого сановни­ка, претендующего на роль «зеркала гуманности», рассматривали ретранслятором мудрости, почерпнутой из древних канонов. Плодотворный диалог правителя и подданного, гармонично взаимодействующих как большой колокол и малая свирель, во многом благоприятствовал созданию политического курса двора, обеспечивая культурный и политический взлет Танской империи. 3. СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА ТАНСКОЙ ИМПЕРИИ В условиях средневекового Китая государственная организа­ция складывалась по древним образцам, а все общество воспри­нималось как сложная иерархическая система. Основой этой сис­темы служил тезис конфуцианства, гласивший о том, что благо­родный муж должен возвышаться, а низкий, недостойный — умаляться. Предполагалось, что членение общества на верхи и низы справедливо, если соблюден критерий совершенства. В ос­нове иерархии лежал моральный принцип: социальную пирами­ду увенчивал сын Неба, ставший им за свои добродетели, далее шли благородные (гуй), а большинство подданных назывались «добрым людом» и «низким людом». Конечно, уже в древности, а тем более в средние века этот прин­цип был нарушен, а порой даже «перевернут»: те, кто был навер­ху, уже только поэтому считались благородными (часто не будучи таковыми). Но пока на уровне идеала этот принцип еще «работал», он обеспечивал потенции дальнейшей эволюции общества. Все жители Поднебесной считались подданными государства, персонифицированного в особе императора. При этом каждая прослойка общества придерживалась определенных правил по­ведения и этикета, имела свое экономическое обеспечение, свой тип одежды, украшений и жилищ. Высшим слоем общества была привилегированная наследствен­ная аристократия. Она различалась по титулам и рангам и полу­чала соответствующие по размеру земельные владения. К потом­ственной знати причислялись некоторые чиновники и сановни­ки из числа «особо заслуженных». В Китае не было майората, и многодетность в знатных домах приводила к дроблению крупных землевладений и борьбе в среде титулованной знати. Наиболее многочисленную часть правящего слоя общества со­ставляли чиновники, служившие опорой централизованной влас- 172 ти. Они занимали различные ступени на иерархической лестнице чинов и делились на девять рангов. Чинам и рангам соответствовала оплата в виде земельного владения или жалованья. Ни звание, ни ранг, ни право на должностное землевладение не передавались по наследству. Новые поколения чиновничества пополнялись за счет молодых талантов: лишь сдавший экзамен и получивший ученую степень мог стать кандидатом на должность в государ­ственном аппарате. Большая часть населения (не считая знати и чиновников) причислялась к так называемому «доброму люду». В их обязан­ности входили обработка земли и своевременное выполнение всех видов повинностей. Подавляющее большинство «доброго люду» составляли крестьяне. Некоторые из них, прикупив зем­ли, использовали труд арендаторов, «пришлых» и рабов. Заня­тие земледелием считалось почетным. К «доброму люду» при­числяли и ремесленников, и купцов, облагаемых податями и повинностями так же, как и крестьян. На самом низу социаль­ной лестницы находился «подлый люд», включавший тех, кто не платил налога (актеры, нищие, проститутки), а также лич­но-зависимых, слуг и рабов. Социальная структура общества Китая, несмотря на дробле­ние на обособленные социальные группы, не воздвигала между ними непроходимых перегородок и тем самым не исключала пе­редвижения каждого по иерархической лестнице. Выходец из ря­довых налогоплательщиков мог оказаться среди верхов общества. Имело место и обратное: сановника за преступление могли пони­зить в должности или, более того, разжаловать в простолюдины. Система государственного устройства и бюрократический ап­парат складывались на основе опыта, накопленного в древности. Верховная власть концентрировалась в особе императора, сыне Неба и одновременно отце своих подданных. А он, обладая нео­граниченными правами, должен был управлять страной на осно­ве традиций и законов, опираясь на разветвленный бюрократи­ческий аппарат. По традиции государь считался представителем высших небесных сил и проводником их воли. Сын в общении с Небом, он одновременно выступал в качестве заботливого отца для любимых старших сыновей — чиновников — и неразумных младших детей — остальных подданных. Так природная по харак­теру семейная структура распространялась на все общество. От императора требовалось, чтобы он вступал в контакт с ве­ликими предками и заботился о народе. Ближайшими помощни­ками сына Неба б^хли два советника — цзайсяны. Их должности занимали члены императорского дома или влиятельные сановни­ки. Управление страной осуществлялось через три палаты Кабинет 173 министров, Совет Двора, Государственную Канцелярию. Эта трех-частная система центральных органов, пройдя долгую эволюцию приняла в танское время достаточно завершенный вид. Кабинет министров ведал в основном органами исполнительной власти, а две другие палаты готовили и публиковали указы императора. Согласно традиции государственный аппарат как средство уп­равления по своей структуре рассматривался уподобленным про­должением личности монарха. Тем самым личностные функции сына Неба — его телесная зримость (внешний облик), речь слух, зрение и мышление — посредством государственного аппарата рассредоточивались в социальном пространстве, воплощая ком­муникативную способность правителя налаживать гармоничное общение с Небом и подданными. Поэтому понятно, что функ­ции палат составляли единый огранизм и не были узкоспециали­зированы, а как бы дополняли друг друга. Император должен б^1л лишь регулировать общение трех палат (порой успешно противо­поставляя их друг другу), чтобы контролировать и держать всю систему в равновесии. В этом, в частности, проявлялась государ­ственная мудрость, обусловленная характером всей китайской культуры, — добиться успеха в деле управления можно было лишь при соблюдении гармонии между целью и средством. Процедура функционирования государственного аппарата, нацеленная на выработку целесообразной политики, проходила несколько эта­пов, предусматривая рассмотрение любой проблемы с «тpex сто­рон» (т.е. в трех палатах). Так, например, указы правителя составлялись на основе ин­формации, поступавшей в докладах с мест, доклады же направ­лялись для первичного рассмотрения в Кабинет министров, вы­полнявший совещательную функцию. Далее сведения, изложен­ные в докладах, проверялись в Совете Двора и лишь затем, после длительной дискуссии, Государственная канцелярия накладыва­ла свою окончательную резолюцию. Если мнения Совета Двора и Государственной канцелярии расходились, в дело лично вмеши­вался сам император. Цикл выработки указа и его шлифовка об­щими усилиями замыкался на Кабинете министров, куда он уже в окончательной редакции вновь поступал для исполнения. В свою очередь эта исполнительная функция Кабинета мини­стров реализовывалась через шесть традиционных ведомств. Глав­ным из них было Ведомство ритуала, который пронизывал все стороны жизни средневекового общества. Это ведомство следило за соблюдением обрядов, нравственностью подданных, их обра­зованием, религиозными организациями. Кроме того, в его функ­ции входили организация приема иностранных послов и посыл­ки посольств, а также надзор над остальными пятью ведомствами. 174 В обязанности Ведомства чинов входил контроль за назначени­ем чиновников и их увольнением, своевременным перемеще­нием по должности и награждением. Финансовое — вело учет податных и наделов, упорядочивало обложение налогами. Воен­ное ведомство занималось военными чинами, войсками, охра­ной границ, ведало военными поселениями на окраинах импе­рии. Ведомству наказаний были подчинены суды, тюрьмы, су­допроизводство. Ведомство общественных работ определяло характер трудовых повинностей, проведение работ по строитель­ству, устройству дорог, перевозки, обеспечивало функциони­рование ирригационной системы. При дворе были специальные управления по обслуживанию персоны императора, императорских палат, гарема, охраны иму­щества казны. Исключительная роль принадлежала палате инспекторов и цензорату, служившим как бы глазами и ушами правителя. Вмес­те с тремя палатами эти контрольные органы способствовали реализации власти сына Неба, обеспечивая непрерывность пото­ка информации во всех звеньях государственного аппарата, сни­зу вверх к правителю и наоборот. Но прежде всего они контроли­ровали бюрократический аппарат как в столице, так и в провин­ции, причем имели право подавать доклады непосредственно сыну Неба, минуя промежуточные инстанции. Само существование такого контрольного органа должно было служить единоначалию власти и предотвращать любые нежелательные тенденции в стра­не. Вся империя делилась на провинции, округа и уезды, разли­чавшиеся по категориям в зависимости от числа податных и мас­сы налоговых сборов. Важной функцией государственного аппарата явилась органи­зация экзаменов трех степеней. Испытания проводили главы ад­министрации, причем столичные экзамены на высшую степень цзиньши устраивались при императорском дворе. Экзаменацион­ная система обеспечивала высокий уровень конфуцианской об­разованности кандидатов в чиновники и высокое качество им­перской администрации. Высшая ученая степень давала право на замещение ключевых административных постов. Кроме того, эк­заменационная система служила методом проверки благонадеж­ности кандидатов в чиновники, воздействия на направление умов образованной части общества и обновления чиновного аппарата власти, регулярно снабжая его новыми кадрами вплоть до уезд­ного уровня. Ниже уездных центров стояли деревенские организации, воз­главляемые старостами. В деревне низшей единицей были объе­динения четырех или пяти дворов, в свою очередь входившие в 175 более крупные общинно-административные деревенские орга­низации. Старосты и общинные органы самоуправления вели учет на­селения, наблюдали за воздел^тванием полей и шелководством, своевременной уплатой налогов, в^тполнением трудовой повин­ности, обеспечением круговой поруки, отвечали за порядок и спокойствие в деревне, отправление религиозн^1х церемоний. Им надлежало следить, чтобы в округе не б^зло бегл^1х разбойников и контрабандистов. В эпоху Тан б^]ла кодифицирована традиционная правовая норма. После долгой и кропотливой работы в 737 г. опубликова­ли всеобъемлющий кодекс «Тан люй шуи», оказавший влияние не только на юридическую м^тсль Китая на протяжении несколь­ких столетий, но и ставший образцом для законодательства со-предельн^1х с Китаем стран Дальнего Востока. Его мировоззрен­ческой основой было конфуцианство, облекавшее полной юри­дической компетенцией лишь императора. Главн^тм принципом государственного правления стала детально разработанная рег­ламентация всех сторон жизни, строгая социальная иерархия и административная субординация. Жестко карались малейшие нарушения порядка при дворе и проступки против сына Неба. В духе юридических норм, определенных еще в древности, кодекс отождествлял этические нормы в государстве с этикой семейной. Конфуцианская мораль нашла отражение в признании отцеубийства тягчайшим преступлением. Свод уголовных зако­нов определял прежде всего отношения между родственниками, хозяевами и рабами. Большинство статей кодекса б^зло посвяше-но привилегиям и обязанностям «любимых сыновей» сына Неба и одновременно «пастырей народа» — чиновников. Уложения, касающиеся этой прослойки, достигли в кодексе завершенной полноты и отточенности. Чиновники, обладавшие рангами, пользовались привилегия­ми: личный ранг определял должность и реальный правовой ста-тусчиновника. Онимоглиизбежать физическихнаказанийпутем понижения ихранга, должности илититула. Правда, это означа­ло нежелательную для конфуцианцев «потерю лица», что было нестерпим^1м унижением провинившегося. Родство с высо­копоставленным чиновником становилось источником привиле­гий. В то же время все действия чиновников находились под не­усыпным контролем. Более того, совершенные ими даже незна­чительные проступки, например нарушения нормативных сроков обработки документов правителя, карались весьма сурово. Кодекс в целом стоял на страже интересов государства. Сте­пень наказания об^хчно имела ситуационн^тй характер, т.е. зави- 176 села от статуса виновного и жертвы. Так, хозяина за убийство провинившегося раба наказывали ста ударами большой палки, а неумышленное убийство господина рабом или слугами каралось смертной казнью. Танская империя обладала значительными военными силами. Армия вербовалась из рекрутов, которые призывались на воен­ную службу и проходили обучение. В каждой провинции и округе выставляли воинов, выделенных сельскими организациями. Войс­ко обеспечивало империи успех обширных завоевательных похо­дов. Армейские подразделения несли службу как в столице, так и в провинции. Императорский дворец и столицу охраняли гвар­дейцы. На границах военные поселенцы занимались хлебопаше­ством и несли военную службу. В случае надобности власти при­бегали к услугам конницы кочевников. Военные чиновники по статусу, как и в эпоху Суй, считались ниже гражданских. 4. ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА ТАНСКОЙ ИМПЕРИИ В отличие от предшественников правители династии Тан пе­ресмотрели свою политику в отношении Тюркского каганата. Если основатель династии даже платил им дань, то уже в 628-630 гг. при Ли Шимине был осуществлен грандиозный поход против тюрок. За ним последовала целая серия захватнических походов по Великому шелковому пути. В 640 г. танские войска уничтожили государство Гаочан, расположенное в Турфанской низменности. Затем они вели многолетнюю войну против уйгур. В 657 г. с их помощью, а в 679 г. в союзе с Восточным каганатом танские вла­сти нанесли окончательный удар Западному каганату. Китайские гарнизоны размещались по всему древнему Вели­кому шелковому пути вплоть до Урумчи. Вместе с караванами из государств Средней Азии в Китай и из танской столицы на запад шли послы, путешественники, паломники. В 648 г. в Китай при­была посольская миссия от киргизов. Продвижению китайцев на запад способствовал распад державы Сасанидов. Как известно, последний сасанидский царь Йездигерд III даже просил заступ­ничества у Китая. При Ли Шимине продолжалось завоевание Кореи. В 645 г. тан-ские войска приблизились к Пхеньяну, но из-за сопротивления горожан вынуждены были отступить. В 660 г. 130-тысячная китайс­кая армия высадилась на юге Корейского полуострова и разгроми­ла Пэкче. Его окончательное падение произошло в 663 г., когда Китай в союзе с государством Силла нанес поражение японскому флоту, прибывшему на помощь Пэкче. Одновременно китайские 177 армии вторглись в Корею с севера. В 668 г. они захватили Пхеньян. Территории Когуре и Пэкче были превращены в военные губер­наторства и присоединены к Китаю. Борьба корейцев против по­работителей привела к объединению Кореи во главе с государ­ством Силла. Китайцам пришлось отступить. Ту же традицион­ную политику разжигания вражды между племенами китайские власти вели в отношении киданей и мохэ. Когда же в 698 г. было провозглашено новое государство Бохай, дипломаты Срединной империи тщетно пытались использовать его против корейцев. В 705 и 713 гг. между Бохаем и Танской империей завязались торго­вые отношения. С начала VII в. Китай установил первые официальные связи с Японией, откуда в 607 г. прибыли послы для переговоров. Могу­щественный китайский флот совершил экспедицию на острова Тайвань и Рюкю. Позднее с островитянами поддерживались по­сольские отношения. В начале VII в. китайские войска разгромили племя тогонцев, родственных сяньбийцам (в пров. Цинхай), включив их земли в состав Танской империи. В 634 г. в Чанъань прибыли послы из Тибета. Через несколько лет, в 647 г., между Китаем и Тибетом был заключен мир, скрепленный браком Сроцзангамбо с китай­ской принцессой Вэнь Чэн. В Лхасе поселились китайские чинов­ники, военные, купцы. Начало официальных отношений между Китаем и Индией так­же относится к VII в. В 641 г. в Чанъань прибыли послы из госу­дарства на севере Индии — Харши, но с распадом этой державы посольский обмен был прерван. Когда китайские послы Ван Сю-аньцэ и Цзян Шижэнь в 645 г. направились в Индию из Лхасы, на них было совершено нападение. Ван Сюаньцэ удалось бежать в Тибет, откуда он осуществил победоносный поход в долину Ганга. В VII—VIII вв. посольства в Китай приходили из Кашмира, Ма-гадхи, Гандхары, из княжеств Южной Индии и Цейлона. Частые военные столкновения происходили на юго-западе с образовавшимся в Юньнани государством Наньчжао. Эти войны, как правило, кончались поражением Китая. Захватническая по­литика танскрго Китая распространялась и на юг. В 602—603 гг. китайские войска вторглись в северную часть современного Вьет­нама, а затем направились к государству Тямпа, откуда вскоре они были вытеснены. В Северном Вьетнаме в 679 г. танские пра­вители учредили наместничество Аньнань (Умиротворенный Юг). С Камбоджей, островной империей Шривиджайей и Читу (на юге Малакки) Китай поддерживал посольские отношения. Китайское правительство пыталось использовать обмен посоль­ствами для поддержания своего авторитета как на международной арене, так и внутри страны. Основы дипломатии, выработанные 178 еще в древности, в VII—IX вв. начали склад^хваться в стройную систему. Сутью ее было признание Китая главенствующим в мире государством, которому в лице императора должны подчиняться все зарубежные страны. Прибывающие в Китай были обязаны изъявлять покорность, а привезенные дары рассматривались как дань. Сложился особый церемониал приема послов, призванный символизировать сюзеренитет Китая. Властители стран, прислав­шие посольства, объявлялись вассалами императора. В знак осо­бой милости им передавали ритуальные регалии власти, подар­ки, китайскую одежду. Такой чисто номинальный сюзеренитет признавался лишь китайцами. Другие государства обычно рассматривали свои отно­шения с империей как равноправные. Однако в некоторых случа­ях имел место реальный вассалитет как определенная форма за­висимости, обусловленная давлением и военной угрозой со сто­роны Китая. Так, вполне реальной была зависимость от Китая вождей некоторых тюркских и других племен после разгрома ка­ганата, временный вассалитет государств Силла и Наньчжао в момент их ослабления. Рост внешних связей Китая в VII—VIII вв. расширил внешне­торговые и культурные связи с зарубежными странами. В Китай приезжали посольства византийского императора, неоднократно прибывали и посланцы арабских халифов. Оживленные торговые связи поддерживались с Ближним Востоком не только через Ве­ликий шелковый путь, но и морем. Один из таких путей протя­нулся от Гуанчжоу до Багдада. Вместе с арабскими купцами в Китай проникло и мусульманство, появились и христианские проповедники несторианского толка. Столь значительное расши­рение связей с внешним миром объяснялось подъемом культуры и экономики не только Китая, но и многих государств Востока. 5. ГОРОДА, РЕМЕСЛО, ТОРГОВЛЯ Городская жизнь танского Китая была отмечена возрастани­ем значения города как культурного, экономического и поли­тического центра. При этом стала очевидной и преемственность с древней традицией. Город, как живой организм, гармоничес­ки вписывался в природный ландшафт. Подобно любой струк­туре, построенной по законам традиционной китайской геоман­тии (фэншуйсюэ), он б^]л ориентирован по частям света и, как правило, четко спланирован в виде прямоугольника. Простран­ство внутри городов, обнесенных земляными валами и стенами, делилось на замкнутые квадраты. 179 Не случайно композиция Чанъаня повторяла традиционную планировку дома-усадьбы Северного Китая, а сама столица стро­илась по канонам городов, сооруженных на равнинной мест­ности. Расположенный напротив главных ворот императорский дворец с парком позади занимал место главного здания, за ним обычно находился сад или огород. Как и Чанъань, другие горо­да, непременно с садами и огородами, естественно смыкались с сельской местностью. Более того, в самом городе широко куль­тивировалось искусство разбивки парков, сотворенных по по­добию первозданной природы, любование которой было эстети­ческой потребностью китайцев. Как и в деревне, в замкну-т^1х кварталах (при династии Северных Вэй — ли, а позже — фан) горожане, организованные в пятидворки и десятидворки, были связаны взаимной ответственностью, в том числе и перед каз­ной. Квартальная застройка обеспечивала функционирование го­рода по принципу сельской общины, зарекомендовавшей себя как устойчивая система. Единство ритма пространства и времени в живом организме города проявлялось, в частности, и в развитой службе времени, направленной на регуляцию временных циклов жизни горожан. Подобная регламентация б^ьла единственно эффективным сред­ством наладить городскую жизнь, не допуская в ней нежеланно­го хаоса. Так, ворота в городских стенах на ночь запирались, а специальные конные отряды, патрулируя улицы, следили за по­рядком. Всем, кроме чиновников высших рангов, ночью запре­щалось выходить на улицу. Закон наказывал семьюдесятью палоч­ными ударами каждого, кто в неположенное время осмеливался перебраться через городской вал или внутренние заграждения. Четкое регулирование пространственной структуры города и временного распорядка его жителей во многом обеспечивало жиз­неспособность городского организма, вобравшего в себя много­численное население. Славу и блеск Танской империи придавали три ее столицы –Чанъань, Лоян и Тайюань. Они поражали современников роско­шью и сказочной красотой императорских дворцов, храмов и пагод, парками, прудами и цветниками при домах знати. На этом фоне особо выделялся Чанъань, послуживший образцом для по­стройки японского города Нара. В восточной части Чанъаня находились императорские двор­цы, дома знати и богачей. В городах функционировали админи­стративные учреждения, суды, тюрьмы, монастыри и кумирни. Здесь жили влиятельные сановники, чиновники и военачальни­ки, купцы и монахи. В столице селились и чужестранцы, выхсод-цы из Ближнего и Среднего Востока. Позднее, в начале VIII в., 180 кроме даосских и буддийских монастырей и храмов появились манихейские, несторианские, зороастрийские святилища, алтари Маздака и другие храмы. В тесн^хх и узких переулках ютились ремесленники и простой люд. Постройка Великого канала, проведение административной реформы и меры по унификации денежного обращения способ­ствовали оживлению городской экономики. В начале VII в. не­далеко от морского побережья на магистрали Великого канала возник Ханчжоу. На путях с севера на юг вырос Кайфын, а на Великом канале — Янчжоу. Крупными торгово-ремесленными центрами стали Чэнду, Чанчжоу, Сучжоу. Значительно расшири­лись древние портовые города Цюаньчжоу, Гуанчжоу, Учан. Широко развивалось городское ремесло. Возникли горнодо­бывающие и плавильные промыслы. В Цзянси сложился центр производства керамических и фарфоровых изделий, а Янчжоу славился кораблями. Шелковые ткани из Чэнду проникали на Запад по Великому шелковому пути. В широких масштабах вели добычу соли, обработку металлов и камня, вываривали сироп из сахарного тростника. Искусство каменотесов, резчиков по де­реву и камню, лепщиков украшало дворцы, храмы, жилые по­мещения состоятельных горожан. Танское время было отмечено дальнейшим укреплением це-хов^1х организаций (хан или туань). В некоторые цехи входило до 400 семей. Ханы регламентировали весь уклад жизни, прием в ученики, определяли распорядок работы, строго охраняли це­ховые секреты. Но цены на местных рынках находились под контролем казны. За землю, занятую под лавки и мастерские, казна взимала плату. Ремесленник работал на заказ и лишь ос­тавшийся товар продавали на рынке. Часть ремесленников тру­дилась при монастырях. Большие ткацкие мастерские нередко принадлежали чиновникам. В VII—VIII вв. значительно развилось казенное ремесло. Про­дукция многих казенных рудников и плавилен, оружейных и ткацких мастерских, монетных дворов, мастерских по производ­ству печатей, изготовлению экипажей и т.д. обычно не шла на рынок. В отраслях ремесла, где требовалась высокая квалифи­кация, занятие отца передавалось, как правило, по наследству сыну. Подъем переживала и торговля. Торговые пути протянулись по Янцзы и Великому каналу, по рекам, сухопутным дорогам и тро­пам, вдоль морского побережья. Крупнейшим рынком стала сто­лица Чанъань, а важнейшим перевалочным пунктом — Янчжоу. С заходом солнца торговля прекращалась. На рынках размещались 181 меняльные лавки, склады, постоялые дворы, погреба виноку­ров, кабаки, публичные дома, а в местах скопления горожан ус­траивались театральные представления. Торговлю с отдаленными районами стимулировали периодические ярмарки. К народным и религиозным праздникам приурочивались ярмарки прихрамовые, городские и деревенские. Торговля с соседними народами шла на пограничных ярмарках. Рост городской экономики, подъем внутренней и внешней торговли обеспечивались увеличением сельскохозяйственной про­дукции, расширением добычи металлов, ростом монетного об­ращения. Правительство осуществляло жесткий контроль над тор­говлей. Поборы, безвозмездные изъятия, налоги в пользу армии, вымогательства чиновников ущемляли торговцев. Казна владела монополией на отливку медной монеты. С VII в. установили единую государственную денежную единицу цянь — в виде круга (символ Неба) с отверстием в форме квадрата (сим­вол Земли) внутри. Счет обычно вели связками монет, нанизан­ных на шелковый шнур. Танские деньги ходили не только по всей империи, но и за ее пределами: в Согдиане, Японии, Корее. Власти все более расширяли ассортимент облагаемых пошли­ной товаров. В VIII в. казна ввела особый налог на чай, и за кон­трабанду чаем подвергали смертной казни. Невычлененность многолюдного средневекового города из общества, его органическая вписанность в общую систему обще­ственных связей обусловили тот факт, что юридическая мысль и практика Китая не различали по статусу горожан и сельских жи­телей и специальных правовых норм для городов и их жителей не б^]ло. Не б^зло у китайского города, как в Европе, ни вольно­стей, ни самоуправления, ни коммунальн^1х свобод. Даже верхи городского общества — аристократия и служилая знать — горо­жанами себя не осознавали. 6. ТАНСКАЯ ИМПЕРИЯ В VШ-IХвв. Пик славы и процветания крупнейшей азиатской державы — Танской империи пришелся на годы правления императора Сю-ань-цзуна (713—755). Это время осталось в памяти потомков как период высочайшего взлета китайской культуры, который был подготовлен предшествующим периодом. В VII в. значительных успехов достигла экономика страны. Раз­витие мелкого сельскохозяйственного производства стимулиро­валось проведением надельного землепользования. Расширилась площадь обрабатываемых полей, умножились сорта выращивае- 182 мых культур и урожаи. На юге стали больше выращивать сахарно­го тростника. Строительство новых каналов и водоподъемных сооружений дало возможность возделывать поля в местностях, ранее не дос­тупных для обработки. Одним из важнейших достижений было усовершенствование водоподъемного колеса (чаще бамбукового с глиняными кувшинами), приводимого в движение тяглым ско­том или усилиями самих крестьян. Чтобы не истощать почву, зем­левладельцы чередовали посевы, оставляя часть земли под паром. Нередко на одном поле сеяли поочередно две культуры, поспе­вавшие в разное время. Природная доминанта определяла общий принцип ведения сельского хозяйства, диктовала оптимальный вариант гармонич­ного соединения технических достижений и возможностей зем­ли. Отличительной чертой танского земледелия стало выделение в нем двух главных регионов. На Севере с его издавна антропогенным ландшафтом в усло­виях муссонного аридного климата технология земледелия отве­чала уже давно сложившимся традиционным приемам, сводимым к высокому искусству общения крестьян с землей и навыкам вла­дения сельскохозяйственными орудиями. Земледелец был «под­ключен» к сезонным циклам, ощущал, например, «спелость по­чвы», максимально готовой к посеву, сроки сбора урожая и т.п. Целенаправленная деятельность государства на поддержание достигнутого ранее высокого уровня производительности труда и максимальное использование земли (при сохранении традици­онных сельскохозяйственных орудий) дала свои плоды. Был дос­тигнут значительный прирост производства зерновых, распахана (в основном реосвоена) в больших масштабах целина. Что касается Юга, то там влияние антропогенной деятельнос­ти на вмещающий ландшафт ощущалось меньше, чем на Севере. В гористой местности с неглубокими мелкими долинами основ­ным направлением в сельском хозяйстве стало террасирование горных склонов, расширение сети местной оросительной систе­мы, рост применения тягловой силы скота. Хозяйственное осво­ение Юга шло под знаком природосообразной, высокопроизво­дительной технологии заливного рисоводства. Это обеспечивало меньшую уязвимость от непостоянства природной стихии. Создан­ные человеком поля были выровнены, а вода, подаваемая на них по мере надобности, — проточная, содержащая ил. Так посте­пенно наслаивался культурный слой чернозема. Сотворенная че­ловеком грядковая культура риса на Юге гармонично вписывалась в естественные природные процессы и ритмы. Развитие шло по интенсивному пути и носило замкнутый натуральный характер. Учет 183 своеобразия природных условий во многом способствовал обще­му подъему сельского хозяйства. В течение VII в. увеличилось население страны. Вместе с расши­рением деревенской периферии возросло число городов и горо­жан. Рост общественного разделения труда стимулировал развитие ремесленного производства и общее благосостояние страны. Таким образом, путем осуществления надельного землеполь­зования (посредством которого государство реализовало свою вер­ховную власть на землю и право распоряжаться налогами с нее, освещенное традицией) удалось гарантировать бесперебойность финансовых поступлений. Но с происшедшими в VII-VIII вв. существенными измене­ниями в аграрных отношениях система контроля оказалась не в состоянии препятствовать безудержному росту крупных землевла­дений. Влиятельные частные дома, чиновники, купцы, прибегая к ухищрениям, а то и к открытому насилию, захватывали новые земли всеми доступными способами. Например, строя дамбы, сооружая каналы и водохранилища, они отводили воду и лиша­ли крестьянские поля влаги, тем самым разоряя земледельцев. Вынужденные бросать свои наделы, те становились арендатора­ми и попадали в зависимость от хозяев земли. На смену надельной системе с соответствующей ей формой землепользования постепенно пришла система земельных владе­ний, обрабатываемых частнозависимыми арендаторами. Этот про­цесс протекал стихийно. К тому же императорский дом часто сам способствовал этому, жалуя родственникам и другим влия­тельным лицам казенные земли (гуань-тянь) с крестьянами, часть этих земель сдавалась арендаторам. Уменьшение числа государственных податных вело к сокра­щению налоговых поступлений и истощению казны. Бесконечно издаваемые императорские указы воспрещали «занимать поля без ограничений и скрывать податных», карали за «поглощение» по­лей и податных душ. Запреты купли-продажи пытались распрост­ранить и на земли, находившиеся в частном владении. Специаль­ные комиссии двора пытались выявлять истинное положение дел, проверяли списки податных, наказывали тех, кто возводил со­оружения, лишавшие крестьянские поля воды. Эдикт 736 г. по­буждал беглых возвращаться к своим наделам, обещал вернуть им землю и предоставить налоговые льготы. Чтобы увеличить число налогоплательщиков, императорский двор пытался превратить в землепашцев даже демобилизованных воинов. Но все меры ока­зывались тщетными. «Поглощение» земли и разорение крестьян принимало все более широкий размах, и остановить этот про­цесс становилось все труднее. Налоговые реестры уже не отражали 184 реального состояния дел: разорявшиеся крестьяне, покинувшие свои деревни, по-прежнему числились налогоплательщиками, но налогов не платили. Казна же не имела средств провести пере­учет земель и тем более не могла сохранить прежние аграрные порядки. По мере того как к VIII в. произошли изменения в аграрных отношениях, все явственнее стали проявляться тревожные симп­томы династийного кризиса. Прежде всего, катастрофически уменьшились доходы казны от сельского хозяйства. Империя все более теряла ранее завоеванные и вассальные территории. Потер­пев поражение в битве с арабами при Таласе в 751 г., Китай ли­шился прежних позиций на Великом шелковом пути. Еще рань­ше от власти Тан освободилась Корея. На северо-востоке земле­дельческому Китаю угрожали племена киданей. На юго-западе (в Юньнани) активизировалось государство Наньчжао. Не прекращались набеги тибетцев и уйгуров. Китайс­кой империи пришлось вести на окраинах дорогостоящие оборо­нительные войны, отрывавшие крестьян от земледелия и исто­щавшие казну. Все тревожнее становилось положение при импера­торском дворе, где обострилась борьба политических группировок. Одной из болевых точек танского общества все более станови­лась угроза единству страны. Еще в 711 г. ради защиты северных границ от кочевых племен и обеспечения безопасности торговых путей, ведущих в страны Западного края, танские власти создали институт генерал-губер­наторства (цзедуши). В середине VIII в. среди губернаторов в осо­бенности вьщелялся Ань Лушань. И если раньше занимавшие пост цзедуши были облечены лишь военными полномочиями, то Ань Лушань (располагавший крупными воинскими силами, несши­ми охрану границ) сумел сосредоточить в своих руках гражданс­кие и финансовые функции. Опираясь на отборные войска из со­седних племен, в 755 г. он двинулся на Чанъань и, вступив в заго­вор со столичными чиновниками, поднял мятеж против танского дома. Император бежал из столицы. И хотя в конце концов мя­теж был подавлен, страна не сразу пришла в себя: посягатель­ство на священную особу сына Неба недавно еще могуществен­ной империи воспринималось властями как «потеря лица». Война цзедуши с императорским домом и междоусобица в ста­не самих генерал-губернаторов дестабилизировали положение на севере страны. Налоги в пользу казны поступали лишь с мест, расположенных южнее Хуанхэ и Янцзы. Число налогоплательщи­ков сократилось на три четверти, а налоговое бремя на остальное население все увеличивалось. В этих условиях стало нецелесообраз­ным сохранять прежние аграрные порядки, связанные с надельной 185 системой. С «размыванием» слоя крестьян-землепользователей ста­ла очевидной бесцельность сохранения отмирающей структуры, и в 780 г. по предложению первого министра Ян Яня бьи введен закон, упразднявший «триаду повинностей», выполняемую на­дельными крестьянами. Государственный аппарат, отказавшись от передела полей, перестал противодействовать «поглощению» земли. В соответствии с изменившимися условиями была вырабо­тана отвечающая реальной ситуации новая налоговая система. Отныне налог стал взиматься исходя из одного критерия — в зависимости от количества и качества земли. Возраст и трудоспо­собность облагаемых лиц в расчет не принимались. Все население (дворы) в соответствии с земельными владениями было поделе­но на девять категорий. Реформа причислила к налогоплательщикам лиц, ранее осво­божденных от налогообложения. Круг податных расширился так­же за счет жителей города — торговцев и ремесленников, обя­занных теперь вносить подоходный налог. Был принят закон о двухразовом взимании налога, предус­матривающий два срока: летний и осенний. Тем самым казна уве­личила поступления за счет обложения второго урожая, выра­щиваемого во многих провинциях Китая. Налог мог взиматься натурой и в денежной форме. Реформа Ян Яня узаконила свободную куплю-продажу земли, официально признав тем самым полный упадок надельной систе­мы. Так казна (в который раз!), по традиции применяясь к изме­нившимся обстоятельствам, в соответствии с моментом изменив лишь внешнюю форму общения с подданными, отстояла свое вер­ховное право на землю и на право получения с нее налога. Увели­чение налогов ухудшало положение крестьян-землевладельцев. Они все чаще теряли землю и попадали под власть крупных землевла­дельцев, превращаясь из «хозяев» в зависимых арендаторов. Реформы Ян Яня в целом имели позитивное значение для стабилизации экономических отношений. Династия Тан сумела просуществовать еще свыше столетия, но кризис в стране не был приостановлен, процесс концентрации земли все продолжался, а казна все больше теряла налоги. Нуждаясь в средствах, правительство в середине IX в. провело конфискацию казны буддийских монастырей, все чаще стало прибегать к порче монеты. Выпуск денег, не отвечающих их весу и номиналу, дестабилизировал финансы и, подрывая торговлю и ремесло, ложился тяжелым бременем на население. Чтобы уве­личить поступления в казну от монополии на соль и чай, власти карали смертной казнью за контрабанду, но эти меры были все менее эффективными. 186 Политическая власть династии Тан, пошатнувшаяся уже пос­ле мятежа Ань Лушаня, все более слабела. Усилилась самостоя­тельность военных наместников, их должности стали наследствен­ными, и они становились независимыми хозяевами на подвласт­ных им территориях. В IX в. власть династии ослабела еще больше. При дворе возникло острое соперничество группировок и клик за посты и доходы. Императоры превратились в марионеток ев­нухов и временщиков. Добившиеся влияния в правительстве ста­рались использовать институты экзаменов для назначения на чи­новные посты своих ставленников. Кумовство и взятки все боль­ше влияли на исход испытаний. Положение в стране рождало острое недовольство в среде чи­новничества, образованной элиты и рядовых горожан. Недовольны были и крестьяне. Страна оказалась на грани династийного кризиса. 7. КРЕСТЬЯНСКАЯ ВОЙНА IX в. И КРАХ ДИНАСТИИ ТАН Явным свидетельством развивающегося династийного кризи­са стали все участившиеся выступления низов общества, начав­шиеся еще во время мятежа Ань Лушаня в 762 г. в пров. Чжэцзян. В стране периодически вспыхивали разрозненные восстания ра­зорившихся крестьян, бунты военных. Все это было ответом на неспособность государственной власти обеспечить социальный порядок в стране и ограничить произвол чиновников, взимав­ших налог выше освященной традицией нормы. В период обострения династийного кризиса росло число тех, кто в трудную годину выпадал из рамок веками выстроенной со­циальной структуры и лишался элементарных средств к суще­ствованию. Так, в восстании 859 г. в пров. Чжэцзян, ставшем пред­дверием надвигавшегося хаоса в стране, основную массу повстан­цев составляли беглые крестьяне. Вызовом верховной власти, нарушавшей принцип взимания налога и тем разрушавшей сцеп­ление различных социальных сил в обществе (а значит и его ста­бильность), стало создание восставшими своего собственного государства. В нем они надеялись обрести не только средство за­щиты от произвола, но прежде всего единственно доступный им в сложившихся условиях способ сохранения и поддержания сво­ей собственной жизни. Отвергнув аморальную политику верхов, противоречащую док­трине конфуцианства, восставшие, как умели, решительно реа-лизовывали свое понимание принципа справедливости. Они захватывали казенные и монастырские кладовые, а похищенное зерно и награбленные ценности делили между собой. 187 Эта тенденция к претворению на практике всеобщей уравни­тельности в период политической дезорганизации особенно ярко проявилась в крестьянской войне, когда в 874 г. вспышки проте­ста по всей стране переросли в массовое движение. Сначала в восстаниях, разразившихся в Ганьсу, Шэньси, Хэ-нани, Аньхуе и Шаньдуне, наиболее влиятельным из повстан­ческих лидеров стал Ван Сяньчжи. В 875 г. к нему присоединился Хуан Чао — выходец из семьи, разбогатевшей на контрабандной торговле солью. В отличие от рядовых крестьян он знал грамоту, прекрасно владел мечом, стрелял на скаку из лука. В 876 г. войска Ван Сяньчжи и Хуан Чао уже контролировали пять провинций в междуречье Хуанхэ и Янцзы. Воззвания лидеров движения, акку­мулирующие настроения восставших, обличали жестокость и про­дажность чиновников-лихоимцев, нарушение законов, превыше­ние налоговых ставок. Все это способствовало созданию в стране «механизма» долговременного эмоционального возбуждения. Край­ние меры, немыслимые в период стабильности, воспринимались теперь не только как дозволенные, но и как справедливые. На­чался грабеж богатых землевладельцев. В первую очередь протест восставших был направлен против представителей официальной власти. Повстанцы сжигали казенные реестры и долговые записи, уклонялись от выплаты налогов и отбывания повинностей. Захва­тывая государственное имущество, они «по справедливости», как они ее понимали, распределяли его между нуждающимися. В 878 г. Ван Сяньчжи совершил поход на Лоян. Подступы к столице охранялись правительственными войсками и наемной конницей кочевников. В битве за Лоян погибло 50 тыс. восстав­ших, а Ван Сяньчжи был схвачен и казнен. Апогеем восстания стал момент, когда Хуан Чао, возглавив повстанческий лагерь, принял титул «Великого полководца, штурмовавшего Небо». Он назвал свое войско справедливым средством возмездия правя­щим кругам, презревшим свою обязанность в отношениях к под­данным. С этого момента восстание переросло в крестьянскую войну: именно тогда возникла реальная угроза уничтожения пра­вящей династии. В конце 878 г. войско Хуан Чао, укрепив свою власть на юге страны, переправившись через Янцзы, двинулось по землям Чжэцзяна, Фуцзяни и Гуандуна. В 879 г. б^1л взят Гуан­чжоу, где произошла стычка повстанцев с жителями иностранно­го поселения, в частности с персидскими и еврейскими купцами. Из Гуандуна повстанцы ушли на Север. Однако в Хубэе, близ Санъяна, их войско, потерпев поражение, вновь направилось на Юг. На правом берегу Янцзы под прикрытием мощных потоков реки повстанческие вожди собрали новые силы и летом 880 г. вновь выступили на Север, двигаясь по Великому каналу. В конце того 188 же года без боя был занят Лоян. Раскол в обществе усилился настолько, что многие из горожан, в том числе военачальники и гражданские чины, присоединились к восставшим. Чтобы защитить другую свою столицу — Чанъань, правитель­ство направило гвардейские части к Тунгуаню — естественной крепости у изгиба Хуанхэ. Но судьба Чанъаня была решена — перевес оказался на стороне восставших. Император вместе с приближенными бежал, а повстанцы в начале 881 г. вступили в столицу. Как сообщали средневековые летописцы, «разбойники шли с распущенными волосами и в парчов^хх одеждах». Хуан Чао как глава крестьянской иерархии «ехал в колеснице из золота», а охрана его была в расшитых одеждах и пестрых богатых шапках. Сведения о политике восставших после взятия столицы край­не противоречивы и неполны. Но очевидно, что они начали с преследований тех, кто, по их мнению, был повинен в бедах страны. Как сообщают источники, Хуан Чао приказал убивать членов императорской фамилии и изгонять со службы чиновни­ков трех высших рангов. Очевидцы сообщали и о других кара-тельн^хх мерах Хуан Чао: «Богачей разували и гнали босыми. За­держанных чиновников убивали, поджигали дома, если не могли там ничего найти, а всех князей и знатных людей уничтожа­ли». Вместе с тем также отмечалось, что «разбойники» делились своей добычей с бедняками, «раздавая им ценности и шелка». Уничтожив носителей императорской власти и заняв танский дворец, повстанцы провозгласили Хуан Чао императором. Теперь перед ним встала задача устроения государства. Создавая его структуру ради выживания и утверждения новой власти, Хуан Чао в соответствии с конфуцианскими представлениями заботи­ло прежде всего создание административного аппарата. Его при­вилегированной частью стали соратники и военачальники Хуан Чао, получившие назначение на посты советников и членов раз­личных коллегий. Преследуя на первых порах танскую правящую элиту, руководители восстания постепенно изменили политику в отношении чиновников, возвратив их на прежние места. Были предприняты меры для наведения порядка. Воинам запретили убивать и грабить население. В Чанъане соблюдались все кон­фуцианские обряды. В духе традиции утверждалось, что повеле­нием Неба мандат на правление Поднебесной был предостав­лен новому справедливому императору. В мае 883 г. Хуан Чао б^1л вынужден покинуть столицу. В 884 г. в Шуньдуне его войс­ко оказалось в безвыходном положении, и тогда, как гласит ле­генда, Хуан Чао покончил жизнь самоубийством. Крестьянская война, несколько лет бушевавшая в стране, по напряженности и размаху не имевшая прецедента в истории 189 Китая, потерпела поражение. В 907 г. правящая династия была свергнута, распался прежде мощный госаппарат — главная скре­па империи. Страна раскололась на мелкие государства, а их властители, соперничая друг с другом, претендовали на трон сына Неба. Время между 906 и 960 гг. традиционная историо­графия назвала «Эпохой пяти династий и десяти царств». «Воз­раст» династий, приходивших в упадок, не превышал 13—16 лет, и сменявшие друг друга карликовые государственные образова­ния были недолговечны. На Юге в ходе крестьянской войны произошло ослабление местной власти, дробление крупного землевладения. Здесь стало преобладать мелкое землевладение, частично основанное на тру­де арендаторов. Землевладельцы нередко предоставляли льготы держателям, обрабатывающим их поля. Заинтересованность но­вых хозяев в улучшении ирригации, в возделывании целины при­вела к некоторому подъему сельского хозяйства и оживлению городского ремесла. Увеличился торговый обмен, расширилось речное и морское судоходство. Области в долине Янцзы и к югу от нее становились экономически развитыми районами. Иным было положение на Севере, где борьба за власть затя­нулась надолго: в жестоких войнах новые династии постоянно сменяли друг друга. Многие города подверглись разграблению. В начале X в. одна из богатейших столиц мира — Чанъань — была сравнена с землей, а в междоусобной борьбе 30-х годов была разрушена и значительная часть Лояна с его великолепны­ми дворцами и библиотеками. Враждовавшие между собой вое­начальники облагали население поборами по своему произволу. Запустение деревень, упадок ирригационной системы, ветхость дамб вызывали частые разливы Хуанхэ. Потерявшие кров земле­дельцы уходили на юг. Население резко сократилось. Опустели и пограничные военные поселения. Все воинские силы оказались вовлеченными во внутренние распри. Положением в Китае воспользовались кидане. Их многолет­ние торговые и политические связи с империей способствовали переходу от кочевого образа жизни к оседлому, приобщению к земледелию. Но политический строй киданей еще долго хранил отпечаток старых порядков. Восемь больших родовых организаций (аймаков) пользовались самоуправлением и возглавлялись ста­рейшинами. Лишь в 916 г. один из влиятельных вождей Апоки (Амбигань) из рода Елюй, нарушив выборное начало, провозгла­сил себя императором. В 937 г. новое государство стало назы­ваться Ляо. Его глава широко привлекал ханьских чиновников, попавших в плен, к строительству государственного аппарата. По китайскому образцу была создана и киданьская письмен- 190 ность. Строились города, поощрялся рыночный обмен, налажи­валась добыча руды и соли. Киданьские правители вмешивались в политическую жизнь Китая. В свою очередь, китайские власти искали помощи у киданьской конницы и потому платили киданям дань шелком и уступали им северные районы страны. Под власть Ляо перешло 16 земледельческих округов, находившихся на территории со­временных провинций Хэбэй и Шаньси. Необходимость стабилизации внутреннего положения прину­дила кайфынских правителей реорганизовать армию и из от­борных воинов создать гвардию для противостояния государству Ляо. Походы на север были трудны и дорогостоящи. Опасность вторжения со стороны киданей стимулировала прекращение меж-доусобн^хх войн и объединение страны. Поэтому, когда в 960 г. войска, вышедшие в поход против киданей, провозгласили вое­начальника Чжао Куанъиня императором династии Сун, он полу­чил широкую поддержку не только войска, но и горожан Кайфы-на, жаждущих мира. 8. КУЛЬТУРА ТАНСКОЙ ЭПОХИ С объединением страны открылись новые возможности для плодотворного развития разных областей науки, искусства, ли­тературы; расширились знания о тайнах природы. Алхимики в поисках эликсира бессмертия изучали свойства металлов и ми­нералов. Лекари постигали целебные свойства растений, совер­шенствовали традиционную медицину. Средневековые инженеры и математики прославились своими познаниями при строитель­стве городов, каналов и крепостных стен. Так, достижениями строительной техники начала VII в. стали 37-метровые камен­ные арочные мосты в Хэбэе и в Шаньдуне протяженностью бо­лее 1 км. Наблюдения за сменами сезонов, за небесными све­тилами расширяли астрономические знания. Астрологи составля­ли гороскопы. Немалый вклад в астрономию внес буддийский монах И Хан (VIII в.). Конфуцианство, вновь занявшее в период Суй и Тан позиции официальной идеологии, диктовало основные нормы жизни в стране, стояло на страже моральных принципов и определяло характер администрации, систему образования. Из опыта древ­них черпались детально разработанные принципы взаимоотно­шений в семье и обществе, между правителем и его подданны­ми. Почитание предков и пиетет в отношении к прошлому, Учение о гуманности и сыновнем почтении, обряды и правила 191 этикета прочно вошли в генетическую память населения импе­рии. В основу танских законов были положены порядки, вырабо­танные поколениями конфуцианцев, а отчасти также легистами. Конфуцианство удерживало ведущие позиции прежде всего в об­ласти политического устройства общества, образования, дипло­матии, теории военного искусства и других областей знаний, относящихся к управлению страной. Влияние конфуцианства достаточно явственно проявилось в историописании. При императоре Ли Шимине это занятие как дело государственной важности было превращено в официальное служение, а историки оказались на положении высоких госу­дарственных чиновников. Они занимались подготовкой динас-тийных историй пред^1дущих эпох, формируя их по образцу «Ис­торических записок» Сыма Цяня. В ту пору на основе хрони­кальных записей прежних авторов было создано восемь так на­зываемых «нормативных» династийных историй, охватывавших период I—VII вв. н.э. В специальных учреждениях историки-архивариусы обрабатывали сведения о текущих событиях и от­дельных деятелях. Материалом служили императорские указы, отчеты ведомств, доклады с мест и другие документы. Состав­ленные ими сборники обычно хранились до конца царствования династии. При новой власти осуществлялась окончательная до­работка и выпуск в свет истории страны в период правления предшественников. Исторические труды включали сведения об экономике, госу­дарственном правлении, культуре, календаре, этикете, войнах, народных восстаниях, стихийных бедствиях, космических явле­ниях, о народах, обитавших вблизи Китая и в более отдаленных странах. Тогда же появились и критики исторических трудов;, первым из них считается Лю Чжицзи, создавший в 710 г. «Про­никновение в историю» (Шитун). Суйские и танские императоры собирали древние труды и за доставленные в императорскую библиотеку свитки или фрагмен­ты произведений платили шелком. Ученые восстанавливали мно­гие из текстов на шелке и бамбуковых планках и переписывали их на бумагу. Для подготовки учащихся к экзаменам из древних конфуциан­ских трудов были составлены сборники канонов «Четырехкнижие» (Сы шу) и «Пятикнижие» (У цзин). Некоторое время в танских столицах и в провинции в специальных школах училось до 60 тыс. человек. Среди них были и сыновья тюркских каганов и князей из Турфана и Тибета. Кроме того, при дворе императора Ли Лунцзи в VIII в. было создано высшее собрание конфуциан­ских ученых, получившее название академии Ханьлинь. Публика- 192 ция указов и распоряжений постепенно вылилась в своеобразную газету – правительственный вестник. Ученый Ду Ю (755-812) со­ставил первый сборник энциклопедического характера «Тундянь». Важнейшей чертой средневековой идеологии Китая являлся синкретизм, родившийся на основе сосуществования так называ­емых «трех учений»: конфуцианства, религиозного даосизма и ки­тайского буддизма. Путем синтеза идей и представлений, извле­ченных из учения буддизма, с традиционной китайской мыслью, с конфуцианским прагматизмом возник чань-буддизм (от санскр. дхьяна «медитация»), основанный, по преданию, индийским про­поведником VI в. Бодхидхармой, отвергшим изучение каноничес­ких сутр, ритуалы и поклонение Будде в принципе и провозгла­сившим главным средством познания и просветления медитацию. Наряду с культивированием длительной медитации патриархи чань разработали также метод постижения истины путём внезапного озарения, полагая, что интеллектуальный анализ лишь внешней стороны явления не способствует выяснению его сущности, т. е. познанию истины. Трезвость и рационализм китайцев, проявив­шиеся в учении чань, оказались напластованными на глубочай­шую мистику индо-буддизма. Школа чань с ее проповедью непосредственности и духов­ной свободы оказала большое влияние на китайское искусство и поэзию. В танскую эпоху плодотворно шло развитие учения буддизма, сформировалось несколько оригинальных школ. Школой фило­софского синтеза, основанной в VI в., стала секта Тяньтай (по названию горы в пров. Чжэцзян, где был основан главный мона­стырь этой школы). Утверждая, что Будда в каждой песчинке и в каждом человеке, секта Тяньтай развивала взгляд на мир как на единое целое, выражала идею взаимопроникновения явленного и сущностного, утверждала возможность спасения в этой жизни для всех живых существ. Основатель учения Тяньтай разработал иерархию основных направлений буддизма, соответствующих уровням просветления, и стремился интегрировать традиции буд­дизма Севера и Юга. Правители всячески покровительствовали школе Тяньтай, видя в ней средство политической консолида­ции империи. Учение Хуаянь, основателем которого по традиции считает­ся Фа-шунь (557-640), развивало положения школы Тяньтай и утверждало, что все дхармы возникли одновременно и имеют два аспекта: статический (связанный с наименованием) и ди­намический (связанный с явлением). Все в мире тяготеет к еди­ному центру — в религии — к Будде, в империи — к правителю. Учение Хуаянь оказало влияние на средневековую китайскую 193 философию; одно из его понятий — ли (закон, принцип, иде­ал) — б^]ло заимствовано неоконфуцианцами. Широкими массами буддизм воспринимался как разновидность китайского даосизма. Они принимали в новом учении все то, что было связано с облегчением страданий в этой жизни и с надеж­дой на вечное блаженство в будущем. Буддизм привлекал и тем, что монахи врачевали страждущих, отпускали грехи, совершали погребальные обряды, возносили молитвы за мирян. Храмовые праздники, молебны и прочие церемонии, совершавшиеся в мо­настырях, нередко выливались в шумные народные празднества и проходили в атмосфере религиозной экзальтации. Притягатель­ность буддизма усиливалась и благотворительностью монастырей: монахи оказывали помощь населению во время эпидемий, рыли колодцы, строили мосты, бесплатные столовые, общественные бани, убирали мусор и пр. Развитие буддизма в средневековом Китае сочеталось с усиле­нием буддийских монастырей как социального института. Мона­стыри захватили большие земли, в их распоряжении находилось множество земледельцев, зависимых и рабов. Они владели ремес­ленными мастерскими, занимались торговлей, ростовщичеством, содержали гостиницы, имели и свою вооруженную охрану. Их хозяйства представляли собой экономические организации, кон­центрировавшие большие богатства. Государство стремилось по­ставить в определенные рамки последователей Будды и осуще­ствлять свой контроль над монастырями. Буддийская церковь, помогая светской власти укреплять ее положение, сама не всегда подчинялась ей, вступая нередко в конфликт с императором. Выражением этого стали гонения на монахов в VI в., поп^гтки Ян Цзяня возвысить конфуцианство и поклониться гробу Конфуция. Ли Юань (основатель Танского го­сударства) в эдикте 624 г. обвинял буддистов в уклонении от го­сударственных повинностей и упрекал монахов в корыстолюбии. Со второй половины VII в. часть монастырей б^зла взята ни ка­зенное содержание. Правительство устанавливало правила и кво­ты приема в сангху, а внутренней жизнью монастырей ведали специальные бюрократические органы. Нередко двор прибегал к конфискации монастырского имущества и возвращению в мир приверженцев буддизма. Сын Ли Юаня Ли Шиминь уже не вступал в противоречия с монахами и жертвовал средства на отливку статуи Будды. Импе­ратрица У Цзэтянь, пришедшая к власти с помощью буддийских служителей, предоставила монастырям большие льготы, в том числе и на пользование землей. Позднее буддисты уже не риско- 194 вали вступать в борьбу с аппаратом империи. По мере нараста­ния влияния буддизма росло стремление идеологов конфуциан­ства восстановить престиж своего учения. Провозвестниками этого движения, вылившегося впоследствии в создание неоконфуци­анства, стали Ван Тун (кон. VI – нач. VII в.), затем Хань Юй (768—824) и Ли Ао (VIII—IX вв.). Виднейший конфуцианский ученый и писатель Хань Юй осудил поклонение «гнилым кос­тям», имея в виду мощи Будды, привезенные в Чанъань. Он выд­винул антибуддийскую программу, требуя расстричь всех мона­хов и уничтожить все монастыри. Когда династийный кризис в танском Китае вновь начал да­вать о себе знать, правительство снова решилось на радикальные меры. По указу от 845 г. было конфисковано имущество монасты­рей и живших в них монахов. Те из монахов, кто хотел сохранить свое немалое имущество, вынуждены были покинуть монастыри и вести светский образ жизни, платя государству налоги. Секуля­ризация 845 г. сильно подорвала не только экономические пози­ции, но и влияние китайского буддизма в целом. Однако он не прекратил своего существования. Обаяние буддизма с его ярки­ми праздниками, щедрой благотворительностью, чтением за­упокойных сутр и обещанием спасения и райской жизни не дало ему исчезнуть. Антибуддийские настроения политического толка не могли пресечь культурный синтез китайских традиций с на­следием Будды. В этой системе оставалась ниша и для исконно китайского уче­ния даосизма, все более превращавшегося в народную религию на основе переосмысления положений древних. Даосская религия восприняла древние анимистические веро­вания, культ Неба и культ святых мудрецов. Выйдя из недр на­родных верований, даосизм средневековья унаследовал их аморф­ность, став неразрывно связанным со всеми аспектами быта и духовной культуры китайцев. Образ потустороннего мира даосов распадался на царство демонов, где мучились души грешников, и населенные божествами небеса, уготованные для праведников. Ад и рай были представлены в виде колоссальной небесной кан­целярии со строгой иерархией. Даосизм привлекал все слои общества прежде всего учением о вечной жизни. Система обретения бессмертия предусматривала так называемое «питание духа». Тело человека рассматривалось даосами как микрокосм, скопление Божественных сил, обита­лище многочисленных духов, а системе телесных духов соответ­ствовала иерархия Небесная. Духи на Небе вели счет добрых и плохих дел и определяли срок жизни человека. Верующим следо­вало соблюдать заповеди и вести добродетельный образ жизни. 195 Суть второго условия достижения бессмертия — «питание тела» — заключалась в соблюдении строжайшей диеты и системы дыхательной гимнастики, привлекающей в организм животвор­ный эфир. Даосы верили в силу заклинаний, талисманов, физи­ческих упражнений, оберегов. В даосизме прослеживались две струи — простонародная и ари­стократическая. Даосизм окультуренный, связанный с магией и физиогномистикой, привлекал широкие народные массы и час­то б^1л объектом нападок со стороны властей, видевших в них опасность для устоев государства, носителей бунтарско-эгалита-ристских традиций. Эти идеи даосизма питали учение даосских и буддийско-даосских сект и различных тайных обществ. Разрабо­тав учение о Западном рае — обители богини Сиванму, нерож­денной матери и прародительницы всех людей, — даосы выво­дили идею всеобщего равенства. Идеи социальной справедливос­ти с уравнительными тенденциями были особенно популярны, поскольку даосы выступали часто как врачеватели, гадатели и предсказатели. Образованные верхи более привлекали философские пробле­мы даосизма, в частности его древний культ простоты и есте­ственности. В слиянии с природой обреталась свобода самовыра­жения и выход за рамки официальных норм, открывались новые возможности для творчества. В поисках бессмертия адепты учения прибегали к алхимии, дыхательным упражнениям, медитации. Учение даосов оказало влияние на развитие алхимии и меди­цины. Сочинения, смысл которых был закрыт для непосвящен­ных, сохранили рецепты лекарств, а также описания свойств металлов и минералов. Ярким выражением синкретизма стал пантеон даосизма. Дао­сы включали в сонм божеств легендарных правителей, мифичес­ких героев и мудрецов, среди них в первую очередь Хуан-ди и Лао-цзы. Пантеон богов имел свою иерархию. Они обладали лич­ными человеческими качествами и были близки народу по древ­ним преданиям. На равных с богиней Западного рая в пантеон даосизма вошли основатели конфуцианства. К многочисленным даосским божествам причислялись и различные исторические деятели. Но наибольшей популярностью пользовались поборни­ки справедливости и правого дела — восьмерка бессмертных муд­рецов, наделенных чертами людей и волшебников одновременно. Последователи религиозного даосизма претендовали на пре­вращение своего учения в государственную религию. Даосы раз­работали по подобию буддийского образца свои заповеди, соста­вили список заслуг и проступков добропорядочных подданных. Са- 196 мые суровые кары полагались за государственную измену и бунт. Неудивительно, что в начале династии Тан императоры из рода Ли будучи однофамильцами великого Лао-цзы, вели свое проис­хождение от легендарного основателя даосизма, которого офи­циально обожествили. Буддизм и проникшие вместе с ним индийские и среднеази­атские влияния привнесли новое дыхание в культуру Китая. Так, на смену плоским рельефам ханьской скульптуры окончательно пришли объемные каменные изваяния Будд и бодисатв, рядовых паломников в пещерн^хх храмах V—VI вв. в Шаньси, Шэньси и Ганьсу, синтезирующих пришлые мотивы с местной традицией. Памятниками буддийской скульптуры и живописи стали Дунь-хуанские пещерные храмы на северо-западе Китая с богатыми фресками, отражающими наряду с религиозными сюжетами жи­вую ткань жизни Китая того времени. Глубокое проникновение буддизма во все сферы китайской жизни ознаменовалось новшествами в архитектурном творчестве также иного рода. Монотонность пейзажа северной равнины Ки­тая оживилась вертикалями многоэтажных каменных и кирпич­ных буддийских пагод — символом идеи духовного восхождения в беспредельность. «Малая пагода диких гусей» (523 г.) в Хэнани и «Большая пагода гусей» в Шэньси (652 г.) не только запечат­лели памятные вехи распространения буддийского вероучения в Китае, но и стали центром культурного притяжения. Как и в предшествующую эпоху, шло интенсивное паломни­чество на родину Будды. В 629—645 гг. буддийский монах Сю-аньцзан совершил путешествие через территорию современного Синьцзяна в Среднюю Азию и через Гиндукуш в Северную Индию. В «Записках о западных странах периода великой ди­настии Тан» он рассказал о 128 государствах. Этот труд до сих пор остается ценнейшим источником для изучения истории на­родов Средней Азии и Индии. Дальние путешествия были со­пряжены с большим риском и оказывались под силу лишь целе­устремленным и сильным натурам. Рост разнообразных контактов, обусловленный распростране­нием буддизма, расширил представления китайцев о мире. Вос­торженный прием встретило в Китае искусство Средней Азии: мелодии, песни и музыкальные инструменты, буйные, темпера­ментные танцы. Художники Западного края снискали славу, изо­бражая полуфантастические для китайцев западные пейзажи, бо­жества, растения, зверей. Широко распространилась в Китае иранская техника полихромной живописи, производившая столь поразительный объемный эффект, что, по отзыву очевидцев, фи­гуры на фресках «словно сходили со стены». С VII в. широко 197 стали распространяться новеллы, повествующие о чудесных дарах и талисманах, преподнесенных двору иноземными посольствами из дальних стран. Проявлением общего культурного подъема в стране стал и расцвет танской поэзии. В плеяде блестящих поэтов особое мес­то занимает Ли Бо (699—762), за свой талант прозванный «бес­смертным пришельцем с Неба». Ли Бо писал на живом языке, близком духу народных песен «Юэфу». Он чутко вслушивался в биение родной речи, восхищался самобытностью культуры и истории отчизны, вдохновлялся ее природой. Его лирике были присущи естественность, лаконизм и задушевность. Ощущая се­бя одним из «десяти тысяч творений природы», он мог понимать ее голос: На южном озере Покой и тишина И лотос хочет мне Сказать о чем-то грустном Чтоб грустью и моя душа б^1ла полна . Огромный вклад в китайскую поэзию внес Ду Фу (712—770). Творчество поэта так проникновенно выразило эпоху, что его стихи стали называть «поэтической историей». Пожалуй, именно Ду Фу более других поэтов следовал завету Конфуция «излагать, но не создавать», когда словно считывал небесные письмена, превращая их в поэтические строки. Среди культурных деятелей танского времени вьщелялся поэт и художник, мастер пейзажа Ван Вэй (701—761) с его поэзией, полной картинности, и картинами, полными поэзии. Его твор­чество дало сильный импульс развитию живописи на шелке И на бумаге, а на свитках кисть художника творила не только пейзаж, но и стихи, созвучные ему. С позиций конфуцианской справедливости, предусматриваю­щей следование во всем «золотой середине», выдающийся поэт Бо Цзюйи (778—846) обличал сборщиков налогов — этих «ша­калов и волков», терзающих разоренных крестьян («сдирают пос­ледний лоскут», «вырывают последний лоскут», когда «колосья зерном еще не успели налиться»). При императорском дворе поощрялось светское искусство. В стихах и красках мастера прославляли радость земной жизни и веселье. Идеалом женской красоты считалась круглолицая, как луна, знаменитая наложница танского императора Сюань-цзуна Ян Гуйфэй, чью красоту воспевали лучшие поэты Китая. ГЛАВАVII КИТАЙВПЕРИОДПРАВЛЕНИЯДИНАСТИИСУН(960-1279) 1. ПОЛИТИКА ПЕРВЫХ СУНСКИХ ИМПЕРАТОРОВ Возвратить земли, захваченные киданями, сунским властям не удалось, и по размеру новое государство уступало империи Тан. Зато политика основателя дома Сун и его потомков б^зла направлена на упрочение всекитайской власти и на искоренение ярко проявленных в предшествующую танскую эпоху центробеж-н^1х тенденций на местах. Эта ориентированность на внутренние проблемы жизни государства, образно называемая «укреплением ствола и ослаблением ветвей», способствовала тому, что импе­рия Сун была процветающей. Правда, она не смогла достичь блеска и славы танской динас­тии. Но, помня о плачевном конце своих предшественников, пра­вители династии Сун с самого начала приняли меры по центра­лизации страны. С этой целью они в первую очередь упразднили прежние административные единицы, возглавлявшиеся всевласт­ными военными наместниками, и ввели новое административ­ное деление: теперь все районы подчинялись непосредственно императору. Высшими административными единицами, включая крупные города, стали провинции, делившиеся на области, ок­руга и уезды. Кроме того, выделялись военные округа (местона­хождение военных властей) и инспекции — в местах разработок соли и плавки металлов. Чтобы урезать полномочия провинциальн^1х чиновников, б^зли созданы параллельные организации, чьи обязанности и права не б^]ли строго очерчены. Деятельность местн^1х властей контроли­ровалась также столичными служащими, наделенными с ними равными правами. Каждые три года провинциальным чиновни­кам предписывалось менять место службы. Местн^те органы ли­шились права самостоятельно принимать решения по гражданс­ким делам. Перераспределение прав и обязанностей внутри центральных органов, особенно за счет уменьшения полномочий ближайших советников императора — цзайсянов, — также способствовало усилению единодержавной власти. Для лучшего надзора за всеми чиновниками повысили значение контрольных органов инспек­ционной палаты и цензората. 199 Государственный строй империи Сун зиждился на полити­ческих устоях, унаследованных от прежней династии, и новая власть, стремившаяся упрочить свое положение, по традиции об­ращалась к истокам конфуцианства, придавая свою трактовку его первозданной мудрости. Указом императора Конфуций б^]л ка­нонизирован, в его честь сооружались храмы, а его потомки как самые уважаемые подданные пользовались почетом и разнооб­разными льготами. Приоритет монаршей власти поддерживала и система образо­вания, призванная насаждать официально санкционированную идеологию и основанная на изучении надлежаще отобранных и интерпретированных еще в танское время древних канонов. Право выдвижения и аттестации чиновников принадлежало исключительно центру. Во время очередн^1х дворцов^1х экзаме­нов, проводившихся раз в три года, преуспевали всего несколь­ко десятков из 700 претендентов. Получившие высшую ученую степень «продвинут^тй муж» (цзиньши) становились кандидатами на занятие важных чиновничьих должностей. Дублирование звеньев государственного аппарата привело к разрастанию штата служащих. Сунский двор безуспешно пытался сократить непомерно разбухший бюрократический аппарат. Борьба за централизацию наряду с ослаблением власти на мес­тах сочеталась с попыткой двора опереться на широкие круги чиновничества. Положение в обществе определялось в большей степени должностью и чином, нежели богатством. Наиболее рез­ко выделялась своим привилегированным положением высшая чиновная знать. Императорская власть предоставляла крупн^1м сановникам многочисленн^те льготы. Так, их с^тновья раз в три года (по случаю больших празднеств и торжественных церемо­ний, в дни рождения императора и жертвоприношений) полу­чали назначение или продвигались по службе без экзаменов, лишь за заслуги отцов. При продвижении влиятельного сановника по службе повышали в должности и его многочисленных потомков. Сложным было положение и в армии, состоявшей в основ­ном из наемников. Она б^зла рассредоточена по всей стране, но подчинялась непосредственно императору. В столице квартирова­ло «войско запретного города», собранное там для охраны сына Неба. Кайфын переполняли бездельничающие воины император­ской гвардии. В провинции и в округах формировались гарнизоны, коман­диры которых подчинялись местным властям. Войска отличались низкой дисциплиной и слабой подготовкой, вооружения неред­ко не хватало. Границы империи охраняли незначительные войс­ковые части. 200 Снижению боеспособности армии способствовали и ущемле­ние прав командной прослойки, и презрительное отношение гражданских лиц к военным. И хотя численность сунской армии все время увеличивалась (за первые 80 лет существования ди­настии в 6 раз, и на ее содержание пошло 5/6 государственн^хх поступлений), само военное дело было поставлено слабо. Прин­цип «укрепления ствола и ослабления ветвей» привел к тому, что традиционное для Китая возвышение гражданского начала в ущерб военному достигло в сунское время своего апогея. Для этого были свои объективные причины. К северу от Срединной империи крепли новые молодые го­сударства, основанные кочевниками, и сдерживать их натиск сунский двор оказался не в состоянии. Противостояние китай­ского государства превосходящим его по военной силе государст­венным образованиям северян трагически сказалось на судьбах страны. В итоге усилившееся чжурчжэньское государство Цзинь одержало верх над сунским правителем, и под напором армии чужеземцев он вынужден был вместе со своими придворными бежать из Кайфына, к югу от Янцзы, где в 1127 г. и б^ьла вос­создана власть императорского дома со столицей в Ханчжоу. По­этому в традиционной историографии время правления Сунской династии разделяется на два периода: северный (960—1127) и южный (1127-1279). Что касается положения Китая в XI в., то нестабильность внутри страны, при императорском дворе и на местах развива­лась на фоне общего недовольства политикой властей в отно­шении северных соседей. Сунское правительство, всецело занятое внутренними пробле­мами, с трудом обеспечивало оборону границ и проводило пас­сивную внешнюю политику. Первый сунский император считал главным установление мирных отношений с таким опасным про­тивником, как кидане. Той ,же политике следовали и его пре­емники, постоянно посылая своих представителей к государям Ляо. По договору 1004 г. сунская империя обязалась ежегодно выплачивать киданям огромную дань шелковыми тканями и се­ребром. Для этого потребовалось резко увеличить налоги. По не­которым данным, общая их сумма возросла за первые полвека существования династии в 3,6 раза. В первой четверти XI в. киданям удалось овладеть севером Хэбэя и прочно обосноваться на Ляодунском полуострове, пре­рвав связь Китая с Кореей В 1024 г. был заключен новый до­говор, согласно которому империя Сун обязалась ежегодно вы­плачивать 300 тыс. штук шелковых тканей и 200 тыс. лянов серебра. 201 В то же время на северо-западе появился новый опасный противник — тангутское государство Западное Ся. Сначала ки­тайские правители считали его своим вассалом. Но когда тангу-ты заняли провинцию Ганьсу и северную часть Шэнси (нa се­веро-западе нынешней Внутренней Монголии), ситуация изме­нилась. Тангутская культура, во многом воспринявшая влияние ки­тайской, тибетской и уйгурской культур, была самобытна Уже в начале XI в. Западное Ся превратилось в сильную державу, а его правитель Юань Хао в 1038 г. принял титул императора. Ударной силой молодого государства была конница. Изнуритель­ные китайско-тангутские войны шли на протяжении всего XI в. После редких мирных перерывов вновь вспыхивали пограничные конфликты. Вторжения тангутов превратили в пустыню некогда цветущие земли и нанесли серьезный ущерб сельскому хозяйст­ву Китая. Кроме того, активная внешняя политика тангутов мешала торговле по Великому шелковому пути с Индией и Сред­ней Азией. Неоднократные попытки китайцев открыть новый караванный путь через северо-восточный Тибет и Наньшань за­кончились неудачей. Сунский двор добивался заключения мирных договоров. В 1043 г. по условиям мира с Западным Ся китайская сторо­на согласилась ежегодно уплачивать тангутам 100 тыс. штук шел­ковых тканей и 30 тыс. цзиней чая. Однако и эта попытка не принесла желанного покоя. Взаимоотношения Западного Ся и империи Сун осложнялись также тем, что тангуты часто действо­вали заодно с другим, не менее опасным противником Китая — киданьским государством Ляо. 2. ПОЛОЖЕНИЕ В ДЕРЕВНЕ Тенденцией к ослаблению государственности была отмечена и аграрная политика сунского правительства. Упорядочить взима­ние налоговых поступлений, чтобы пополнить государственную казну, становилось все затруднительней. В социальной жизни Китая X—XI вв. произошли значительные изменения. Официаль­но в сунское время аграрные отношения по-прежнему регулирова­лись указом Ян Яня (780 г.). Иными словами, земельный налог выплачивался казне дважды в год, чаще всего натурой (рисом, просом, пшеницей, пеньковыми и шелковыми тканями), а норма обложения зависела от местности и исчислялась пропорционально размеру земельного владения. Каждый податный был обязан вы­плачивать в среднем доу (10 литров) зерна с му, при этом тра­диционно основу благосостояния государства составлял земельный 202 фонд из так называемых «народных земель» (минь-тянь), а глав­ными налогоплательщиками выступали самостоятельные хозяе­ва, держатели участков земель размером от 30 до 40 му. Однако эта важнейшая для казны часть крестьянства — само­стоятельные хозяева-земледельцы — все уменьшалась, а вместе с тем, как то было характерно для династийного цикла, нарастала тенденция усиления крупного землевладения. Его расширение происходило за счет освоения целины и пустошей, вспашки участ­ков в труднодоступных горных районах, но главным образом за счет захвата и купли участков мелких владельцев. Владельцы круп­ных владений чаще всего свободно распоряжались своей землей — передавали ее по наследству, закладывали, продавали. Частных лиц, насильно захватывающих земли, называли «поглотителями». В перераспределении владений участвовали чиновники всех рангов и званий, купцы, богатые горожане и зажиточные крес­тьяне, военные и ростовщики. Большими земельными массива­ми владели сильные дома — из числа влиятельных сановников и крупных чиновников. Источником расширения их владений были пожалования императора, а также захваты казенных земель {гуань-тянь). Шло сильное сокращение площади казенных земель, вла­дений родственников императора, военных поселений, «долж­ностных» земель, отдаваемых в кормление чиновникам, а также земель храмов, общественных амбаров и учебных заведений. Их обрабатывали сидевшие на них крестьяне, платившие налоги вла­дельцу земли (частично эти земли могли, видимо, сдаваться в аренду на договорных началах). Посягая на земли казенного фонда и мелких землевладель­цев, новые хозяева разными способами уклонялись от налогов, а нередко и добивались официального от них освобождения. Пере­распределение земли не находило отражения в налоговых спис­ках, и поступления в казну резко падали. По данным некоторых источников, в XI в. казна недополучила налогов с 60—70% пахот­ной площади Власти тщетно пытались ограничить рост крупных владений, и к 1022 г. те занимали уже половину всей обрабатыва­емой в стране площади. Деревенские богачи, не обладавшие титулами, зажиточные землевладельцы без ученых званий, не обладавшие политичес­кими и экономическими привилегиями, тоже захватывали зем­ли, оказывая нажим на местные власти. Присвоение шло особенно интенсивно, если землевладелец к тому же б^хл ростовщиком: нередко за невозвращение ссуды по большей части рассчитыва­лись имуществом и землей. Провинциальные чиновники изощренно увеличивали норму налогообложения. Например, на местах при перевозке налоговых 203 поступлений дополнительно взыскивали за «утруску». Самыми разорительными были игра на колебании цен, а также перерас­чет натуральной формы налога в денежную и произвольная за­мена продуктов. Так, однажды «законный» налог возрос вчетве­ро: сначала вдвое — при переводе налога тканями на деньги, а за­тем — при перерасчете их на пшеницу. Особенно губительными были чрезвычайные поборы на воен­ные нужды и на случай стихийных бедствий. По каждому поводу, например при покупке сельскохозяйственных орудий, земли, при ремонте жилищ, следовало платить косвенные налоги. Много­численными были и подушные налоги, выплачиваемые рисом и деньгами. Дополнительной причиной ухудшения положения широких слоев населения, в том числе и землевладельцев, являлась и ка­зенная монополия на соль, вино, дрожжи, уксус и особенно на чай. Крайне тяжелы были повинности по обслуживанию казен­ных учреждений: крестьян заставляли быть гонцами, носильщи­ками, стражниками, сторожами, слугами, сопровождавшими транспорт. Даже над лишившимися земли крестьянами тяготели прежние фискальные обязательства. Бывшие землевладельцы либо превращались в бродяг, либо на кабальных условиях становились арендаторами чужих земель. По мере роста крупных владений категория таких держателей — издольщиков — все увеличивалась. Наиболее многочисленной среди них б^]ла группа кэху — тех, «кто не имел имущества и жил на чужбине». Подавляющее большинство сельских кэху за­носились в списки хозяев-налогоплательщиков и оказывались в их полной зависимости. Казна же, заботясь лишь о налогах, не вмешивалась в эти отношения. Кэху воздел^1вали землю хозяев за долю урожая. Отчуждаемая в пользу владельца земли, она уста­навливалась всегда произвольно' и, как правило, прев^тшала 50% урожая. Нередко кэху принуждали вносить еще и налоги казне и выполнять повинности за их арендодателей. В малонаселенных районах, где потребность в рабочей силе была велика, передвижение кэху строго ограничивалось. На юге их зависимость была несколько слабее. По сведениям официаль­ных источников, категория кэху составляла 35—40% сельского населения страны, но, вероятно, на деле была еще больше. Не­редко в реестровых книгах крестьяне, потерявшие землю и став­шие кэху, по-прежнему значились как налогоплательщики. Все меры, предпринятые казной для сохранения слоя мелких владений (различные льготы нуждающимся), оказались тщетными. Рост слоя малоземельн^1х и безземельн^1х арендаторов, тяжесть 204 издольщины резко обострили положение в деревне. Налоговый и ростовщический гнет, все возрастающие расходы на содержание армии и разбухшего чиновничьего аппарата усугубили разорение крестьян и стали причиной массовых выступлений. В 90-х годах X в. под лозунгом уравнения богатства и беднос­ти разразилось массовое восстание в Сычуани, где концентра­ция земельных богатств в частных руках была особенно вызы­вающей. Как всегда, восставшие выступили против несправедли­вого, с их точки зрения, превышения нормы взимания налога. Во главе с Ван Сянбо, Ли Шунем и Чжан Юем восстали арен­даторы земель, вносившие их владельцам 50—70% урожая и отбы­вающие нелегкие трудовые повинности. Крестьяне разоряли усадьбы, громили дома местных чиновни-ковк отбирали у богачей запасы зерна, деньги, продовольствие, одежду и все это делили между бедными. К восставшим при­соединялись также торговцы, страдавшие от засилья казенной монополии на производство и торговлю чаем. В 994 г. в Сычуа-ни повстанцы провозгласили государство Великое Шу, а к лету этого же года укрепились на большей части провинции. Но уже к концу 995 г. правительство подавило главные очаги восстания. Во второй четверти XI в. центр повстанческой борьбы перемес­тился на север. Новым явлением в жизни Китая стали восстания горожан. В 1043 г. в Шаньдуне к восстанию крестьян присоеди­нились воины из частей, посланных на его усмирение, а также жители мелких городов. Повстанцы во главе с Ван Лунем заняли несколько уездов. Горожане и часть провинциальных чиновников вместе с уездными войсками переходили на сторону мятежников. Лишь с большими усилиями восстание было подавлено. Крупным выступлением (пров. Хэбэй) б^1л отмечен 1047 г. Повстанцы, главным образом ремесленники и мелкий город­ской люд, во главе с Ван Цзе, выходцем из крестьянской бедно­ты, подняли мятеж в окружном г. Бэйчжоу. Они завладели скла­дом оружия, освободили арестованных из тюрьмы и создали свое государство. Чиновники Бэйчжоу стали главными советниками при «ване Восточного спокойствия» — Ван Цзэ. Девизом повстан­ческого войска стало низвержение династии Сун. Восстание проходило под лозунгом тайного общества буд­дийского толка (связанного с культом будды грядущего — Майт-рейи), проповедующего наступление эры всеобщего счастья и благоденствия. Повстанцы Бэйчжоу 66 дней отражали штурм регулярной ар­мии. Однако весной 1048 г. восстание было подавлено, а его Руководитель Ван Цзе четвертован. Сам город переименовали в Эньчжоу, чтобы навсегда стереть память о восстании. 205 3. РЕФОРМАТОРСКОЕ ДВИЖЕНИЕ В 30-80-х ^. XI в. Напряженность положения на границах, нестабильность внутри страны, связанная с локальными, но упорно нарастающими на­родными восстаниями, привели Китай в середине XI в. к глубо­кому социально-политическому кризису. Настоятельность и срочность перемен в жизни империи ярко выразил идеолог реформ Фань Чжунъянь (989-1052), утверждав­ший, что «устои государства с каждым днем ветшают, чиновни­ков становится все больше, население страдает, варвары занос­чивы, грабители своевольничают». Выдвижение реформ осознавалось как следование конфуци­анской традиции, исконно предполагавшей время от времени профилактически оздоравливать общественный организм. Ради того чтобы своевременно поставить заслон хаосу и беспорядку, она освящала реформы, нацеленные на искоренение неизбежно возникавших пороков в функционировании государства. В поисках средств выхода из создавшегося положения пришли в движение различные слои китайского общества, и прежде всего его образованная элита. Их социальная психология была во мно­гом сходной. С разной долей глубины всех их объединял общий духовный стержень — конфуцианство. Однако гуманная суть, ха­рактерная для древнего учения, все больше извращалась в угоду корыстным интересам правящих верхов страны. В официальной трактовке все более нарастала тенденция выхолащивания кон­фуцианства, исконно учившего искусству общения верхов и ни­зов ради продолжения самой жизни и благополучия всего обще­ства. Теперь оно все более сводилось к идеологии, односторонне утверждавшей незыблемость деспотии, дух раболепства и безус­ловного подчинения старшим и сыну Неба, освобождая при этом последних от их прямых обязанностей. Представители элиты средневекового китайского общества б^]ли тесно связаны между собой. В большей степени б^зли реали­зованы связи вертикальные, формировавшиеся земляческими, семейно-клановыми, родственн^тми отношениями. Наметившая­ся в экономической жизни тенденция быстрого развития юго-восточных районов усилила противостояние Юга и Севера и при­вела к тому, что и в политике произошло размежевание по зем­ляческому принципу. Долгое время ближайшее окружение основателя сунского дома составляли выходцы из северных и центральных районов Китая. Правящая группировка ревностно следила, чтобы на высокие должности не допускались «люди с другой стороны реки». Имен­но тогда усилилось соперничество группировок южан и северян. 206 Все более обострялись противоречия между столичной знатью Севера и провинциальными чиновниками Юга. Эта борьба на­шла свое выражение в соперничестве за политическое влияние на императора. Сначала оппозиционные настроения возникли вдали от им­ператорского дома, где неустанный контроль сына Неба над мыс­лями подданных был менее ощутим. В XI в. наряду с казенными школами, где воспитывались кадры чиновников из высшей слу­жебной знати, б^зло немало и частн^1х училищ. Они создавались, как правило, при книгохранилищах, архивах правительственных учреждений либо при частных библиотеках выдающихся ученых. В стенах такой академии, «питомнике талантов» в Иньтяне (пров. Хэнань), нашли себе прибежище мыслители конфуцианского толка, остро ощущавшие необходимость обновления политичес­кой и духовной жизни страны. Расцвет академии — этого традиционного д^я китайской куль­туры института передачи знаний от учителя к ученику — был связан с градоначальником г. Иньтяня Ян Шу, создателем област­ного училища. Южанин по происхождению, он на собственном опыте ощутил безраздельную власть столичной правящей груп­пировки при дворе, не допускавшей южан даже на незначитель­ные государственные должности. Именно отсюда впервые про­звучали обращения к императору с просьбой произвести пере­мены в его ближайшем окружении. Одним из ведущих деятелей оппозиции стал преподаватель академии Фань Чжунъянь, происходивший из некогда родови­той, но обедневшей семьи пров. Цзянсу. По отз^твам современни­ков, он не только вдохновенно «толковал древние каноны, но и часто взволнованно говорил о делах Поднебесной, был отважен и ничего не боялся». Именно Фань Чжунъянь подал доклад из «десяти тысяч иероглифов», изложив в нем мнение о необходи­мости изменить принципы назначения военных и гражданских чиновников в провинции. Реформатор призвал «вытеснить без­дельников, уволить самозванцев, тщательно и строго проводить экзамены». Этот доклад б^]л прежде всего направлен против Люй Ицзяня (978—1044) — ловкого политика, не гнушавшегося под­держки евнухов, который сумел, находясь у власти в течение 10 лет, трижды занять пост цзайсяна. После длительного соперничества с придворной кликой Фань Чжунъяню и его сторонникам удалось получить посты в цент­ральном административном аппарате. Проекты реформ излага­лись в многочисленных докладах трону, содержащих рекоменда­ции относительно укрепления финансовой и военной мощи го­сударства. 207 Реформаторы, связывая благосостояние государства с процве­танием земледелия, обратились к древнему учению о земледелии (в отличие от торговли и ремесла) как важнейшему источнику финансов^1х поступлений казны. Для преодоления, экономических трудностей Фань Чжунъянь разработал программу ирригацион­ных и мелиоративных работ под контролем казны, а для поощ­рения земледелия рекомендовал уменьшить трудовые повиннос­ти. Чтобы дать сельскому хозяйству дополнительн^те рабочие руки, Фань Чжунъянь предложил урегулировать выполнение повинно­стей в казенных учреждениях. Стремясь сократить расходы на до­рогостоящее войско, он ратовал за восстановление древней системы, позволяющей обеспечивать и вооружать воинов-земле­дельцев за счет общины. Важной мерой реформатор считал сокращение администра­тивного аппарата. Он подверг критике принцип повышения в должности в зависимости от срока службы, а не от способнос­тей, предложил ограничить незаслуженные привилегии чинов­ной знати, чьи многочисленные потомки ежегодно получали назначения, минуя экзамены. Фань Чжунъянь требовал также пере­смотра системы образования, все больше сводившейся к механи­ческому зазубриванию древних канонов. Реформатор предлагал щедро поощрять и выдвигать чиновников, хорошо разбиравших­ся в земледелии, ирригации, финансах. Ограничение привиле­гий чиновной знати, основанных на праве наследования, и выд­вижение принципа отбора по способностям могли бы увеличить социальную мобильность в обществе и обновить административ­ный аппарат в центре и на местах. Предложения Фань Чжунъяня, поддержанные его сторонни­ками в серии докладов 1043—1044 гг., встретили сильную оппо­зицию верхов. Потерпев поражение при реорганизации админист­ративного аппарата, идеологи преобразований даже не смогли приступить к осуществлению экономической части своей про­граммы. Яростное сопротивление их противников послужило при­чиной отставки Фань Чжунъяня и его единомышленников. Кризисное положение в стране, вызвавшее к жизни проекты преобразований, оставалось прежним. Рост народных восстаний, обострение взаимоотношений внутри правящей верхушки, раз­рушительные стихийные бедствия еще больше осложнили комп­лекс проблем, не решенных в 40-х гг. И хотя борьба за реформы на время ослабела, политическая мысль, возбуждаемая нерешен­ными социальными и политическими проблемами, продолжала развиваться. Властителем дум образованной элиты вскоре становится Ли Гоу (1009-1059), знаменит^тй своими трудами наставник из Цзянси, 208 воспитавший плеяду учеников и разделявший учение цзин цзи. Если у родоначальника этого учения Ван Туна понятие цззин цзи» воплощалось в ценностях этического характера, которые следо­вало заботливо передавать из рода в род будущим поколениям, то Ли Гоу трактовал цзин цзи как необходимость осуществить три главных аспекта плана действий сына Неба по гармонизации об­щества: обогащение государства, усиление армии, успокоение народа. Особый интерес представляет то, что впервые именно в XI в. традиционное понятие цззин цзи» оказалось связано с «обогаще­нием государства», отчего западное понятие «economy», пришед­шее в Китай в XIX в., б^хло выражено этим традиционным тер­мином, в котором экономическая мысль не вычленялась само­стоятельно, а была лишь одним из аспектов целого. Взгляды Ли Гоу, «разумевшего цзин цзи ученого», сформули­ровавшего основные этапы последовательной программы действий для склоненного на его сторону правителя, во многом определили плодотворные политические поиски эпохи. Среди крупных деяте­лей, испытавших влияние Ли Гоу, б^хли Ван Аньши (1021—1086) и знаменитый историк Сыма Гуан (1019—1086). Понимая необхо­димость адаптировать структуры и институты общества и госу­дарства к изменившимся условиям, оба — приверженцы реформ — неоднократно подавали доклады трону, но путь решения про­блем понимался ими по-разному. Уже в феврале—мае 1071 г. (а реформы начались в 1068 г.) логика развития преобразований развела по разным дорогам прежних единомышленников Ван Аньши и Сыма Гуана. Ван Аныпи декларировал необходимость смягчения социальных противоречий в обществе и предложил меры по урегулированию отношений верхов и низов (казны с подданными). Он выступил против засилия крупных владельцев земли, торговцев, ростов­щиков, дестабилизирующих, по его мнению, положение в стране. Одной из первых проведенных им мер стало упорядочение перевозок в столицу централизованно закупаемого казной зерна в провинции. Чтобы устранить посредничество спекулянтов-рос­товщиков, наживающихся на этой операции, создавался казен­ный фонд зерна для своевременного реагирования на колебания рыночных цен (в связи с сезонными циклами). Тем самым были исключены финансовые потери при его перевозке. Аналогичные цели преследовало и создание казенных амбаров, позволяющих казне выдавать «ссуды под зеленые побеги» в самую трудную для земледельцев весеннюю пору, когда кончались запасы зерна и крестьяне попадали в зависимость от ростовщиков, ссужавших их зерном под высокие проценты (100—200). Отныне, исключая 209 вмешательство ростовщиков, казна предоставляла ссуду на усло­виях 10-20%. Ван Аньши предложил изменить прежний порядок выполне­ния трудовых повинностей, заменив их денежным налогом. В со­ответствии с земельной реформой были обмерены с целью упо­рядочения налогообложения земли крупных землевладельцев, утаенные от казны. Нововведения проводились и в области тор­говли: мелким торговцам (как и крестьянам) выдавались денеж­ные ссуды с тем, чтобы они смогли противостоять конкуренции крупных торговцев. Вся торговля в стране велась теперь под конт­ролем государства через специально созданные управления. Много внимания Ван Аньши уделял созданию ополчения на рекрутской основе и учреждению казенных арсеналов. Хотя интересы ростовщиков, крупных торговцев и крупных земельных собственников оказались ущемлены правительством, население от этого не выиграло. Реформы способствовали усиле­нию центральной администрации и фискального контроля госу­дарства как над крестьянами, так и над мелкими торговцами и ремесленниками. Определяющим в реформах было стремление пополнить доходы казны за счет бесперебойного притока нало­говых поступлений от земледелия и средств, полученных от ка­зенной торговли и ремесла в результате ущемления частного пред­принимательства и частной торговли. Вождем противников Ван Аньши стал Сыма Гуан, выступав­ший не против реформ вообще, а против политического лидер­ства Ван Аньши. В условиях средневековья борьба, развернувшая­ся вокруг реформ, выливалась в столкновение конкурировавших группировок при императорском дворе. В 1077 г. Ван Аньши в условиях глубоких разногласий в реформаторской группировке был вынужден уйти в отставку, но проведение реформ продол­жалось еще несколько десятилетий. Идеологи и практики реформ сунской эпохи действовали в традиционных рамках китайской (конфуцианской) политичес­кой культуры: это были преобразования, направленные на гар­монизацию в конфуцианском духе отношений императора и его подданных посредством совершенствования и укрепления суще­ствующей социально-политической структуры. Стабильность этих отношений подрывалась, как полагали реформаторы, прежде всего разного рода крайностями, и в первую очередь чрезмер­ным развитием рыночных отношений, крупного частного земле­владения и частной инициативы, что способствовало ускорению имущественной и социальной дифференциации и тем самым вело к возникновению хаоса и угрозы взрыва, способного разрушить китайскую государственность и нанести урон всему обществу. 210 Реформы Ван Аньши и других реформаторов сунской эпохи (как и реформы Ван Мана за тысячу лет до этого) носили кон­сервативный охранительный характер и в определенной мере ук­репляли Сунское государство, способствуя его культурному и экономическому подъему. 4. НОВЫЕ ТЕНДЕНЦИИ В РАЗВИТИИ ЭКОНОМИКИ XI-XIH вв Сунский период стал вехой культурного (в широком смысле этого слова) взлета страны. В процветающем сельском хозяйстве, в эволюции городского организма ясно проявилось расширение культурного горизонта, обогащенного во многом знанием об ок­ружающем мире. Не только появились новшества во всех сферах жизни, но и обозначилась тенденция перенесения центра разви­тия на юг от Янцзы. Сначала в экономическом аспекте доминировал Север. Еще в начале правления сунской династии власти провели здесь ряд поощрительных мер — распашку целинных земель, рытье колод­цев, осуществление лесопосадок для смягчения последствий сти­хийных бедствий. Поощрялись также отбор семян и скрещивание растений. Все достижения в сельском хозяйстве были связаны с тради­ционным земледелием — поля вспахивали сохами или мотыга­ми, редко используя мулов и еще реже — лошадей (преимуще­ственно в военном деле). Гидравлические колеса — по крайней мере, там, где не было сильного течения воды, — приводились в движение ногами. О поступательном развитии сельского хозяй­ства свидетельствовала и тенденция постепенного расширения запашки по мере интенсивного освоения Юга. К 1080 г. на юго-востоке сосредоточилось 64 процента всех посевн^хх площадей стра­ны. И недаром народная поговорка тех времен гласила, что «уро­жая, собранного в Цзянсу и в Ху (Чжэцзян, Усин), хватит на всю Поднебесную». Расширение посевной площади происходило с учетом непре­рывно меняющихся погодных условий. Стихийные бедствия (на­воднения и засухи) были постоянным явлением, и именно от ирригационного строительства в значительной степени зависел Урожай. Начиная уже с XI в. для орошения полей повсеместно использовали подъемное колесо, в конструкцию которого посто­янно вносились усовершенствования. Именно в сунскую эпоху появились новые сорта проса, пшеницы, сои. Особенно знаме­нательным стало распространение высокоурожайного сорта риса, завезенного в Китай из южновьетнамского государства Тьямпа 211 (Чампа, на территории современного Вьетнама). Значительно рас­ширились на юге посадки сахарного тростника. Внедрение и даль­нейшее распространение этих новых для Китая культур итожило плоды его культурного взаимодействия с другими странами. Боль­ше, чем в предшествующую эпоху, стал культивироваться чай. Сна­чала он б^хл известен лишь в приморских районах Гуандуна, Гуан-си, Фуцзяни, а на рубеже XII—XIII вв. стал уже повсеместно произ­растать на юге страны. В XI в. в Китай из Средней Азии и с островов Индийского океана была завезена культура хлопка. Все плодотворнее шло освоение целины в нижнем течении Янцзы и Хуайхэ, а также в пров. Чжэцзян. Одним из методов расширения обрабатываемой площади стало создание полей, ок­руженных плотинами на месте осушенных озер, болот и речных русел. Высота плотин порой достигала шести метров. На них прокладывались дороги, вдоль которых сажали деревья, защища­ющие от ветра и волн. Для укрепления дамб у их основания выра­щивали тростник и камыш. Вторя изменениям погодных усло­вий, через отверстия в плотинах в случае засухи водой орошали поля, а при наводнении плотины служили защитой от прилива стихии. Все это позволяло на этих рукотворных полях выращивать стабильный урожай риса: в среднем 300 литров с му, а в особо благоприятные годы — 600—700 литров. Такие результаты дости­гались также за счет внедрения различных нововведений. Так, во время посадки рисовой рассады использовали специальные са­лазки, облегчавшие передвижение по полю. Для обрушивания риса и других злаков, а также выжимания растительных масел стали употреблять водяные мельницы и водные прессы. С давних вре­мен крестьяне умело чередовали сорта растений при посеве и выращивали несколько культур одновременно (например», рис и пшеницу), что давало возможность снимать в сезон два урожая. Семена и рассаду риса тщательно отбирали. Действия китайских земледельцев были природосообразны, они естественно вписывались в природные циклы и вторили ме­стным условиям. Одним из способов адаптации к природному ландшафту, как это запечатлено в «Книге земледелия» (Нун шу), было культивирование террасовых полей по склонам гор. Там же, где были источники воды, сеяли поздний неклейкий рис. И тог­да с помощью водоподъемного колеса, снабженного деревянны­ми черпаками или глиняными кувшинами, вода легко поднима­лась наверх, даже на высокогорные поля. Что касается богарных земель, то там сеяли соответственно просо и пшеницу. Доведенная до высокой степени искусства культура земледе­лия позволяла китайским крестьянам обрабатывать и засевать зем­ли, отвоеванные у природы. Недаром земледелие традиционно 212 считалось благородным занятием, а конфуцианские ученые по­лагали, что, совершенствуя себя, они должны подражать упор­ству земледельца, заботливо и умело возделывающего ниву. В том же ключе следует рассматривать и уподобление особы императо­ра заботливому пахарю, взращивающему культурное поле Под­небесной и своевременно удаляющему с него сорняки. Тенденция перенесения центра развития с севера на юг была присуща и городской жизни. Сунское время отмечено ростом го­рода как средоточия культуры, ремесла и торговли. Четче, чем прежде, выявился процесс обособления города от деревни. По­всюду возникали новые и разрастались старинные поселения. Наряду с крупными центрами, такими, как Кайфын, Ханчжоу, Чэнду и Учан, складывались и новые торгово-ремесленные по­сады (чжэнь), выраставшие как «внешние города». Высокого уровня достигло строительное искусство. Дворцовые постройки и дома знати возводились в два-три этажа. В крупных городах было хорошо налажено городское хозяйство: специаль­ные цехи доставляли воду, чистили город от мусора и нечистот, несли пожарную службу. Это б^гло тем более важно, что в столицах Кайфыне и Ханчжоу жило по несколько сотен тысяч горожан. В XI в. добыча меди в Китае возросла в 30 раз по сравнению с IX в., а железной руды — в 12 раз. Расширилась добыча свинца, олова, ртути, золота, серебра; совершенствовалась техника плав­ки и обработки металлов. С применением каменного угля и хими­ческих реактивов, а также гидрометаллургическим методом вып­лавлялась медь. Кузнечных дел мастера изготовляли из металла оружие, ножи, гвозди, обручи, посуду. Мастерство сунских про­мысловиков и ремесленников достигло высокого уровня. Десятками видов шелковых тканей славился Юг. Там же воз­ник уникальный способ ткачества декоративных панно. В XI в. с освоением новой для Китая культуры хлопка появились станки для его очистки и изготовления ткани из хлопковой нити (без примеси льна или конопли). Усовершенствовалась техника про­изводства керамических и фарфоровых изделий. Китай того вре­мени особо славился зеленоватыми или серо-голубыми сосудами (селадонами) и изделиями с причудливым декором сетчатых под-глазурных трещин (кракле). На улицах города лепились бесчисленные мастерские по изго­товлению одежды и обуви, мебели, домашней утвари, вееров, зонтов, туши для письма, жертвенной утвари, ювелирных изде­лий и т.д. Основным типом ремесленного предприятия, как и в прежние эпохи, б^1ла мастерская-лавка. Ремесленник, трудившийся здесь вместе с членами своей семьи, подмастерьями и учениками, сам 213 же и сбывал товары. Венецианский купец Марко Поло, посетив­ший Китай в конце XIII в., сообщал, что в мастерских в ремес­ленных кварталах работало 10, а иногда и 40 человек. В сунское время вхождение ремесленников в цехи стало почти обязатель­ным. Государственная казна пыталась приспособить этот инсти­тут в фискальных целях и принуждала объединяться в цехи даже уличных гадателей, водоносов, банщиков и т.п. В XIII в. в Ханчжоу насчитывалось 414 цехов со своей иерархией. Там, как правило, цехи (ханы) тоже были смешанного типа — торгово-ремесленные. Лишь в таких важных отраслях, как опто­вая торговля рисом и скотом, возникали влиятельные чисто ку­печеские объединения. Членом хана обычно был глава семьи, хотя ремеслом занималась вся семья. Цеховое право регламенти­ровало число подмастерьев и учеников на одно хозяйство, опре­деляло вступительные взносы в цех (равные для всех мастеров), условия работы и ее оплаты, а также цены на готовые изделия. Передача на сторону цеховых секретов запрещалась. В торгово-ремесленных кварталах торговля шла даже ночью. Цех имел соб­ственные праздники и культы, защищал интересы мастеров, по­могал своим в случае болезни или похорон. Старшина и казначеи были обязаны взимать штрафы, отвечали за уплату налогов, вы­полнение казенных заказов и трудовых повинностей. Ханы обладали лишь некоторым внутренним самоуправлени­ем и находились под неусыпным контролем государства. Казна упрочила свою монополию на добычу и сбыт металли­ческих руд, соли, на литье монеты, обжиг и продажу древесного угля, на производство и продажу чая, вина, дрожжей, уксуса. Казенные мастерские сосредоточивались в крупных ремесленных пунктах, в местах добычи полезных ископаемых и особенно в столицах Кайфыне и Ханчжоу. Наиболее крупными были ору­жейные, судостроительные, шелкоткацкие мастерские, печатные и монетные дворы, где ремесленники работали на условиях вы­полнения повинностей или принудительного найма. Продукция этих мастерских удовлетворяла потребности императора и выс­шей знати, шла на оснащение армии, в счет уплаты дани чжур-чжэням и киданям и частично на внешний рынок. С развитием сельского хозяйства и ремесла оживилась и тор­говля. Ежедневно в крупных городах на площадях или у ворот функционировали рынки с разнообразным ассортиментом това­ров первой необходимости. В известные всем горожанам дни от­крывались специализированные рынки по продаже лекарств, угля, риса, лошадей, ювелирных изделий, одежды, конопляной пряжи. По большим праздникам ярмарки проходили и на территории храмов и монастырей. Кроме того, на внутренних торговых путях 214 и в местах скопления деревенского населения появились поселе­ния городского типа, где на рынках и ярмарках шел бойкий об­мен сельскохозяйственных продуктов на ремесленные. Важную посредническую роль в сбыте изделий ремесла и продуктов зем­леделия выполняли бродячие купцы, что являлось немаловаж­ным в условиях, когда межобластные связи были еще слабы, а движение товаров небольшое. Вместе с тем рост ремесла й торговли увеличил денежную массу. В стране кроме железных и медных монет вошло в обращение золото и серебро, ходившие в виде слитков. Несмотря на суровые законы, каравшие частных лиц за вывоз монеты, в сопредельных странах широко ходили китайские монеты. В Сунской же импе­рии впервые наряду с металлическими стали применяться и бу­мажные деньги. На рынках действовали меняльные конторы. Спе­циальные маклеры посредничали при найме рабочей силы, а так­же при сделках оптовых продавцов с лавочниками. Внутренняя торговля — важный источник доходов казны — строго ею контролировалась. Самый крупный кайфынский ры­нок приносил казне годовой доход в 400 тыс. связок монет. Кро­ме налогов со своего дохода ремесленники и торговцы были обя­заны платить казне за землю, арендуемую под лавки, а часть то­варов продавать по низким, установленным властями ценам. О значительном развитии рыночных отношений свидетельствовало и то, что торговля перестала считаться низким занятием для чиновника. Даже члены императорской фамилии получали дохо­ды от содержания торговых домов. Разбогатевшие купцы и ремес­ленники, купив чины, тем самым приближали свой статус к ста­тусу чиновника. Активизировались и внешние связи Китая. На юге его торгов­ля с Бирмой и Вьетнамом шла по узким горным тропам. С север­ными кочевыми племенами велся обмен на пограничных рынках под контролем казны. Морская торговля осуществлялась через приморские портовые города Цюаньчжоу, Нинбо и Ханчжоу. Как крупнейший торговый центр особо выделялся Гуанчжоу, где жили торговые посредники, прибывшие из Индии, Персии, арабских стран. Иногда численность этих иностранных купцов доходила до 200 тыс. Китайские корабли плавали вдоль Индокитайского по­бережья к странам Южных морей, в Японию и к островам Тихо­го океана. Они везли изысканные шелковые ткани, фарфор, ме­таллические изделия, золото и серебро. В Китай же доставлялись пряности, драгоценности, слоновая кость, благовония, ценная Древесина. С потерей в XII в. земель на севере и окончательным перемещением центра экономической жизни на юго-восток удель­ный вес морской торговли во внешнеторговом обороте значительно 215 возрос. Прочные и устойчивые китайские корабли кроме груза могли брать на борт до 600—700 человек. Бурный расцвет земледелия и городов свидетельствует о сун-ском времени как о важном этапе развития китайской культуры. Динамичное культурное и экономическое развитие Китая по­зволяет сделать вывод о том, что в начале второго тысячелетия Китай был не только крупнейшей, но и наиболее развитой стра­ной тогдашнего мира. По расчетам В.А. Мельянцева, в танско-сунское время в Китае наблюдался значительный экономичес­кий рост: среднегодовые темпы прироста валового внутреннего продукта равнялись 0,35-0,45% в год, а подушевые — 0,15-0,25%. Причем этот феномен был обусловлен не только вовлечением в производство новых ресурсов (экстенсивное развитие), но и в немалой мере (примерно на 25—30%) действиями интенсивных факторов. Это означало, что в сунское время ВВП в расчете на душу населения в Китае мог достигать 600—700 ам. дол., что выше, чем в других наиболее развитых афро-азиатских странах (Египет — 470-530, Индия — 550-650 ам. дол.) и, по крайней мере, в два раза выше, чем в Западной Европе того времени (300-350 ам. дол.). Превосходство Китая в рассматриваемое время имело место не только в сфере производства. Так, по уровню грамотности (20— 30% населения) Китай по меньшей мере на порядок опережал Западную Европу. Отметим также, что именно в сунское время доля занят^1х в сельском хозяйстве снизилась до 2/3 (повторно такие цифры будут только в конце xx в.!), что свидетельствова­ло об успехах урбанизации, о культурной и социально-экономи­ческой зрелости китайского социума. Этот подъем в духовной и материальной сферах — так называемый «сунский феномен» — стал выражением значительных потенций развития традицион­ного общества, высокого взлета его культуры. 5. КУЛЬТУРА В X-XIII вв. Славу и известность сунской культуре обеспечила не в послед­нюю очередь ее глубокая органичная приверженность древней культурной традиции, зачастую по-новому осмысленной. В част­ности, это ярко проявилось в трех культурных нововведениях сун-ского времени — изобретении пороха, компаса и ксилографии (печатание с резн^1х досок). Принципиальные идеи этих новшеств восходили к древности, но лишь в сунское время они были вос­требованы в новых сферах. Порох был изобретен в ходе многовековых опытов древних ал­химиков, смешивавших серу и селитру с древесным углем, чтобы 216 получить эликсир бессмертия. В сунском Китае порох применяли ради забавы и развлечений, украшая праздники причудливыми красками фейерверков. Однако есть основание считать, что под­час он использовался и в военном деле. В 70-х гг. X в. б^1ли изобретены зажигательные стрелы, огнен­ные зажигательные диски и греческий огонь. Кроме того, при осаде городов стали поджигать фитили в начиненных порохом глиняных горшках, чтобы пробивать брешь в толще прежде не­уязвимых для неприятеля стен. В XIII—XIV вв. секрет пороха проник через Среднюю Азию в Европу и в соседнюю с Китаем Японию. Большим нововведением в сунское время стало и применение магнитной стрелки. Традиционный китайский компас представ­лял собой железный ковшик на четырехугольном основании (сим­вол двухмерной земли), ручка которого в отличие от стрелки со­временного компаса показывала на юг, где находился источник благодатной силы ян, дарующей жизнь, приносящей в мир вес­ну и живительный свет. Компас, имевший хождение в Китае с XI в., был не только принципиально отличен от современного по своему устройству, но и применялся в совершенно иных це­лях. В древности с его помощью геоманты, познавшие законы «ветра и воды», выбирали места, благоприятные для жилища, разнообразных сооружений, в том числе и погребений. В сунское время возможности «показывающего на юг» компа­са были востребованы в дальних путешествиях. Применение ком­паса 'в мореплавании, помогавшее преодолеть дальние расстоя­ния, способствовало расширению культурного горизонта и даль­нейшему упрочению культурных и экономических связей с близкими и дальними соседями. Третье сунское нововведение — искусство ксилографии (кни­гопечатания с помощью резных досок, на которых гравирова­лись иероглифы в зеркальном отражении) — восходило к древ­ней традиционной технике производства печатей на камне и ме­талле. Резные доски были пригодны для долгого хранения и повторного печатания текста. Все эти новшества стимулировались прежде всего запросами эпохи. Известно, что в 1041—1048 гг. в Китае простолюдин Би Шэн изоб­рел подвижной (наборный) шрифт. Однако ввиду отсутствия в китайской письменности алфавита «живые иероглифы» оказались непрактичными и в отличие от резных досок не прижились. По­добно тому как изобретение печатного станка способствовало расширению культурного горизонта и развитию искусства в За­падной Европе, так и внедрение ксилографии благотворно по­влияло на расширение культурного пространства Китая. Родился 217 принципиально иной в отличие от древнего свитка тип сброшю­рованной книги. Удешевление книжной продукции в значитель­ной степени способствовало росту грамотности. Круг читателей многократно возрос. Открывались казенные и частные типогра­фии, книжные лавки, создавались частные и казенные библио­теки, развивалось школьное образование. В дворцовых книгохра­нилищах шла многообразная работа по' комментированию, изда­нию классических произведений древности и исторических сочинений различных жанров. Рост производства бумаги, расцвет ксилографии, наконец, развитие коммуникаций создали пред­посылки для издания в Кайфыне и Ханчжоу официальной газе­ты «Столичный вестник», информировавшей о событиях с мест. Следствием общего культурного подъема в стране и расшире­ния знаний, достигнутых на основе преемственности древней традиции, явилось складывание типа цельной личности, орга­нически сочетавшей в одном лице поистине энциклопедические знания и талант художника в широком смысле этого слова. Яр­кой фигурой такого рода б^]л Шэнь Ко (1031—1095), сделавший блестящую карьеру — от провинциального чиновника до чрез­вычайного посланника императорского двора. Широкий круг его интересов распространялся, говоря современным языком, на ас­трономию, географию, теорию музыки, градостроительство, ли­тературу и язык, археологию, общественные науки, военное дело и ирригацию. Свои теоретические изыскания Шэнь Ко успешно внедрял в практику, оставив после себя «Записки Спящей реки» (Мэнси би тань), подытожившие достижения в области естествен­ных наук и техники производства. В начале XII в. под руководством Чжэн Цяо было написано «Всеобщее обозрение», содержавшее сведения по самым разно­образным отраслям знаний. Цзя Сянь создал труд об искусстве счета, Шао Юн выдвинул теорию развития Вселенной и разра­ботал новые методы лечения болезней. Прибытие в страну посольств с дипломатическими, культур­ными и торговыми миссиями способствовало расширению по­знания китайцев о дальних и ближайших соседях. Родился новый жанр географических сочинений — описания отдельных местно­стей империи. Для издания работ по медицине был основан осо­бый комитет. Создавались многотомные труды по астрономии, математике, ботанике, теологии. Однако приоритет по-прежне­му оставался за гуманитарными областями знаний. Важным этапом в развитии конфуцианской политической мысли стало учение «об управлении миром и ради блага народа», трактовавшее положение древних ради насущных задач современ­ности. Ученые исходили из представлений о высокой миссии сына 218 Неба в его усилиях по созданию социальной гармонии государ­ственного организма, намечали пути предотвращения смуты. Учение об управлении отражало универсализм политической культуры средневековья, вмещавшей такие отрасли знания, как история, экономика, политика, этика, военное дело, проявля­ющиеся лишь как определенная тенденция внутри единого не­дифференцированного цельного знания. Это учение во многом способствовало духовному взлету средневекового общества. Пред­ставители образованных кругов в основном помышляли о благе государства и искренне отождествляли его с интересами народа. Политическая заостренность была особенно присуща тради­ционно почитаемому занятию — истории. Выдающиеся летопис­цы создавали многотомные труды и новые жанры произведений. Сторонник реформ Оуян Сю, работая над династийными история­ми, доказывал преимущества централизованной монархии, вы­ражая скорбь по поводу бедствий, которые приносят стране меж­доусобицы. Капитальный труд Сыма Гуана по истории Китая, ставший образцом для многих поколений историков, за назида­тельный характер был назван императором «Всепроникающим зерцалом, управлению помогающим», что четко выявило суть понимания истории как важного средства совершенствования человека и социума, исконно присущего китайской культуре. История, мыслимая как продолжение классических канонов, как «всепроникающее зерцало», фокусировала мудрость предков и ретранслировала потомкам достижения (а порой и промахи) ге­роев прошлого. Обращение к истории становилось средством са­мопознания. Своей энергией духа Прошлое не только творило и программировало будущее, но и созидало его. Пиетет перед древностью проявлялся во всем, в частности в собирании реликвий прошлого. Так, владелец удивительной кол­лекции Оуян Сю (запечатленной им в «Записках о древности» — Цзигулу) не только с огромным тщанием и благоговением со­бирал надписи на каменных стелах (традиционно возводимых в Китае в честь памятных событий), но и, пожалуй, впервые в китайской истории стал сопоставлять эти эпиграфические ис­точники с династийными историями, внося в последние суще­ственные уточнения. В сунское время в целом усложнилась методика работы над историческими сочинениями, появились элементы исторической критики. Культурную элиту традиционного Китая составляли яркие личности, нередко сочетавшие в одном лице талант ученых, мыс­лителей, политиков, поэтов. Развивая традиции классической 219 поэзии танского времени, они в высокохудожественных и ярких по силе выражения чувств и тонкости формы стихах проявляли большой интерес к человеческой личности. Основателем сунской школы стал Оуян Сю — замечательный мастер ритмической прозы и поэзии. Продолжая традиции из­вестного танского ученого и поэта Хань Юя (768-824) и Лю Цзунъюаня (кон. VIII — нач. IX в.) (ориентировавшихся на древ­ний стиль конфуцианских текстов), Оуян Сю возглавил движе­ние за обновление поэзии. Его соратником был Мэй Яочэнь (1002—1060) — последователь танского поэта Ду Фу. Для творче­ства Мэй Яочэня свойственны социальные мотивы, стремление к справедливости. Учениками и последователями Оуян Сю ста­ли Ван Аньши, поэт Су Дунпо и др. Культура не была монополией исключительно обитателей им­ператорских дворцов и домов высшей знати. Именно в сунский период развивались многообразные жанры литературы. Героями сказаний, театральных представлений становились образованные горожане, купцы, ремесленники, выходцы из различных слоев общества. Атмосфера городской жизни с ее шумными зрелища­ми, скоморошными представлениями, нравоучительными теат­рализованными повествованиями сказителей питала влиятельное течение в литературе, представленное новым ее жанром — го­родской средневековой повестью хуабэнь. Искусство популярных народных рассказчиков пользовалось такой всенародной любовью, что их приглашали даже в императорский дворец. В X—XIII вв. традиционная китайская живопись вступила в свой золотой век. Именно тогда возникла Академия живописи, собрав­шая лучших мастеров кисти. Ведущим художественным жанром стал пейзаж, непревзойденным мастером которого был Го Си (1020—1090). Живописные свитки, пронизанные идеями единства человека с природой, выражали, скорее, настрой художника, а не саму реальность. Чтобы насладиться творениями мастеров, время от времени их доставали из деревянных изящных футляров, и доставали имен­но тот свиток, который более всего гармонировал с душевным состоянием его владельца и временем года. 6. СУНСКОЕ НЕОКОНФУЦИАНСТВО (XI-XIII вв.) Широкое распространение чужеземного для Китая буддизма и рост популярности исконно китайского даосизма со всей очевид­ностью обнаружили кризис классического конфуцианства и не­обходимость реформирования этой древней мудрости. Это и было 220 сделано усилиями учителей сунского периода — Чжоу Дуньи (1007-1073), Шао Юна (1011-1077), Чжан Цзая (1020-1078), Чэн И (1033—1107), Чэн Хао (1032—1085) и самого великого из них– Чжу Си (1130-1200). Движение за новое толкование конфуцианских канонов (на­чатое еще в танское время) в XI—XIII вв. привело к обновлению древнего учения. На основе восстановления аутентичного конфу­цианства шло его углубленное переосмысление с позиций, при­сущих в большей степени буддизму и даосизму. Своеобразным ответом на их вызов стало творчество Чжоу Дуньи. В «Изъясне­нии плана Великого предела» (Тай цзи тушо) философ емко выразил представление о строении Вселенной и концептуально по-новому описал процесс космогенеза. Он понимал его как следствие разворачивания принципа предельности (тай цзи), за­ключающего в себе некую программу космических трансформа­ций: Великий предел, порождающий все многообразие мира (два начала — инь и ян, пять первоэлементов, четыре времени года и «тьму вещей», добро и зло, пять аспектов добродетели и т.д.), Чжоу Дуньи соотнес с понятием Беспредельного, или Неисчер­паемой первозданности, пределом отсутствия (небытия), восхо­дящим к «Даодэ-цзину». В концепции кругооборота жизни мыслитель особо выделил понятие нравственно-мироустроительного закона — принципа ли (отсюда одно из названий неоконфуцианства — лисюэ). Тем са­мым основанную на важнейших конфуцианских категориях свою универсальную (от космологии до этики, чрезвычайно строй­ную, построенную на «Ицзине») систему Чжоу Дуньи обогатил даосско-буддийской проблематикой. В русле этих же представле­ний он полагал необходимым следовать закономерностям Космо­са и в общественной жизни. Взгляды Чжоу Дуньи во многом были близки Шао Юну — автору труда «Свыше представленное управление (гармонизация) миром» (Хуан цзи цзинши). Разработав учение «о числах и об­разах», воплощенных в триграммах и гексаграммах, Шао Юн видел в «Великом пределе» (некоем графике мирового процес­са, отождествляемом им с дао) выражение идеального поряд­ка, космических трансформаций, возникших раньше Неба и Земли. На основе синтеза даосских космогонических представлений и учения Мэн-цзы (IV—III вв. до н.э.) о познании и самоусовер­шенствовании как условиях упорядочения Поднебесной Шоа Юн создал целостное учение о структуре Вселенной, единосущной сознанию и психике человека. Он идентифицировал сердце с «Ве­ликим пределом» и дао, а учение о прежденебесном — с «законом 221 сердца». Под влиянием буддизма Шао Юн разработал также кон­цепцию космических циклов, обусловливающих развитие всего сущего, в том числе человека. Идеи Чжоу Дуньи развивали также его последователи и уче­ники братья Чэн. Чэн Хао (1032—1085) вслед за своим учителем утверждал, что «искреннее сердце», тождественное Небу как выс­шему природному началу, есть проявление универсального прин­ципа. Разрабатывая онтологию своего учения, мыслитель утверж­дал, что сердце, постигшее гуманность (в таких его аспектах, как долг-справедливость и ритуал — ли, мудрость-знание — чжи и доверие — синь), в состоянии органично слиться с миром (не членимым на внутреннее и внешнее). Отсюда Чэн Хао выдвигал первостепенной задачей процесса обучения познание гуманности. В учении младшего брата Чэн Хао — Чэн И (1033—1107) — категория принципа-ли выступала в качестве структурообразую­щего начала, единого для всей Поднебесной: как утверждал мыс­литель, «принцип одной вещи тождествен принципу тьмы вещей». Так, относительно природы Неба принцип-ли выполняет функ­ции предопределения (мин), а в отношении человека — функции его индивидуальной природы (син). Чэн И фактически отождеств­лял дао с принципом, обусловливающим взаимопревращение двух начал, достигающих предела. Он сопрягал понятие принципа с категорией Великой пустоты, усматривая в ней высшее и полное его проявление. Мыслитель делал акцент на первичности универ­сального принципа и распространял его действие на социальную сферу. В этом контексте Чэн И приходил к выводу о справедливо­сти иерархического устройства общества (деления на выше– и нижестоящих), единого для природы, и человечества. Чжан Цзай (1020 —1078) развивал представления об универ­сальности и справедливости Небесного повеления, которое сле­дует воспринимать «радостно» и «спокойно». Согласные со все­общим миропорядком справедливы, по мнению мыслителя, и отношения в обществе, построенные по аналогии с Космосом. Чжан Цзай подверг резкой критике даосские и буддийские трактовки таких понятий, как «пустота», их представление о со­знании как источнике феноменального мира, а также их теорию познания мира. Свое учение он сводил к зависимости знания от чувственного восприятия «вещей», которое рождается посредством контакта духовной, внутренней субстанции человека с внешним миром. Обобщение взглядов своих предшественников, в особенности братьев Чэн, осуществил Чжу Си. Если они, выступая в разной мере и по разным поводам с критикой буддизма и даосизма, уже произвели, каждый по-своему, синтез древнего конфуцианства с учением своих оппонентов, заимствуя их космогонические постро- 222 ения и философские спекуляции, то Чжу Си придал неоконфуци­анству универсальный и систематизированный характер. Учение приобрело ярко выраженную этическую интерпретацию, а доми­нанта неоконфуцианства оберну­ лась этическим универсализмом: любой аспект бытия трактовался в Моральных категориях, единых для Космоса и общества. Тем са­мым было снято противоречие между даосско-буддийской куль­турой и конфуцианством в трак­товке характера общения приро­ды и человека как двух сторон единого мира. Подводя итоги своим искани­ям, Чжу Си утвердил тезис о вечности первопринципа — ли, неразрывно связанного с катего­рией ци. В доктрине всеобщнос­ ти и единства космологических и моральных принципов Чжу Си сделал упор на проблемы натуры человека, этики и любви. В от­ Чжу Си (философ времен династии Сун, 1130-1200) личие от буддизма, искавшего пу­ти к идентификации индивидуума с абсолютом, он проповедо­вал могущество человеческих знаний. Утверждая, что сущность знания — в «постижении вещей», Чжу Си трактовал это положе­ние в духе чань-буддизма: постичь истину возможно вследствие интуитивного озарения и внезапного просветления. В 1241 г. Чжу Си причислили к величайшим конфуциан­ским авторитетам, а с 1313 г. неоконфуцианство уже в форме чжусианства официально включили в систему государственных экзаменов на получение ученых степеней. Как нередко бывало в истории, выработанные в противостоя­нии с соперничающими учениями первоначально свежие и ори­гинальные мысли с возведением их в абсолютные истины стали со временем жесткой догмой. Многие идеи Чжу Си легли впо­следствии в основу имперской идеологии и стали служить укреп­лению незыблемых общественных порядков. 7. НАШЕСТВИЕ ЧЖУРЧЖЭНЕЙ Проведение преобразований, направленных на устранение со­трясавшего страну жесткого кризиса и спасших династию от 223 краха, не смогло, однако, решить острейших проблем внутри– и внешнеполитического характера. По-прежнему, чтобы сохранить мир на границе, приходилось выплачивать дань северным сосе­дям. Кроме того, в 20—30-е гг. XII в. повстанческое движение вновь охватило юг и центр Китая. В восстании в Чжэцзяне в 1120—1122 гг. участвовало более 1 млн человек. Недовольство порядками империи подогревалось проповедью тайной органи­зации «Учение о свете» с элементами манихейских, буддийских и даосских верований. Поводом к выступлению послужил пра­вительственный указ об обложении налогом традиционных про­мыслов, связанных с разработкой в горах мрамора, резьбой по дереву и камню, выращиванием ценных пород деревьев, что приносило местным жителям дополнительный доход. Вождь восставших Фан Ла — состоятельный хозяин и владе­лец участка лаковых деревьев — в своих воззваниях обличал рас­точительность и продажность властей. Но особенно резко он вы­ступил против выплаты дани киданям и тангутам. Повстанцы по­лучали поддержку в деревнях и городах 14 округов Чжэцзяна, Аньхуэя и Цзянси. В 1121г. они овладели Ханчжоу. В длитель­ной упорной борьбе восстание было с трудом подавлено. Одновременно с восстанием в Чжэцзяне в провинциях Хэбэй, Хэнань, Шаньдун, на севере Цзянсу и в Аньхуэе действовали повстанческие армии Сун Цзяна и 36 его соратников. В их рядах сражались крестьяне и арендаторы, рыбаки и матросы, бродяги и мелкие чиновники, монахи и торговцы. Восстание, охватившее столичную провинцию Хэнань, представляло особенную опас­ность для властей. Тайными убежищами повстанцев стали остров­ки, затерявшиеся среди озер и болот. История этого движения, паролем которого было «Все люди — братья», запечатлена не только в фольклоре, но и стала темой популярного романа «Реч­ные заводи» Ши Найаня (XIV в.). Китайское правительство, обеспокоенное народными выступ­лениями и испытывающее огромные финансовые трудности в связи с уплатой дани, начало переговоры с чжурчжэнями. Эти племена, обитавшие на северо-восточной границе Китая, зани­мались скотоводством, охотой и издавна торговали с Китаем, доставляя в обмен на шелк, железо и оружие своих лошадей, ко­жи, соболей, корень женьшеня и речной жемчуг. Но после того как государство киданей Ляо подчинило чжурчжэней, их связи с Китаем затруднились. Разложение первобытно-общинного строя у чжурчжэней привело к длительной внутренней борьбе и воз­никновению протогосударственного образования. Власть захвати­ла племенная аристократия. Ее вождь Агуда в 1115 г. был провоз­глашен императором государства Цзинь (Золотое) (1115—1234). 224 Чжурчжэни начали войну против империи Ляо, к тому време­ни значительно ослабевшей. В 1120 г. сунский двор, увидев в чжурчжэнях союзника в борьбе с киданями, заключил с ними военное соглашение против Ляо. В 1115—1125 гг. чжурчжэни разгромили империю Ляо. Боль­шинство киданей подверглось истреблению. Спасаясь от завоева­телей, отдельные отряды киданей и ранее подвластных им племен ушли на запад, где в районе Иссык-Куля основали государство кара-киданей Западное Ляо (1124—1211). В войне обнаружилась слабость сунского двора и его войск. Воспользовавшись этим, чжурчжэни, одолев киданей, вторглись в северокитайские земли. Весной 1126 г. их конница приблизи­лась к Хуанхэ и стала угрожать Кайфыну. При императорском дворе одержали верх сторонники заклю­чения мира с Цзинь ценой передачи чжурчжэням земель к севе­ру от Хуанхэ. Это вызвало возмущение части горожан и чинов­ников, их поддержали рядовые ремесленники и торговцы, под­мастерья и жители окрестных деревень. На ведущих постах при дворе оказались сторонники отпора чжурчжэням. Против непри­ятеля б^1ли высланы войска. Однако вскоре ситуация измени­лась. Сунский двор приостановил военные приготовления для борьбы с чжурчжэнями и начал переговоры с цзиньскими пол­ководцами. В 1127 г. чжурчжэни вновь подступили к Кайфыну и захватили его. Император отправился в стан противника про­сить мира, но был взят в плен. Чжурчжэни устремились на юг. Продвигаясь по Великому каналу, они сожгли г. Янчжоу. Затем чжурчжэньские конники переправились в лодках на южный берег Янцзы. С захватом Кайфына цзиньская верхушка, учитывая недоста­ток политического опыта управления ханьцами и уязвимость своей военной мощи, решила укрепиться севернее Хуанхэ, а к югу от нее в 1127 г. временно создала зависимое от Цзинь государство во главе с бывшим сунским чиновником. Однако это государствен­ное образование, призванное стать оплотом чжурчжэней при завоевании юга Китая, вскоре рухнуло. В том же году на юге была воссоздана власть дома Сун. После долгих скитаний импера­торский двор с одним из сыновей сунского правителя обосновал­ся в Ханчжоу, ставшем на полтора столетия южной столицей ди­настии (1127—1279). Здесь под защитой мощных потоков Янцзы сунский двор чувствовал себя в относительной безопасности. Но положение в стране не было стабильным. Свидетельством этому стало и вспыхнувшее в 1130—1135 гг. в Хунани и Хубэе восстание во главе с Чжун Сяном. Его более 20 лет готовила даос­ская секта, чье учение — так называемый «новый закон», — осуж­давшее социальное неравенство, пало на благодатную почву. И без 225 8-. 524 того взрывоопасная обстановка, порожденная превышением на­логовой нормы (что выглядело несправедливостью в глазах зем­ледельцев), усугублялась еще и тем, что в связи с вторжением цзиньских войск сунские власти ввели дополнительные поборы. К тому же население стало все больше подвергаться грабежу лю­бителями легкой наживы — дезертирами из регулярной армии. Восставшие, "защищая население, вскоре испытали на себе по­следствия нашествия чжурчжэньских войск. В этой обостренной ситуации, перейдя к крайним мерам, они стали предавать огню провинциальные канцелярии, монастыри и кумирни, дома бога­чей, убивать особо ненавистных им чиновников, купцов и мона­хов. Восстание охватило 21 уезд, а повстанческая армия насчиты­вала свыше 400 тыс. Один из вождей, обличавший порочность сунского законодательства, провозгласил «равенство знатных и простых, уравнение бедных и богатых». Повстанцы создали цар­ство Чу, пытаясь на практике воплотить свои идеалы о справедли­вом общественном устройстве. Они упразднили повинности и по­дати, а все имущество пытались делить поровну. Выступив против чжурчжэней, крестьянские предводители встали на защиту роди­ны. В условиях, когда значительная часть ханьского этноса уже в который раз в китайской истории оказалась в рамках враждебного ему государства, граница двух империй — Цзинь и Сун — еще не была установлена и шло постоянное противоборство двух армий. В Хэнани, Шаньдуне, Шаньси чжурчжэни встретили сильный отпор. Вынужденные отойти сначала на север, они тем не менее продолжали свое продвижение. В 1130—1137 гг. для борьбы с Сунами чжурчжэни создали на территории современных провинций Шаньдун, Хэнань, Шань-си, а также на севере Аньхуэя и Цзинси буферное государство Ци и направили основной удар на главную базу Сун в нижнем течении Янцзы. В это время при южносунском дворе шли долгие споры о судьбах китайских земель, захваченных Цзинь. Падение северосунской столицы, потеря своих исконных земель и, наконец, вынужденное бегство сына Неба от северных варваров воспринимались всеми слоями китайского этноса как националь­ное унижение. В патриотическом антицзиньском порьше слились два потока сопротивления: народные ополчения, созданные еще в XI в. в ходе реформ Ван Аньши, и регулярная сунская армия. Среди ре­шительно настроенных на бескомпромиссную борьбу с чжурчжэ-нями особо выделялся военачальник, уроженец Хэнани Юэ Фэй (1103—1141), прославившийся победами над врагом. Но когда в 1136 г. государство Цзинь завязало отношения с южносунским двором, китайская сторона откликнулась на предложение вступить в пере­говоры. При дворе победила группировка, настаивающая на за- 226 ключении мира с северным противником, что было продиктова­но осознанием реального соотношения сил: империя не могла продолжать ведение военных кампаний, а казна с трудом выдер­живала бремя расходов. В 1135—1136 гг. на пост первого министра назначили сторонни­ка мирных переговоров Цинь Гуя. Сына Неба все более беспокои­ла возможность военного сепаратизма в стране. Военачальники, в том числе Юэ Фэй, которым б^хло велено прекратить военные действия, стали, по мнению двора, проявлять чрезмерное свое­волие и могли в дальнейшем легко выйти из-под контроля двора. Войско Юэ Фэя нанесло чжурчжэням ряд серьезных поражений в Северном Китае. Но вскоре пришел указ, требовавший от Юэ Фэя срочно явиться в столицу, а армию — отвести. В 1141 г., по прибытии полководца в Ханчжоу, его заключили в тюрьму и тайно казнили. В 1142 г. после длительных войн и сложных дипломатических переговоров между государствами был заключен мирный договор. Сунский император признал себя вассалом цзиньского правителя и обязался выплачивать ежегодную дань — 300 тыс. кусков шелка и 300 тыс. слитков серебра. Граница между империями устанавлива­лась по р. Хуайшуй, в междуречье Хуанхэ и Янцзы. Сунский двор признал права чжурчжэней на захваченные ими китайские земли. Подобные же договоры были заключены в 1164—1168 гг. и 1208 г. По оценке некоторых исследователей, неблагоприятные из­менения в расстановке сил между Сун и Цзинь пробили брешь в традиционной внешнеполитической доктрине Китая и сильно из­менили представления китайцев о соседях: Сунская империя те­перь не могла претендовать на признание ее всеобъемлющей Под­небесной и оказалась лишь одним из государств в ряду других, в том числе империи Цзинь. Правда, это не совсем так. Исконное противопоставление Китая всем другим странам с глубокой древ­ности было основано прежде всего на осознании ценности его культуры, в основе своей склонной к компромиссам во имя дос­тижения гармонии и жизни, что в принципе противопоказано конфликтам. Именно в этом был «запас прочности», устойчиво­сти китайской государственности. Иными словами, Китай был велик не своим могуществом, а культурой (что прежде, как пра­вило, совпадало), позволявшей гармонизировать отношения в любых ситуациях. В неблагоприятных условиях как бы приходило «второе дыхание» и изыскивались новые формы общения с парт­нером, позволявшие Китаю не «терять лица». В данном случае дань оформлялась как «ежегодные приношения» подарков (в виде шелка и серебра) агрессивным и заносчивым варварам, что вре­менно разряжало напряженность и давало возможность выживать обеим сторонам. 227 Память о доблестном патриоте, но слабом политике Юэ Фэе продолжала жить в народе. Спустя 60 лет после казни полководца ему посмертно присвоили высокий титул и воздвигнули храм в его честь. Юэ Фэй стал героем народных преданий, песен и теат­ральных представлений Что же касается Цинь Гуя, в сущности, талантливого дипломата и трезвого политика, реально осозна­вавшего превосходство сил противника и обеспечившего Китаю долгие годы мирного процветания, то он в сознании народных масс стал символом продажного сановника. Ортодоксальной ис­ториографией, не знавшей полутонов, Цинь Гуй был заклеймен «изменником» за «позорный» мир с варварами. Реформы XI в и мирное урегулирование взаимоотношений с чжурчжэнями в XII в позволили сунскому Китаю, пусть терри­ториально весьма ограниченному, просуществовать еще свыше столетия Южносунская империя со столицей в великолепном го­роде Ханчжоу стала центром дальневосточной государственнос­ти и культуры. Надолго обезопасив себя от вторжений с севера, Южный Китай развивался быстрыми темпами и превратился в богатое и процветающее государство Блеск его высокой культуры, достигшей своего апогея в пе­риод правления южносунских императоров, отражает едва ли не наивысший расцвет средневекового китайского государства. Од­нако над южносунским Китаем с XIII в. вновь стали сгущаться тучи. Нависла очередная опасность с Севера. На сей раз угрожали монголы, сравнительно легко разгромившие чжурчжэней и уст­ремившие свой взор на богатый и процветающий Южный Китай. В противостоянии монголам прошел едва ли не весь XIII век, завершившийся крушением южносунской империи и воцарени­ем в стране новой династии Юань, основанной монгольскими завоевателями. ГЛАВА VIII КИТАЙ В ЭПОХУ ПРАВЛЕНИЯ ДИНАСТИИ ЮАНЬ (1271-1368) 1. ЗАВОЕВАНИЕ КИТАЯ МОНГОЛАМИ В XII в. на территории современного Китая сосуществовали четыре государства, на севере — чжурчжэньская империя Цзинь, на северо-западе — тангутское государство Западное Ся, на юге — Южносунская империя и государственное образование Наньчжао (Дали) в Юньнани. Эта расстановка сил стала итогом иноземных вторжений ко­чевых племен, обосновавшихся на китайских землях. Единого Китая уже не было Более того, когда в начале XIII в. над страной нависла опасность монгольского завоевания, каждое из государств оказалось крайне ослабленным внутренними неурядицами и было не в состоянии отстоять свою независимость У северных границ Китая племена, состоявшие из татар, тай-чжиутов, кереитов, найманов, меркитов, известные в дальней­шем как монголы, появились в начале XIII в Еще в середине XII столетия они кочевали на территории современной МНР, в верх­нем течении р Хэйлунцзян и в степях, окружающих озеро Байкал. Природные условия мест обитания монголов обусловили за­нятие кочевым скотоводством, выделившимся из первобытного комплекса земледельческо-скотоводческо-охотничьего хозяйства. В поисках пастбищ, богатых травой и водой, пригодных для вы­паса крупного и мелкого рогатого скота, а также лошадей, мон­гольские Племена кочевали по бескрайним просторам Великой степи. Домашние животные снабжали кочевников продуктами питания. Из шерсти выделывался войлок — строительный мате­риал для юрт, из кожи изготовлялись обувь и предметы домаш­него обихода. Ремесленная продукция шла на внутреннее потреб­ление, в то время как скот обменивался на необходимые кочев­никам продукты земледелия и городского ремесла оседлых соседей. Значение этой торговли было тем более весомым, чем более мно­гоотраслевым становилось кочевое скотоводство. Развитие мон­гольского общества во многом стимулировалось связями с Кита­ем. Так, именно оттуда в монгольские степи проникали изделия из железа Опыт кузнечных дел мастеров Китая, примененный монголами для изготовления оружия, был применен ими в борь­бе за пастбища и рабов 229 Центральной фигурой монгольского общества были лично сво­бодные араты. В условиях экстенсивного кочевого скотоводства эти рядовые кочевники пасли скот, занимались стрижкой овец, изготовляли традиционные ковры, необходимые в каждой юрте. В их хозяйстве порой использовался труд обращенных в рабство военнопленных. В кочевом обществе монголов со временем произошла значи­тельная трансформация. Первоначально свято соблюдались тра­диции родовой общины. Так, например, во время постоянного кочевья все население рода на стоянках располагалось по кругу вокруг юрты родового старейшины, составляя тем самым свое­образный лагерь-курень. Именно эта традиция пространственной организации социума помогала выжить в трудных, порой опас­ных для жизни степных условиях, когда сообщество кочевников было еще недостаточно развито и нуждалось в постоянном со­трудничестве всех его членов. Начиная же с конца XII в. с ростом имущественного неравенства монголы стали кочевать аилами, т.е. небольшими семейными группами, связанными узами кровного родства. С разложением рода в ходе длительной борьбы за власть складывались первые племенные союзы, во главе которых стоя­ли наследственные правители, выражавшие волю племенной зна­ти — нойонов, людей «белой кости». Среди глав родов особенно возвысился Есугэй-батур (из рода Борджигин), кочевавший в степных просторах к востоку и северу от Улан-Батора и ставший вождем-каганом мощного рода — пле­менного объединения. Преемником Есугэй-батура стал его сын Темучин. Унаследовав воинственный характер отца, он постепенно подчинил себе земли на Западе — до Алтайского хребта и на Востоке — до верховья Хэйлунцзяна, объединив почти всю тер­риторию современной Монголии. В 1203 г. ему удалось одержать верх над своими политическими соперниками — ханом Джаму-ху, а затем и над Ван-ханом. В 1206 г. на съезде нойонов — курултае — Темучин был про­возглашен всемонгольским повелителем под именем Чингис-хана (ок. 1155—1227). Он назвал свое государство монгольским и сразу же начал завоевательные походы. Была принята так называемая Яса Чингис-хана, узаконившая захватнические войны как образ жизни монголов. В этом ставшем повседневным для них занятии центральная роль отводилась конному войску, закаленному по­стоянной кочевой жизнью. Ярко выраженный военный образ жизни монголов породил своеобразный институт нукерства — вооруженных дружинников на службе нойонов, комплектовавшихся по преимуществу из ро-доплеменной знати. Из этих родовых дружин создавались воору- 230 женные силы монголов, скрепленные кровными родовыми свя­зями и возглавляемые испытанными в долгих изнурительных по­ходах руководителями. Кроме того, покоренные народы нередко вливались в войска, усиливая мощь монгольской армии. Захватнические войны начались с нашествия монголов в 1209 г. на государство Западное Ся. Тангуты были вынуждены не только признать себя вассалами Чингис-хана, но и выступить на стороне монголов в борьбе против чжурчжэньской империи Цзинь. В этих условиях на сторону Чингис-хана перешло и южносунское правительство: пытаясь воспользоваться ситуацией, оно прекратило выплачивать дань чжурчжэням и заключило со­глашение с Чингис-ханом. Между тем монголы стали активно устанавливать свою власть над Северным Китаем. В 1210 г. они вторглись в пределы государства Цзинь (в пров. Шаньси). В конце XII — начале XIII в. в империи Цзинь произошли большие изменения. Часть чжурчжэней стала вести оседлый об­раз жизни и заниматься земледелием. Процесс размежевания в чжурчжэньском этносе резко обострил противоречия внутри него. Утрата монолитного единства и прежней боеспособности стала одной из причин поражения чжурчжэней в войне с монголами. В 1215 г. Чингис-хан после длительной осады овладел Пекином. Его полководцы повели свои войска в Шаньдун. Затем часть войск двинулась на северо-восток в направлении Кореи. Но глав­ные силы монгольского войска вернулись на родину, откуда в 1218 г. начали поход на Запад. В 1218 г., овладев прежними зем­лями Западного Ляо, монголы вышли к границам Хорезмского государства в Средней Азии. В 1217 г. Чингис-хан снова напал на Западное Ся, а затем восемь лет спустя начал решающее наступление на тангутов, учинив им кровавый погром. Завоевание монголами Западного Ся закончилось в 1227 г. Тангутов вырезали почти поголовно. В их уничтожении участвовал сам Чингис-хан. Возвращаясь домой из этого похода, Чингис-хан умер. Монгольское государство вре­менно возглавил его младший сын Тулуй. В 1229 г. великим ханом был провозглашен третий сын Чин-гис-хана Угэдэй. Столицей империи стал Каракорум (к юго-за­паду от современного Улан-Батора). Затем монгольская конница направилась к югу от Великой китайской стены, захватывая земли, оставшиеся под властью чжурчжэней. Именно в это трудное для государствав Цзинь вре­мя Угэдэй заключил античжурчжэньский военный союз с южно-сунским императором, посулив ему земли Хэнани. Идя на этот союз, китайское правительство рассчитывало с помощью монго­лов разгромить давних врагов — чжурчжэней и вернуть захва- 231 ченные ими земли. Однако этим надеждам не суждено было сбыться. Война в Северном Китае продолжалась до 1234 г. и закончи­лась полным разгромом чжурчжэньского царства. Страна была страшно опустошена. Едва закончив войну с чжурчжэнями, мон­гольские ханы развязали военные действия против южных Су-нов, расторгнув договор с ними. Началась ожесточенная война, длившаяся около столетия. Когда монгольские войска в 1235 г. вторглись в пределы Сунской империи, они встретили ожесто­ченный отпор населения. Осажденные города упорно защища­лись. В 1251 г. было решено послать в Китай большое войско во главе с Хубилаем. В одном из походов участвовал великий хан Мункэ, который погиб в Сычуани. Начиная с 1257 г. монголы наступали на Южносунскую им­перию с разных сторон, особенно после того, как их войска про­шли к фаницам Дайвьета и подчинили себе Тибет и государст­во Наньчжао. Однако занять южнокитайскую столицу Ханчжоу монголам удалось лишь в 1276 г. Но и после этого отряды ки­тайских добровольцев продолжали сражаться. Ожесточенное со­противление захватчикам оказывала, в частности, армия во главе с крупным сановником Вэнь Тяньсяном (1236—1282). После длительной обороны в Цзянси в 1276 г. Вэнь Тяньсян потерпел поражение и попал в плен. Службе Хубилаю он пред­почел смертную казнь. Патриотические стихи и песни, создан­ные им в заключении, получили широкую известность. В 1280 г. в боях на море монголы разгромили остатки китайских войск. 2. ПОД ВЛАСТЬЮ МОНГОЛЬСКОЙ ИМПЕРИИ Несмотря на долгое и стойкое сопротивление, впервые в своей истории весь Китай оказался под властью иноземных завоевате­лей. Более того, он вошел в состав гигантской Монгольской им­перии, охватившей сопредельные с Китаем территории и прос­тиравшейся вплоть до Передней Азии и приднепровских степей. Претендуя на универсальный и даже вселенский характер своей державы, монгольские правители дали ей китайское название Юань, означавшее «первоначальное творение мира». Порвав со своим кочевым прошлым, монголы перенесли свою столицу из Каракорума в Пекин. Перед новым правительством встала сложная задача утвердить­ся на троне в стране чуждой монголам древней культуры, веками созидающей опыт государственного строительства в условиях зем­ледельческой цивилизации. Монголы, завоевавшие великого соседа огнем и мечом, обре­ли тяжелое наследство. Бывшая Срединная империя, и особенно 232 ее северная часть, переживала глубокий упадок, вызванный губи­тельными последствиями нашествия кочевников. Само развитие некогда процветавшего Китая было повернуто вспять. Согласно данным источников того времени, в середине 30-х годов XIII в. народонаселение на севере сократилось более чем в Ю раз по сравнению с началом века. Даже к концу монгольского нашествия население юга по численности в четыре с лишним раза превосходило северян. Экономика страны пришла в упадок. Запустели поля и обез­людели города. Широкое распространение получил рабский труд. В этих условиях перед правящими кругами Юаньской империи с неизбежностью встал вопрос о стратегии отношений с поко­ренным китайским этносом. Разрыв культурных традиций был так велик, что первым есте­ственным побуждением шаманистов-монголов было превратить непонятный им мир оседлой цивилизации в огромное пастбище для скота. Однако волею судьбы ввергнутые в притягательное культурное поле побежденных победители вскоре предпочли от­казаться от первоначальных планов едва ли не поголовного ис­требления населения завоеванной территории. Советник Чингис­хана, киданин по происхождению, Елюй Чуцай, а затем и китай­ские помощники Хубилая убедили императоров династии Юань в том, что традиционные китайские методы управления поддан­ными способны дать значительные выгоды ханскому двору. И за­воеватели стали заинтересованно познавать все известные в Ки­тае способы упорядочения отношений с различными категориями населения. Однако монгольской элите пришлось долго учиться. На поли­тический климат Юаньской империи оказывали влияние все более обнаруживающие себя две ведущие тенденции. Стремлению усво­ить жизненно необходимый опыт китайских политиков препятст­вовало недоверие к своим подданным, чей образ жизни и духов­ные ценности были изначально непонятны монголам. Все их усилия были направлены на то, чтобы не раствориться в массе китайцев, и главной доминантой политики юаньских правителей стал курс на утверждение привилегий монгольского этноса. Юаньское законодательство делило всех подданных на четыре категории по этническому и религиозному принципам. Первую группу составляли монголы, в ведении которых сосре­доточилось руководство практически всем административным ап­паратом и командование войсками. Монгольская верхушка бук­вально распоряжалась жизнью и смертью всего населения. К мон­голам примыкали так называемые «сэму жэнь» — «люди разных рас» — иностранцы, составляющие вторую категорию. В ходе своих 233 завоеваний монголы вступали в добровольный или насильствен­ный контакт с различными народами мира. Они достаточно тер­пимо относились ко всем вероисповеданиям и были открыты са­мым разным внешним влияниям. Обращение к выходцам из раз­ных стран, по всей видимости, позволяло новым правителям легче держать в узде многочисленных ханьцев, следуя принципу «раз­деляй и властвуй». Именно в монгольский период в Китае брали на службу выходцев из Средней Азии, Персии и даже европейцев. Достаточно упомянуть, что в Пекине поселилось 5 тыс. хрис­тиан-европейцев. В 1294 г. при юаньском дворе до конца своей жизни находился посол папы монах Джованни Монте Корвино, а в 1318—1328 гг. в Китае жил итальянский путешественник-миссио­нер Одарико ди Парденоне (1286—1331). Особенно известен был венецианский купец Марко Поло (ок. 1254—1324). Он прибыл на Дальний Восток с торговыми целями и долгое время состоял в высокой должности при Хубилае. Китайская политическая элита была отстранена от кормила правления. Так, финансами ведал узбек Ахмед, военачальниками служили Наспер ад-дал и Масар-гия. Хотя по сравнению с монголами иностранцы занимали более низкое положение в социальной структуре общества, они так же, как и представители господствующего этноса, пользовались осо­бым покровительством властей и имели свои собственные суды. Третью категорию составляли китайцы-северяне, а также ас­симилированные кидане, чжурчжэни, корейцы и т.д. Низший, четвертый, разряд свободного населения составля­ли жители Юга Китая (нань жэнь). Исконное население Срединной империи подвергалось все­возможным огрничениям. Людям б^хло запрещено появляться на улицах города ночью, устраивать какие бы то ни было сборища, изучать иностранные языки, обучаться военному искусству. Вме­сте с тем сам факт деления единого ханьского этноса па северян и южан преследовал цель вбить клин между ними и тем самым укрепить свою власть захватчиков. Озабоченные прежде всего упорядочением отношений с ки­тайским большинством, монголы взяли на вооружение китайс­кую модель развития общества, в частности традиционные пред­ставления о сущности власти императора как носителя в едином лице всех функций управления: политических, административ­ных, правовых. Созданная в этой связи специальная фуппа ведомств состоя­ла из 15 учреждений, обслуживающих потребности императорс­кого двора и столицы. Главным управленческим органом монголов стал традицион­ный императорский совет — кабинет министров с шестью ве­домствами при нем, восходящими еще к суйскому времени. Мощ- 234 85 Империя Юань ным средством борьбы с центробежными тенденциями в стране стал цензорат, исконно использовавшийся в Китае для надзора за чиновниками. Но основой могущества монголов оставалось их преимущество в военной области: они обеспечили себе ведущие позиции в уп­равлении военными делами (Шумиюань) и в главном военном ведомстве вооружений. 235 Вопреки бытующему мнению о высокой степени централиза­ции Юаньской империи функции правительственной админист­рации, администрации уделов и других территорий распростра­нялись в основном на столичную провинцию. Чтобы восполнить отсутствие администрации низшего уровня за пределами юаньс-кого дома, там создавали центры управлений, куда посылали чиновников из центра, наделенных огромными полномочиями. Хотя правительство и провозгласило свою власть над местн^тми структурами, полного административно-политического контро­ля ему достичь не удалось. Под управлением центрального правительства, по существу, находилась лишь столица — г. Даду (совр. Пекин) и прим^ткавшие к столичной области северо-восточные пределы Юаньской дер­жавы. Остальная территория б^зла поделена на восемь провинций. Постепенное приобщение монгольской элиты к китайской культуре проявилось в восстановлении традиционного китайско­го института экзаменов, тесно связанного с функционировани­ем административного аппарата и системой образования. Эти ком­поненты традиционно обеспечивали кадрами все органы госу­дарственного управления и определяли культуру и образ жизни ханьского этноса. Показательно, что еще в 1237 г., до установле­ния династии Юань, при Угэдэе по совету Елюй Чуцая б^зла предпринята поп^ттка возродить экзаменационную систему. Лю­бопытно, что в испытаниях предусматривалось участие даже кон­фуцианцев, взятых в плен и ставших рабами, причем их хозяева наказывались смертной казнью, если они прятали рабов и не посылали их на экзамены. По мере стабилизации и упрочения власти монгольских ханов над Китаем и возникновения в данной связи потребности в но­вых сферах управления и административном аппарате начинает­ся процесс их частичного восстановления. Однако характер общения носителей двух культур складывал­ся не всегда гладко. Здесь существовало несколько аспектов. Осо­бенно сложными были отношения монгольских властей с китай­скими книжниками на юге, получившими традиционное обра­зование и ученое звание еще в сунское время. Воцарение династии Юань ознаменовалось отменой института экзаменов, и потому бюрократическая машина, созданная монголами до завоевания южносунского Китая, оказалась заполненной китайцами-северя­нами и представителями других народностей. В этих условиях южане-книжники, отстраненные от службы, были востребованы главным образом в системе образования. Пытаясь привлечь на свою сторону китайских интеллектуалов и погасить среди них антимонгольские настроения, юаньские 236 власти в 1291 г. издают указ об учреждении публичных школ и академий (шуюань), определявший принципы набора их персо­нала и его продвижения по служебной лестнице. Академии, представлявшие собой учебные заведения более вы­сокого уровня и менее зависимые от властей, сохранили при монгольской династии свои позиции. Академия выполняла роль собирателя и хранителя книг, а нередко и их издателя. Эти учеб­ные заведения стали пристанищем для многих южносунских уче­ных, находивших здесь применение своим знаниям и не желав­ших находиться на службе у юаньского двора. С другой стороны, всякое продвижение монгольских правите­лей по пути приобщения к китайской культуре встречало про­тиводействие в самой монгольской среде. Во время правления Хубилая — последнего великого хана и первого императора ди­настии Юань — вопрос о введении экзаменационной системы как средства отбора чиновников и стимула для приобретения зна­ния вставал несколько раз. Но попытки ввести новую систему отбора чиновников через экзамены вызывали недовольство и со­противление монгольской знати, опасавшейся отхода от племен­ных порядков. Насколько сильным было это противодействие, свидетельствует тот факт, что обнародованное в 1291 г. при Ху-билае постановление, разрешавшее китайцам занимать любую должность ниже губернатора провинции, при его преемниках не быдо проведено в жизнь. Преодолеть препятствия на пути восстановления экзаменаци­онной системы, и в том числе сломить сопротивление монгольс­кой знати, удалось только Жэнь-цзуну (1312—1320), привержен­цу конфуцианства, издавшему в 1313 г. указ об экзаменах. Начи­ная с 1315 г. экзамены проводились регулярно каждые три года вплоть до конца правления династии Юань. Для монголов и иностранцев предусматривалась иная програм­ма, чем для китайцев. Это объяснялось не только дискриминаци­ей последних, но и худшей подготовкой первых. Монголы с трудом привыкали к непривычной для них культурной среде и полити­ческим традициям. В то же время многие из бывших степных ко­чевников становились по-китайски образованными людьми и могли соперничать, пусть на льготных условиях, с утонченными китайскими книжниками. Кроме общих экзаменов, связанных с изучением и толкова­нием конфуцианских канонов, были введены и некоторые спе­циальные экзамены. Так, много внимания уделялось экзаменам по медицине. Постоянные войны вызвали повышенную потреб­ность во врачебном уходе, и потому монголы стремились исполь­зовать древнюю китайскую медицину на собственное благо. 237 В политике монгольских правителей в области государствен­ного строительства и образования, и в частности в отношении к китайскому институту экзаменов, особенно ярко отразилось противостояние китайского и монгольского начал, укладов жиз­ни двух этносов, культуры земледельцев и кочевников, фактичес­ки не прекращавшееся в течение всего юаньского периода. В ус­ловиях первоначального поражения китайской культуры все более обнаруживалась тенденция к заметному восстановлению и даже торжеству ее позиций. Показательно, в частности, и учреждение монгольских школ по китайскому образцу и обучение в них монгольской молодежи на китайских классических книгах, хотя и в переводе на монгольский язык. Другой очень важной стороной благотворного влияния ки­тайской культуры было историописание. Пытаясь представить себя в качестве законных правителей — наследников предшествующих китайских династий, монголы мно­го внимания уделяли составлению официальных династийных ис­торий. Так, при их покровительстве после нескольких лет подго­товительных работ всего за три года были составлены истории династий Ляо (907—1125), Цзинь (1115—1234) и Сун (960—1279). Таким образом завоеватели стремились учесть настроение корен­ного населения и особенно его культурные традиции и тем са­мым способствовать политической консолидации своей власти- Значительным шагом в этом направлении стало создание еще в начале 60-х гг. XII в. историографического комитета Гошиюаня, призванного хранить и составлять исторические записи и докумен­ты. Так была восстановлена традиция, уходящая в период Хань. Впоследствии Гошиюань была объединена с конфуцианской ака­демией Ханьлинь в целях написания не только вышеназванных китайских историй, но и для составления хроник правления мон­гольских императоров на монгольском и китайском языках. Историографическая работа над династийными историями ста­ла сферой идеологической борьбы. Одним из главных вопросов дискуссии был вопрос о легитимности некитайских династий Ляо и Цзинь, а это означало, что ставилась под сомнение и законность существующей монгольской династии. Подводя итог культурным заимствованиям монгольской эли­ты, можно сказать, что их политика, особенно в области образо­вания, явилась своего рода компромиссом, уступкой высшим слоям покоренного этноса со стороны монгольской правящей прослойки, вынужденной пойти на это вследствие потребности страны в чиновниках (как монгольских, так и китайских), из-за ослабления монгольской власти над Китаем и определенной ки-таизации монгольского двора и знати. Побежденный этнос как 238 носитель древнего культурного субстрата и укорененной полити­ческой традиции постепенно одержал победу над формами тра­диционных институтов, привнесенных монголами. В связи с осознанным курсом на разделение подданных на раз­личные слои строилась и социально-экономическая политика го­сударства, и прежде всего в аграрной области. В условиях дезорганизации экономики страны монгольские правители совершили поворот к упорядочению управления под­властными территориями. Взамен бессистемных хищнических поборов они перешли к фиксированию налогообложения: было создано налоговое управление в провинциях, проводились пере­писи населения. Монгольская знать распоряжалась землями в Северном и Цент­ральном Китае. Значительную часть финансовых поступлений монгольские правители получали с удельных владений. Новые хозяева раздавали пахотные поля, угодья, целые селения мон­гольской знати иностранцам и китайцам, поступавшим к ним на службу, буддийским монастырям. Был восстановлен институт должностных земель, кормивших привилегированную часть об­щества из числа образованной элиты. На юге Юаньской империи большинство земель осталось у китайских владельцев с правом купли-продажи и передачи по наследству. На Юге налоги были более тяжелы, чем на Севере. Политика завоевателей способствовала разорению слабых хо­зяйств и захвату земли и крестьян монастырями и влиятельными семьями. В ходе покорения Китая монголами исконное население ока­залось на положении невольников, чей труд в сельском и до­машнем хозяйстве, в ремесленных мастерских фактически был рабским. Немногим легче оказалась и доля арендаторов частных земель — дянъху и кэху, страдавших от нефиксированных налогов. Они отдавали большую часть урожая хозяевам земли — монголь­ским и китайским чиновникам, и буддийским монастырям. Тяжелыми поборами облагались цеховые ремесленники. Не­редко их вынуждали дополнительно отдавать часть товара, бес­платно работать на гарнизон. Купцы и их организации также облагались тяжелой податью и платили многочисленные пошлины. Китайским торговцам для перевозки товара требовалось специальное разрешение. Финансовая политика монгольских властей ухудшила положе­ние всех слоев населения. Резко обострились отношения и с ки­тайской элитой общества. Китайцы, служившие Хубилаю, недо­вольные его правлением, поднимали мятежи. В 1282 г. в отсутствие 239 хана в столице был убит всесильный Ахмед. Иностранцы посте­пенно стали покидать страну. Правители династии Юань — преемники Хубилая — б^гли вы­нуждены со временем пойти на сотрудничество с господствующим классом Китая и заполнить учреждения чиновниками из ханьцев. Хубилай, продолжая войны с южными китайцами, бросил свои силы на восток. В 1274 г., а затем в 1281 г. он снарядил воен­но-морские экспедиции для покорения Японии. Но корабли его флотилии погибли от бури, так и не достигнув японских остро­вов. Затем завоевательные устремления юаньского императора обратились на юг. Еще в 50-х гг. XIII в. войска Хубилая вторглись в Дайвьет, где встретили решительный отпор. В 80-х гг. хан вновь предпринял попытки завоевать страну, но там началась ожесто­ченная партизанская война. Китайский флот, посланный монго­лами на юг для завоевания портов, был потоплен в дельте Крас­ной реки. Монгольские военачальники увели остатки своих войск на север. В 1289 г. дипломатические отношения двух стран были восстановлены. Преемники Хубилая, правившие в Пекине, некоторое время еще продолжали активную внешнюю политику. В 90-х гг. XIII в. ими б^1ла предпринята военно-морская экспедиция на о. Ява. С ослаблением военной мощи империи юаньские императоры от­казались от завоеваний. 3. СВЕРЖЕНИЕ МОНГОЛЬСКОГО ИГА К середине XIV в. империя Юань пришла в полный упадок. Политика властей разрушительно действовала на жизнь города и деревни Северного Китая. К тому же разразившиеся стихийные бедствия — разливы рек, изменение русла Хуанхэ, затопление обширных равнин — сокращали посевные площади и вели к ра­зорению земледельцев. Городские рынки опустели, мастерские и лавки ремесленников закрылись. Казна компенсировала сокращение натуральных поступлений выпусками новых бумажных денег, что в свою очередь вело к банкротству ремесленников, торговых компаний и ростовщиков. Обстановка в стране чрезвычайно накалилась. Юаньские влас­ти, опасаясь массового взрыва, запретили народу хранить ору­жие. При дворе был даже выработан проект истребления боль­шой части китайцев — обладателей пяти наиболее распростра­ненных в стране фамилий. В 30-х гг. XIV в. крестьяне повсеместно брались за оружие. Их поддерживали горожане и народности Юга. В песнях, популярных 240 рассказах бродячих сказителей воспевались непобедимые герои, храбрые полководцы, отважные силачи и справедливые мужи прошлого. На эти темы разыгрывались театральные представле­ния. Именно тогда появился роман «Троецарствие», воспевавший славное прошлое китайского этноса, и прежде всего воинскую доблесть, необычайное мастерство древних китайских военачаль­ников. Ученые-астрологи сообщали о зловещих небесных знаме­ниях, а гадатели прорицали конец власти иноземцев. Среди тайных религиозных учений разных толков и направле­ний особо популярной б^1ла мессианская идея о пришествии «Буд­ды будущего» — Майтрейи (Милэфо) — и начале новой счаст­ливой эры, а также учение о свете манихейского толка. Тайное буддийское «Общество Белого лотоса» призывало к борьбе с зах­ватчиками и формировало «красные войска» (красный цвет — символ Майтрейи). В 1351 г., когда на строительство дамб на Хуанхэ власти согна­ли тысячи крестьян, восстание приняло массовый характер. К нему присоединились земледельцы, солевары, жители городов, мелкий торговый люд, представители низов господствующего класса. Движение было направлено на свержение чужеземного ига и власти династии Юань. «Общество Белого лотоса» выдвинуло идею воссоздания ки­тайского государства и восстановления власти династии Сун. Один из руководителей восставших Хань Шаньтун, будучи объявлен потомком некогда царствовавшего дома, был провозглашен сун-ским императором. Руководство военными действиями принял на себя один из вождей тайного братства Лю Футун. Предводите­ли восстания обличали монгольских правителей, утверждая, что у власти в стране стоят «подлость и лесть», что «воры стали чи­новниками, а чиновники — ворами». Восстание «красных войск» охватило почти весь север страны. Повстанцы заняли Кайфын, Датун и другие крупные города, достигли Великой китайской стены, приблизились к столице. Правительственные же войска терпели поражение. В 1351 г. восстания охватили и центральные районы Китая, где также проповедовалось пришествие Майтрейи. В этом экономи­чески развитом районе страны заметную роль в движении наряду с крестьянами играли и горожане. Повстанцы действовали про­тив юаньских властей и крупных местных землевладельцев, со­вершали успешные походы по долине Янцзы в провинциях Чжэц-зян, Цзянси и Хубэй. В Анъхуэе восставших возглавил Го Цзясин. В 1355г. после смерти Го Цзясина командование войском принял на себя Чжу Юаньчжан — сын крестьянина, в прошлом бродя­чий монах. 241 Повстанцы этой провинции были связаны с движением «крас­ных войск» и признавали претендента на сунский престол Мон­гольская знать создавала военные отряды, назначала на высокие посты представителей китайской знати, посылала против вос­ставших отбопные импеоатооские войска Отряды «красных войск» понесли серьезные потери. В 1363 г. главные силы Лю Футуна под­верглись разгрому, а сам он был убит. Часть отрядов «красных войск» отошла через Шэньси в Сычуань, часть присоединилась к Чжу Юаньчжану. Антимонгольское движение в Центральном Китае продолжа­ло крепнуть. Чжу Юаньчжан обосновался в Нанкине. Поскольку китайские чиновники в этом крае не подцержали власти Юаней (как то было на Севере), он многих из них назначил советниками. Одержав победу над соперниками, Чжу Юаньчжан отправил войско на север и в 1368 г. занял Пекин Последний из правящих в Китае потомков Чингис-хана бежал на север. Чжу Юаньчжан, провозглашенный в Нанкине императором новой династии Мин, еще около 20 лет отвоевывал территории страны. Глава IX КИТАЙ В ЭПОХУ ПРАВЛЕНИЯ МИНСКОЙ ДИНАСТИИ (1368-1644) 1. ДИНАСТИЯ МИН: ГОСУДАРСТВО И ОБЩЕСТВО Правление династии, основанной Чжу Юаньчжаном, б^хло отмечено явным стремлением восстановить ряд принципов, ха­рактерных для танского периода, однако наряду с этим в поли­тике Чжу Юаньчжана явно прослеживается влияние и юаньских образцов. Разумеется, то характерное, что было присуще Китаю на протяжении почти трехсот лет правления минской династии, было связано с деятельностью такой яркой и противоречивой личности, которой являлся сам ее основатель. Чжу Юаньчжан, несмотря на свое простое происхождение, был достаточно образованным человеком, сведущим в китайской ис­торической и философской традициях. Он хорошо знал деяния предыдущих правителей Китая, уже будучи императором, много времени посвящал изучению классических па­мятников философской и обществен­но-политической мысли. В частности, им были составлены комментарии к наиболее сложному из них — тракта­ту «Даодэ цзин». Свои представления об идеальном общественном устрой­стве он черпал, что вполне естествен­но, также в китайской традиции Его идеи основывались на представлении о необходимости могущественной им­ ператорской власти, опирающейся на общины, освобожденные от гнета имущественного неравенства. Став, Чжу Юаньчжан (основатель династии Мин) возможно, одним из наиболее силь­ных правителей в истории Китая, Чжу Юаньчжан предпринял не­безуспешную попытку реализовать эти планы. Таким образом, в его правлении отчетливо различимы мотивы, характерные для по­литики большинства китайских династий на исходном этапе их утверждения, однако в деятельности основателя минской динас­тии они проявились с особой силой. 243 Характерной чертой правления Чжу Юаньчжана, отличавшей его от предыдущих царствований, было недоверие, которое пра­витель испытывал в отношении чиновничества, считая его склон­ным к коррупции и неспособным донести до народа, о благе которого радеет правитель, истинную волю императора. Воссоз­дав трехступенчатую экзаменационную систему (1382), просуще­ствовавшую в Китае до начала XX в. и ставшую во многом образ­цом для подражания при создании бюрократических структур в абсолютистской Европе, Чжу Юаньчжан оставался истинным дес­потом, обрушившим гонения на окружавших его сановников. Ему всюду мерещились заговорщики, готовившие свержение импера­тора. В одном из законоустановлений, обращенных к народу, он писал: «В прежние времена сановники б^хли в состоянии идти одним путем с государем <…> Нынешние же не таковы. Они за­туманивают государев разум, вызывают гнев государя. Группи­ровки с коварными замыслами действуют беспрестанно, возни­кая одна за другой». Одновременно он обрушивался и на мелкое чиновничество: «Коварные мелкие чиновники нарушают законы с помощью крючкотворства». Масштабы репрессий во времена Чжу Юаньчжана были бес­прецедентными в китайской истории — пострадало, по всей ви­димости, не менее 40 тыс. человек, среди которых находились бывшие сподвижники императора, соратники, с помощью ко­торых ему удалось прийти к власти и которых он опасался преж­де всего. Это отношение к собственному чиновничеству стало доминантой политики всех минских императоров, стремившихся найти ему некий социальный противовес. Истинную опору императорской власти Чжу Юаньчжан ви­дел в системе общин, объединяющих наделенное землей кресть­янство. В результате мер, предпринятых в период правления Чжу Юаньчжана, была во многом воссоздана надельная система, хотя об этом не объявили официально. По сути дела, это была глубо­кая земельная реформа, осуществленная в ходе упорядочения структур, связанных с налогообложением. Новая политика поко­илась на двух комплексах мер: установлении государственного контроля над земельными ресурсами и использовании людского потенциала империи. В условиях, сложившихся после заверше­ния освободительной войны, новому императору удалось срав­нительно легко создать обширный сектор государственных земель, считавшихся казенными в период правления сунской и юаньс-кой династий. Государственный фонд пополнили также владения приверженцев юаньской династии и тех, кого Чжу Юаньчжан подверг репрессиям. В ходе осуществления этих мер в бассейне Янцзы и в северных провинциях Китая были, в сущности, лик- 244 видированы арендные отношения, и основной фигурой в дерев­не стал самостоятельный крестьянин-землевладелец. Минское государство стремилось утвердить себя в качестве верховного собственника земли и подданных, что проявилось в ходе осуществления мер, направленных на учет земли и поддан-н^1х. Уже на следующий год после основания династии б^]л из­дан императорский указ, повелевавший всем подданным зареги­стрироваться при составлении нов^1х подушн^1х реестров. В 1370 г. была проведена первая перепись населения, имевшая целью не только учесть всех подданных, но и определить размеры имуще­ства каждого двора. Анкеты, в котор^1х содержались эти сведе­ния, отсылались в центральное ведомство налогов, а копии ос­тавались у главы домохозяйства и в местных административных органах. В зависимости от имущественного положения дворы об­лагались земельным налогом и трудовыми повинностями так, что их размер зависел от количества земли, работников и имущества в отдельном хозяйстве. В 1381 г. в эту систему б^зли внесены изменения, позволив­шие упорядочить процедуру сбора налогов и отбывания повин­ностей. Эта система в своих основн^1х чертах сохранилась вплоть до конца императорского периода в истории Китая. Она осно-в^твалась на объединении дворов в группа:, связанные круговой порукой в выполнении в срок и полностью государственных налоговых и повинностных обязательств. В соответствии с новы­ми принципами кажд^1е 10 дворов объединялись в цзя, а каж­дые 10 цзя составляли ли. В создании этой система: Чжу Юаньчжану явно не принадле­жало первенство, достаточно вспомнить аналогичные попытки, предпринимавшиеся в сунский период. Однако для первого им­ператора минской династии система лицзя являлась не просто удобным средством организации сбора поземельного налога и отправления государственных повинностей, но и основой гармо­нического социального порядка, достижения единения власти и народа. Эти идеи были разработаны им в специальном трактате, озаглавленном «Великое предостережение». Он состоял из опи­сания многочисленных случаев служебных преступлений, совер­шенных чиновниками, и был снабжен нравоучительными ком­ментариями императора. В этом трактате ярко проявилась при­верженность Чжу Юаньчжана китайской традиции, стремление утвердить в империи «просвещенную деспотию». В соответствии с повелением государя текст этого произведе­ния должен был храниться в каждом доме, а в случае его отсут­ствия в семье последняя подлежала наказанию по закону. Таким образом, в минской державе этот трактат должен был стать сред­ством массовой индокринации подданных. Чтобы быть понятным 245 простому народу, правитель составил этот документ на языке, близком к разговорному. Даже незнание иероглифов не освобож­дало людей от изучения «Великого предостережения», посколь­ку деревенские старейшины б^хли обязаны читать его вслух одно­сельчанам, сопровождая своими комментариями. В связи с упрочением статуса общины первый минский пра­витель особые надежды возлагал на институт деревенских ста­рейшин. Их надлежало набирать из числа лиц, достигших 50 лет и известных своим безупречным в нравственном отношении по­ведением. Старейшины должны были сообщать верховному пра­вителю обо всех случаях предосудительного поведения старост лицзя и местного чиновничества, которому под страхом смерти запрещалось появляться в деревнях для сбора налогов. Если институт деревенских старейшин как основа саморегу­лирования в общине социальных отношений после смерти Чжу Юаньчжана постепенно пришел в упадок, то система круговой поруки укоренилась в качестве удобного для властей средства сбора налогов и отправления повинностей. Сведения об экономичес­ком положении отдельных дворов собирались на основе их при­надлежности к определенной ли, а затем включались в данные, характеризовавшие положение в волости (сян), если речь шла о сельском округе, и в квартале (фан), если обследование прово­дилось в городе. Составленные таким образом реестровые книги полагалось обернуть в желтую бумагу, в связи с чем они получи­ли название «желтых реестров». Их данные обобщались чиновни­ками уездных органов управления, на основе чего составлялись сведения, характеризовавшие общее количество дворов, числен­ность трудоспособных мужчин, общее количество земли и про­чей собственности в ли. Эти сведения отс^хлались на места, где обобщались данные об экономическом и демографическом по­ложении всей провинции. На их основе составлялись реестровые книги, которые полагалось обернуть в голубую бумагу и отослать ко двору. В отличие от «желтых реестров» они именовались «голу­быми реестрами». В ] 390 г. б^1ли проведены новые обследования, позволившие уточнить содержание «желтых реестров». С этого времени обсле­дования проводились довольно регулярно с интервалом в десять лет, что позволяло, по крайней мере в начальный период прав­ления династии, учитывать изменения, происходившие в сфере имущественных отношений. Помимо уплаты землевладельцами поземельного налога каж­дый подданный империи был обязан нести трудовые повиннос­ТИ в пользу государства. В зависимости от рода занятий (об этом сообщалось в «желтом реестре») подданный попадал в опреде­ленную категорию в реестре трудовых повинностей. Трудовые 246 повинности делились на три основные категории: «прямые», «спе­циализированные» и «смешанные». Первые непосредственно были связаны с функционированием системы лицзя и состояли в обя­зательстве раз в десять лет в течение одного года выполнять фун­кции главы десятидворки. «Специализированные» — налагались в результате принадлежности к той или иной профессии (напри­мер, различные виды ремесленного производства, добыча соли). «Смешанные» трудовые повинности являлись наиболее распрост­раненной формой и налагались на те дворы, которые в данный момент не были заняты выполнением обязанностей в рамках си­стемы лицзя и распространялись главным образом на хозяйства земледельцев. К их числу относились такие работы, как служба в присутственных местах, доставка властям топлива, взвешивание зерна, поставлявшегося в виде налога, охрана государственных зернохранилищ, участие в общественных работах по содержанию ирригационных систем. Надо отметить, что минские власти, в особенности в начальный период правления династии, уделяли много внимания ирригационному строительству — одной из ос­нов аграрного процветания государства. Только в период правле­ния Чжу Юаньчжана было осуществлено несколько тысяч раз­личных ирригационных проектов. В случае изменения по каким-то причинам установленных квот на «специализированные» повинности власти могли переводить дворы с выполнения одних повинностей на другие. Это распрост­ранялось как на дворы, облагаемые «специализированными» по­винностями, которые могли обязать изменить профессиональную ориентацию, так и на дворы, числившиеся в разряде «смешан-н^1х» повинностей. В начале XVI в. из 11,5 млн дворов, зарегист­рированных в налогово-повинностных реестрах, около 2 млн со­ставляли хозяйства, которые должны были давать мужчин для службы в армии и были связаны «специализированными» повин­ностями. Подавляющее большинство дворов были зарегистриро­ваны по разряду «смешанных» повинностей. В 1377 г., как это было принято в императорском Китае, офи­циальное освобождение от трудовых повинностей получили чи­новники, находившиеся на государственной службе, что вполне объяснимо. Но платить поземельный налог в первые века существования минской империи они были обязаны. После того как в начале правления династии были отменены незадолго до этого учреж­денные служебные наделы, главным источником доходов чинов­ничества наряду с государственным жалованием оставались по­ступления от принадлежащих их семьям земель. В сфере поземель­ного налогообложения, таким образом, вплоть до конца XVI в. 247 положение чиновника по отношению к государству как верхов­ному собственнику на землю ничем не отличалось от положения рядового земледельца. Однако в последней трети XVI в. (указ 1586 г.) чиновники освобождались от уплаты поземельного на­лога с части принадлежавшей им земли. Своего пика этот про­цесс достиг в первые десятилетия XVII в. незадолго до падения династии, когда чиновничество получило новые земельнонало-говые льготы. Эти меры, предпринимавшиеся последними импе­раторами минской династии для того, чтобы снизить заинтере­сованность чиновничества в получении незаконн^1х доходов, име­ли отрицательный с точки зрения своих социальных последствий результат. Чиновники все больше превращались в слой крупн^1х землевладельцев (главным образом за счет перехода под их по­кровительство рядовых землевладельцев, заинтересованных в ук­лонении от уплаты налогов), что не могло не сопровождаться обезземеливанием деревенских низов и сокращением налоговых поступлений в казну. Параллельно укреплению общинно-клановых институтов, ко­торые должны были противостоять впоследствии местному чи­новничеству, Чжу Юаньчжан начал создавать уделит (го), спо­собные, по м^тсли правителя, сформировать систему админист­рации, существовавшую наряду с ординарной. Уделит раздавались членам императорского клана, в первую очередь сыновьям, и рассматривались не как образования в рамках империи автоном­ных административных структур и уж тем более не земли, нахо­дившиеся в собственности удельного правителя-вана, а как сред­ство контроля над официальной администрацией. По замыслу, это была ставка на особо доверенных в силу кровного родства лиц императора, готовых пресечь проявления смуты и сепара­тизма в самом зародыше. На уделы, создававшиеся по границам империи, были возложены важные задачи по охране границ го­сударства и отражению внешних вторжений, в первую очередь со стороны кочевых соседей Китая. Однако как средство укрепления позиции верховной власти уделы свое предназначение не оправдали, став источником сепа­ратизма и междоусобной борьбы между наследниками Чжу Юань-чжана после его смерти. В соответствии с указами о престолона­следии, составленными основателем династии, трон должен был переходить к старшему сыну от старшей жены, а в случае его смерти — к внуку правителя, Шестнадцатилетний внук импера­тора, вступивший на престол после его смерти, смог удержать власть лишь в течение трех лет, столкнувшись с ожесточенным сопротивлением владельцев уделов из числа сыновей покойного правителя. В 1402 г. в ходе быстротечной гражданской войны он 248 б^]л свергнут с престола своим дядей Чжу Ди, удел которого б^]л расположен в Северном Китае. По одним сведениям, юн^тй император погиб во время пожара, охватившего императорский дворец, по другим — он остриг волосы и, обрядившись в рясу монаха, отправился в странствие по Китаю.' Пришедший к власти император Юн Лэ (1403-1424) оказал­ся вторым и последним после основателя династии по-настоя­щему сильным ее правителем. При нем минский Китай достиг процветания и могущества, расширились международные связи и произошло усиление международного влияния китайской им­перии 'в Индокитае и Юго-Восточной Азии. Еще одним важн^тм по своим политическим последствиям деянием императора было решение о переносе столица: империи из Нанкина в Пекин (1421). Осознавая опасность удельной системы для центральной вла­сти, Юн Лэ отказался от нее как одного из устоев государствен­ной системы. Однако ее отмена произошла не сразу. Клан наслед­ников Чжу Юаньчжана продолжал оставаться привилегирован­ной в социальном отношении группой, сложившейся со временем в слой наследственной аристократии. Если ее первые поколения находились непосредственно на содержании государства, то с середины XVI в., по мере сокращения политического значения уделов, владетельные князья все в большей мере ориентирова­лись на расширение собственных земельных владений, обраща­ясь с соответствующими просьбами ко двору. Императоры в свою очередь стремились идти навстречу этим просьбам, как бы кон­вертируя прежнее политическое влияние удельных владетелей в крупную земельную собственность. Это была своеобразная фор­ма откупа правящего дома от родни, способной выступить с пре­тензиями на верховную власть. Этот процесс имел еще одно объяс­нение: казне становилось все труднее содержать многочисленные ветви императорского клана, котор^тй к концу династии разрос­ся настолько, что по численности был вполне сопоставим с со-циальн^тм слоем книжников-чиновников (шэныии). Именно вла­дения аристократов, и в первую очередь высших категорий импе­раторской родни, оказались объектом ударов мощного народного движения, развернувшегося в конце правления династии и при­ведшего к ее падению. За период правления минской династии земледелие в Китае достигло новых высот, чему способствовали методы ирригации, заимствованные во Вьетнаме, а также использование новых сель­скохозяйственных культур, таких, как сладкий картофель и ара­хис. Однако это не привело к сколько-нибудь существенным тех­нологическим сдвигам. Продолжала действоватв тенденция, оформившаяся еще в сунский период: вместо введения новых 249 технологий и усовершенствованных орудий труда сельское хо­зяйство становилось все более трудоинтенсивным, сопровож­давшимся переходом от плужного к мот^хжному земледелию. За счет этого китайская деревня оказывалась способной прокор­мить все увеличивавшееся население империи. В период правления Мин в городах сосредоточивалась значи­тельная часть населения империи, а по количеству жителей они намного превосходили самые крупные городские центры тогдаш­ней Европы. В XVI в. население Пекина составляло около 1 млн человек, а Нанкина превосходило 1 млн человек. В этот период шел интенсивный процесс превращения деревень с развитым ре­меслом и торговлей в новые городские центры, которые лишь в редких случаях приобретали статус городов. Зато коммерция здесь могла развиваться более свободно, поскольку отсутствовал при­стальный контроль со стороны правительственной администра­ции. В городах же положение ремесленников и в особенности тор­говцев мало изменилось по сравнению с временами правлений прежних династий. Городское население облагалось налогами и повинностями в пользу казны, а сами ремесленники могли при­влекаться к отработкам на казенных предприятиях. По-прежнему отсутствовали гарантии не только собственности, но и личной свободы. Наибольшего развития в этот период достигло шелкоткачество, хлопкоткачество, красильное дело, производство керамики, фар­фора и бумаги, книгопечатание. Пришли в упадок прежние цент­ры ремесленного производства, однако возвысились новые — Нан­кин, Сучжоу, Ханчжоу. Крупнейшим центром производства фар­фора стал Цзиндэчжэнь (пров. Цзянси), изделия которого высоко ценились на Востоке и в Европе. Минский период ознаменовался новыми успехами в области кораблестроения. Строились четырехпалубные суда, способные совершать плавания на многие тысячи километров вдали от бе­регов Китая. XV—XVI вв. были временем расцвета строительного дела. Именно к минскому периоду относится сохранившаяся тра­диционная застройка современных китайских городов. В это же время были созданы дворцы, храмы на могилах минских импера­торов, продолжено строительство императорского дворца в Пе­кине, достроена и частично реставрирована Великая стена. Однако, несмотря на значительные достижения Китая в эпо­ху Мин, и в этот период китайской истории действовали преж­ние социальные механизмы, определявшие движение династий-ного цикла. Примерно со второй половины XV в. подъем посте­пенно сменился упадком. Составляющие кризиса были теми же, что и в прежние времена. Одним из главных факторов являлся рост народонаселения, обгонявший введение в оборот новых сель- 250 скохозяйственных земель. К концу XVI в. по сравнению с началь­ным периодом правления династии количество пахотной земли, приходившееся на душу населения, сократилось почти вдвое. Не­смотря на это, усиливаются налоговые притязания властей, свя­занные с необходимостью содержания государственного аппара­та, а также финансирования военных действий. Накануне паде­ния династии одна только военная часть бюджета составляла примерно 20 млн лянов серебра, в то время как в начале ее прав­ления весь государственный бюджет насчитывал 2 млн. Показа­телем кризиса, как всегда, были народные выступления против властей, отмеченные с начала XVI в., а также политическая борь­ба, развернувшаяся при императорском дворе. 2. ИМПЕРАТОРСКАЯ ВЛАСТЬ И ОППОЗИЦИЯ Недоверие минских императоров к корпорации книжников-чиновников, составлявших основу системы государственного уп­равления в императорском Китае, начало чему положил сам ос­нователь династии, проявлялось в том числе и в той роли, кото­рую играли при дворе евнухи. Ничего нового в участии евнухов в политической жизни двора не было, однако новыми были масш­табы их вовлечения в государственную политику. Если первый минский император стремился противопоставить администрации свой собственный клан, то его потомки хотели привлечь для этой цели евнухов, обслуживавших императорский гарем. Минские правители рассматривали евнухов как наиболее лояль­ную группу приближенных к императорскому двору и рассчиты­вали использовать их для выполнения обязанностей, связанных с гражданским и военным управлением. Уже в 1420 г. при дворе была основана специальная школа, в которой евнухов обучали основам государственного управления. На протяжении XVI— XVII вв. правление временщиков из числа евнухов становится истинным бедствием политической жизни в Китае. Именно эта проблема выдвигается на первый план в ходе реформаторского движения, начатого представителями минского чиновничества, обеспокоенного положением дел в державе. Отрицательное воз­действие евнухов на политическую жизнь усиливалось по мере роста их численности. Если в начале правления династии количе­ство евнухов превышало 10 тыс. человек, то ко второй половине XVI в. их численность превзошла 100 тыс. человек. В своем подав­ляющем большинстве евнухи были поглощены стремлением к личному обогащению, а не желанием принести пользу отечеству. Они были также повинны в вопиющем непрофессионализме и 251 страшной коррупции, поразившей государственный аппарат им­перии в период ее заката. Одним из наиболее ярких примеров пагубного воздействия временщиков-евнухов на положение дел в империи было прав­ление в середине XV в. всесильного фаворита Ван Чжэня. В этот период вновь обострилась опасность, исходившая от монголов незадолго до этого изгнанных из Китая. Во главе с талантливым предводителем Эсеном они начали вторжение в пределы Север­ного Китая. Императорская армия во главе с самим юным прави­телем выступила навстречу врагу. Командование армией было поручено Ван Чжэню. Однако он не проявил военных талантов, и в сражении, состоявшемся в 30 км к северо-западу от Пекина, минская армия была наголову разбита, Ван Чжэнь погиб, а им­ператор попал в плен, в котором ему пришлось пробыть около года. Лишь благодаря умелым действиям генерала Юй Цяня, воз­главившего оборону столицы, ее удалось отстоять. Вместо благо­дарности вернувший себе через некоторое время престол импе­ратор приказал расправиться с военачальниками, спасшими стра­ну от разрушительного вторжения кочевников. Во второй половине XV в. широкую известность приобрело имя влиятельного любимца императора Лю Цзиня. Этот евнух был знаменит казнокрадством и непотизмом, достигшим беспреце­дентных масштабов. После того как он был отправлен в отставку в 1510 г., выяснилось, что размеры его состояния составили око­ло 250 млн лянов, что примерно составляло все военные затраты Империи за 10 лет. Безудержная коррупция, в которой были по­винны евнухи, стала одной из причин углубления династийного кризиса на протяжении XVI — начала XVII в. Первые проявления недовольства сложившейся ситуацией сре­ди чиновничества, добившегося своего положения в результате личных усилий, а не близости к императорскому гарему, имели место уже в конце XV в. Это нашло свое выражение в петицион­ной кампании, начатой прежде всего чиновниками палаты цен­зоров, обязанных по долгу службы проверять деятельность всех звеньев государственного аппарата В их меморандумах доказыва­лась вина ряда евнухов в коррупции, содержалось требование ус­транить наиболее одиозные фигуры. В 1498 г. оппозиционерам уда­лось добиться свержения коррумпированной придворной клики. На первом этапе оппозиционного движения, в котором прини­мали видное участие ученые мужи из императорской академи­ческой палаты (Ханьлинь шуюань), преобладали разоблачения фактов коррупции и мздоимства. В начале XVI в. это общественное движение постепенно перера­стает в оппозицию реформаторов, призывающих к осуществле- 252 нию целого ряда преобразований, призванных оздоровить поли­тическую жизнь империи. Следует подчеркнуть, что выдвигавшие­ся предложения не выходили за рамки традиционных представле­ний о добродетельном правлении и, в сущности, были направле­ны на возрождение в первую очередь влияния чиновничества, обязанного своим общественным положением личным заслугам и добродетелям. В меморандуме на имя императора, поданном тремя видными сановниками в 1506 г., содержались требования повсед­невного участия императора в принятии государственных реше­ний, критика за излишнее пристрастие его к развлечениям и рос­кошному образу жизни. Верховный правитель страны, как говори­лось в этом документе, должен вести скромную жизнь, посвящать себя государственным трудам, глубоко изучать конфуцианские каноны, скрупулезно соблюдать положенные ему церемонии. В докладе содержался призыв провести чистку государствен­ного аппарата, выдвигать на должности людей, известных своей образованностью и безупречными нравственными качествами. Разумеется, евнухи, достигшие своего высокого положения бла­годаря близости к императору, а не в результате блестящей сда­чи государственных экзаменов, должны были быть отстранены от управления государством. Экономические требования реформаторов также вполне укла­дывались в традиционные рамки представлений об условиях доб­родетельного правления. Они рекомендовали повысить внимание к земледелию — основе экономики империи, не допускать по­вышения налогового бремени, проявлять заботу о поддержании ирригационных систем, настаивали на экономии в государствен­ных расходах, выступали против дорогостоящих проектов, строи­тельства роскошных дворцов и т.д. В числе их требований были и смягчение государственных монополий, проведение преобразо­ваний в армии. В 1508 г. на участников реформаторского движения обруши­лись тяжелые репрессии. Было арестовано 300 столичных чинов­ников. Несколько лет спустя аресты оппозиционеров возобнови­лись, удар был нанесен по академии Ханьлинь, около 200 вид­ных книжников и чиновников оказались в тюрьмах. Многих из них приговорили к смертной казни, ссылке, конфискации иму­щества. Те же, кому удалось сохранить жизнь, лишились ученых званий и чинов, превратившись в простолюдинов. Однако в конце 70-х гг. XVI в. сторонникам реформ удалось прий­ти к власти, воспользовавшись благосклонным отношением к ним императора, обеспокоенного нарастанием общественного кризи­са. Деятельность реформаторов возглавил видный представитель чиновничьего слоя и общественный деятель Чжан Цзюйчжэн. В 253 период его правления осуществлялись меры, направленные на преодоление явлений, связанных с приметами династийного кри­зиса. Правительство за счет средств, предназначенных для строи­тельства новых роскошных дворцов, выделило ассигнования на ремонт и восстановление ирригационных сооружений, постра­давших в результате разливов на Хуанхэ. Были проведены в жизнь земельно-налоговые реформы, направленные на учет податного населения, преодоление тенденций концентрации земли в руках крупных собственников. В эти годы были проведены последняя самая крупная в истории традиционного Китая перепись» населе­ния и учет земли, а в налоговые реестры внесены необходимые изменения. Еще одной важной мерой, имевшей противоречивые послед­ствия, явились изменения, внесенные в систему сбора налогов. До этого ведущей формой поборов был натуральный налог, взи­мавшийся зерном (прежде всего рисом, в некоторых случаях пше­ницей), а также тканями. Помимо этого в качестве части налога с населения собирались деньги звонкой монетой, а также ассиг­нациями. Причем исходным считалось зерно, а объем остальн^хх составляющих налога рассчитывался на основе рыночных цен на рис. Суть налоговой реформы, получившей название "единого кнута", состояла в объединении налогов и повинностей в еди­ный налог, а также в коммутации налогов и повинностей, в ос­нову чего было положено серебро. Реформы, проведенные в пе­риод правления Чжан Цзюйчжэна, продолжили комплекс мер, принимавшихся минскими правителями начиная с первой чет­верти XVI в. и получившими завершение лишь незадолго до паде­ния династии. Однако в последней трети XVI в. на этом пути были достигнуты значительные успехи. Переход к новой системе нало­гообложения отражал сдвиги, связанные с дальнейшим раз­витием рыночных отношений, а также стремление государства упорядочить систему сбора налогов и увеличить поступления в казну, испытывавшую постоянный дефицит в наличных средствах. Однако полностью заменить натуральный налог денежным не удалось, но такая цель и не ставилась. Там, где было удобнее продолжать собирать налог в натуральной форме, сохранилась прежняя система (главным образом в рисопроизводящих провин­циях, обеспечивавших императорский двор и государственный аппарат зерном). В связи с тем что денежная часть налогов соби­ралась медными деньгами, а рассчитывалась на основе рыночно­го курса серебра, реальная величина налога была подвержена колебаниям, зависившим от рыночной конъюнктуры. С одной стороны, это создавало дополнительные возможности для зло­употреблений, с другой — подрывало прежнюю стабильность 254 Империя Мин в конце XVI в- налоговой системы. В связи со втягиванием Китая в международ­ную торговлю на протяжении XVI в., в условиях, когда империя имела Положительное сальдо во внешней торговле, в китайскую экономику в значительных количествах поступало серебро, до­бывавшееся в испанских колониях в Латинской Америке. Однако на рубеже XVI-XVII вв. освоенные залежи драгоценного металла были использованы, рудники выработаны. В связи с этим приток серебра в Китай замедлился, и в этой ситуации произошло изме­нение рыночных соответствий цен на серебряные ляны и медную монету. Одним из результатов этого было реальное увеличение 255 массы налогоплательщиков, большую часть которых составлял самостоятельное крестьянство, а также увеличение суммы нало­говых платежей. Это обстоятельство наряду с прочими, отмечен­ными выше, стало важной составляющей кризисных явлений охвативших империю в первые десятилетия XVII в. Реформы, проведенные в годы пребывания Чжан Цзюйчжэна на посту государственного канцлера, включали также меры по осу­ществлению регулярных проверок деятельности чиновничества Император дал согласие на аудиенции сановникам и личное учас­тие в делах государственного управления. Серьезные меры были приняты в этот период и к усилению войск, пограничной стражи более тщательному подбору офицерских кадров. После смерти Чжан Цзюйчжэна противники обвинили своего канцлера в государственных преступлениях, а члены е,го семьи были истреблены. В самом конце XVI в. борьбу за реформы воз­главил опальный сановник и единомышленник Чжан Цзюйчжэ-на, видный общественный деятель Гу Сяньчэн. Он нащел опору в среде членов академии Дунлинь, расположенной в Уси. Про­грамма, разработанная дунлинцами, в общих чертах совпадала с предложением более ранних реформаторов и б^хла направлена на предотвращение династийного кризиса путем установления гар­монических отношений между государством и обществом в ре­зультате сокращения налогового бремени и возвышения роли чест­ных чиновников, радеющих о благе отчизны. Важной Частью их предложений явилось принятие мер по прекращению захватов зе­мель самостоятельного крестьянства крупными землевладельцами. В 1620 г. реформаторам удалось добиться прихода к власти мо­лодого императора, согласившегося поддержать их планы., Одна­ко враждебные придворные группировки организовали заговор. Правитель был отравлен, и власть вновь оказалась в руках при­дворной клики, в которой главную роль играли евнухи. Таким образом, те силы, которые стремились к предотвращению раз­вития тенденций, способных привести к глубокому обществен­ному кризису, чреватому падением правящего дома, проиграли, и это делало перспективу внутренней смуты почти неизбежной. 3. МИНСКИЙ КИТАЙ И ВНЕШНИЙ МИР Первая половина правления минской династии была отмече­на энергичной внешней политикой, свидетельствовавшей о том, что китайская держава стремится утвердить себя как истинный центр мировой цивилизации, не ограничиваясь той ее частью, которая традиционно б^хла объектом китайской экспансии. Имен- 256 но в этот период окончательно сложилась и укрепилась внешне­политическая доктрина китайской империи, в рамках которой весь окружающий мир рассматривался как варварская перифе­рия, с которой возможны лишь вассальные отношения. Первоначально усилия правящей династии были сосредото­чены на решении задачи полного изгнания из страны монгольс­ких завоевателей. Борьба с монголами собственно на китайской территории и в районах, прилегающих к ней, продолжалась еще в течение 20 лет после утверждения на китайском престоле Чжу Юаньчжана. В первые десятилетия XVI в. Китай перешел к насту­пательным операциям против кочевников. Важную роль в обес­печении безопасности северо-западных границ империи сыграла победа полумиллионной китайской армии в сражении на р. Толе (1410). Успешн^те д^я китайских войск военн^те операции против кочевников продолжались и позднее, однако к середине XVI в. в результате усиления кочевых государств и ослабления империи, втягивавшейся постепенно в виток очередного династийного цик­ла, ситуация резко изменилась. Свидетельством тому была катаст­рофа 1449 г., когда китайская армия была разгромлена, а импе­ратор попал в руки предводителя западных монголов-ойратов Эсена. Как отмечалось выше, в этот критический момент с боль­шим трудом удалось отстоять столицу империи. С этого времени именно защита страны от экспансии с северо-запада, т.е. основ­ное традиционное направление внешней политики, выходит на первый план. В 70-е гг. XVI в. много беспокойства китайским войскам и ад­министрации доставляли японские пираты, флот, которых был разгромлен китайскими судами вблизи островов Рюкю. В резуль­тате военного конфликта в 80-е гг. XVI в. Корея признала свою зависимость от Китая. В начале XV в. Срединная империя оказалась перед угрозой втор­жения со стороны могущественной державы Тимура. Однако по­ход завоевателей был остановлен в связи со смертью Тимура в 1405 г. В это же время Китай предпринял вторжение во Вьетнам, воспользовавшись внутренней смутой в этом государстве и рас­считывая превратить его в новую провинцию империй. Однако в результате упорного сопротивления вьетнамцев минскому двору пришлось отказаться от своих планов и признать национальное правление во Вьетнаме в обмен на согласие установить с Китаем вассальн^те отношения (1431). Несомненно, одним из наиболее любопытных феноменов внешней политики Китая в минский период были активные по­пытки расширения влияния в регионах, которые традиционно 257 не считались сферой интересов Китая. В период между 1405 и 1433 гг. было организовано семь экспедиций в страны Юго-Вос­точной и Южной Азии. Перед ними были поставлены широкие задачи: осуществление геогра­фических открытий, изучение дальних стран, установление политических контактов и воз­можное включение этих госу­дарств в сферу влияния китай­ской империи. Во главе флоти­лий б^1л поставлен Чжэн Хэ, евнух, придерживавшийся ис­ламского вероисповедания. С его именем связаны уникаль­ные результаты, достигнутые во время этих плаваний. В чрез­вычайно дорогостоящих экспе­дициях участвовали десятки су­дов, на бортах которых насчи­тывалось около 30 тыс. человек; среди них были моряки, сол­даты, ученые. Непосредствен­ Чжэн Хэ (флотоводец и путешественник времен династии Мин) ным мотивом, приведшим к организации первой экспеди­ции, явилось стремление ки- тайских властей найти возмож­ных союзников в борьбе против Тамерлана, готовившего, как это было известно, широкомасштабное вторжение в Китай. Впослед­ствии к этому добавилось и стремление установить гегемонию Срединной империи в регионе Юго-Восточной Азии, изладить связи с китайскими общинами, к этому времени уже сложивши­мися здесь, расширить представления о сопредельных с Китаем государствах. В этом смысле наибольший интерес для китайских политиков и мореходов представляли Малайя, Суматра, Ява и Филиппины. Однако китайским кораблям удалось не только дос­тигнуть берегов государств Юго-Восточной Азии, но и продви­нуться дальше на Запад, к берегам Индии, Цейлона, Персидс­кого залива и даже доплыть до восточного побережья Африки. Экспедиции под командованием Чжэн Хэ продемонстриро­вали способность китайской державы не только распространять свое влияние на сопредельные народы, имевшие сухопутные гра­ницы с империей, но и организовывать длительные морские эк­спедиции на огромные для той эпохи расстояния. Это также сви­детельствовало о достигнутом уровне развития империи, ее эко- 258 номических ресурсах. Тем не менее в 40-е гг. XV в. минское прави­тельство приходит к решению прекратить активную внешнепо­литическую деятельность в регионах, находившихся вне сферы традиционного китайского влияния. Это было продиктовано дву­мя факторами: истощением ресурсов и возрождением опаснос­ти, исходившей от кочевых народов, угрожавших границам с се­веро-запада. Более того, прекращение активной внешней поли­тики в южном направлении сопровождалось, по сути дела, закр^гтием страны. В 1446 г. из Китая б^зли выслана: послы даль­них государств, а в 1552 г. б^зло принято решение отозвать весь флот к китайским берегам и прекратить строительство крупно­тоннажных судов. На протяжении XVI в. имели место контакты с европейцами. До этого Китай развивал торговые отношения лишь с арабами и персами. Европейца:, перв^тми оказавшиеся у берегов Китая, б^зли или торговцами или пиратами, а как правило, — и теми и други­ми одновременно. Первыми установили более или менее регу­лярные контакты с империей португальца:, приб^твшие в Гуан­чжоу в 1516 г. Им удалось наладить регулярную торговлю с Кита­ем й основать свои поселения в ряде приморских городов. Однако в середине XVI в. эти поселения были ликвидированы китайски­ми властями, и португальцам для ведения торговли был остав­лен лишь небольшой порт у побережья недалеко от Гуаньчжоу. Так образовалась португальская колония Макао (1557), и поны­не остающаяся ее владением. За португальцами последовали голландцы, занявшие в 1624 г. Тайвань, затем англичане, первая экспедиция которых подошла к берегам Китая в 1637 г. Помимо торговцев в Китай прибыли католические миссионеры, наиболее известный из которых Мат-тео Риччи (1552—1610). Он сделал много не только для распрост­ранения в Китае христианства, но и для распространения сведе­ний о европейских государствах среди высших сановников импе­рии. Маттео Риччи — один из немногих европейцев, допущенных ко двору, и остаток своей жизни он провел в Китае. В самом конце XVI в. Китай столкнулся еще с одной опас­ностью, исходившей от Японии. Объединитель Японии Тоёто-ми Хидэёси строил честолюбивые планы завоевания соседних стран, а первым шагом в их осуществлении должны были стать Корея и Китай. В 1592 г. началось японское вторжение в Корею. 160-тысячная японская армия, не встретив сильного сопротив­ления, продвигалась к границе с Китаем, что заставило минское правительство принять меры по организации отпора японской интервенции. На следующий год началась война, закончившаяся поражением японских войск, которые подвергались атакам не 259 только китайской армии, но и корейских партизан и терпели поражения от действий корейского флота В 1597 г. после ср^тва китайско-японских переговоров японцы вновь начали вторжение в Корею, на этот раз собрав 100-тысяч­ную армию Китайские гарнизоны в Корее были разгромлены и вытеснены из страны Возобновилась тяжелая и кровопролитная для обеих сторон война. Тем не менее в результате совместных действий китайской армии, корейских партизан, умелых опера­ций корейского флота для японских войск создалась весьма тя­желая ситуация И если бы не смерть честолюбивого правителя Японии, война могла бы затянуться надолго Между тем в первые десятилетия XVII в. минская династия столкнулась с еще более серьезными проблемами глубоким внут­ренним кризисом и угрозой, исходившей от маньчжуров — сосе­дей Китая на севере. Глава X КИТАЙСКАЯ ИМПЕРИЯ В XVII – ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIX в. 1. ПАДЕНИЕ ДИНАСТИИ МИН И ЗАВОЕВАНИЕ КИТАЯ МАНЬЧЖУРАМИ В 30—40-е гг. XVII в. китайская держава находилась на заверша­ющем этапе очередного династийного цикла. Как и в предше­ствующие эпохи, этот процесс сопровождался увеличением на­логового бремени, сосредоточением земель в руках имущей час­ти деревни, ростом торгово-ростовщической эксплуатации и коррупции чиновничества. Все это привело к одному из наиболее продолжительных и мощных в истории Китая народных восста­ний – войне 1628-1644 гг После ряда побед и поражений в начале 40-х гг. восстание всту­пило в стадию нового подъема. В это время в лагере повстанцев существовали два центра — один на границе провинций Хубэй— Шэньси (традиционном районе антиправительственных движе­ний), другой — в пров. Сычуань. В Хубэй-Шэньсийском районе инсургентов возглавил выходец из семьи земледельцев, в прош­лом пастух и почтов^тй курьер Ли Цз^хчэн (1606—1645), с^тчуанс-кий центр находился под контролем бывшего воина правитель-ственн^1х войск Чжан Сяньчжуна (1606—1647). Восставшие провели реорганизацию вооруженных сил на ре­гулярной основе, попытались создать новые органы власти, по­строенные, впрочем, на традиционных для Китая принципах го­сударственного управления. Основными требованиями восстав­ших были свержение правящей минской династии, сокращение непосильного налогового бремени, ликвидация чиновников, из­вестных жестокостью и лихоимством. Цель, которую преследова­ли вожди повстанческих отрядов, действовавших в районе Ху-бэй—Шэньси, состояла в захвате Пекина и основании новой Династии. После того как в руки восставших перешел город Си­ань, лидер Хубэй-Шэньсийского центра Ли Цзычэн был про­возглашен императором (1643), что в полной мере соответство­вало традициям антиправительственной борьбы в Китае. Весной 1644 г., не встречая сильного сопротивления со сторо­ны правительственных войск, повстанческие армии быстро про­двигались к Пекину. Ослабленная внутренней войной, продол­жавшейся более 15 лет, а также борьбой против маньчжуров, 261 постоянно предпринимавших опустошительные набеги на Ки­тай, минская династия была не способна противостоять внут­ренней смуте. В апреле 1644 г. Пекин б^хл захвачен отрядом Ли Цзычэна, а последний император минской династии покончил жизнь самоубийством. Заняв столицу, победители стремились обеспечить порядок в городе и установить спокойствие. Торгово-ремесленным корпо­рациям горожан была обещана поддержка, из тюрем освобожда­лись узники, коррумпированные минские чиновники привлека­лись к суду. Однако для содержания армии и государственного аппарата новым властям, так же как и их предшественникам, требовались значительные средства, получить которые можно было только за счет налогов. По этой причине правительство Ли Цзы-чэна объявило о восстановлении отмененных незадолго до этого минских налогов и повинностей. Этот непопулярный шаг ставил прочность положения повстанцев под угрозу. Между тем еще боль­шую опасность для новой династии представляли войска маньч­журов, угрожавшие Китаю с севера. Маньчжурские племена, являвшиеся потомками воинствен­ных чжурчжэней, некогда завоевавших Китай, обитали за север­ными границами китайской империи и в начале XVII в. пережи­вали процесс политической консолидации. Особую роль в этом сыграл видный маньчжурский военачальник Нурхаци, сумевший в первые десятилетия XVII в. создать первое государство маньч­журов. Его сын и преемник хан Абахай провозгласил государство Цин (Чистое), став его первым правителем. К этому времени маньчжуры восприняли многие элементы китайской культуры, в первую очередь некоторые важнейшие принципы государственного управления. Управление государством Цин было сосредоточено в шести ведомствах, подобных минс­ким. Маньчжурские правители в своей завоевательной политике опирались на сильное войско, состоявшее главным образом из конницы, разделенной на восемь армий (знамен), в связи с чем оно получило название «восьмизнаменное». В ходе завоеватель­ных походов против Китая, Монголии и Кореи в составе цинс-ких войск были дополнительно созданы восемь армий, состояв­ших из монголов, а позднее — восемь армий из китайцев, желав­ших служить маньчжурским правителям. Общая численность маньчжурских вооруженных сил накануне решающего вторже­ния в Китай насчитывала около 200 тыс. человек. В начале 40-х гг. XVII в. маньчжуры постоянно совершали опу­стошительные набеги на территорию Китая, уводя с собой тыся­чи пленных, которых обращали в рабов. 262 Весной 1644 г. минский генерал У Саньгуй, командовавший армиями, охранявшими подступы к Великой стене, неожиданно предложил маньчжурскому командованию, которое готовилось к очередному набегу на Китай, пропустить их конницу в китайс­кие земли. Причины, толкнувшие У Саньгуя на этот шаг, не впол­не ясны. Очевидно, он имел далеко идущие честолюбивые пла­ны, рассчитывая использовать маньчжурскую конницу для раз­грома повстанческого движения Ли Цзычэна с целью основать впоследствии собственную династию. Не исключено, что свою роль сыграли и мотивы личного характера. По сообщениям ки­тайских источников, Ли Цзычэн пытался заручиться поддерж­кой У Саньгуя в будущей борьбе с маньчжурами. Последний так­же был готов к переговорам. Однако во время посещения дома семьи У Саньгуя Ли Цзычэн был пленен красотой его любимой наложницы, что не осталось незамеченным. Узнав об этом, гене­рал вместо переговоров с новым императором установил кон­такт с маньчжурами. Сначала маньчжуры отвергли предложение У Саньгуя, но за­тем воспользовались предоставленной возможностью и без боя преодолели Великую стену, а армия У Саньгуя присоединилась к маньчжурам в наступлении на Пекин. Стремясь подчеркнуть твер­дость своего намерения сотрудничать с маньчжурами, У Саньгуй отдал своим воинам приказ изменить прическу на маньчжурский лад — обрить голову спереди, а длинные волосы, оставленные сзади на затылке, заплести в косу. На несколько столетий эта своеобразная прическа стала символом подчинения китайцев новой маньчжурской цинской власти. Завоевание маньчжурами Китая, начавшееся при поддержке У Саньгуя весной 1644 г., продолжалось почти сорок лет и завер­шилось лишь в 1683 г. 27 мая 1644 г. в районе Шаньхайгуанского прохода в Великой стене состоялось сражение между войсками Ли Цзычэна и объединенными силами маньчжуров и У Саньгуя. Войско Ли Цзычэна под ударами маньчжурской конницы было вынуждено отступить, затем оставить Пекин и вернуться на за­пад к старым базам повстанческой борьбы. После вступления в Пекин маньчжуры провозгласили императором Китая одного из сыновей хана Абахая. С этого момента на протяжении 267 лет в Китае правила маньчжурская династия Цин (1644—1911). Един^тй центр, способн^тй объединить и возглавить сопротив­ление вторжению кочевников, так и не сложился. Отступавшие отряды Ли Цзычэна были неспособны оказать стойкое сопротив­ление преследовавшим их цинским армиям. Да и сам Ли Цзычэн не воспринимался как легитимный правитель Китая даже това­рищами по антиправительственной борьбе. Второй, наиболее 263 авторитетный и влиятельный вождь повстанцев, Чжан Сяньчжун, контролировавший пров. Сычуань, вообще не принял участия в походе на Пекин. Весной 1645 г. после ожесточенн^1х сражений на территории Северо-Западного Китая основн^те силы повстанцев Ли Цз^хчэна б^]ли разгромлены, а вскоре в одном из боев погиб и их предводитель. Лишь летом 1646 г., намереваясь дать маньч­журам решающее сражение, выступил Чжан Сяньчжун Однако и его попытка остановить маньчжурское вторжение закончилось неудачей. В одном из боев зимой 1647 г. он б^]л ранен, пленен, а затем и казнен. После гибели наиболее влиятельных руководителей антимин­ских повстанцев их отряды не были рассеяны полностью Завер­шив захват Северного Китая, маньчжуры столкнулись с упор­ным сопротивлением в провинциях Центрального и Южного Китая. Здесь в отражении маньчжурского вторжения приняли учас­тие самые широкие слои городского и сельского населения. В ки­тайской традиции особенно отмечаются трагические события, разыгравшиеся во время осадит г. Янчжоу (весна 1645 г.), распо­ложенного у Великого канала и имевшего важное стратегическое значение. Сопротивление горожан возглавил Ши Кэфа, воена­чальник, оставшийся верным поверженной минской династии. В течение десяти дней войска и горожане отбивали попытки мань­чжуров взять город штурмом, наконец он пал и был отдан побе­дителям на разграбление. По свидетельству современников, при этом погибло около 800 тыс. человек. Сравняв с землей Янчжоу, цинские войска вышли на подсту­пы к Нанкину — второму после Пекина политическому центру Китая. Вбеначальники, возглавившие оборону Нанкина, опаса­ясь расправы, предпочли сдаться, несмотря на наличие в городе многочисленных военных сил и готовность горожан сражаться. Нанкин был взят без боя. Продвижению маньчжуров на юг способствовало отсутствие единства среди военных и политических сил, стремившихся к изгнанию захватчиков. Эти антиманьчжурские силы включали уцелевшие повстанческие отряди:, отдельные минские Армии, вставшие на путь сопротивления, вооруженные отряды, созда­вавшиеся горожанами Центрального и Южного Китая. Попытки достичь организационного объединения патриотических сил были безуспешными. Из-за политических противоречий и амбиций ру­ководителей «Армия тринадцати соединений», созданная на ос­нове объединения различных политических сил, стремившихся участвовать в борьбе с маньчжурами, фактически распалась в 1647 г. после ряда поражений. 264 Так завершился первый период маньчжурского вторжения в Китай. На протяжении 1644—1647 гг. цинским армиям удалось подавить сопротивление в Северном и Центральном Китае, а так­же в основных районах Южного Китая. Однако патриотическая борьба все еще продолжалась. В 1648 г. в большинстве провинций вновь вспыхнули вооруженные восстания. Их подавление продол­жалось в течение двух лет, до 1650 г., и это можно считать вто­рым этапом маньчжурского завоевания Китая. Между тем и после восстановления во многих ключевых рай­онах Китая контроля династии Цин в некоторых провинциях со­хранились очаги сопротивления. В Хунани, Гуйчжоу, Гуанси про­должали сражаться остатки антиминских повстанческих отрядов, командование над которыми принял Ли Динго, один из спод­вижников Чжан Сяньчжуна. Против Ли Динго маньчжурами б^хли направлены армии У Саньгуя, которому удалось вытеснить по­встанцев в пограничную с Индокитаем провинцию Юньнань. Вплоть до 1662 г. Ли Динго упорно сопротивлялся, но и его жда­ло поражение и гибель. Сильное сопротивление, принявшее формы партизанской вой­ны, развернулось в Юго-Восточном Китае, где главную роль в его организации играли представители патриотически настроен­ных городских слоев. Наиболее известным было имя Чжэн Чэнгу-на, выходца из состоятельной купеческой семьи, занимавшейся прибрежной торговлей. Он имел в своем распоряжении сильный флот, ему оказывали поддержку отряды, действовавшие в тылу цинских войск. На протяжении 1650-х гг. корабли Чжэн Чэнгуна поднимались далеко вверх по течению Янцзы, угрожая даже Нан­кину. Маньчжурские армии неоднократно терпели поражения от войск Чжэн Чэнгуна. Основным районом его влияния были при­брежные провинции, главным образом Фуцзянь и крупный пор­товый город Сямэнь (Амой). Для подавления сопротивления Чжэн Чэнгуна на океанском побережье маньчжуры создали значительный флот, отселив жите­лей побережья в глубь материка. В этой ситуации Чжэн Чэнгун был вынужден покинуть китайский берег и перенести свои базы на Тайвань, находившийся в это время в руках голландцев. В начале 1662 г. ему удалось изгнать их с острова и основать там государ­ство, ставшее с этого времени последним оплотом антиманьчжур­ской борьбы в Китае. Разгром армий Ли Динго, вытеснение Чжэн Чэнгуна на Тайвань принято считать завершением третьего этапа маньчжурского завоевания Китая, когда на материке были окон­чательно подавлены очаги сопротивления (1650—1662). Последней попыткой возобновить вооруженную антимань­чжурскую борьбу на континенте стало восстание, поднятое 265 китайскими военачальниками, оказавшими в свое время помощь маньчжурам в завоевании Китая. Его возглавил У Саньгуй, ре­шивший осуществить свои планы создания собственного госу­дарства в южных районах Китая, где дислоцировались его ар­мии, принимавшие участие в подавлении движения Ли Динго. На столь решительный шаг У Саньгуя толкнуло решение цинс-ких властей о роспуске армий наместников южных провинций Продолжавшаяся несколько лет война завершилась в 1681 г. ок­купацией маньчжурами Юньнани. У Саньгуй скончался еще до окончательного поражения, став в Китае символом националь­ного предательства. С этого времени последним центром патриотической борьбы оставался Тайвань. Государство, созданное Чжэн Чэнгуном, было сильным в военно-политическом и экономическом отношениях. При династии Чжэнов осуществлялись меры, направленные на подъем экономики, поощрялись освоение новых земель, разви­тие рыболовства, различных промыслов. После подавления мань­чжурами всех очагов сопротивления на континенте правители Тайваня 'сочли дальнейшую борьбу против династии Цин бес­перспективной и признали власть маньчжуров. В 1683 г. на остров высадились правительственные войска. Так завершился последний, четвертый, этап подчинения Китая (1662—1683). Маньчжурское завоевание было последним, но далеко не пер­вым поражением могущественной китайской империи в борьбе с кочевниками. Причины поражения во многом были вполне тра­диционными: ослабление государства, связанное с завершающим витком династийного цикла; многолетняя внутренняя смута, под­точившая политические основы державы. Определенную роль, несомненно, сыграло и то, что патриотические силы не смогли добиться единения в борьбе против кочевников, более того, часть китайской элиты выступила на стороне завоевателей. Нельзя не отметить также и гибкость политики, проводившейся маньчжурским правительством. После того как первые попытки провести конфискацию земли в Северном Китае в пользу воинов «восьмизнаменных» войск были встречены китайским населени­ем враждебно, маньчжуры прекратили широкое вмешательство в земельные отношения. Было принято решение о поощрении об­работки целинных и незанятых земель; цинский двор объявил об отмене наиболее обременительных налогов и повинностей, вве­денных минским правительством, а также при Ли Цзычэне. Эти меры несколько сгладили противоречия между маньчжурской династией и населением завоеванной страны. Следует отметить также, что в Северном Китае вообще более спокойно восприня­ли факт подчинения завоевателям с севера, поскольку Северный 266 Китай в предшествующие эпохи неоднократно становился объек­том подобных завоеваний. Население же Южного Китая в мень­шей мере было готово мириться с воцарением некитайской ди­настии. Именно южные провинции Китая впоследствии стали истинным центром антиманьчжурской борьбы. Маньчжурское нашествие стоило огромных жертв Китаю. По свидетельству китайских источников, численность населения стра­ны сократилась на несколько десятков миллионов человек. Не­когда процветавшие города лежали в руинах, плодородные зем­ли были заброшены. Маньчжурское владычество в Китае сопро­вождалось тяжелым национальным гнетом. 2. ЦИНСКАЯ ДЕРЖАВА В ПЕРИОД РАСЦВЕТА (КОНЕЦ XVII-XVIII вв.) Конец XVII—XVIII вв. стали периодом постепенного возрож­дения Китая, понесшего тяжелые потери в годы внутренних смут и маньчжурского нашествия. В сельскохозяйственный оборот вновь вводились заброшенные земли, осваивались пустоши, возрожда­лись традиционные сельские промыслы. Во многом это явилось результатом того, что маньчжурское правительство, учтя уроки народных восстаний, установило сравнительно умеренные нор­мы налоговых изъятий. Наиболее важное значение в этом смысле имели налоговые реформы первой четверти XVIII в. Императорс­ким указом 1713 г. ставки поземельного налога б^хли объявлены неизменными, что означало ограничение налоговых платежей. Наряду с этим предусматривалось слияние поземельного и по­душного налогов на основе первого. Таким образом, в сущности, лишь землевладельцы имели налоговые и повинностные обяза­тельства по отношению к казне. Изменения, внесенные в налоговую систему Китая, были на­целены на сокращение налогового бремени и отвечали интересам всего сельского населения. Как полагают некоторые исследовате­ли, именно реформа налогообложения стала одним из наиболее важных факторов, приведших к бурному росту населения в Китае в XVIII в. Дело в том, что подушное обложение играло роль свое­образного регулятора демографических процессов. После ликвида­ции подушного налога выполнение обязательств перед казной пе­рестало занимать умы тех, кто находился на нижних ступенях со­циальной лестницы, в то время как некоторые традиционные стереотипы, и прежде всего стремление иметь многочисленное потомство, сохраняли свое действие. Однако это была лишь одна из причин быстрого роста наро­донаселения. К этому необходимо добавить также стабильность 267 экономического и политического положения, что было резуль­татом вполне осознанных действий цинского правительства, стре­мившегося обрести прочные основания для своей власти в завое­ванном Китае. Определенную роль сыграло и распространение таких сельскохозяйственных культур, как арахис и сладкий кар­тофель. Это сделало возможным продолжение процесса мигра­ции в южные провинции Китая, где переселенцы занимали зем­ли хотя и неудобные для интенсивного поливного рисоводства, однако вполне пригодные для выращивания арахиса и батата. Результатом всех этих процессов был демографический взрыв, пожалуй, не имеющий аналогов в истории традиционных обществ. Если в конце XVII в. численность населения Китая вряд ли пре­восходила 100 млн человек, то к концу XVIII в. оно достигло цифры 300 млн, а в середине XIX в. составило более 400 млн человек. Это имело далеко идущие экономические и социальные последствия, действие которых испытало на себе и китайское общество в XX в. Важнейшее из них — прогрессирующее увеличение «давления» населения на землю, что именно с цинской эпохи приобретает характер аграрного перенаселения. В конце XVI в. в Китае на душу населения приходилось примерно 8 му земли, в середине же XIX в. — менее 3 му. Одновременно происходило сокращение про­изводства зерна на душу населения. По сравнению с сунским Ки­таем в конце XIX в. оно было почти вдвое ниже. Отмеченные явления сопровождались продолжением роста тру-доинтенсивности сельского хозяйства в стране. Это привело к тому, что традиционные технологии, принятые в китайском типе оро­шаемого рисоводческого хозяйства, были в десятки раз более тру-доинтенсивными, чем в условиях европейских аграрных техноло­гий. Одним из результатов этого в свою очередь стала технологи­ческая стагнация, более того, переход к примитивным орудиям труда в сельскохозяйственном производстве. Так, в цинский пе­риод широкое распространение получил плуг, изобретенный еще в период Мин, в основе конструкции которого лежало использо­вание тягловой силы человека. В сущности, это было орудие, кон­структивно близкое к сохе, которое изготавливалось либо лишь с одной металлической частью — лемехом, или же целиком было сделано из дерева. Таким образом, экономический подъем в XVIII в. явился следствием иных процессов, отличных от тех, которые характеризовали экономические сдвиги в европейских государствах в аналогичную эпоху. Уже в конце XVII в. в связи с возрождением городской жизни в Китае между городами восстанавливаются ранее прерванные торговые связи. В XVIII в. отмечается подъем как казенного, так и частного ремесленного производства. Весьма широкое распрост- 268 ранение в этот период получает изготовление хлопковых и шел­ковых тканей, которые производятся не только для внутреннего потребления, но и на экспорт. Приморские провинции стали глав­ными центрами ткацкого производства. Лишь в районе Шанхая в хлопчатобумажном производстве были заняты около 200 тыс. тка­чей. В этих же провинциях изготовлялся знаменитый фарфор, от­личавшийся чрезвычайно высоким качеством и получивший ши­рокую известность за пределами китайской державы. В Цзиньдэч-жэне, ставшем крупнейшим центром фарфорового производства, в этой отрасли трудилось несколько сотен тысяч человек. Юньнань — крупнейший центр горной промышленности, ко­торый обеспечивал работой сотни тысяч рудничных мастеров. В Гуандуне находились развитые центры металлообработки. На про­тяжении XVIII в. значительное развитие получили такие отрасли ремесленного производства, как добыча соли, изготовление бу­маги, сахара, совершенствовались также художественные промыс­лы. На протяжении этого столетия продолжался и рост мануфак­турного производства, однако господствовали его начальные фор­мы, а сами предприятия этого типа, несмотря на значительные масштабы их производства, терялись в общей массе чисто ремес­ленных заведений. Значительного объема в XVIII в. достигла торговля. В ее орга­низации преобладали местные рынки, формировавшиеся рыноч­ные округи (несколько мелких сельских поселений, тяготевших к более крупному, в котором находился рынок). В зависимости от интенсивности коммерческих связей местные рынки функцио­нировали с различной периодичностью — от постоянно действо­вавших, до собирающихся раз в одну-две недели. Развивалась тор­говля и в пределах городской округи. В цинском Китае существо­вали также обширные межрегиональные связи. В это же время получает распространение каботажное плава­ние, что является свидетельством расширения торговых связей в приморских провинциях страны. Осуществляется обмен товарами между крупнейшими регионами Китая. Север снабжает Юг неко­торыми видами продовольствия и сельскохозяйственным сырьем, южные провинции поставляют изделия городского ремесла и крестьянских промыслов, а также продовольствие, в первую оче­редь рис, который доставляется на Север по Великому каналу. И все же, несмотря на очевидные приметы экономического подъе­ма, коренного сдвига в общественных связях в цинский период не произошло, в стране продолжали господствовать местные рын­ки, а единого национального рынка еще не было даже в XIX в. XVII—XVIII вв. были не только временем экономического рас­цвета, но и периодом дальнейшего развития культуры. И хотя это 269 время не отмечено выдающимися свершениями в области обще­ственной мысли и культуре в целом, оно оставило имена глубоких и оригинальных мыслителей. Наибольшую известность приобрели Гу Яньу (1613-1682), Ван Фучжи (1619-1692) и Хуан Цзунси (1610—1695): Это б^1ли широкообразованные люди, проявлявшие глубокий интерес к различным отраслям традиционной китайс­кой учености. Искренние патриоты Китая, они принимали учас­тие в антиманьчжурской борьбе и до конца жизни оставались про­тивниками маньчжурского владычества. Пытаясь отыскать пути к совершенствованию современного ему общества, Гу Яньу в соответствии с китайской традицией призывал к переоценке конфуцианства с позиции древности, очищению его от позднейших наслоений. Ван Фучжи, напротив, подчеркивал важность исторических уроков позднейших эпох. Он составил яр­кий политический трактат, в котором осуждал деспотический характер государственной власти, призывал предоставить мест­ной ученой элите больше прав в решении государственных воп­росов. Ван Фучжи был эруди­рованным и авторитетным ис­ториком философии. Его имя и труды пользовались популяр­ностью среди оппозиционно настроенной китайской обра­зованной элиты конца XIX в., выступавшей за проведение преобразований в цинском об­ществе. Хуан Цзунси в большей мере волновали проблемы со­циального характера. Он выс­тупал за государственную по­литику облегчения положения неимущих путем наделения землей всех нуждающихся в ней. Его перу принадлежали также фундаментальные труды по истории философии в эпо­ху Сун и Юань. Политика цинской династии в отношении культуры была от- (император династии Цин) мечена рядом противоречивых черт. Вместе с тем было бы яв­ным преувеличением полагать, что маньчжуры не сделали ниче­го положительного для продолжения китайской культурной тра­диции. Напротив, цинские правители восприняли эту традицию
270 наряду с китайским литературным языком, стремясь сохранить и упрочить ее. В период правления императора Канси (1662-1723) были предприняты усилия по составлению энциклопедий и слова­рей, причем именно к годам правления этого императора отно­сятся наиболее ценные и фундаментальн^те публикации такого рода. В это время были собраны и изданы многие литературные памятники предшествующих эпох, в частности опубликован сбор­ник более двух тысяч поэтов танской эпохи, включавший около 50 тыс. стихотворений. В период правления императора Цяньлуна (1736-1796) рабо­ты по отысканию и публикации литературных памятников про­должались. Благодаря в^1пущенному в свет «Полному собранию произведений по четырем разделам литературы», работа над ко-тор^тм затянулась на 12 лет, многие значительн^те произведения китайской литературы были возвращены из небытия и вновь об­рели широкую известность. Вместе с тем власти придирчиво следили за работой литера­торов, безжалостно пресекая любые попытки выступить с кри­тикой цинских порядков. Особенно сурово карались авторы, стре­мившиеся с патриотических позиций осветить историю завоева­ния Китая маньчжурами. Гонениям подвергались не только современники, отважившиеся на это, но и произведения авто­ров прошлого, если в них воспевалась освободительная борьба против завоевателей или выставлялись в нев^тгодном свете «не­вежественные варвары». Особенно большой урон китайской ли­тературе был нанесен правительственной цензурой в годы «лите­ратурной инквизиции» (70-е гг. XVII в.), когда б^1ли публично сожжены или запрещены и вследствие этого утрачены тысячи экземпляров ценных изданий. После подчинения Китая маньчжурский двор приступил к проведению завоеваний, направленных против соседних с Кита­ем народов. Цель этой политики состояла в упрочении положе­ния новой династии, утвердившейся на китайском престоле си­лой. Еще одним важнейшим мотивом (видимо, наиболее сущест­венным) было желание ликвидировать вековечную опасность, угрожавшую китайской земледельческой цивилизации со сторо­ны кочевой периферии. Эту опасность маньчжуры, в недавнем прошлом сами кочевники, осознавали вполне отчетливо. Еще в период борьбы за захват Китая маньчжурское влияние распространилось на Корею и Восточную Монголию. После при­соединения Тайваня основн^тм направлением экспансии стано­вятся западные земли, издавна населенные кочевыми народами, исхонными соседями Китая. Здесь китайской державе противо­стояли государственные образования, сложившиеся в Северной 271 Империя Цин в середине XVIII в. Монголии (в Халхе), Джунгарии, населенной ойратами (племе­на, родственные монголам), а также восточно-туркестанское го­сударство Кашгария, где проживали тюркоязычные уйгуры. В 1691 г. борьба за подчинение Халхи завершилась включением ее в состав цинской державы. Напряженными б^хли отношения империи Цин с Джунгарией, являвшейся могущественным в во­енном отношении государством. Переговоры о мире между Кита­ем и правительством ханства перемежались военными походами, которые вплоть до середины XVIII в. не принесли окончательного успеха цинской стороне. Как нельзя более кстати, с точки зрения дипломатии империи, была начавшаяся в это время ожесточен­ная борьба за джунгарский престол. Один из ее участников, хан Амурсана, обратился к Китаю с просьбой о помощи. Цинские власти, ожидавшие повода для покорения Джунгарии, направи­ли туда крупные военные силы, которым удалось установить конт­роль над ханством. Поняв, что обращение к Китаю привело к ут­рате страной независимости, в 1755 г. Амурсана поднял восста­ние, продолжавшееся около двух лет и завершившееся победой цинского оружия. Подавление восстания сопровождалось крайней жестокостью. В результате военных действий, эпидемий, бегства населения его численность сократилась едва ли не вдвое. Вдохновленные этими победами, в 1757 г. цинские войска при­ступили к захвату соседней Кашгарии. Ее упорное сопротивление б^гло преодолено, и в 1759 г. Кашгария и Джунгария вошли в состав империи в качестве провинции, получившей название Синьцзян (Новая граница). Наряду с захватом Монголии это яви­лось крупнейшим территориальным приобретением цинского Китая. Таким образом, была решена вековечная геополитическая задача, которая стояла перед китайским правительством со вре­мени зарождения китайской государственности, — включение кочевой периферии в состав империи ликвидировало опасность вторжения номадов. Вместе с тем для народов Восточного Турке­стана это означало утрату национальной государственности. Экспансия китайской державы была направлена также на юго-запад. Здесь внимание правителей Китая, как и в предшествую­щие эпохи, привлекал Тибет. В 1720 г. щшские войска заняли вос­точную часть Тибета и вскоре распространили свой контроль на всю страну. Опираясь на полуторатысячный гарнизон, размещен­ный в Лхасе, китайские власти внимательно следили за нежела­тельными, с точки зрения китайской дипломатии, изменениями политической ситуации в Тибете. При этом китайские наместни­ки не останавливались перед устранением неугодных им правите­лей страны. В 1750 г. ими было организовано убийство правителя Тибета, стремившегося избавиться от маньчжурского владычества. 273 Отныне все наиболее важные государственные решения здесь долж­ны были приниматься только с согласия цинского двора. К кон­цу XVIII в. представители китайского правительства в Лхасе конт­ролировали финансы, принимали участие в назначении и сме­щении важнейших сановников и чиновников. Внешняя политика Тибета также находилась в руках цинского двора. Фактически это означало ликвидацию тибетской государственности. Гораздо менее успешными были попытки цинского Китая под­чинить страны Индокитая. Поход 1768 г., предпринятый против Бирмы, куда была послана сорокатысячная армия, закончился поражением и отступлением в пределы китайских границ. Пора­жение оказалось настолько серьезным, что маньчжурский глав­нокомандующий покончил жизнь самоубийством. В том же году для захвата бирманской столицы снова была отправлена армия, еще более многочисленная (60 тыс. человек). Эта попытка также закончилась неудачей. По договору, заключенному между двумя сторонами, Китай должен был отвести свои войска с территории Бирмы, а войска — расплавить все артиллерийские орудия до пе­ресечения китайской границы. Однако впоследствии, стремясь сохранить традиционные торговые связи между двумя государства­ми, высоко ценимые в Бирме, правительство этой страны пошло на возобновление дипломатических связей с Китаем и даже при­знало его сюзеренитет. Однако это не повлекло за собой возвра­щения войск или установления китайской администрации. В конце 80-х гг. XVIII в. Китай предпринял попытку подчинить себе Вьетнам, ослабленный в это время мощным народным вос­станием.. Воспользовавшись просьбой вьетнамского государя о помощи в борьбе с восставшими, цинские власти направили во Вьетнам многочисленные войска. В 1788 г. они восстановили на престоле вьетнамского правителя и установили контроль над сто­лицей. Однако пребывание китайских войск во Вьетнаме продол­жалось не слишком долго. Уже в 1789 г. они потерпели поражение от повстанческих отрядов. Понимая, что вести длительную войну с китайской державой весьма сложно, предводители восставших пошли на переговоры с китайской стороной. Несколько позднее Вьетнам признал сюзеренитет Китая. Но зависимость Вьетнама от Китая, как и Бирмы, была формальной и ограничивалась по­сылкой в Пекин подарков для китайского императора, что было условием сохранения торговых контактов. В результате осуществления завоевательной политики, войн, которые Китай почти беспрерывно вел на протяжении XVIII в., пределы китайской державы значительно расширились за счет земель до этого независимых государств. Некоторые из погранич­ных стран были включены в сферу политического влияния Ки- 274 тая, что сопровождалось признанием его сюзеренитета. Это имело своим итогом формирование в Восточной и Центральной Азии нового геополитического пространства, находившегося под кон­тролем цинской державы, а также закрепление в сознании мань­чжурских правителей традиционных представлений о Китае как центре Вселенной (все прочие государства рассматривались как варварские, обреченные на признание гегемонии китайской им­перии). Это оказало решающее влияние на действия китайской дипломатии в новую эпоху, открытую началом активных контак­тов между капиталистическим Западом и традиционным Китаем. В XYII в. китайская держава впервые приходит в соприкосно­вение с Российским государством. Это б^хло следствием активно­го продвижения русских поселенцев все дальше на восток к Ти­хоокеанскому побережью. Большое значение имели экспедиции В. Пояркова, Е. Хабарова, организованные в середине XVII в. Они положили начало освоению обширного и богатого края в При­байкалье и бассейне Амура. Именно в это время были построены русские укрепленные поселения в этом районе: Иркутск, Нер­чинск и расположенный ближе всего к востоку Албазин, став­ший вскоре центром особого воеводства. Русское проникновение в земли, сопредельные с границами Китая, было встречено его правителями настороженно. Они опа­сались установления власти нового соседа к северу от Маньчжу­рии, которую рассматривали в качестве укрытия в случае изгнания из Китая. В связи с этим отношение маньчжуров к территориям, примыкавшим к бассейну Амура, было вполне определенным: они стремились оградить их военной силой от внешнего проник­новения, не проявляя при этом стремления к хозяйственному освоению этих территорий. Столкнувшись с вооруженным сопротивлением, российское правительство пыталось решить возникшие проблемы мирным путем. В Пекин было отправлено несколько посольств: Ф. Байко-ва, И. Перфильева, Н. Спафария. Однако это не привело к уста­новлению дипломатических отношений между двумя странами. Причина заключалась в стремлении цинской стороны строить от­ношения с Россией на основе традиционных для китайской дип­ломатии принципов, важнейшим из которых было признание со­седними государствами сюзеренитета Китая. От русских послов требовали признания едва ли не вассальной зависимости России, обусловливавшей выполнение русскими посланцами соответству­ющих ритуалов. Например, Спафарию, получившему европейс­кое образование, принявшему подарки стоя, объявили, что от­ношения между двумя странами будут зависеть от выполнения 275 русскими послами обряда, предусматривавшего земные поклону перед троном императора. Китайская сторона выдвинула также тре­бование ликвидировать все русские поселения в бассейне Амура. Отказ русских послов выполнить унизительные, с их точки зре­ния, для России церемонии и явился основным предлогом, выд­вигавшимся цинской стороной для отказа от установления дипло­матических отношений. Условия, выдвинутые цинской стороной, противоречили международному дипломатическому этикету, при­нятому в отношениях России со странами Западной Европы, и были отвергнуты российскими дипломатами. Ими также не б^хло принято требование ликвидации поселений в бассейне Амура, поскольку земли, о которых шла речь, никогда реально не при­надлежали Китаю, не имевшему в этих районах ни стабильного китайского населения, ни правительственной администрации. Не добившись от России обязательства положить конец пере­селенческому движению в районы Дальнего Востока, маньчжур­ские власти решили прибегнуть к военному давлению. Наступле­ние на земли, к этому времени уже вполне освоенные русскими поселенцами, они начали почти сразу же за присоединением к Китаю последнего оплота антйманьчжурского сопротивления — Тайваня. Уже в 1684 г. цинские войска попытались овладеть албазинс-ким острогом. В 1685 г. он был окружен десятитысячным маньч­журским войском, в распоряжении которого насчитывалось око­ло 200 артиллерийских орудий. С русской стороны им противо­стояли 450 человек, способных держать оружие и имевших, по сообщению русских источников, лишь три пушки и четыре ядра. После того как китайские войска подожгли острог, албазинцы капитулировали. Условия сдачи были почетными — уцелевшие защитники вышли из крепости в полном порядке, сохранив ору­жие. Осенью того же года по приказанию нерчинского началь­ства поселенцы вернулись в район Албазина, собрали урожай и восстановили острог, окружив его более мощными укрепления­ми. Весной следующего года маньчжурские войска возобновили осаду крепости, используя десятки судов и сотни пушек. Несмот­ря на тяжелые потери, защитники крепости оказывали упорное сопротивление цинским войскам, имевшим превосходство в чис­ленности и вооружении. Русская сторона, не обладая достаточными ресурсами для за­тяжной войны с Китаем, приняла решение пойти на переговоры. Переговоры начались летом 1689 г. в районе Нерчинска. Предста­вители маньчжурского двора пытались повлиять на их ход, угро­жая применить военную силу. Переговоры протекали в неблаго- 276 приятной для российской дипломатии обстановке: гарнизон Нер­чинска насчитывал всего несколько сотен человек, цинское же командование располагало почти десятитысячным войском, де­сятками судов и сотнями пушек. В этих условиях 27 августа 1689 г. б^1л заключен первый рус­ско-китайский договор, получивший название Нерчинского. Со­гласно этому договору, граница между Россией и Китаем б^хла определена только по верхнему течению Амура. Российская дип­ломатия была вынуждена принять требование о выводе поселен­цев и военных отрядов с левобережья Амура, но ввиду разночте­ний в текстах документов юридически разграничение не было однозначно закреплено. Для России Нерчинский договор, зало­живший основы межгосударственных отношений между двумя странами, означал потерю обширных территорий, освоенных и заселенных русскими подданными в течение нескольких десят­ков лет. По договору Россия отказалась от Албазина, но и цинс-кие представители дали заверения, что Китай не будет создавать укреплений на утраченных Россией землях. После заключения Нерчинского договора Россия проводила дружественную политику по отношению к Китаю, стремилась к развитию и упрочению отношений. В 1728 г. был подписан Кях-тинский договор. В нем устанавливались границы между Россией и землями, населенными монголами, подтверждалось, что тер­риториальное разграничение между двумя странами на Дальнем Востоке не завершено и станет предметом последующих перего­воров. В договоре определялись принципы торговых отношений между двумя странами, статус духовной миссии в Пекине. Соз­данная еще в 1715 г. для удовлетворения религиозных нужд уве­зенных в Пекин пленных албазинцев эта миссия играла роль пер­вого дипломатического и торгового представительства России в Kкитae и стала важным центром научного изучения Китая. После заключения этих соглашений на протяжении XVIII — первой половины XIX в. характер отношений между двумя страна­ми и граница между ними не претерпели существенных измене­ний. Русско-китайские торговые связи продолжали расширяться, однако цинские власти оттягивали решение вопроса об оконча­тельном территориальном разграничении на Дальнем Востоке и выдвигали требования, свидетельствовавшие о стремлении стро­ить отношения с Россией как с государством, зависимым от Китая. Начиная с XVI в. европейцы устанавливают регулярные кон­такты с Китаем. В этом первенствовали португальские купцы, вни­мание которых привлекла коса на одном из южнокитайских ост­ровов, на побережье провинции Гуандун. В 1537 г. они получили 2^ разрешение китайских властей на строительство здесь складов для хранения товаров. Это положило начало колониальному владению Макао (Аомэнь) — по имени местечка, где были заложены пер­вые сооружения фактории. Португальский форпост находился под пристальным контро­лем китайских властей, а сами португальцы полностью подчиня­лись цинским чиновникам и не обладали какими-либо исключи­тельными правами. Около столетия Макао сохранял значение важ­нейшего пункта иностранной торговли в Китае и лишь со второй половины XVII в. в результате проникновения в страну голланд­цев и англичан утратил его. На протяжении первых десятилетий XVII в. попытки устано­вить дипломатические и торговые отношения с Китаем были предприняты и голландской Ост-Индской компанией. В первой половине XVII в. голландцы обосновались на Тайване. Это было время внутренней смуты и войны в Китае, и императорские вла­сти не препятствовали голландцам. Тайваньцы, вынужденные платить тяжелые налоги, сопротив­лялись правлению чужеземцев, которым пришлось подавить не­сколько антиголландских выступлений. В 60-е гг. XVII в. голланд­цы были изгнаны с Тайваня Чжэн Чэнгуном. Таким образом они потеряли базу, весьма удобную для военного и экономического проникновения в Китай. Тем не менее именно голландские куп­цы во второй половине XVII в. имели наилучшие отношения с китайской империей по сравнению с другими европейцами. Цин-ские императоры благоволили к ним, поскольку именно голланд­цы оказали маньчжурам весьма существенную помощь в покоре­нии Китая, предоставив в их распоряжение военных специалис­тов, в первую очередь артиллеристов. Голландцы были также единственными из европейцев, кто согласился соблюдать прави­ла этикета, принятые при цинском дворе. Однако использовать в полной мере возможности экономи­ческих связей с Китаем голландцы не смогли, поскольку в XVIII в. в мировой торговле их серьезно потеснили англичане. В конце XVII в. в пригороде Гуанчжоу англичане основали одну из пер­вых факторий в континентальном Китае, ставшую в первые де­сятилетия XIX в. основным пунктом распространения английс­ких товаров. Недовольство коммерческих кругов Запада вызвало то, что с середины XVIII в. огромный китайский рынок был за­крыт для европейских коммерсантов. В 1757 г. цинский двор, стре­мясь оградить страну от иностранного проникновения, поставил под запрет всю торговлю вдоль китайского побережья, за исклю­чением района Гуанчжоу. В этой ситуации правящие круги Англии 278 и других европейских держав склонялись к принятию решитель­ных шагов для открытия китайского рынка. К этому правительства европейских стран подталкивали требования, выдвигавшиеся пред­принимательскими кругами, заинтересованными в превращении Китая в рынок для сбыта продукции европейской капиталисти­ческой промышленности. Был и еще один важный мотив, лежав­ший, в частности, в основе английской политики. К началу XIX в. Англия имела весьма значительный дефицит в торговле с Кита­ем, что побуждало ее особенно энергично настаивать на допуще­нии английских товаров на китайский рынок. Период экономического расцвета и сравнительной стабиль­ности в социальных отношениях китайского общества продол­жался до последней четверти XVIII в. С этого времени становятся очевидными приметы кризиса империи и нарастания социаль­ной напряженности в обществе. Во многом эти явления были ре­зультатом завоеваний, осуществлявшихся маньчжурами на всем протяжении XVIII в. Военные походы, охрана новых границ, по­давление восстаний покоренного населения — все это требовало огромных затрат. Подчинение одной лишь Центральной Азии обо­шлось империи в сумму, равную всем доходам государства за два года, а средства, необходимые для охраны границ, ежегодно со­ставляли до трети всех налоговых поступлений в казну. Разумеет­ся, мобилизовать эти ресурсы можно было лишь за счет увеличе­ния общего налогового бремени. Поскольку поземельный налог должен был оставаться стабильным, это достигалось путем роста дополнительных сборов. Усиление государственной эксплуатации сопровождалось ужесточением рентных притязаний землевладель­ческой части деревни, стремившейся разделить бремя государ­ственных налогов с арендаторами. Признаки династийного кризиса, переживаемого цинской дер­жавой, проявились и в разложении государственного аппарата, в распространении коррупции, охватившей значительные слои чиновничества. Так, например, Хэ Шэнь — фаворит императора Цяньлуна (1736—1796), в течение 20 лет один из наиболее при­ближенных к императору сановников, сосредоточил в своих ру­ках ряд важнейших государственных постов. С приходом к власти нового императора Хэ Шэнь был обвинен в казнокрадстве и дру­гих злоупотреблениях и приговорен к смертной казни. Принадле­жавшее ему имущество, конфискованное и возвращенное в каз­ну, превосходило ценности императорского двора, а общая его стоимость равнялась государственным доходам за восемь лет. Та­ким образом, только одним этим всесильным министром было украдено больше, чем потрачено на присоединение Синьцзяна. 279 По признанию цензоров, обязанных бороться против злоупо­треблений, чиновники присваивали обычно более половины сумм, выделенных государством на проведение ирригационных работ. Так было, в частности, во время строительства на Хуанхэ в 1820 г., когда из средств, предназначенных государством для по­чинки дамб и других ирригационных сооружений, ими было при­своено 60%. Еще один пример злоупотреблений чиновничества — установившаяся система сбора налога, предназначенного для фи­нансирования отправки риса из бассейна Янцзы в Пекин. Реально величина этого налога в четыре раза перекрывала официально ус­тановленную ставку, при этом три четверти общей суммы шло в карман местного чиновничества. Определенную роль в обострении династийного кризиса сыг­рал и рост народонаселения, не сопровождавшийся значитель­ным ростом посевных площадей. Дефицит земель в расчете на душу населения приводил к росту цен на них, ухудшению усло­вий аренды. Это сопровождалось увеличением ростовщической эксплуатации со стороны землевладельцев. Усилия властей по орга­низации переселения в районы, где оставались свободные земли, и по обработке незанятых земель в глубинных китайских провин­циях не давали ощутимого результата, поскольку все сколько-ни­будь приспособленные для традиционных китайских форм земле­делия районы были освоены. Присоединение к Китаю огромных пространств в Центральной Азии не могло решить проблемы аг­рарного перенаселения в Китае, поскольку в состав империи вошли главным образом пустыни и полупустыни. Все эти обстоятельства вели к росту социальной дифференциа­ции в общине, имели своим следствием увеличение слоя дере­венских низов, пополнявших ряды безземельных, пауперов, бат­раков. Нередко сельский и городской люд без определенных за­нятий пополнял ряды разбойников. В последней трети XVIII в. сельский бандитизм стал настолько распространенным, что вок­руг зажиточных деревень, в особенности в южных провинциях Китая, стали воздвигать оборонительные укрепления. Эти кри­зисные явления вызывали сопротивление общественных низов, проявившееся в ряде народных восстаний на рубеже XVIII—XIX вв. В цинский период истории Китая организаторами народного сопротивления продолжали оставаться религиозные секты и тай­ные общества. В отличие от религиозных сект тайные общества ставили своей целью главным образом подготовку и осуществле­ние антиправительственных восстаний. Вера в изначальное ра­венство людей, уравнение бедных и богатых, проповедь взаимо­помощи, пропаганда наступления новой, счастливой эры, что связывалось с приходом земного воплощения будды Майтрейи, 280 утверждение на земле новых принципов общественных отноше­ний сектанты связывали с победой восстания, поднятого под их руководством. Самым распространенным лозунгом, выдвигавшим­ся инсургентами, был призыв к свержению маньчжурской дина­стии, не имевшей, по убеждению повстанцев, легитимных прав на китайский престол, и утверждение на нем императора-китай­ца. Именно он должен был претворить в жизнь мечты простых людей о счастье и процветании. Идейные искания лидеров рели­гиозных сект и тайных обществ, восходившие к утонченной ин­теллектуальной традиции прошлого, были понятны лишь узкому кругу посвященных. Для привлечения рядовых участников исполь­зовались обращения, в которых доходчиво объяснялись причины бедственного положения народа и содержались призывы гото­виться к антиправительственной борьбе. В деятельности этих организаций огромную роль выполнял сложный, насыщенный мистицизмом ритуал. Он был призван внушить сектантам ощущение силы и единения. Один из элемен­тов этого ритуала — ушу, или «военные искусства», с обучения которым, как правило, и начиналось привлечение новых сторон­ников. Наиболее широко распространенным видом боевых ис­кусств было умение вести рукопашный бой. Постижение его тон­костей давало неофиту ощущение защищенности, возвышало его в глазах окружающих, что в какой-то мере компенсировало его обычно невысокий социальный статус. Привлеченные таким об­разом новые сторонники обучались сложным ритуалам, соблю­дение которых, как считалось, делало их неуязвимыми для дей­ствия холодного и огнестрельного оружия. Организационные структуры сект и тайных обществ в ряде случаев были весьма разветвленными и охватывали не только де­ревни, но и уездные и даже провинциальные города. Их членами становились представители различных общественных групп, боль­шинство составляли малоимущие крестьяне, привлеченные про­поведью братской взаимопомощи и имущественного равенства, но руководителями часто становились шэньши, купцы и даже чи­новники, вдохновлявшиеся идеями свержения маньчжурского господства и установления китайского правления. Буддийское и даосское духовенство зачастую также симпатизировало сектан­там. По преданию, одно из наиболее популярных и массовых об­ществ «Триада» было основано монахами буддийского монасты­ря Шаолиньсы, и поныне широко известного в Китае как одно­го из традиционных центров искусства рукопашного боя. Когда монахи отказались признать установление маньчжурского прав­ления, монастырь был осажден цинскими войсками и сожжен. 281 Почти все его защитники погибли в бою, избежать смерти, как гласит легенда, удалось лишь «пяти старшим братьям», которые отправились в странствие по Китаю, обучая народ искусству ушу и призывая к борьбе с маньчжурами. Наиболее активным в конце XVIII в. становится «Общество Белого лотоса», в основе идеологии которого лежали идеи на­ступления справедливой эры правления будд^: Майтрейи, при­зывы к имущественному уравнению, свержению власти маньч­журской династии. В 1796 г. под его руководством началось одно из наиболее крупных в цинский период народных восстаний, охватившее главным образом провинции Центрального Китая. На протяжении 1798—1799 гг., когда народная война приобрела наи­больший размах, повстанческим войскам удалось нанести ряд поражений цинским войскам и взять под контроль значительные территории. Правительство, напутанное размахом восстания, сосредото­чило все силы для его подавления. Были сменены неспособные и бездеятельные военачальники, переброшены крупные подкреп­ления. Примерно в 1800 г. в ходе гражданской войны наступил перелом, ускоренный тем, что на сторону маньчжурского двора перешли многие влиятельные кланы, верхи которых были напу­ганы размахом народной борьбы и наступившей смутой. Отряды местной самообороны, созданные ими, приняли активное учас­тие в войне, оказывая помощь войскам центрального правитель­ства. С восставшими расправлялись с крайней жестокостью. Насе­ление, оказывавшее помощь инсургентам, насильно уводилось из районов боевых действий, а их жилища и посевы уничтожа­лись. В середине 1800 г. был схвачен и казнен в Пекине один из наиболее популярных руководителей восстания Лю Чжисе, од­нако сопротивление продолжалось. Чтобы привлечь на свою сторону недовольных, цинские влас­ти пообещали сократить налоги и поборы, а также простить тех, кто готов прекратить сопротивление. Вместе с тем для содержа­ния армии повстанцы были вынуждены проводить насильствен­ные мобилизации и реквизировать продовольствие, что не всег­да находило поддержку у населения. К концу 1803 г. пекинское правительство смогло восстановить контроль почти над всей тер­риторией Центрального Китая. Лишь в глухом районе на стыке С^тчуани, Хубэя и Шэньси, покр^гтом густ^1ми лесами, продол­жали укр^тваться последние отряди: повстанцев. К середине 1804 г. были подавлены и эти последние очаги сопротивления. С поражением восстания 1796—1804 гг. религиозные секты и тайные общества не отказались от дальнейшей борьбы. В 1813 г. «Общество Небесного разума» (скорее всего, одно из ответвле- 282 ний «Белого лотоса») организовало восстание в Северном Китае Его руководитель б^]л объявлен правителем Китая, преемником минской династии. В октябре 1813 г. отряд заговорщиков, насчи­тывавший около 200 человек, проник на территорию «Запретно­го города» — резиденцию маньчжурских правителей в Пекине Однако нападение б^зло отбито многочисленной дворцовой стра­жей. Цинские войска расправились с восставшими, их предводи­теле б^]л схвачен и казнен. К началу 1814 г. б^зли разгромлена: последние повстанческие отряды. Несмотря не поражения, религиозные секты и тайные обще­ству продолжали антиправительственную деятельность на про­тяжении всего XIX века. Под их руководством крестьяне и горо­жане боролись против маньчжурской династии, требуя сокра­щения налогов и повинностей, ликвидации коррумпированного чиновничества. Характер народной борьбы на рубеже XVIII—XIX вв. по срав­нению с предшествующими эпохами не претерпел существен-н^]^ изменений. Это б^зли по-прежнему вполне традиционные требования свержения династии, утратившей мандат на управ­ление государством, подкрепленные патриотическими лозунга­ми восстановления китайского правления. 3. ОБЩЕСТВЕННЫЙ СТРОЙ КИТАЯ НАКАНУНЕ ВТОРЖЕНИЯ ИНОСТРАННЫХ ДЕРЖАВ После маньчжурского завоевания характер социально-эконо­мических отношений в Китае не претерпел кардинальных изме­нений. Это в равной мере можно отнести к сфере как городской экономики, так и аграрного строя. В этом смысле можно говорить о едином минско-цинском периоде в истории Китая. Для этого времени, с точки зрения функционирования экономических и социальных институтов, характерно действие тех же тенденций, которые сложились в стране в послесунский период. Они харак­теризовались возрастанием значения интенсивного поливного рисоводства, прогрессирующим увеличением численности насе­ления, деградацией технологической основы сельскохозяйствен­ного производства. В соответствии с традицией и в цинский период все земли делились на две категории: народные (минь) и чиновничьи или государственные (гуань). Основой экономической и социальной жизни в деревне продолжала оставаться китайская клановая об­щина, покоившаяся на совместном владении землей и родствен­ных связях, объединявших общинников. Земли, находившиеся в 283 коллективном владении, как правило, обрабатывались совместно, а также сдавались в аренду членам общины или жителям сосед­них деревень. Арендная плата, собиравшаяся с общинной земли, принадлежала всему деревенскому коллективу. По установившейся традиции коллективные земли, реально принадлежавшие общи­не, включались в категорию гуань, т.е. с них, как и с других земель, входивших непосредственно в казенный фонд, поземель­ный налог не собирался. На характер использования доходов от земли указывало само название той или иной формы коллективного землевладения. Получили распространение, например, «училищные» земли, до­ход от которых шел на содержание деревенской школы, оплату услуг учителя, помощь талантливой молодежи, желавшей про­должить образование, испытать себя на государственных экзаме­нах, если у родителей не было средств. Доходы от «храмовых» земель использовались для религиоз­ных церемоний в деревенском храме предков, а от «благотвори­тельных» — предназначались для помощи наименее обеспечен­ным членам общины. Перечисленные категории земель в соот­ветствии с нормами обычного права запрещалось продавать и покупать без согласия всех общинников. Коллективная земельная собственность под разными названия­ми была распространена во всем Китае. Однако особенно замет­ную роль она играла в провинциях центрально-южного Китая, где преобладало поливйое рисоводческое земледелие. В некото­рых провинциях коллективные земли составляли около полови­ны всего земельного фонда. Особенно велика была роль кол­лективного землевладения в таких провинциях, как Гуандун, Фуцзянь и Чжэцзян. Помимо коллективного владения пахотной землей община контролировала невозделанные угодья, лесные, неудобные для обработки земли. В китайской деревне важная роль принадлежала и совместному труду. В особенности это характерно для поливного рисоводства, когда в период посева рисовой рассады, весьма непродолжитель­ный, несколько соседних семей объединяли свои трудовые уси­лия. Большую роль играла также коллективная деятельность по поддержанию в порядке систем искусственного орошения, харак­терная для большинства сельских районов Китая. Наличие кол­лективной земельной собственности, совместная работа — все это было истинным фундаментом деревенской жизни, сплачивало чле­нов общины, препятствовало росту социальной дифференциации. Кроме коллективного в общине существовало также индиви­дуальное землевладение. Частные земли разрешалось продавать и сдавать в аренду, однако обычное право обязьшало землевладельца 284 перед продажей земли предварительно заручиться согласием на это членов общины и предложить землю для покупки сначала кому-нибудь из них. В деятельности этого института проявлялись владельческие притязания общины на индивидуальное землевла­дение и стремление сохранить в неприкосновенности земельный фонд общины в качестве единого целого. Еще одной важной чертой китайской общины являлись род-ственн^те связи, объединявшие, как правило, всех жителей де­ревни. Основной формой этих связей продолжал оставаться пат­ронимический клан-группа родственн^1х семей, происходив­ших от одного предка придерживавшихся обычая экзогамии. В организации клановых отношений между северными и южными районами Китая существовали определенные отличия: к северу от Янцзы деревня состояла из нескольких кланов, к югу — клан и деревня чаще всего совпадали. Клановые отношения получали воплощение в культе предков и сопутствовавших ему религиозных церемониях и социальных институтах. Центром религиозной деятельности в деревне были храм^1,чаще всего посвященные духам предков. Здесь в соответ­ствии с традицией проводились церемонии, посвященные пред­кам — основателям патронимии, здесь же собирались все жители деревни или представители групп, составлявших ее, для реше­ния общедеревенских проблем. Иногда храм^1предков использовались как школьные здания, в которых выходцы из клана, получившие образование, давали уроки грамоты своим юн^тм сородичам. Храм^: б^зли и штабами, руководившими местными отрядами самообороны, предназна­ченными для защиты клана от разбойничьих шаек, вооруженных отрядов соседних кланов, а в некоторых случаях и от вторжения правительственных войск. Всеобщее распространение общинно-клановых связей, являв­шихся подлинной основой социальных институтов китайской империи, не противоречило наличию внутри общины (клана) различных форм господства и подчинения, эксплуатации. Основ­ной формой этой эксплуатации в деревне была аренда-издоль­щина. Возникавшие внутри общинного коллектива арендные от­ношения маскировались принадлежностью эксплуататора и экс­плуатируемого к одному клану. Нередко (особенно в южн^1х районах) роль арендодателя играл богатый и могущественный клан, эксплуатировавший более слабую общину. В этом случае верхи и низы одной клановой группы объединялись, пытаясь удержать в повиновении подчиненную общину. В источниках за­фиксированы многочисленные примеры борьбы между домини­рующими кланами или же между сильной и слабой коалициями 285 общин. Победа, одержанная одним из враждующих кланов в кро­вопролитных сражениях, обеспечивала присоединение новых зе­мель, контроль над водными источниками, а также центрами местной торговли. Сельская верхушка в китайской деревне состояла из двух ос­новных групп. Первая — землевладельцы, происходившие в ос­новном из разбогатевших общинников, сдававших землю в аренду. Часто, эксплуатируя арендаторов, они сами с помощью членов своих семей обрабатывали часть принадлежавшей им земли. Их образ жизни мало отличался от той жизни, которую вела основ­ная масса крестьян-землевладельцев, о чем можно судить по ма­териалам местных хроник. Весьма типичной была следующая си­туация. Ранним утром отец отдавал распоряжения своим сы­НОВЬЯМ: один должен б^1л пахать в поле землю, другой отправлялся на рынок в соседнее большое село, третий, самый способный, оставался дома и целиком посвящал себя изучению древних книг, готовясь к сдаче экзаменов на получение ученого звания. Вторая доминирующая социальная группа —землевладельцы, составлявшие образованную часть китайского общества, облада­тели ученых званий и чиновничьих рангов. К этой группе отно­сились также выходцы из общин (разумеется, чаще из могуще­ственных кланов), которым удалось получить образование и сдать экзамен на получение ученого звания, что было стандартным путем, открывавшим доступ к чиновничьей карьере. Они имено­вались шэньши (т.е. «имеющие пояс», что являлось внешним при­знаком принадлежности к образованной страте общества), образ жизни, поведение и одежда сильно отличали их от основной массы сельского населения. Те шэныии, которые являлись землевладель­цами, также сдавали землю в аренду. Барская запашка и связан­ное с ней хозяйство помещичьего типа, как и крепостническая система, не получили в традиционном Китае сколько-нибудь широкого распространения.. Однако далеко не все шэньши были достаточно крупными зем­левладельцами, чтобы жить на земельную ренту. В этом случае источником их основных доходов являлось занятие «интеллигент­ным» трудом: они становились школьными учителями, репети­торами, готовившими соискателей к государственным экзаменам, руководили сельскими общественными работами, возглавляли отряды местной самообороны. Те, кто стали чиновниками и по­ступили на государственную службу, получали казенное жалова­нье и имели некоторые «побочные» источники доходов. В целом доходы группы шэньши от земельных владений вряд ли превыша­ли одну треть от всех совокупных доходов этого социального слоя. 286 Доходы от службы, земельных владений и предпринимательства распределялись соответственно как 3:2: 1. Несмотря на родственные связи, объединявшие верхи и низы общины, эксплуатация в деревне бьиа жестокой. Арендная плата в зависимости от формы аренды колебалась от 30 до 70% урожая, составляя в среднем по стране 40%. Широко были распростране­ны обременительные залоги за взятую в аренду землю, подноше­ния землевладельцам при заключении арендного договора. Вмес­те с тем существовали и нормы традиционного обычного права, свидетельствовавшие о том, что не только арендатор, но и зем­левладелец нес определенные обязательства перед теми, кому он передавал для обработки свою землю. Эти нормы обязывали арен­додателя в случае неурожая и стихийных бедствий снижать аренд­ную плату или отменять ее вовсе, если урожай погибал полностью. В позднеимператорский период в Китае подавляющую часть населения составляли самостоятельные крестьяне-землевладель­цы, что являлось весьма существенной чертой аграрного строя страны. В целом же господствовало мелкое и среднее землевладе­ние. Большинство арендодателей владели 50—100 му земли (3—6 га), а крестьяне имели в среднем 10—20 му (0,6—1,2 га). Крупные зем­левладения, насчитывавшие сотни или тысячи му, были исклю­чением и не определяли характер аграрных отношений. Как пра­вило, землевладельцы-арендодатели занимались в деревне рос­товщичеством, а сама ростовщическая эксплуатация наряду с арендой являлась вторым важнейшим источником процветания деревенских верхов. Самостоятельное крестьянство владело более чем половиной пахотных земель и составляло более половины всего сельского населения. Хозяйства таких крестьян-землевладельцев были наи­более широко распространены к северу от Янцзы, где роль аренд­ных отношений была неизмеримо менее значительной, чем на юге. Все землевладельцы обязаны были платить налоги. Основным являлся единый подушно-поземельный налог, введенный в пер­вой половине XVIII в. Его величина исчислялась в зависимости от количества и качества земли, находившейся во владении того или иного двора. Вносить налог за землю были обязаны все кате­гории землевладельцев, включая и те группы, которые можно отнести к господствующему классу. Не делалось исключения и для шэньши, которые освобождались только от трудовых повин­ностей, но за ними сохранялось их главное обязательство перед государством — служить ему, исполняя труд ученого-книжника или чиновника-бюрократа. Подушно-поземельный налог являлся одной из форм ренты-налога и свидетельствовал о том, кто же являлся верховным и 287 истинным собственником земли в императорском Китае. Таким собственником было государство, в сущности, сдавшее землю в аренду тем, кто фигурировал в налоговых реестрах в качестве владельцев. С этой точки зрения между шэньши, землевладель­цем-арендодателем и рядовым крестьянином не было существен­ных отличий — все они были всего лишь держателями государе­вой земли. Часть пахотных земель (примерно 10%) принадлежала непо­средственно императорской фамилии, а кроме того, маньчжурс­кой аристократии, офицерам и солдатам маньчжурских войск. Земли императорских поместий обрабатьшались прикрепленными к ним крестьянами. Так же обрабатьшались и земли служивших в «вось-мизнаменных»– войсках маньчжуров, которые помимо этого ши­роко использовали труд многочисленных рабов, захваченных ими в период борьбы за завоевание Китая. «Восьмизнаменные» земли были расположены главным образом в районах Северного Китая и вокруг 72 городов, признанных стратегически важными цент­рами. В них размещались маньчжурские гарнизоны, солдатам и офицерам которых в первые годы правления маньчжурской ди­настии были переданы земли, конфискованные у местного ки­тайского населения. Как и в минский период, в цинском Китае была распростра­нена еще одна форма казенного землевладения — военные посе­ления-, земли которых обрабатывались воинами пограничных гар­низонов. Однако эти отношения, привнесенные в Китай завоева­телями-кочевниками, не могли сколько-нибудь существенно изменить традиционный общественный строй. На протяжении XVIII — начала XIX вв. рабство все в большей мере приобретало черты крепостных отношений, а особый статус «восьмизнамен-ного» землевладения был ликвидирован в середине XIX в. Процесс социальной дифференциации, естественным обра­зом протекавший в клановых общинах, приводил к формирова­нию на одном полюсе общинных богатых верхов, на другом — малоземельного и безземельного бедного крестьянства. Эти явле­ния, отчетливо наблюдаемые на всем протяжении истории им­ператорского Китая и подчиненные закономерности цикличес­кого движения, так и не привели к разложению общинно-кла­новой основы социальной жизни китайского общества. Этому препятствовало государство, заинтересованное в сохранении тра­диционной социальной структуры и являвшееся высшим собствен­ником земли. Этому процессу оказывали противодействие и сами общинные институты, тормозившие процессы имущественной дифференциации между верхами и низами общины при помощи системы взаимопомощи, благотворительности и т.д. 288 В организации городского ремесла на протяжении XVII—XVIII вв. также не произошло глубоких перемен по сравнению с перио­дом правления минской династии. Торговое и ремесленное насе­ление объединялось в корпоративные организации (хан), при соз­дании которых важную роль играли клановые и земляческие свя­зи. Характерной чертой китайских городских корпораций (впрочем, как и в подавляющем большинстве других стран Востока) было господство цехо-гильдий, когда ремесленник, как правило, яв­лялся и продавцом собственной продукции, что свидетельствова­ло о незавершенности процесса отделения торговли от ремесла. Торгово-ремесленные корпорации, обладавшие правами внут­реннего самоуправления, являлись, по существу, организация­ми, предназначенными для сбора налогов и отбывания повин­ностей в пользу казны. Частное ремесло (сы), как и частное зем­левладение (минь), было обложено многочисленными налогами и повинностями. Подобно крестьянину, частный ремесленник был беззащитен перед властями, имевшими право привлечь мастера из самой отдаленной провинции к работе на столичных казен­ных предприятиях. При этом только на дорогу могло уйти не­сколько месяцев. Власти придирчиво контролировали частные ремесленные предприятия, перераспределяли его доходы в пользу государства, производя «закупки» ремесленной продукции по ценам, значительно уступавшим рыночным. Как и в предшествующие эпохи, маньчжурское правительство продолжало руководствоваться традиционной теорией, согласно которой земледелие являлось основным, а торговля и промыш­ленность — вспомогательным занятием подданных. Процветаю­щий предприниматель и купец рассматривались властью не как опора трона, а, скорее, как нежелательные и даже потенциально опасные для устоев государства социальные фигуры. Поэтому китайские города не обладали особым правовым статусом, спо­собным обратить их не только в центр экономической жизни, но и в автономный от властей центр политической активности. В этом смысле сколько-нибудь существенная разница между городом и деревней отсутствовала. Управление в городе возлагалось на чи­новников, присланных из столицы и являвшихся в равной мере всесильными как в городе, так и в деревне. Пренебрежительное отношение к частной ремесленно-торго­вой деятельности проистекало также из того, что императорский двор использовал развитый казенный ремесленный сектор, а это позволяло не зависеть от частного ремесленного производства. Казенные предприятия действовали в различных отраслях произ­водства и вполне обеспечивали маньчжурский двор, высшие слои 289 чиновничества и армию. В условиях господствовавших социальных отношений имущество и жизнь предпринимательских групп на­селения ни в коей мере не были защищены законом. Последнее обстоятельство являлось весьма серьезным препятствием на пути становления капиталистических отношений. Правление цинской династии не внесло ничего существенно нового в характер политического строя китайской державы, про­должавшей оставаться «восточной» деспотией. Самодержавный правитель пользовался неограниченной властью, а управление страной основывалось на классических формулах, появившихся еще в древности и переживших века. Они звучали так: «В Подне­бесной нет земли, кроме той, что принадлежит государю» и «Все живущие на этой земле являются подданными государя». Эти опре­деления, ставшие отправным пунктом законодательства цинско-го Китая, отражали огромную роль государства и его правителя, который являлся одновременно верховным собственником всех земель и неограниченным властелином своих подданных. Цинский правитель в соответствии с китайской традицией именовался Сыном Неба, что прямо указывало на его Боже­ственное происхождение, и считался лицом священным, по­средником между Небом и людьми. Концепция Божественной сущности не только императорской власти, но и самого вер­ховного правителя усиливалась в силу того, что он играл роль верховного жреца, совмещая таким образом политические и сакральные функции. Это находило выражение в следующем: дважды в год верховный правитель возглавлял самые важные, с точки зрения китайцев, религиозные церемонии, отправлявши­еся в столичных Храме Земли и Храме Неба. В них император проводил ритуальную борозду по специально подготовленному для него полю, что символизировало благополучное начало сель­скохозяйственных работ, возносил моления и приносил жерт­вы Небу, призывая его быть милостивым к его подданным. В соответствии с законом под страхом смерти было запрещено произносить вслух собственное имя императора, который име­новался по девизу его правления. Например, первый маньчжур­ский император правил под девизом «Шуньжи», что в переводе означает «благоприятное правление». Подданным, не прибли­женным ко двору, было запрещено видеть лицо правителя, по­этому во время следования его кортежа окна и двери домов сле­довало наглухо закрывать. Сын Неба, совмещавший в своей деятельности верховное за­конодательное и административное начала, опирался на два со­вещательных органа: императорский секретариат и военный со- 290 вет. Стремясь привлечь на свою сторону представителей китайс­кой ученой элиты, маньчжуры пытались соблюсти видимость рав­ноправия. По этой причине в состав императорского секретариа­та входило равное число сановников-китайцев и маньчжуров. Однако при вынесении окончательных решений императоры все же в большей степени полагались на советы из числа наиболее приближенных членов императорского дома и высшей маньчжур­ской знати. После учреждения в первой трети XVIII в. военного совета, при назначении которого принцип пропорциональности не соблюдался, именно к нему перешли функции основного со­вещательного органа при императоре. Опираясь на традицион­ную для Китая систему управления, маньчжуры, насчитывавшие накануне завоевания империи всего лишь 700 тыс. человек, ут­вердили свое господство над китайским народом. В сущности, это была система национального гнета, которой народ Китая упор­но сопротивлялся. Система центральных органов управления в своих основных чертах также оставалась прежней. Осуществляя свою власть, мань­чжурские правители опирались на систему органов управления, состоявшую из шести ведомств: церемоний, чинов, налогов, су­дебных, военных дел и общественных работ. Сведения со всей страны поступали в одно из соответствующих министерств, об­рабатывались там в виде меморандумов, проектов указов и ло­жились на стол императора, который и принимал окончатель­ные решения. Несмотря на огромные масштабы империи и слож­ность системы государственного управления, император был хорошо информирован о происходящем в державе, которая была вполне «управляемой». Благодаря системе почтовых станций, по­всеместно созданной военным ведомством, самые важные извес­тия оперативно поступали из провинций в столицу. К примеру, наиболее важные депеши могли быть доставлены в столицу из далекой провинции Гуандун в течение всего лишь двух недель. Подписанные императором указы оглашались со стены, ог­раждавшей с юга императорский дворец, именовавшийся Зак­рытым городом. После этого специально назначенный для ис­полнения данной процедуры чиновник вкладывал свиток с тек­стом указа в клюв изваяния феникса. Далее изваяние птицы на веревках спускалось вниз со стены, свиток почтительно извлека­ли из клюва и уносили в глубь дворцового комплекса. Считалось, что с этого момента указ вступал в законную силу и его следова­ло принять к неукоснительному исполнению. В административном отношении китайская держава делилась на 18 провинций, во главе которых были поставлены губернато­ры. В некоторых случаях несколько провинций объединялись в 291 наместничества, возглавляемые наместником. Каждая провинция в свою очередь делилась на десять областей, которых таким обра­зом насчитывалось 180, а область состояла из уездов, во второй половине XVIII в. их было примерно полторы тысячи. В ведение провинциальных и уездных органов управления были поставле­ны те же сферы государственного управления, что и в столице. Провинциальная управа состояла из следующих отделов: финан­сового, образования, государственных монополий. Управление на местах осуществлялось уездными администра­циями. Их деятельность затрагивала вопросы налогообложения, отправления судебных функций, образования, организации го­сударственных экзаменов на получение ученого звания. В зависи­мости от величины уезда его административный персонал мог насчитывать от 200 до 2 тыс. человек. Наряду с деревенским само­управлением, основанным на действии клановых институтов, которые непосредственно не подчинялись уездной администра­ции, в сельской местности (так же, как и в городе) действовала система баоцзя — круговой поруки. Население было объединено в группы, состоявшие из десяти дворов, члены которых несли ответственность друг за друга при выплате налогов, отбывании повинностей, в случае нарушения законов. Во главе десятидво-рок, в свою очередь объединенных в стодворки, стояли старосты. Они несли личную ответственность перед уездным чиновниче­ством за происходящее на вверенной их попечению территории. Укрепляя систему баоцзя, бывшую традиционной формой кол­лективной ответственности подданных перед государством, цин-ские правители Китая стремились противопоставить ее естественно возникшей и исконно существовавшей форме коллективности — клановой общине. Община не признавалась в качестве админист­ративной единицы, по этой причине чиновники доводили рас­поряжения до местного населения, используя структуры, свя­занные со стодворками и десятидворками. Однако их исполните­лями являлись именно общинники, объединенные не столько системой баоцзя, сколько институтами кланового самоуправления. Весьма многочисленным населением империи, которое к концу XVIII в. по подсчетам современных исследователей составило около 300 млн человек, управляли всего 27 тыс. чиновников (20 тыс. — гражданские, 7 тыс. — военные). К сдаче экзаменов на получение ученой степени, что являлось необходимым условием для полу­чения гражданского или военного чиновничьего ранга, допуска­лось все полноправное население, т.е. выходцы из семе й, главы которых уже были обладателями ученого звания, а таюке те, кто принадлежал к земледельцам (нун), ремесленникам (гун) и тор­говцам (шан). 292 Система экзаменов, которая установилась с эпохи Тан, имела трехступенчатый характер. Экзамены подразделялись на уездные, провинциальные и столичные. Соискатели ученых степеней долж­ны бьши продемонстрировать высокий уровень иероглифической грамотности и глубокое знание классических произведений, вхо­дивших в состав так называемого «Девятикнижия», включавшего исторические и философские трактаты древности. Реальные на­дежды на получение чиновничьего ранга и соответствовавшей ему должности имели главным образом лишь те, кто успешно сдал экзамены в провинции или столице, что было связано со сравнительно немногочисленной номенклатурой чиновничьих постов. Все чиновники цинской империи включались в. соответ­ствующие списки, в которых отмечались основные этапы их карье­ры. Эти списки обновлялись в основном один раз в три года, что было связано с периодичностью государственных экзаменов. Точно так же — один раз в три года — производилась переаттестация чиновничества. Она завершалась решением ведомства чинов и утверждалась императором — о повышении, понижении, остав­лении на прежнем месте или увольнении в отставку того или иного администратора. После окончания службы чиновник, как правило, стремился вернуться в родные места, где занимал видное положение в «нео­фициальной» администрации — органах деревенского (кланово­го) самоуправления. В старом Китае была популярна поговорка, ярко отражавшая подобные устремления образованных людей: «Что может быть лучше, чем вернуться в родную деревню в орео­ле славы и в богатом халате». Под руководством шэныии общин­ники занимались ирригационным строительством, а также дру­гими общественными работами. Чиновники, вышедшие в отстав­ку, нередко становились преподавателями деревенских школ, составителями общинных хроник. Часто они выступали защит­никами интересов односельчан перед лицом местной официаль­ной администрации. В цинском Китае чиновники, находившиеся на государствен­ной службе, получали жалованье в денежной и натуральной фор­ме, но отнюдь не земельные владения. И хотя размеры жалованья б^1ли сравнительно незначительными, однако после нескольких лет службы чиновник нередко становился вполне состоятельным че­ловеком. Путь к богатству лежал через получение различных под­ношений, которые далеко не всегда рассматривались как прямые взятки, и присвоение части налоговых сборов с населения. Часто после выхода в отставку шэныии приобретали земельные владе­ния и делали богатые подарки родному клану, включая и пере­дачу в дар земельных владений. Именно таким образом общины 293 и кланы увеличивали фонд общественн^1х земель — кланов^1х, хра­мовых, училищных, благотворительных и т. д. В клановых хрони­ках некотор^1х районов Южного Китая прямо указ^твалось, сколь­ко земли должен преподнести в дар сородичам удачливый и наде­ленный талантом соискатель учен^1х званий и чиновничьих рангов. Социальная структура цинского общества претерпела, соб­ственно говоря, незначительные изменения по сравнению с мин­ским периодом. Тем не менее некоторые отличия существовали. В цинском Китае появилась новая привилегированная часть насе­ления, состоявшая из завоевателей-маньчжуров. Они составляли замкнутую страту. Браки между маньчжурами и китайцами были запрещены, точно так же, как и продажа коренному населению принадлежавших маньчжурам земель. В отношении маньчжуров действовали особые установления, отмечавшие их привилегиро­ванный статус. На протяжении конца минской и цинской эпох несколько изменилось положение торгово-ремесленн^1х с^оев населения. Хотя правительство и продолжало относиться к неземледельческой деятельности настороженно, тем не менее им была предоставле­на возможность войти в состав элиты (господствующего класса) китайского общества позднеимператорской эпохи, состоявшей из книжников-чиновников, землевладельцев-арендодателей и богатых торговцев. В цинском Китае половина чиновников, получивших высокие ученые звания, являлись выходцами из семей, в которых в тече­ние нескольких поколений не б^зло шэньши. Другая группа гос­подствующего класса — землевладельцы-арендодатели — вообще законодательно не выделялась особо, а рассматривалась как часть слоя землевладельцев. Торговцы также не являлись замкнутым слоем, и вложение капитала в землю вполне могло превратить их в землевладельцев, что и воспринималось в качестве важного мотива предпринимательской деятельности. Основные юридические нормы, определявшие принципы го­сударственного управления, были заключены в сводах законов цинского Китая. В их основу были положены минские законы, восходившие к законодательству танского Китая. Дополненные и усовершенствованные своды законов цинской империи были за­фиксированы более чем в тысяче глав, которые в свою очередь содержали тысячи статей. Однако попытки найти в этом огром­ном законодательном своде намек на определение прав поддан­ных китайской империи были бы безрезультатными. Традицион­ные китайские законы — это всего лишь перечень наказаний за нарушение прав одной инстанции — китайского деспотического государства. 294 Итак, с точки зрения фундаментальных социальных институтов китайское общество императорской эпохи представляется стабиль­ным. Это была социальная структура, в основе которой лежали кла­новые общины, объединенные имперской государственностью. В качестве социального слоя, обеспечивавшего противоречивое со­единение этих двух начал, выступали книжники-чиновники, каж­дый из которых на протяжении собственной жизни мог представ­лять общину (до поступления на государственную службу и после отставки) или государство (в период нахождения на службе). Имен­но эти черты общественного строя традиционного Китая цикли­чески воспроизводились в его истории. Сказанное, однако, не означает, что императорский Китай — это общество, не знавшее развития. В его истории сменялись ди­настии и философские учения, совершенствовались искусства, углублялись знания об окружающем мире, появлялись новые ре­лигиозные системы, постепенно совершенствовалась технология сельскохозяйственного и ремесленного производства. Наконец, китайскую историю характеризовало чисто пространственное раз­витие, приведшее к образованию в XVIII в. огромной по терри­тории и численности населения империи. Однако истинной доминантой, определявшей то, что можно назвать развитием императорского Китая, были явления, свя­занные с положением и ролью китайской бюрократии. Иначе го­воря, развитие императорского Китая — это история развития слоя шэньши и всех сопутствовавших этому слою социальных институтов: системы государственных экзаменов, конфуцианс­кого образования и т.д. С этой точки зрения цинский Китай яв­лялся в какой-то мере воплощением представлений Конфуция об обществе, где не родовитость и богатство, а знания и образо­ванность лежат в основе достижения высокого общественного положения. Этот исторический опыт был радикально отличен от процессов, составлявших суть европейской истории в период сред­невековья, где развитие определялось утверждением института частной собственности и рынка, ставших основой перехода За­падной Европы к буржуазному обществу. Глава XI ВКЛЮЧЕНИЕ КИТАЙСКОЙ ИМПЕРИИ В МИРОВЫЕ ЭКОНОМИЧЕСКИЕ, ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ДУХОВНЫЕ СВЯЗИ 1. ПЕРВАЯ «ОПИУМНАЯ» ВОЙНА Середина XIX в. стала переломным периодом в истории Ки­тая. Этот перелом б^гл связан с насильственным приобщением китайского общества к формам цивилизации, выработанным ев­ропейской ветвью мирового развития. Капитализм представлял собой общественное явление глобального порядка, имевшее в качестве своей экономической основы сложившийся к середине XIX в. мировой рынок В самой капиталистической цивилизации были воплощены и те ценности, многие из которых возникли в европейской истории еще в эпоху античности. К их числу мож­но отнести автономный характер статуса личности, разделение таких сфер общественной жизни, как власть, собственность, политика, религиозная деятельность, каждая из которых была представлена обособленным социальным институтом. К этому на­до добавить и определенные представления о времени, а стало быть и о том, что принято называть историческим процессом. В христианстве, ставшем духовной основой жизни на средневе­ковом Западе, содержалась идея о начале и конце истории, ко­торые соединяет восхождение человека и общества в целом к пределу, воплощенному в едином Божественном начале. Китай­ская же традиция, как мы видели, основана на иных ценностях и представлениях. Китайская империя, несмотря на обнаружившиеся в конце XVIII в. приметы нового династийного (но не системного1 ) кри­зиса, была вполне способна не только разрешать возникавшие проблемы способами, неоднократно опробованными в истории китайской государственности, но и обеспечивать экономический рост (расширение посевных площадей, увеличение производимого продукта, рост населения, усложнение торговых связей и т.д.). Правда, с европейской точки зрения это б^гл «рост без разви­тия», если под развитием понимать усложнение технологических связей между человеком и природой, интенсификацию самих технологий и смену соответствующих этим процессам общест­венных форм. То есть можно сказать, что китайское общество 296 нисколько не нуждалось в экономических или духовных цен­ностях западной цивилизации, и они могли быть только навяза­ны ему. В этом и состоит драма китайской (и шире — мировой) истории, к которой часто подходят с этической точки зрения Более нравственно было бы, очевидно, если бы Восток и Ки­тай как его часть были предоставлены самим себе, течению сво­его циклического времени. Но в этом случае капиталистический Запад перестал бы быть самим собой, да и история никогда не стала бы в полном смысле слова всемирной. В этом свете экспансия мирового капитализма на основе складывания миро­вого рынка предстает как «естественноисторический» процесс. На рубеже XVIII—XIX вв. западные державы, и в первую очередь Англия, все более настойчиво пытаются проникнуть на китайский рынок, который в это время едва приоткрыт для иностранной торговли. Со второй половины XVIII в. вся внеш­няя торговля Китая могла проходить лишь через Гуанчжоу (за иск­лючением торговли с Россией, которая велась через Кяхту). Все иные формы торговых отношений с иностранцами были запре­щены и строго карались по китайским законам. Китайское пра­вительство стремилось контролировать отношения с иностранца­ми, и с этой целью число китайских торговцев, которым было разрешено иметь с ними дело, было сокращено до минимума. Всего лишь 13 торгов^хх фирм, составивших корпорацию гунхан, имели право вести дела с иностранными купцами. Действовали они под придирчивым контролем чиновника, присланного из Пекина. Самим иностранным купцам было разрешено находиться на китайской территории лишь в пределах небольшой концессии, расположенной недалеко от Гуанчжоу. Но даже и на территории этого поселения они могли быть только в течение нескольких месяцев, летом и весной, когда собственно и велась торговля. Китайские власти стремились не допустить распространения среди иностранцев сведений о Китае, справедливо полагая, что они могут быть использованы для проникновения в страну, минуя чиновничий контроль. Самим китайцам под страхом смерти за­прещалось обучать иностранцев китайскому языку. Более того, запрещался даже вывоз книг, поскольку они также могли быть использованы для изучения китайского языка и получения ин­формации о стране. Развитию торговли мешало также то, что импортные пошли­ны в результате манипуляций местных чиновников в некоторых случаях достигали 20% от стоимости товара, в то время как офи­циально установленная норма составляла не более 4%. Иногда 297 иностранные торговцы сталкивались с ситуациями, которые ин­терпретировались ими как обман и мошенничество со стороны китайских партнеров, хотя на самом деле это было результатом обычного чиновничьего произвола. Нередко представитель цент­ральных властей, присланный контролировать торговлю и соби­рать средства для центральной казны, обирал купцов, входив­ших в гунхан. Купцы брали кредит у иностранцев для покупки товаров, а впоследствии не могли его вернуть, так как вынужде­ны были делиться теперь уже занятыми средствами с могуще­ственным пекинским наместником. На протяжении веков экспорт товаров из Китая преобладал над импортом. В Европе среди высших слоев общества огромным спросом пользовались чай, шелковые ткани, китайский фарфор. За купленные в Китае товары иностранцы расплачивались сереб­ром. Вывоз товаров из Китая и соответственно приток туда се­ребра увеличился после принятия английским правительством в 1784 г. решения о снижении таможенн^1х пошлин на импортируе­мый из Китая чай. Данное решение было продиктовано стремле­нием ликвидировать контрабандную торговлю в обход таможен-н^1х застав. Результат не заставил себя ждать: контрабандная тор­говля резко сократилась, таможенные сборы возросли, увеличился общий объем торговых операций с Китаем, что повлекло за со­бой резкое увеличение оттока серебра из английской денежной систем^!. Это обстоятельство рассматривалось английским прави­тельством как таящее угрозу денежной системе Британии и ее экономике в целом. Перед правящими кругами Англии, таким образом, б^зла по­ставлена непростая задача: добиться от китайского правитель­ства, совсем не желавшего того, более широкого открытия ки­тайского государства для иностранной торговли и подведения под нее договорно-правовой основы. Важной представлялась также проблема изменения структуры торговых отношений между дву­мя государствами. Английские купцы стремились найти такие то­вары, которые имели бы спрос на китайском рынке и экспортом которых можно было бы оплатить вывоз китайского чая, шелка и фарфора. Попытки Англии установить дипломатические отношения с китайской империей на основе принятых в европейском мире принципов, предпринятые в конце XVIII — начале ^IX в., не увенчались успехом. В 1793 г. в Китай была послана миссия под руководством лорда Джорджа Маккартни. Это б^]л и широко об­разованный человек и опытный дипломат, в течение нескольких лет возглавлявший английское посольство в России. Миссия была 298 послана на средства английской Ост-Индской компании, но при этом представляла интересы английского правительства. Маккарт­ни прибыл в Китай на борту 66-пушечного военного корабля в сопровождении большого количества представителей научных и артистических кругов Англии. В состав экспедиции входили еще два судна, нагруженные образцами продукции, производимой английской промышленностью. Цели английской экспедиции б^зли сформулирована: в пред­ложениях, обращенных британскими дипломатами к китайскому правительству. В них не было ничего, что могло бы восприни­маться как стремление установить неравноправные отношения с Китаем или тем более посягнуть на его суверенитет. Они состоя­ли в следующем: обе стороны обмениваются дипломатическими представительствами; Англия получает право создать постоянное посольство в Пекине; китайский посол может приб^гть в Лон­дон; кроме Гуанчжоу для внешней торговли открываются еще несколько портов на китайском побережье; китайской стороной с целью устранения произвола со стороны чиновников устанав­ливаются таможенные тарифы, которые публикуются. И только последнее требование может рассматриваться как попытка уще­мить в некоторой степени суверенитет Китая: английский дип­ломат обратился с просьбой предоставить британским купцам какой-либо остров вблизи китайского побережья, который мож­но было бы превратить в центр английской торговли в Китае. При этом делалась ссылка на имеющийся прецедент — остров Макао, находившийся под контролем португальцев. Переговоры проходили в обстановке, скорее, взаимной бла­гожелательности, чем враждебности. Английская миссия была любезно принята императором Цяньлуном, тем не менее не вы­разившим желания пойти навстречу английским предложениям. ^ля правительства Поднебесной империи Великобритания мог­ла в лучшем случае претендовать на звание зависимого варварс­кого государства, с которым Китай поддерживал бы дружеские отношения. Английским посланцам было сказано, что в Китае есть все необходимое и он не нуждается в английских товарах, образцы которых, привезенные Маккартни, были приняты в ка­честве дани. Таким образом, Китай отклонил предложение всту­пить в мир современных экономических и международных отно­шений на равноправной основе. Тем не менее суверенная китай­ская держава и с нравственной, и с юридической точки зрения имела полное право сохранять свою замкнутость и почти полную изоляцию от окружающего мира. Еще меньший результат с точки зрения установления межгосу-дарственн^1х отношений имела английская миссия под руководством 299 лорда Амхерста, прибывшая в Китай в 1818 г. Ее представители вели себя вызывающе, китайские же власти вообще отказались вести с ними переговоры. Итак, в первые десятилетия XIX в. в отношениях между Кита­ем и Западом, в первую очередь Китаем и Англией, возникли острые противоречия: торговля между двумя сторонами все рас­ширялась, меняя свой характер, однако международно-правовые институты, способные регулировать ее, отсутствовали. Не менее сложной для английской стороны была и проблема изменения характера торговли между двумя странами с тем, что­бы это не противоречило меркантилистским принципам англий­ской политики. Однако китайский внутренний рынок, фантасти­чески емкий по европейским масштабам, б^гл) ориентирован на местное производство. Слова, произнесенные императором Цянь-лунйм о наличии в стране всего, что только можно пожелать, были констатацией реального положения дел. Вот как об этом писал Р. Харт, лучший во второй половине XIX в. западный зна­ток Китая, проживший в этой стране не один десяток лет и дли­тельное время занимавший здесь пост главы таможенной служ­бы: «Китайцы имеют лучшую на свете еду — рис; лучший напи­ток — чай; лучшие одежды — хлопок, шелк, меха. Даже на пенни им не нужно покупать где бы то ни было. Поскольку империя их столь велика, а народ многочисленен, их торговля между собой делает ненужными всякую значительную торговлю и экспорт в зарубежные государства». Английские торговцы упорно пытались отыскать товар, кото­рый был бы принят китайским рынком. В конце XVIII в. стали проступать очертания следующей конфигурации торговых связей на Дальнем Востоке. Англия поставляет ткани фабричного про­изводства в Индию, индийские же товары поступают на китайс­кий рынок. Однако китайский рынок не стремился принять не только английское сукно, но и индийский хлопок. И все же та­кой товар в конечном счете был найден — им оказался опиум, традиционным производителем которого (и экспортером в Ки­тай) была держава Великих моголов еще до ее превращения в английскую колонию. Опиум был известен в Китае как медицинское средство начиная с VIII в. Предполагается, что он был завезен в Китай арабскими купцами. Однако как наркотическое вещество опиум становится известен с XVIII в. благодаря распространению его в период окку­пации голландцами Тайваня. В XVIII в. курение опиума распростра­няется среди жителей ряда приморских провинций Южного Китая, а в конце XVIII в. опиекурение становится серьезной общественной 300 проблемой, существование которой начинает признаваться прави­тельственными кругами. Характерно, что эта губительная страсть охватила в первую очередь верхи китайского общества — чинов­ничество, а также тех, кто входил в «восьмизнаменную систему». Именно опиум как, пожалуй, наиболее удобный товар для торговли с Китаем был избран английскими купцами в качестве средства выравнивания торгового баланса между странами. В Ин­дии выращивание мака б^хло превращено в монополию Ост-Инд­ской компании, обязывающей индийских крестьян производить это растение и сдавать его в качестве налога коллекторам компа­нии. Купцы, имевшие патент компании, доставляли его к китайс­кому побережью. Здесь опиум продавали китайским купцам, разу­меется, за серебро, которое впоследствии использовалось для за­купки чая и других товаров, вызывавших интерес англичан. Таким образом, с точки зрения коммерческих интересов англичан проб­лема б^1ла решена: серебро продолжало питать артерии британс­кой экономики и при этом импорт из Китая продолжал расти. Но возникшая ситуация имела и определенную нравственную сторону, что отчетливо осознавалось как на Западе, так и на Во­стоке. Торговля опиумом вполне справедливо рассматривалась общественным мнением и в самой Англии, и в Китае как амо­ральный, недостойный путь решения коммерческих проблем. Ха­рактерно, что руководство Ост-Индской компании запретило распространение опиума в Британской Индии, а вывоз его в Китай стремилось преподнести как частное дело коммерсантов, торговавших с этой страной. Резкой критике опиеторговля не­однократно подвергалась и представителями оппозиции в бри­танском парламенте. В самом Китае ввоз опиума неоднократно запрещался, в частности императорскими указами 1796 и 1800 гг. Однако огромные прибыли, которые получали английские купцы, Ост-Индская компания и Британия в целом, заставляли продолжать торговлю наркотиком. Если в середине XVIII в. в Ки­тай в течение года ввозилось в среднем 400 ящиков опиума, то к 40-м годам XIX в. их число уже составляло около 40 тыс. К этому времени прибыли от торговли опиумом перекрыли доходы от импорта шелка и чая. К 1836 г. доходы британцев от опиеторгов-ли составили 18 млн лянов серебра, что превышало полученный доход в результате операций с чаем и шелком. Прибыли самой Ост-Индской компании от экспорта опиума превышали одну де­сятую всех доходов компании. В деле опиеторговли были затронуты слишком могуществен­ные коммерческие, а как следствие — политические интересы, чтобы ее добровольное прекращение со стороны англичан под 301 давлением нравственных мотивов могло стать реальным. Един­ственной силой, способной прекратить эту торговлю, было ки­тайское правительство, испытывавшее все большее беспокойство по поводу складывавшейся ситуации. Принятые им указы не ис­полнялись. Недалеко от китайского побережья, в районе Гуан­чжоу, иностранцы устроили плавучие склады, где хранился опи­ум и откуда его получали китайские торговцы. Местные китайс­кие власти не могли, а отчасти и не хотели положить конец контрабанде, так как сами были заинтересованы в этом промысле. В 1836—1838 гг. по указанию императора наиболее влиятельные чиновники державы приняли участие в обсуждении сложившейся ситуации — им было предложено посылать в столицу меморанду­мы с изложением программы мер, необходимых для прекраще­ния опиеторговли. В китайском правительстве сложилось два на­правления, сторонники которых пытались решить проблему диа­метрально противоположными способами. Одна группа предлагала легализовать торговлю опиумом и таким образом увеличить дохо­ды казны, поскольку в таком случае торговля проходила бы через китайскую таможню, а не в обход ее. Другая группа чиновников, напротив, выступала за то, чтобы, используя самые решитель­ные меры, положить конец проникновению в страну опиума. Император Даогуан был склонен поддержать предложения тех, кто выступал с решительных позиций, ибо опиекурение к этому времени представляло собой большую угрозу. Действительно, к 40-м гг. XIX в. пагубное пристрастие к наркотику охватило уже сотни тысяч человек, а по некоторым оценкам — около 2 млн, в том числе и высшие слои администрации, включая столичное чиновничество. Наибольшее впечатление на императора произвели предло­жения, содержавшиеся в меморандуме генерал-губернатора Ху-гуана (провинции Хунань и Хубэй) Линь Цзэсюя (1785—1850). Это был честный человек, искренне вдохновленный стремлени­ем уберечь соотечественников и страну от порока, распростра­нившегося столь широко. Про таких, как он, в Китае было при­нято говорить «чистый чиновник». Генерал-губернатору Линь Цзэсюю в пределах вверенного ему Хугуана удалось почти полностью искоренить опиекурение с по­мощью жестких и последовательных мер: опиум подлежал пол­ной конфискации, а опиекурильни закрытию; опиум разрешали использовать в небольших дозах только как лечебное средство. Линь Цзэсюй был вызван ко двору, предстал перед императо­ром и за девятнадцать аудиенций сумел убедить его в эффектив­ности предлагаемых им мер. В конце 1838 г. он получил назначе- 302 ние в качестве особоуполномоченного двора в Гуандуне, наделен­ного всеми правами для того, чтобы положить конец распростра­нению наркотика. Уже через неделю после прибытия в марте 1839 г. в Гуанчжоу Линь Цзэсюй приказал китайским торговцам прекратить опие-торговлю, распорядился конфисковать находившийся у них опи­ум, а также изъять его у содержателей заведений, которые посе­щали пристрастившиеся к наркотику. Кроме того, он обратился к иностранным торговцам с требованием немедленно сдать весь опиум китайским властям и дать письменное обещание не зани­маться впредь этим видом торговли. Переговоры, которые с западной стороны возглавлял Ч. Эл­лиот, представитель английского правительства по контролю над торговлей в Гуанчжоу, зашли в тупик. Англичане согласились лишь Передать запасы наркотика, находившиеся на территории их фак­тории. Эти запасы составляли немногим более 1 тыс. ящиков опи­ума, в то время как на плавучих складах их хранилось более 20 тыс. Стремясь добиться от англичан удовлетворения своих требова­ний, Линь Цзэсюй прибег к мерам давления: английская факто­рия, на которой находилось более 300 человек, была окружена китайскими войсками, а все китайцы-слуги отозваны. Жесткость и настойчивость, проявленные Линь Цзэсюем, во­зымели действие, и англичане согласились сдать имевшийся у Них опиум, многие из них подписали даже письменное обеща­ние не заниматься впредь этим промыслом (заметим, это обеща­ние впоследствии было нарушено). Почти на протяжении двух месяцев представители китайских властей занимались конфискацией огромных запасов (на очень внушительную по тому времени сумму — 10 млн лянов) ядови­того зелья, которые были сосредоточены вблизи китайского побе­режья. Более трех недель ушло на уничтожение конфискованного. Однако все эти меры не только не разрядили ситуацию, но еще более накалили ее. Англичане были полны решимости взять реванш, использовав действия, предпринятые Линь Цзэсюем, для Начала войны против Китая. В ноябре 1839 г. произошло первое крупное столкновение между английскими военными судами и кораблями китайского военно-морского флота. Однако формаль­но ни одна из сторон не объявила о начале войны. Весной 1840 г. вопрос о войне против Китая обсуждался в пала­те общин и, несмотря на сильную оппозицию непосредственному военному вмешательству Британии в события в Китае, было при­нято решение: не объявляя формально войну, послать к китайско­му побережью военно-морскую эскадру. В июне 1840 г. английский 303 флот, в состав которого входило 20 боевых кораблей, при поддержке нескольких десятков гражданских судов, имевших в общей слож­ности на борту несколько сотен орудий и более 4000 человек ко­манды, показался вблизи южнокитайского побережья. План военной кампании был составлен англичанами на осно­ве предложений, сделанн^1х В. Жардином, одним из крупн^1х ком­мерсантов, вовлеченн^1х в торговлю с Китаем (компания «Джор­дан и Матиссон» и поныне является одной из наиболее влия-тельн^1х в коммерческих кругах Гонконга). Список требований, подготовленн^1х англичанами, включал: компенсацию за конфис­кованный опиум; возмещение издержек на организацию воен­ной кампании; ликвидацию препятствий для развития торговли; установление равноправных отношений между странами, как это понимали англичане; предоставление английской стороне ост­рова вблизи китайского побережья, который мог) бы стать базой британской торговли в Китае. Нанесение ударов предусматривалось в нескольких местах. Первоначально военные действия могли быть сосредоточены на юге, в районе Гуанчжоу —основном центре, через который про­ходила торговля. В случае, если бы китайское правительство не отреагировало на это должным образом, следующим местом во-енн^1х действий должны б^зли стать приморские провинции ниж­него течения Янцзы. Здесь главн^1м объектом удара б^зли выбра­ны города Чжэньцзян, расположенн^тй в стратегически важном районе, там, где соединяются Янцзы и Великий канал, и Нан­кин, древняя столица Поднебесной империи. Захват Чжэньцзяна должен был блокировать экономические связи между провинция­ми Центрального Китая, поставлявшими рис на север и непо­средственно маньчжурскому двору, и столицей. Угроза Нанкину, как предполагалось, могла оказать морально-политическое воз­действие на китайское правительство и принудить его пойти на принятие английских требований. Если же победа английского оружия и на втором этапе войны не приведет к желаемым ре­зультатам, тогда предполагалось перенести военные действия непосредственно на север — наступление по направлению Тянь-цзинь—Дагу—Пекин должно было создать непосредственную уг­розу центральному правительству. Как показали дальнейшие события, этот военно-стратегичес­кий план был составлен весьма удачно, и в дальнейшем именно он лежал в основе военных кампаний, предпринимавшихся ино­странцами в Китае. Блокировав Гуанчжоу, основная часть британской эскадры двинулась вдоль китайского побережья на север, чтобы подкре- 304 пить английские требования демонстрацией всей мощи совре­менного оружия. Настоящим началом войны можно считать пер­вую операцию эскадры по захвату китайской территории. В июне 1840 г. десант британской морской пехоты захватил г. Динхай — административн^тй центр Чжоушаньских островов, впоследствии превращенных в базу операций сил вторжения. Затем английские суда двинулись дальше на север и в августе показались на рейде порта Дагу, расположенного в устье р. Бэй-хэ, захват которого открывал для иностранцев дорогу к Пекину. Появление британской эскадры вблизи Пекина вызвало панику при дворе. В ходе начавшихся переговоров представители маньч­журского двора настаивали на возвращении английского флота на юг, обещая, что именно в Гуанчжоу дипломатические кон­такты будут продолжены. Англичане согласились на эти предло­жения, рассчитывая на то, что демонстрация военной мощи бу­дет лучшим аргументом в их пользу после возобновления обсуж­дения английских условий. Действительно, первый опыт ведения войны против Китая убедил англичан в полном превосходстве современного оружия над военной техникой, находившейся на вооружении китайских войск еще со времени покорения маньчжурами Китая 200 лет тому назад. На китайцев военная техника англичан также произ­вела весьма сильное впечатление. Они были поражены возмож­ностями паровых судов англичан, которые, как писал один из современников событий, «могут передвигаться по воде без ветра или против ветра, по течению или против течения». Не менее сильное воздействие на их воображение оказали возможности английской корабельной артиллерии. К этому надо добавить на­резные английские ружья, позволявшие вести стрельбу на рас­стоянии, недоступном для фитильных и кремневых ружей, со­стоявших на вооружении цинских войск. Осенью 1840 г. Линь Цзэсюя обвинили в том, что иностран­цы оказались почти у стен столицы империи. Он был смещен со своего поста и отправлен в изгнание (правда, после окончания первой «опиумной» войны его помиловали и ему были возвра­щены важные государственные посты). На переговорах мань­чжурский двор представлял один из членов императорского кла­на, стремившийся отвести английскую угрозу путем уступок и компромиссов. Он пообещал удовлетворить финансовые требо­вания британцев, передать им остров Гонконг, полностью воз­обновить торговые связи и установить между двумя странами равноправные отношения. Таким образом, требования, в^]дви-нут^те англичанами несколько месяцев назад и повергшие цинский 305 двор и самого императора в состояние ужаса, были приняты ки­тайской стороной. Вплоть до августа 1841 г. основные события, связанные с анг­ло-китайским конфликтом, развивались в районе Гуанчжоу. Пе­реговоры прерывались вспышками военных действий, англича­нам удалось даже блокировать столицу провинции Гуандун, зах­ватив укрепления, находившиеся на подступах к ней. Английский десант, насчитывавший немногим более 2 тыс. человек, окружил один из крупнейших городов Китая, в котором был размещен гарнизон, превышавший 20 тыс. человек, не считая местного на­селения, готового взяться за оружие и принять участие в сопро­тивлении английскому вторжению. Население расположенных вблизи Гуанчжоу деревень, орга­низованное местными шэньши, самостоятельно выступило про­тив англичан и едва не разгромило британский десант. Но цинс-кие власти, опасаясь, что борьба против иностранцев может вы­литься в восстание против цинского правления, не поддержали это сопротивление. Англичане, поняв, что, даже захватив Гуанчжоу, им вряд ли удастся заставить центральное правительство пойти на уступки, в августе 1841 г. перенесли основные военные действий в при­морские провинции нижнего течения Янцзы. Весной 1842 г. экс­педиционный корпус англичан получил новые подкрепления: из Индии прибыли 20 военных судов в сопровождении десятков кораблей, на борту которых к берегам Китая были доставлены более 10 тыс. английских сипайских войск. Пали Нинбо, Шан­хай, Чжэньцзян, к августу английские суда находились на рейде Нанкина, и угроза захвата иностранцами древней столицы Ки­тая представлялась реальной. В августе 1842 г. между Англией и Китаем начались перегово­ры, которые завершились 26 августа 1842 г. подписанием Нан-кинского договора. Основные цели, к достижению которых стре­мились англичане, были ими достигнуты: Китай взял на себя обязательства выплатить огромную по тем временам контрибу­цию —21 млн лянов серебра; для иностранной торговли поми­мо Гуанчжоу б^1ли открыты еще четыре порта: Амой, Фучжоу, Нинбо, Шанхай — с правом постоянного пребывания в них бри­танских подданных; Англия получила в вечное владение остров Гонконг, а корпорация гунхан была ликвидирована. Наконец, в договор была включена статья, касавшаяся регламентации та­моженного обложения английских товаров. Положения Нанкинского договора означали не только уста­новление международно-правовых основ отношений между Ки- 306 таем и Западом, представленным в данном случае Англией, что произошло впервые в китайской истории, но и моделировало тип этих отношений в будущем. Стороны, подписавшие договор, б^]ли далеко не равноправн^тми его участниками. Суверенитет Китая по Нанкинскому соглашению был ущемлен, по крайней мере, дважды. Китайская держава была вынуждена уступить ино­странному государству часть своей территории, а также утратила безусловный контроль над собственной таможенной системой. Англичане же, таким образом, получили главное, к чему они стремились, — доступ на китайский рынок в условиях, наиболее благоприятных для них. Именно то обстоятельство, что сувере­нитет китайской державы был частично утрачен, дает основания говорить, что Нанкинский договор был неравноправным для Китая по сути, а не только с точки зрения политических усло­вий его подписания. Этим соглашением открывалась совершенно новая страница в истории китайского государства — как части зависимой периферии мировой капиталистической систем^:. Кроме того, тем самым были заложены предпосылки для формирова­ния китайского национализма, в основе которого лежало стрем­ление к национальному освобождению и воссозданию в полной мере суверенного государства. Следует отметить, что главный вопрос, явившийся причиной войны, г— легализация торговли опиумом, — был обойден стать­ями Нанкинского договора. Во время переговоров китайцы настаи­вали на прекращении опиеторговли, англичане же предложили легализовать ее, но, очевидно опасаясь общественного мнения, в том числе и в самой Британии, заявили, что не настаивают на этом. Тем не менее и без официального разрешения китайских властей ввоз опиума в Китай продолжался, и даже в больших масштабах, чем в прошлом. В договоре, заключенном между Китаем и Англией через год, в октябре 1843 г., б^зли оговорены еще несколько важн^1х д^я английской стороны принципов: она получила право «наиболее благоприятствуемой» державы, что означало автоматическое рас­пространение на нее всех прав и привилегий, получаемых други­ми иностранными государствами. Помимо этого, в развитие прин­ципов, связанных с вопросами таможенного обложения, зало­женных в Нанкинском договоре, были определены пределы для импортных пошлин на английские товары. Они не должны были превышать 5% стоимости товара, что следует считать низким уровнем обложения. Кроме того, это связывало руки китайско­му правительству в проведении политики, направленной на под­держание национального предпринимательства, в случае если 307 китайское правительство решило бы выступить с позиций про­текционизма. В дальнейшем, в XX в., борьба за восстановление таможенной автономии стала одним из важнейших направлений национального движения. Вскоре примеру Великобритании последовали и другие евро­пейские державы: в 1844 г. соглашения с Китаем, воспроизво­дившие главные положения Нанкинского договора, были под­писаны США и Францией. Правда, в них содержались некоторые отличия, свидетельствовавшие о стремлении иностранных дер­жав расширить свои права в Китае. Американцы добились приня­тия китайской стороной принципа консульской юрисдикции и экстерриториальности, а французы получили право на строитель­ство католических храмов в портах, открытых для иностранной торговли, что впоследствии дало им основание требовать предо­ставления свободы миссионерской деятельности во всем Китае. 2. ТАЙПИНСКОЕ ВОССТАНИЕ Причины, которые привели к началу одного из крупнейших в истории Китая народных восстаний, поставившего под угрозу правление цинской династии и продолжавшегося пятнадцать лет, представляли собой сложное переплетение факторов, носивших традиционный характер, с новыми явлениями, связанными с вторжением иностранн^1х держав. Приметы династийного кризи­са, о котором речь шла выше и которые проявили себя в восста­ниях рубежа xviii—xix вв., б^зли усугублена: последствиями интенсивного вовлечения китайского общества в мировые хозяй­ственные и культурные связи. Возможно, наиболее значительные последствия, приведшие к росту народного недовольства, имело все более увеличивавше­еся отрицательное сальдо Китая в торговле с западными держа­вами, что в свою очередь было результатом огромного увеличе­ния ввоза в страну опиума. На протяжении 1820-1840-х гг. в ре­зультате торговых операций китайская экономика получила около 10 млн лянов серебра прибыли, в то время как вывезено его из Китая б^]ло примерно б0 млн. Это отразилось на рыночном соот­ношении серебра и медной разменной монеты. Так, если в нача­ле XIX в. за один лян серебра давали 1 тыс. медн^1х монет (туц-зыр), то в начале 1840-х гг. — до 1500 монет. Последнее обстоя­тельство имело самое непосредственное отношение к проблеме налогового бремени. Как отмечалось выше, поземельный налог назначался в зависимости от количества и качества земли и ис- 308 числялся в граммах серебра. Непосредственная выплата произво­дилась медной монетой в соответствии с реально складывающимся на рынке соотношением. Таким образом, реальное налоговое бре­мя, и в первую очередь на территории провинций Южного Ки­тая, через которые и шла основная торговля с Западом, должно было увеличиться, и весьма существенно. Второе обстоятельство, также связанное с иностранным втор­жением и питавшее источники народного недовольства, состоя­ло в перенесении основного объема торговли после первой «опи­умной» войны в приморские провинции бассейна Янцзы. Это б^гло результатом сопротивления, которое встретили иностранцы в Гуандуне, а также открытия для иностранной торговли целого ряда новых приморских городов. Товары, которые раньше прихо­дилось транспортировать на юг, теперь было весьма удобно от­правлять за границу, используя водную транспортную сеть бас­сейна Янцзы. Это лишило работы весьма значительную часть на­селения южных провинций, принадлежавшего к общественным низам, которые к середине XIX в. уже традиционно б^хли связа­ны с перевозками товаров для иностранной торговли. Таким образом, новые факторы, связанные с воздействием мирового рынка и капитализма, стали как бы частью традицион­ного механизма, действие которого приводило к обострению ди-настийного кризиса и вспышке народного сопротивления. К отмеченным обстоятельствам следует добавить и ряд дру­гих, носивших вполне традиционный характер. Народное недо­вольство вызвали последствия стихийных бедствий, обрушивших­ся на Китай в 40-е гг. XIX в. Плохое содержание ирригационных сооружений привело к тому, что в 1841 и 1843 гг. Хуанхэ прорва­ла дамбы, контролировавшие ее течение. Это вызвало затопление огромных территорий, в результате чего погибло около 1 млн человек. В 1849 г. в провинциях нижнего течения Янцзы случился один из самых жестоких неурожаев в XIX в. Засуха, ураганы и нашествие сельскохозяйственных вредителей почти полностью Уничтожили посевы. В условиях серьезного ухудшения положения значительные Массы сельских и городских низов могли принять участие в анти­правительственных выступлениях. Кроме того, в провинциях Южного Китая, где, собственно, и началось восстание, были весьма сильны традиционные противоречия между двумя груп­пами населения — пунти («коренные», или бэнъди на пекинском Диалекте) и хакка («пришлые», или кэцзя в нормативном чтении). Первые, организованные в могущественные клановые общины, занимавшие наиболее удобные для земледелия и плодородные 309 земли долин, считали себя истинными хозяевами здешних мест. Хакка были потомками более поздних переселенцев, которым достались земли предгорий, более пригодные для выращивания батата, чем ведения поливного земледелия. Из их числа выходи­ли арендаторы земель пунти. Помимо этого хакка как более позд­ним пришельцам чаще приходилось сталкиваться с местным не­китайским населением и вести с ним борьбу за землю. Хакка были весьма благодатной средой для пропаганды анти­правительственных настроений. Неудовлетворенность своим по­ложением, постоянное ощущение приниженного социального статуса заставили их винить в этом общественный порядок в целом, олицетворением которого являлась правящая маньчжурс­кая династия. На Юге, в особенности в среде хакка, было много сторонников тайного общества «Небо и земля», занимавшегося антиманьчжурской пропагандой и призьшавшего народ к сверже­нию цинской династии и установ­ лению китайского правления. Неудивительно в связи с этим, что будущий руководитель Тай-пинского восстания был родом из деревни хакка — Хун Сюцюань (1814—1864) родился в простой кре­стьянской семье в пров. Гуандун. Хун с детства испытывал склон­ность к учению. Когда мальчику исполнилось шесть лет, родители отдали его в деревенскую школу, которую он сумел успешно закон­чить, что удавалось очень немно­ гим его сверстникам. Хун Сюцюань (руководитель Тайпинского восстания) Семья Хун Сюцюаня, его род­ственники по клану, включая его самого, надеялись, что, выучив­шись, он сможет сдать экзамены на ученое звание, а затем начать и чиновничью карьеру. Таким образом, его юношеские устремле­ния основывались на вполне лояльном отношении к существую­щему общественному порядку и, казалось, ничто не обещало, что жизнь и время сделают из него вождя одного из самых значи­тельных народных восстаний в истории Китая. Однако преследо­вавшие Хун Сюцюаня неудачи во время экзаменов на получение первого ученого звания (шэньюанъ) повлияли на всю его даль­нейшую жизнь. В 1837 г. после очередного провала на экзаменах Хун, траги­чески переживавший случившееся, тяжело заболел. Он впал в 310 нервную горячку, сопровождавшуюся бредом и галлюцинация­ми. Во время болезни ему явилось видение — старец, восседав­ший на троне и подающий ему меч, украшенный драгоценными камнями. Оправившись от болезни, будущий вождь восстания, пытаясь разобраться в посещавшем его видении, обратился к изу­чению переводов священных христианских книг, которые годом ранее он привез из Гуанчжоу. В результате их длительного и тща­тельного изучения Хун пришел к выводу, что явившийся ему старец есть Бог Отец, предназначивший его к исполнению Божье­го Завета — освобождению людей и основания на земле Божьего Царства. Впоследствии Хун Сюцюань назвал свое государство Тайпин тяньго (Небесное государство великого благоденствия), откуда и пошло название восстания. Себя Хун Сюцюань считал младшим братом Иисуса Христа и будущим правителем Небес­ного Царства на земле. Попытка обратить односельчан в новую веру, представлявшую из себя причудливое соединение христианских идей с китайской традицией, знатоком которой можно считать Хун Сюцюаня, не увенчались успехом, хотя он и нашел последователей среди не­которых родственников (так, приверженцем новых идей стал его двоюродный брат Хун Жэньгань) и верных друзей. Стремясь расширить крут своих последователей, Хун Сюцю-ань переезжает в одну из деревень в соседней провинции Гуанси (уезд Гуйпин), где у него были родственники. В этом бедном гор­ном районе, населенном бедняками-хакка и оторванными от сель­ской жизни рабочими-углежогами, число сторонников нового уче­ния увеличилось. Здесь же им при поддержке ближайших друзей было основано «Общество поклонения Небесному Владыке», ко­торое вскоре насчитывало до 2 тыс. человек. Несмотря на преследования властей и временные неудачи, проповедь Хун Сюцюаня и его сподвижников привлекала все новых последователей. Из их среды вскоре и сформировалась груп­па будущих руководителей восстания. Среди них был энергичный и талантливый организатор Ян Сюцин (1817—1856). Будучи прос­тым углежогом, он претендовал на признание того, что его уста­ми с последователями движения говорит Сам Бог Отец (когда Ян Сюцин впадал в состояние, напоминавшее эпилептический припадок). Совсем юным примкнул к инсургентам Ши Дакай (1831—1863), происходивший из зажиточной семьи в Гуанси. Он привел в ряды повстанцев несколько сотен человек, являвшихся его родственниками по клану. Среди руководителей движения мож-нр назвать также Вэй Чанхуэя, человека довольно состоятельно­го, семья которого принадлежала к шэныши. У каждого из них б^хли 311 свои причины решиться на участие в деле, которое могло кон­читься гибелью. Летом 1850 г. Хун Сюцюань призвал своих сторонников со­браться в деревне Цзинь-тянь (тот же Гуйпин) в Гуанси, чтобы подготовиться к решительной борьбе с властями. На призыв от­кликнулись примерно 20—30 тыс. человек — мужчины, женщи­ны, дети. Многие, продав все имущество, приходили к тайпинам целыми семьями и даже кланами. Уже на ранней стадии восстания сторонники Хун Сюцюаня стремились реализовать некоторые важнейшие принципы его уче­ния. Одним из них было положение об изначальном равенстве всех людей. В этом сказалось влияние как христианских идей, так и ки­тайской традиции, связанной с историей религиозных сект и тай­ных обществ. Как мы видели ранее, принцип изначального равен­ства всех созданий Божьих исповедовался и последователями ре­лигиозных сект, в основе верований которых лежали в первую очередь буддийские принципы. Сторонники Хун Сюцюаня попы­тались воплотить эти верования в некоторых общественных ин­ститутах. Одним из наиболее важных нововведений у восставших стали общественные кладовые, куда последователи движения долж­ны были отдавать все имущество, превышающее минимум, необ­ходимый для самой простой жизни. Сюда впоследствии передава­лось также захваченное повстанцами в ходе гражданской войны. Тайпинское руководство разделило своих последователей на мужские и женские отряды, объявив, что вступление в брак бу­дет разрешено после победы народной войны. В тайпинских рядах были запрещены и сурово карались употребление табака и нар­котиков; а также азартные игры. В знак непризнания власти мань­чжурской династии тайпины отрезали косу и носили распущен­ные волосы, спадавшие на плечи. По этой причине в правитель­ственных источниках их часто называли «длинноволосыми». Социальный состав восставших был разнородным — это было в полном смысле народное движение, собравшее под свои зна­мена людей разного общественного положения и различных на­циональностей. В его рядах были земледельцы-хакка, а также те, кто принадлежал к местным кланам, рабочие-углежоги и шахте­ры, занятые на разработках в горных районах Гуанси, бедняки и состоятельные люди, выходцы из семей шэнъши, ханьцы и пред­ставители местных народов, в первую очередь чжуан, и др. Но, разумеется, основную массу составляли те, кого можно отнести к низам тогдашнего китайского общества, — его маргиналы и даже люмпены. Тем не менее из этой крайне разнородной массы людей, уви­девших в движении тайпинов путь к иной, более достойной жиз- 312 ни, его руководителям удалось создать вполне дисциплинирован­ное и боеспособное войско. Уже летом и осенью 1850 г. повстан­цам пришлось неоднократно вступать в военные действия с от­рядами деревенской самообороны, которые по приказанию мест­ного начальства направлялись на подавление начавшейся смуты. Выступления, организованные местными могущественными кла­нами, были отражены восставшими. Число сторонников движения росло, ему становилось тесно в отдаленном, богом заб^гтом районе Гуанси. В январе 1851 г. б^зло официально объявлено о начале восстания и образовании Не­бесного государства великого благоденствия, а также об основ­ной цели восставших — свержении установившегося обществен­ного порядка, воплощением которого в глазах тайпинов была правящая маньчжурская династия. Казалось, что инсургенты стремятся полностью искоренить все, что имело хоть какое-то отношение к китайской культуре и ис­торической традиции, и утвердить на их месте совершенно дру­гие, западные, ценности. Они расправлялись со всеми, кто так или иначе б^]л связан со службой правящей династии. Беспощад­но уничтожались все члены семей, в домашнем скарбе которых были найдены хотя бы отдельные предметы церемониальной одежд^! чиновника. Руководители движения объявили об отказе от традиционной системы экзаменов и набора посредством нее кандидатс)в на государственную службу. Они выступали против традиционных китайских религиозных «трех учений», назвав их ересью, безжалостно уничтожая при этом культовые сооружения и изваяния свят^1х, дорогие сердцу не только книжника-чинов­ника, но и простого человека. На место всего этого они выдвину­ли христианство в интерпретации Хун Сюцюаня как единствен­но верное учение. Однако движение тайпинов не означало полного разрыва с прошл^тм. Уже в самом названии тайпинского государства (Тай-пин таньго — Небесное государство великого благоденствия) обнаруживается сочетание христианских влияний с вполне тра­диционными представлениями. «Небесное государство» — эту первую часть названия, скорее, можно отнести к влиянию за­падных религиозных концепций. Хотя для тайпинов Бог — это «тянь-чжу» (Хозяин Неба), т.е. Бог Отец по библейской тради­ции. В сознании простого китайца он вполне мог совмещаться с привычным представлением о Небе, которое также способно к творению, но это принципиально иной акт, нежели тот, кото­рый лежит в основе христианских учений. Явное воздействие традиционн^1х китайских представлений мы находим во второй части названия государства, созданного 313 тайпинами, — «великое благоденствие». Именно этот термин встречаем в древнем трактате «Чжоу ли» (Ритуал Чжоу). Именно оттуда главным образом были почерпнуты Хун Сюцюанем ос­новные идеи, связанные с принципами государственного и об­щественного строя, который инсургенты были призваны утвер­дить в своем государстве. Думается, что ничего принципиально нового не было и в об­ращении к иностранному религиозному учению, в данном слу­чае христианству. Достаточно вспомнить, что идеология религи­озных сект восприняла ряд положений буддизма, китайцам был известен и ислам, хотя родина этих учений далеко от Китая. Да и само христианство не являлось совершенно новым и неизвест­ным китайцам учением. Несмотря на гонения в XVIII в., христиане существовали в цинской державе. Шокирующей была та жест­кость в религиозной пропаганде и действиях, которой отлича­лись тайпины. Впоследствии это сослужило им плохую службу, оттолкнув их потенциальных последователей из числа простых китайцев или шэныпи, готовых откликнуться на призыв к воз­рождению китайской государственности, но неспособных отка­заться от традиционной китайской учености, постижение кото­рой составляло смысл их существования. Тайпинское восстание принято разделять на несколько этапов. Первый этап охватывает 1850—1853 гг. Это было время, когда вос­ставшие собирали силы, создавали вооруженные отряды, в даль­нейшем превратившиеся в армии, и с боями продвигались на север. Он завершился осадой и захватом Нанкина, который был превращен тайпинами в столицу своего государства. Наивысший подъем восстания пришелся на 1853—1856 гг. В этот период ин­сургентам удалось не только создать вполне стабильное государ­ственное образование на территории нескольких приморских про­винций нижнего течения Янцзы, но и предстать в качестве ре­альной угрозы цинской династии. События, связанные с кровавой междоусобной борьбой в тайпинском руководстве осенью 1856 г., делят историю восстания на восходящий период и время, когда восставшие безуспешно пытались удержать завоеванное в тяже­лой борьбе. 1856—1864 гг. — последний этап в тайпинской исто­рии, завершившийся падением Нанкина и гибелью всех основ­ных участников тайпинской драмы. Осенью 1851 г. тайпины захватили небольшой город в север­ной Гуанси — Юнъань, где пробыли до весны следующего года. Здесь было завершено образование политических институтов тай-пинского государства, Небесным ваном (правителем) стал Хун Сюцюань, что свидетельствовало о его главенствующем положе- 314 нии в тайпинской иерархии. Ян Сюцин, командующий тайпинс-кими войсками, получил титул Восточного вана. Вэй Чанхуэй стал Северным ваном, а Ши Дакай — Отдельным ваном. Каждый из этих правителей имел под своим командованием собственные вооруженные силы и административный аппарат. Верховным вож­дем считался Хун Сюцюань, которого вскоре стали приветство­вать обращением «ваньсуй» (пожелание «десяти тысяч лет жиз­ни»). Однако истинным военным руководителем и верховным администратором был Ян Сюцин, государственный талант кото­рого раскрылся в полной мере. Впоследствии Хун большую часть времени проводил за написанием религиозных и философских сочинений, в то время как главное бремя государственных забот лежало на плечах Ян Сюцина. Осенью 1852 г. тайпины были блокированы в Юнъане регу­лярными правительственными войсками. Сумев неожиданным ударом прорвать осаду, нанеся поражение цинским отрядам, пытавшимся остановить их, с боями они двинулись на север. Не­удачи сменялись громкими победами. Тайпинам так и не удалось овладеть столицей Хунани г. Чанша, несмотря на его длитель­ную осаду, однако наступление на Учан — столицу Хубэя — за­вершилось захватом этого важнейшего политического и военно­го центра Китая (февраль 1853 г.). В руки тайпинов, которых к этому времени насчитывалось, очевидно, до полумиллиона че­ловек, попали запасы вооружения из учанских арсеналов. На Янц­зы ими также было захвачено большое количество речных судов. В сложившейся обстановке руководству повстанцев предстоя­ло сделать серьезный выбор — решить, куда двигаться дальше. Можно было продолжить наступление на север с целью захвата столицы и свержения маньчжурской власти. Избери тайпины этот вариант, им, возможно, удалось бы сбросить цинское владыче­ство, поскольку в этот момент центральное правительство не рас­полагало сколько-нибудь значительными силами между Учаном и Пекином, способными остановить инсургентов. Однако было принято другое решение — повернуть на восток и, спустившись по течению Янцзы, овладеть Нанкином и пре­вратить его в столицу тайпинского государства. За этим решени­ем стояли опасения повстанцев, бывших южан, слишком далеко уходить на север, который представлялся им незнакомым и чуж­дым. Не последнюю роль сыграли также воспоминания о том, что победитель монгольской династии Юань Чжу Юаньчжан так­же сначала столицей своего государства сделал именно Нанкин. В марте после ожесточенной осады тайпины захватили Нан­кин. С этого времени город оставался столицей Небесного госу­дарства вплоть до его падения в 1864 г. 315 Сделав своей базой провинции центрально-южного Китая, расположенные главным образом в бассейне нижнего течения Янцзы, восставшие не отказались полностью от идеи подчине­ния Северного Китая. Уже весной 1853 г. ими б^зла организована первая экспедиция для завоевания Пекина. Несмотря на то что войсками командовал один из наиболее талантливых тайпинских военачальников, поход закончился неудачей, главным образом из-за недостаточного количества сил. К октябрю того же года ар­мии, численность которой сократилась до 20 тыс. человек, уда­лось дойти до пригородов Тяньцзиня, но взять город столь не­многочисленные силы, лишенные к тому же осадной артилле­рии, не смогли. Посланный в начале 1854 г. на помощь второй отряд, насчитывавший приблизительно 40 тыс. человек, не смог поправить дело. Оправившись к этому времени от первых пора­жений, цинские войска после нескольких месяцев упорных боев разгромили обе армии, участвовавшие в северной экспедиции, их командиры были взяты в плен и казнены. Таким образом, тай-пины как минимум дважды упустили реальный шанс положить конец маньчжурскому правлению и объединить Китай под влас­тью Небесного вана. Вначале правительственные силы были слишком слабы и по­стоянно терпели поражения от восставших. Опасаясь вступить с тайпинами в решающее сражение, цинские армии следовали за ними на почтительном расстоянии. После того как тайпины осе­ли в Нанкине, правительственные войска создали два укреплен­ных лагеря на подступах к городу, накапливая силы и готовясь к решительному сражению, которое должно было привести к пе­релому в военных действиях. Однако этот перелом был связан не столько с активностью войск центрального правительства, сколько с формированием новых вооруженных сил, находившихся под контролем китайских чиновников-военачальников и созданных на основе отрядов ополчения могущественных кланов в тех райо­нах, по которым прокатились волны тайпинского нашествия. Первыми такими соединениями были отряды «хунаньских мо­лодцов», сформированные по разрешению цинского правитель­ства видным чиновником хунаньского происхождения Цзэн Го-фанем (1811—1872). Первые победа: над тайпинами принадлежа­ли именной хунаньской армии. Создание китайских армий, находившихся под контролем имен­но китайских, а не маньчжурских военачальников, означало очень многое с точки зрения будущности тайпинского государства. Мест­ная китайская элита, представленная могущественными кланами и связанным с ними чиновничеством, предпочла оказать поддер- 316 жку маньчжурской династии, а не тайпинам, разрыв которых с общественными устоями конфуцианской государственности, как: мы уже говорили, оказался слишком радикальным. Складывание региональных военных формирований, находив­шихся под номинальным контролем центра, имело и еще одно весьма важное для будущего политического развития Китая по­следствие: тем самым были заложены ростки явления, которое в китаеведческой литературе принято называть «региональным милитаризмом». Суть его состояла в том, что ослабленная разви­вавшимся династийным кризисом, внутренними смутами и внеш­ними вторжениями императорская власть была уже не способна удерживать страну в рамках системы централизованного контро­ля. Влиятельные местные чиновники, подчинившие себе много­численные вооруженные формирования, созданные первоначаль­но для борьбы с тайпинами, превращались в силу, политически весьма независимую от пекинских властей. Этот процесс имел и другую сторону — «региональными милитаристами» были не мань­чжуры, а представители китайской по своему происхождению чиновничьей элиты. В этом находило выход ее стремление к со­циальному самоутверждению, и маньчжурская правящая груп­па, желавшая продолжения своего правления в Китае, вынужде­на была с этим смириться. Между тем, превратившись во властителей Нанкина и терри­тории площадью примерно 50 на 100 км вокруг него, тайпинские правители все более утрачивали облик аскетических руководите­лей народного движения. Содержание кладовых использовалось для строительства роскошных дворцов, содержания многочисленной челяди и гаремов. Уравнительные принципы, не забытые оконча­тельно, были оставлены исключительно для подданных. Именно в Нанкине, положение в котором прочно контроли­ровалось тайпинской администрацией и армией, повстанцы на практике попытались реализовать свое видение общества «всеоб­щей гармонии». Городское население делилось на мужскую и жен­скую общины, отношения между которыми были ограничены; последние в свою очередь делились на объединения по профес­сиональному признаку. Ткачи изготавливали ткани, женщины-швеи шили из них одежду, оружейники делали доспехи и мечи, а гончары — посуду для дворцов тайпинских правителей. Деньги в этом царстве уравнительного коммунизма были отменены, и каждый мог, по крайней мере, рассчитывать, что его нужды бу­дут удовлетворены из общественных кладовых. Однако эта систе­ма, введенная в практику общественной жизни в Нанкине, про­существовала недолго и была отменена в результате протестов И недовольства горожан. 317 За этими мерами, принятыми тайпинами, стояло не только стремление на практике осуществить идеи примитивного социализ­ма, весьма распространенные в традиционных обществах различ­ных типов и питавшиеся идеологией сельских и городских низов, но и желание утвердить модель восточного деспотизма в ее наибо­лее чистом виде — так, как она была описана в древних трактатах. Этой же цели б^хла подчинена и программа преобразований в сельских районах, так никогда и не осуществленная в жизни. Ее основные положения сформулированы в сочинении «Земельная система Небесной династии», автором которого был сам Хун Сюцюань. Эта система основывалась на уравнительном распреде­лении земли между общинами, которые одновременно являлись религиозными и низшими военными объединениями. Их члены совместно отправляли культы, связанные с христианским уче­нием, интерпретированным и преобразованным Хун Сюцюанем. Каждая из таких общин выделяла мужчин боеспособного возрас­та для службы в армии. Все, что превышало минимум необходи­мых потребностей, подлежало сдаче в государственные хранили­ща. В этом проявилось стремление Хун Сюцюаня утвердить обра­зец восточного деспотизма в его наиболее классическом виде. Аграрная программа Хун Сюцюаня не была направлена на лик­видацию крупного землевладения. Ее цель состояла в экспроприа­ции земли всех землевладельцев в пользу государства. Вряд ли можно было ожидать, что деревня (может быть, за исключением наиболее обездоленных ее жителей) охотно откликнется на выд­вижение программы такого рода. Тем не менее практическое проведение политики тайпинской администрации в жизнь в перешедших под ее контроль сельских районах говорило о ее определенных социальных ориентациях. В сущности, тайпины не приняли практических мер, которые мож­но было бы интерпретировать как стремление изменить характер аграрного строя. Правда, они пытались, сократить арендную пла­ту в случае неурожая или стихийных бедствий. Впрочем, все это входило в традиционный перечень мер, которые должна была осуществлять любая династия, стремившаяся управлять в соот­ветствии с принципами дао и дэ. В целом, однако, вплоть до осени 1856 г. положение в тайпинс-ком лагере оставалось стабильным. Тайпинам удалось удерживать весьма значительную территорию, имевшую стратегическое зна­чение, и не только успешно отбивать атаки, но и наносить пора­жения правительственным войскам и отрядам местных военных предводителей, выступивших на стороне цинского правительства. Тайпинское государство было резко ослаблено внутренней борьбой, вспыхнувшей осенью 1856 г. и отметившей собой ру- 318 беж, после которого восстание пошло по нисходящей линии. Причины происшедшего по-разному оценивались историками, но более всего это походило на стремление захватить верховную власть в тайпинском государстве. Действующими лицами сентябрь­ских событий были все основные руководители тайпинского го­сударства, сумевшие уцелеть в ходе походов и боев. Прежде всего это была борьба между Небесным ваном Хун Сюцюанем и его наиболее влиятельным соратником Ян Сюцином, уже ко време­ни занятия Нанкина сосредоточившим главные нити политичес­кого и военного контроля в своих руках. После превращения Нанкина в тайпинскую столицу отноше­ния между ними стали резко ухудшаться, начало чему было по­ложено еще в конце 1853 г., когда Ян под предлогом того, что его устами вещает Сам Бог Отец, осудил Хуна за недостойное поведение, объявив, что он «начал слишком много грешить». В начале лета 1856 г. произошел еще один эпизод, который также можно было истолковать как претензию Ян Сюцина на захват главенствующего положения в тайпинской иерархии. На этот раз «Бог Отец» потребовал, чтобы Хун Сюцюань пожелал ему, Ян Сюцину, не «девять тысяч лет жизни», а все «десять», что по существующему церемониалу было положено желать только самому Хун Сюцюаню. Ян Сюцин, который деспотическими методами правления восстановил против себя других тайпинских руководителей, для рядовых тайпинов продолжал оставаться любимым и почитае­мым предводителем восстания. Об истинных причинах сентябрь­ских событий 1856 г. можно строить предположения, внешне же их канва выглядит следующим образом. На рассвете 2 сентября 1856 г. части, верные Северному вану Вэй Чанхуэю, ворвались в резиденцию Яна и безжалостно унич­тожили всех, кто там находился, включая и самого Ян Сюцина. Через несколько дней после этого был издан эдикт от имени Хун Сюцюаня, в котором Вэй Чанхуэй подвергался осуждению за происшедшее, более того, он был приговорен к публичному наказанию палками во дворце верховного правителя тайпинов. Уцелевшие сторонники Ян Сюцина, которых в Нанкине насчи­тывалось несколько тысяч человек и которые, несомненно, пред­ставляли опасность для участников заговора, желая быть свиде­телями унижения своего врага, без оружия собрались в указан­ном месте. Но здесь они были окружены бойцами Вэй Чанхуэя и безжалостно и хладнокровно уничтожены. Узнав о случившемся, Ши Дакай, находившийся в это время на войне, снял войска с передовых позиций и в октябре объявился 319 у стен Нанкина. Происшедшее вызвало его крайнее осужсдение, которое он и не пытался скрывать. Вэй готовил расправу и над Ши Дакаем, надеясь таким образом избавиться от основных со­перников в борьбе за главную роль в тайпинской державе. Ши Дакаю чудом удалось избежать смерти. Получив сообщение о готовящейся расправе над ним, он бежал из города. По одним сведениям, его верные люди помогли ему спуститься с городской стены по веревке, по другим — телохранители вынесли его за пре­делы Нанкина в корзине, в которой обычно зеленщики доставля­ли в город овощи. Тогда по распоряжению Вэя была совершена расправа над членами семьи Ши Дакая, оставшимися в городе. Однако победа Вэй Чанхуэя была непродолжительной. Через месяц по требованию Ши Дакая и других многочисленных руко­водителей тайпинов он был лишен жизни вместе с несколькими сотнями своих приверженцев. Ши Дакай с триумфом вернулся в Нанкин. Не совсем ясна роль, которую в этих событиях играл Хун Сюцюань. Скорее всего, он являлся участником заговора, направ­ленного против Яна, но впоследствии стал опасаться чрезмер­ного усиления власти того, кто, выполняя его волю, расправил­ся с Восточным ваном. Тем не менее устранение Вэй Чанхуэя, а которого и была возложена вся ответственность за трагические события, помогло ему сохранить ореол верховного правителя, чрезмерным доверием которого воспользовались враждебно на­строенные приближенные. Последовавшие государственные перевороты и контрперево-, роты были поистине ужасны. Погибли тысячи людей, составляв­шие цвет тайпинского военного командования и политического руководства. По данным источников, их число составило более 20 тыс. человек. Все это вызвало рост взаимного недоверия в тайпинском ру­ководстве и в конечном счете привело к расколу движения. В 1856 г. Ши Дакай, очевидно не без оснований опасавшийся за свою без­опасность, покинул Нанкин и со своими вооруженными при­верженцами (около 100 тыс.) отправился в самостоятельный по­ход, надеясь основать новый центр тайпинского движения в бо­гатой провинции Сычуань. События осени 1856 г. нанесли тайпинскому движению удар, от которого оно по-настоящему так и не смогло оправиться. Од­нако, несмотря на это, тайпины продолжали оказывать упорное сопротивление, отстаивая территорию своего государства еще почти 10 лет. За это время выдвинулись новые талантливые руко­водители и государственные деятели, которые вынашивали проек- 320 ты реформ, способных изменить облик традиционного китайс­кого общества, сделав его более современным. Одним из наиболее выдающихся руководителей тайпинского государства на этапе его поздней истории стал Ли Сючэн (1824— 1864), с именем которого связано немало удачных военных опе­раций. С проектом реформ, выдержанных в духе западных влия­ний, в 60-е гг. выступил двоюродный брат Хун Сюцюаня Хун Жэньгань (1822—1864), ставший последователем его идей еще в 40-е гг. Впоследствии, спасаясь от преследований, он вынужден был укрыться в Гонконге. Хун Жэньгань предлагал ввести в Ки­тае современные средства связи, выступал за строительство же­лезных дорог, развитие банков, промышленности, торговли. Между тем силы, боровшиеся против тайпинов, все увеличи­вались. Главное бремя гражданской войны несли на себе регио­нальные вооруженные формирования, значение которых все бо­лее росло. Под командованием Ли Хунчжана (1823-1901), служив­шего несколько лет в армии «хунаньских молодцов» Цзэн Гофаня, в начале 60-х гг. образуется Хуайская армия. В нанесении решаю­щих ударов по тайпинам принял участие Цзо Цзунтан (1812—1885), возглавивший действовавшую против них армию в пров. Чжэцзян. Эти армии, вооруженные и обученные на европейский манер, далеко превосходили тайпинские войска по оснащенности, но ус­тупали им в боевом духе. С начала 60-х гг. иностранцы, отказав­шись от политики нейтралитета, которого они придерживались с начала восстания, также начинают вмешиваться в военные дей­ствия, выступая на стороне пекинского правительства. С их точки зрения, тайпины, отказавшиеся подтвердить положения Нанкин-ского договора 1842 г., являлись менее удобными партнерами, чем маньчжурское правительство. На стороне маньчжуров воевали от­ряды европейских наемников. Позднее были созданы специальные подразделения, в которых иностранцам была отведена роль офи­церского корпуса, рядовыми же бойцами были китайцы. В 1862 г. Щи Дакай, стремясь превратить в новую базу тайпин-ского движения пров. Сычуань, был блокирован на берегах гор­ной реки Дадухэ превосходящими силами пртивника. Положив­шись на обещание, данное цинским командованием, в случае добровольной сдачи сохранить его бойцам и ему самому жизнь, он сдался на милость победителей. Однако слова они не сдержа– ли. Рядовые бойцы были преданы мечу, а сам Ши Дакай переве­зен в Чэнду и там казнен. В начале 1864 г. столица Небесного государства была подверг­нута блокаде правительственными войсками. Весной подвоз про­довольствия в город прекратился, стала реальной угроза голода. 321 11-5247 Хун Сюцюань, глубоко уверенный в том, что вмешательство Бо­жественных сил поможет его державе преодолеть все испытания, отказался обсуждать, возможно, разумные предложения о про­рыве блокады и уходе на юг, откуда и началось само движение. К лету 1864 г. стало очевидным, что помощи ждать неоткуда. Видимо, приняв яд, 1 июня 1864 г. Хун Сюцюань скончался, а в конце июля начался решающий штурм столицы Небесного госу­дарства. Сигналом к штурму города был подрыв неприятелем ча­сти мощных оборонительных стен, окружавших Нанкин. Пятнад­цатилетний сын Хуна, коронованный в качестве Небесного вана, несмотря на помощь опытных и верных советников, был бесси­лен что-либо сделать. Тем не менее юному правителю в окружении небольшой груп­пы наиболее преданных и близких сановников (в нее входили Ли Сючэн и Хун Жэньган) вместе с вооруженным отрядом удалось вырваться из Нанкина, где последние защитники тайпинского государства вступили в уличные бои с войсками цинского пра­вительства. Они сражались до последнего человека. В октябре Небесный ван был захвачен и казнен (Ли Сючэн попал в плен и был предан смерти еще ранее). Но разрозненные тайпинские отряды продолжали сопротивление и после гибели своих предводителей. Одни из них боролись на севере, на терри­тории провинций Аньхуэй и Шаньдун, другие — оказывали со­противление на юге. Одна из групп тайпинов под давлением пра­вительственных войск даже перешла границу с Вьетнамом и впос­ледствии приняла участие в событиях франко-китайской войны 1884-1885 гг. Последствия Тайпинского восстания были поистине трагич­ны. Обширные районы страны обезлюдели и лежали в руинах. За время гражданской войны по разным оценкам погибло 15—20 млн человек. Имели ли тайпины шансы одержать победу в борьбе и если да, то как могла "повлиять их победа на дальнейший ход китайс­кой истории? Думается, что такой шанс у них был, достаточно сослаться на пример, связанный с историей прихода к власти минской династии. И сами факты истории тайпинского государ­ства убеждают, что в 1856 г. правление цинской династии едва удерживало власть. С другой стороны, некоторые обстоятельства заставляют усомниться в том, что в случае прихода к власти тай-пинам удалось бы удержать ее надолго. Слишком радикальным был вызов, брошенный ими устоям китайской государственнос­ти и культуры, что сделало их врагами и шэныии, недовольных правлением маньчжурской династии, и простых крестьян, кото­рые не хотели отказываться от привычных верований предков. 322 Тем не менее победа тайпинского дела означала бы не что иное, как восстановление, правда, в иной форме, но все-таки традиционной китайской деспотии. 3. КИТАЙ И ИНОСТРАННЫЕ ДЕРЖАВЫ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX в. Тайпинское восстание значительно ослабило цинскую держа­ву перед лицом угрозы внешнего вторжения. Этой ситуацией спе­шили воспользоваться западные государства, стремившиеся на­вязать Китаю новые неравноправные соглашения, закрепить ус­пех, достигнутый в период первой «опиумной» войны и добиться новых уступок со стороны цинского правительства. Однако в на­чале 50-х гг. XIX в. страны Запада были связаны войной на восто­ке Европы, в которую оказались вовлечены Россия и Османская империя. После поражения России в Крымской войне (1853-1856) их руки оказались развязанными, и они, в первую очередь Анг­лия, приступили к осуществлению планов дальнейшего проник­новения в Китай. Последовавшие далее события получили название второй «опи­умной» войны и растянулись на четыре года (1856—1860). В ее исто­рии можно выделить два крупных периода: осень 1856 — весна и лето 1858 г. и лето 1858 — лето 1860 г. Первый из них завершился подписанием Тяньцзиньских соглашений, в результате второго были заключены Пекинские договоры. Во вторую «опиумную» вой­ну (в отличие от событий 1840-х гг.) помимо Англии оказалась вовлеченной Франция, принимавшая непосредственное участие в военных действиях против Китая. Россия и США заняли пози­цию нейтралитета. Выступая в роли посредников на переговорах между представителями цинского двора и европейских государств, они тем не менее имели собственные цели, к достижению кото­рых им во многом проложили дорогу Англия и Франция. Поводом для начала новой войны против цинской державы послужил инцидент с лорчей «Эрроу» (лорча — тип небольшого китайского судна, использовавшегося главным образом для ка­ботажного плавания). Суть его состояла в следующем. В октябре 1856 г. китайские власти арестовали 12 моряков с этого судна по обвинению в пиратстве у китайского побережья. Обвинение, оче­видно, имело основания. Однако проблема заключалась в том, что корабль был зарегистрирован в Гонконге (правда, ко време­ни описываемых событий срок регистрации уже истек) и носил на борту британский флаг. Внешне происходящее выглядело как 323 арест китайскими властями экипажа английского судна. Именно так и стремились представить дело англичане. Осенью начались военные столкновения между английскими военными судами и китайской береговой охраной. Первое напа­дение английского флота произошло в конце октября. Англичане вели переговоры, прерывавшиеся вспышками военных действий, с губернатором Гуанчжоу Е Миньчэнем без объявления войны цинской империи. Вскоре к ним присоединились французы. Пред­логом для их участия в событиях послужило убийство местным населением французского миссионера в провинции Гуанси. Е Миньчэнь занял на переговорах уклончивую позицию, ста­раясь оттянуть время. Пытаясь оказать на него давление, державы подвергли Гуанчжоу блокаде и в декабре 1857 г. захватили город, после чего он оставался под их контролем почти в течение четы­рех лет. Е Миньчэнь был арестован и сослан англичанами в Каль­кутту, где вскоре умер. Однако развить достигнутый успех англи­чанам помешали события, связанные с восстанием сипаев в Бри­танской Индии (1857—1859), которое поставило под сомнение прочность их колониальн^1х захватов в Южной Азии. Весной 1858 г. переговоры между Англией, Францией и Кита­ем были перенесены в Шанхай. Однако они ни к чему не приве­ли, и в результате англо-французский флот появился у побережья Северного Китая. Чтобы подтвердить серьезность своих намере­ний, западные союзники заняли форты г. Дагу, которые при­крывали движение по р. Байхэ. В сущности, для англо-французс­кой эскадры путь на Пекин был открыт. И снова начались переговоры, на которых цинская сторона была вынуждена принять все требования западных держав. Это привело к заключению в мае—июне серии Тяньцзиньских согла­шений между Китаем и целым рядом иностранных государств — Англией, Францией, Россией, США. Англо-китайский договор, подписанный цинской стороной с «пистолетом, приставленн^тм к горлу», по выражению английс­кого представителя лорда Элгина, содержал целый ряд новых и важных для британцев условий. Для иностранной торговли были откр^гты еще 11 портов^1х городов, что предоставляло Западу все возможности для самого широкого проникновения на китайс­кий рынок. Иностранцы приобрели право свободы передвиже­ния по китайской территории и свободной миссионерской дея­тельности. Кроме того, англичане получили компенсацию за орга­низацию военной экспедиции в размере 4 млн лянов серебра. На следующий день был подписан договор французов с китайской стороной, положения которого повторяли в деталях содержание англо-китайского соглашения. Излишне говорить, что америка- 324 но-китайский договор предусматривал распространение на США прав, полученных другими странами Запада (за исключением пункта о контрибуции). Русско-китайский договор предусматривал положения, харак­терные лишь для отношений между этими двумя континенталь­ными государствами. Одним из важных был вопрос территориаль­ного разграничения на Дальнем Востоке. Огромные территории в бассейне Амура, оставленные Нерчинским соглашением для раз­решения в будущем, все в большей степени привлекали внимание России. Русская колонизация к этому времени уже проникла в райо­ны Дальнего Востока, включая Камчатку, как бы охватывая не­посредственно бассейн Амура. Изменение международной ситуа­ции на Дальнем Востоке, активное вовлечение в политику в этом регионе европейских держав побуждали Россию более энергично заняться вопросом о будущем этих районов. В особенности неот­ложной, с точки зрения русской дипломатии, эта проблема стала представляться после того, как в результате российских дальневос­точных экспедиций, предпринятых в 40-х гг. XIX в., выяснилось, что устье Амура вполне судоходно и современные военные суда могут подняться по нему до среднего течения реки и далее при­близиться к русским границам в Азии. Не без основания русское правительство опасалось, что англичане, захватившие юг Китая, способны распространить свой контроль и на этот район, в сущ­ности оставшийся вне территориального разграничения. Россия имела основания опасаться и агрессивных действий со стороны западных государств на ее дальневосточных границах. Во время Крымской войны, летом 1854 г., Петропавловск-Камчат­ский был атакован силами объединенной англо-французской эс­кадры. И хотя эта операция закончилась для западных союзников неудачно (их десант был разгромлен и сброшен в море гарнизо­ном города), тем не менее это был весьма тревожный сигнал. Весной 1858 г. переговоры о территориальном разграничении между Россией и Китаем велись одновременно в Айгуне (ныне — г. Хэйхэ на китайской территории) и Тяньцзине. Айгунские пе­реговоры, возглавляемые генерал-губернатором Восточной Сибири Муравьевым, были удачными для российской стороны. Муравьев добился от китайских партнеров по переговорам согласия в том, что граница до соединения Амура с Уссури будет проходить по течению Амура, при этом земли по левому берегу реки будут при­надлежать России, а по правому — Китаю. Территории к востоку от Уссури, вплоть до морского побережья, были оставлены в сов­местном владении до решения этого вопроса в будущем. Менее удачным для России был визит эскадры под командо­ванием Путятина, которая весной 1858 г. находилась у берегов 325 Китая. Командующему русской эскадрой и одновременно важ­нейшему дипломатическому представителю России удалось до­биться от китайской стороны лишь принципиального согласия на обсуждение проблем территориального разграничения между государствами. Соглашения, достигнутые между Китаем и иностранными дер­жавами, подлежали ратификации императором. Однако китайс­кая сторона, уступив давлению иностранцев, стремилась теперь не допустить ратификации тяньцзиньских документов, пытаясь использовать оставшееся в ее распоряжении время (соглашения подлежали ратификации через год после подписания) для укреп­ления подступов к Пекину. Представители Китая требовали, чтобы иностранные делега­ции, прибывшие для обмена ратификационными грамотами, передвигались по суше в сопровождении сравнительно незначи­тельного эскорта. Иностранцы предпочли другое решение — на­правиться в сопровождении внушительной эскадры непосред­ственно к Тяньцзиню, рассчитывая в очередной раз использо­вать демонстрацию военной мощи в качестве фактора воздействия. Однако форты Дагу, укрепленные за прошедший год, 25 июня 1859 г. встретили англо-французскую эскадру мощным артилле­рийским огнем. Десант, высаженный союзниками для захвата фортов, также был разгромлен. Потери союзников составили бо­лее 400 человек убитыми и ранеными, несколько судов были по­топлены и некоторые повреждены. Это заставило западные дер­жавы временно, отступить и начать подготовку широкомасштаб­ного вторжения в Китай, которое и было предпринято летом следующего 1860 г. Интервенция началась в августе. Англичане сосредоточили в Северном Китае десятитысячный корпус, примерно столько же солдат имели в своем распоряжении французы. Объединенная ан­гло-французская эскадра насчитывала более 70 боевых судов. Не вступая в переговоры, иностранцы захватили форты Дату, тем са­мым открыв для себя путь к Тяньцзиню и далее к Пекину. Китай­ские войска, деморализованные неожиданным наступлением про­тивника с суши, не смогли организовать серьезного сопротивле­ния. В сентябре на подступах к столице Срединной империи они потерпели еще одно сокрушительное поражение. Позиция цинского правительства в этой ситуации отличалась непоследовательностью. Начавшиеся переговоры с иностранны­ми державами были прерваны арестом части иностранной деле­гации. Как выяснилось впоследствии, некоторые из арестован­ных погибли от рук стражи, некоторые умерли, не вынеся тяже- 326 л^1х условий китайской тюрьмы. Эти факты б^хли использованы западными союзниками в качестве предлога для грабежа и разру­шения императорского летнего дворца, расположенного в окрест­ностях Пекина и содержавшего несметные сокровища. Дворец буквально сравняли с землей, вывезя оттуда все, что представ­ляло хоть какую-нибудь ценность. Императорский двор б^1л в полной растерянности. Император бежал из столицы, оставив в качестве уполномоченного для ве­дения переговоров князя Гуна. В этот критический момент, когда представители иностранных держав не могли отыскать никого из числа представителей высшей цинской администрации, кто бы мог вести с ними переговоры, посредником выступил энергич­ный российский дипломат генерал Н.П. Игнатьев. В конце октября английские войска вошли в Пекин, где на территории императорского дворца Гугуна произошло подпи­сание Пекинского англо-китайского договора. Этот договор оз­начал наступление нового этапа иностранного проникновения в Китай, зафиксировав целый ряд положений, к достижению которых давно стремились зарубежные государства. Помимо конт­рибуции (8 млн лянов серебра)' англичане получили право со­держать в Пекине на постоянной основе посольство, к ним ото­шла часть территории полуострова Цзюлун, непосредственно прилегающая к Гонконгу; Тяньцзинь пополнил собой список портов, открытых для иностранной торговли; китайское прави­тельство согласилось на эмифацию китайских рабочих (кули); католической церкви возвращалась собственность, конфиско­ванная после начала гонений на иностранных миссионеров в первой трети XVIII в. Таково было содержание и французско-китайского договора, в который французам удалось включить также пункт, разрешавший миссионерам покупать в пределах всего Китая землю и строить на ней храмы. Эти положения в соответствии с принципом наибольшего бла­гоприятствования были распространены на Россию и США. Впро­чем, у российской дипломатии были особые задачи, с которыми удалось справиться Н.П. Игнатьеву. Вопрос о территориальном разфаничении на Дальнем Востоке в Пекинских соглашениях был разрешен к полному удовлетворению российской дипломатии. Б^1ло не только закреплено разфаничение по течению Амура, но и определена фаница к востоку от слияния Амура и Уссури. Однако надо признать, что делимитация этой фаницы (опреде­ление на географических картах), осуществленная вслед за под­писанием Пекинского русско-китайского договора, была в отры­ве от сложившейся к тому времени практики территориального 327 разграничения (если граница устанавливалась по водной артерии). Обычно в таком случае граница проводилась по середине фарва­тера или крайне редко по средней линии течения реки. В данном случае граница была обозначена по китайскому берегу Амура. Это давало аргументы российской дипломатии в будущем использо­вать эти документы для обоснований позиций, отвечавших в пер­вую очередь ее интересам. Добившись в очередной раз капитуляции Китая и заставив его принять требования, выгодные Западу, иностранцы в конце 1860 г. вывели свои войска из Пекина. Соглашения, подписанные в ки­тайской столице, означали закрепление статуса Китая как зави­симой полуколониальной периферии капиталистической миро­вой системы. События, связанные со второй «опиумной» войной, не завер­шили натиск западных держав на Китай. Добившись в целом вы­годных для Запада условий проникновения на китайский рынок, каждая из европейских держав стремилась обеспечить и свои соб­ственные интересы в Китае. В некоторых случаях борьба за сферы влияния принимала форму военных столкновений. Именно так складывались отношения между Китаем и Францией в середине 80-х гг. XIX в. В 60-е гг. XIX в. Вьетнам и другие страны Индокитая становят­ся одним из важнейших регионов, с которым связаны планы колониального проникновения Франции. Продвижение Франции на север к границам с Китаем неизбежно должно было привести к ее столкновению со Срединной империей. Пытаясь организовать сопротивление французскому вторже­нию, вьетнамское правительство стремилось опереться на помощь Китая, в частности, оно обратилось за поддержкой к отрядам «черных флагов» (часть тайпинских войск, перешедших границу с Вьетнамом после поражения и осевших на территории Вьетна­ма). Весной 1882 г. вьетнамская армия совместно с отрядами «чер­ных флагов», которым было даровано прощение пекинским пра­вительством, нанесли поражение французским войскам. Это ос­тановило их продвижение на север и на время отсрочило захват Северного Вьетнама. В сущности, уже эти события означали на­чало войны между Китаем и Францией в борьбе за Вьетнам. Тем не менее французское правительство б^зло исполнено ре­шимости окончательно покорить Вьетнам, рассматривая его и как плацдарм в дальнейшем продвижении в южно-китайские провинции. В этом сталкивались интересы Франции и Англии, и французы стремились опередить своих соперников. Адмирал Дюп­ре, губернатор Южного Вьетнама, перешедшего к этому време- 328 ни под контроль Франции, писал еще в 1873 г.: «Следует особо подчеркнуть, что соперничество в этом регионе между Велико­британией и Францией все усиливается в связи с тем, что обе державы продвигаются в одном и том же направлении, к Юнь­нани, но британцы из Бирмы, а французы из Вьетнама». Политика цинского правительства и на этот раз отличалась крайней непоследовательностью, поскольку определялась борь­бой двух фракций при дворе. Ли Хунчжан, один из главных орга­низаторов победы над тайпинами, назначенный представителем на переговорах с французами, стремился не допустить прямого военного столкновения. Одновременно при дворе существовала и весьма влиятельная партия войны, представленная главным об­разом высшей маньчжурской знатью. Как бы там ни было, летом 1883 г. во Вьетнаме уже были регулярные китайские части, вве­денные сюда из провинции Юньнань. Они должны были поддер­живать вьетнамские войска и отряды «черных флагов» в их борь­бе против агрессии Франции. В августе того же года французам удалось навязать вьетнамс­кой стороне договор. По этому договору Вьетнам официально признавался протекторатом Франции, которая получала право контроля над его внешней политикой, в том числе право конт­ролировать его отношения с Китаем. В соответствии с договором французские войска вводились в Тонкин (Северный Вьетнам). Все это являлось прямым вызовом Китаю, продолжавшему считать Вьетнам зависимым от него государством, и открывало, таким образом, начальную фазу франко-китайской войны. Весной 1884 г. французы выступили против китайско-вьетнам­ских войск, стремясь отодвинуть их к китайской границе. Воен­ная удача была на стороне Франции, и вскоре Китай, представ­ленный на переговорах Ли Хучжаном, заключил с Францией со­глашение. Он признавал все договоры, подписанные до этого между Францией и Вьетнамом, т.е. признавал превращение Вьет­нама во французскую колонию, и открывал для французской торговли провинции Юньнань и Гуанси. В обмен на это Франция обещала не предпринимать агрессивных действий против южно­китайских провинций. Обе стороны договорились в течение трех месяцев прийти к заключению постоянного договора на основе принципов, изложенных выше. Однако Китай не спешил подписывать договор с Францией, французы же, наоборот, стремились закрепить достигнутые успе­хи заключением постоянного соглашения, передававшего им Вьет­нам в колониальное владение. В августе 1884 г. французская эскад­ра предприняла неожиданное и не спровоцированное нападение 329 на китайскую эскадру, расположенную на рейде Фучжоу. В ре­зультате обстрела, начатого французами и продолжавшегося около часа, были потоплены 11 китайских кораблей, составлявших ос­нову современного военного флота. После этого французские ко­рабли подвергли блокаде южнокитайские порты. Одержав столь легкую победу у китайского побережья, фран­цузы столкнулись с неожиданно упорным сопротивлением ки­тайских войск в Северном Вьетнаме. Весной 1885 г. они понесли тяжелое поражение, в результате которого были вынуждены от­ступить в глубь территории Вьетнама, оставив приграничные с Китаем районы, занятые ими до этого. В апреле 1885 г., примерно через год после заключения пред­варительного франко-китайского соглашения, в Тяньцзине был подписан постоянный договор на условиях, выгодных фран­цузам. Несмотря на поражение, которое французские войска потерпели во Вьетнаме, их успехи у китайского побережья за­ставили китайское правительство отказаться от дальнейшего сопротивления. Франко-китайский Тяньцзинский договор пре­дусматривал прекращение военных действий и отказ Китая от особых отношений с Вьетнамом. Фактически это означало пре­вращение Вьетнама во французскую колонию. Франция также получила право вести торговлю в южнокитайских провинци­ях, граничащих с Вьетнамом. Начатый Францией процесс отторжения от Китая государств, пускай формально, но признававших его сюзеренитет, был про­должен Японией. В середине XIX в. Япония, пострадавшая не в меньшей степени, чем Китай, от иностранной агрессии, после «Реставрации Мэйдзи» (1868) встала на путь последовательных реформ по западному образцу. Это позволило ей в конце XIX в. претендовать на роль колониальной державы в дальневосточном регионе. Внимание японского правительства привлекала Корея, являв­шаяся традиционным объектом японской экспансии. Однако в Японии понимали, что попытка захвата Кореи неизбежно при­ведет к конфронтации с Китаем. Первые столкновения между Китаем и Японией из-за Кореи относятся к 80-м гг. XIX в. В 1882 г. в Корею были введены как китайские, так и японские войска под предлогом борьбы с анти­правительственными выступлениями в этой стране. Осенью 1884 г. в Корее группировка реформаторски мыслящих сановников дво­ра, придерживавшихся прояпонской ориентации, совершила попытку государственного переворота. Его цель состояла в устра­нении верховного правителя, который противился реформам и 330 которого поддерживал цинский Китай. Это привело к столкнове­нию между китайскими и японскими войсками, фактически под­держивавшими заговорщиков. Во главе китайских войск, в этот период сумевших одержать верх над японцами, стоял молодой генерал Юань Шикай, которому в будущем было суждено сыг­рать весьма видную роль в китайской истории. Несмотря на то что попытка переворота была подавлена, Ки­тай б^1л вынужден пойти на переговоры с Японией. Причина со­стояла в том, что, оправившись от неудачи, Япония высадила на корейском побережье мощный экспедиционный корпус. В апреле 1885 г. между Китаем и Японией было заключено соглашение, в соответствии с которым Корея, в сущности, превращалась в про­текторат своих более могущественн^хх соседей. Обе стороны согла­сились вывести свои войска с территории Кореи, при этом было оговорено, что, если одна из держав сочтет необходимым вновь послать их, она должна предупредить об этом противную сторону. События, происшедшие весной 1894 г., почти полностью по­вторили события десятилетней давности. Начавшееся в Корее вос­стание заставило правительство обратиться за помощью к цинс-кому Китаю, который, правда без особой готовности, отклик­нулся на нее. Предупрежденные о том, что китайские войска посланы в Корею, японцы также отправили туда экспедицион­ный корпус, значительно превосходивший по численности ки­тайские войска. Ли Хунчжан, как обычно, возглавивший переговоры с цинс-кой стороны, стремился во что бы то ни стало избежать прямого военного столкновения с Японией, однако Япония упрямо стре­милась к конфликту. В июле 1894 г., не получив согласия Китая на совместное проведение в Корее политики реформ, японцы приступили к осуществлению своего плана, начав с ареста ко­рейского правителя, что означало не что иное, как начало госу­дарственного переворота. Ли Хунчжан, видимо, рассчитывал главным образом на вме­шательство европейских держав в данной ситуации, надеясь, что они воспротивятся установлению единоначального японского конт­роля над Кореей. Японцы же тем временем открыли военные дей­ствия против Китая. Ими был потоплен транспорт с китайскими солдатами, отправленный для усиления группировки, дислоци­рованной в Корее (в результате погибло более 1 тыс. человек), и атакованы китайские войска, расположенные вблизи Сеула. После того как японцы фактически развязали войну с Кита­ем, обе стороны в августе были вынуждены официально объя­вить о ней. Развернувшиеся осенью 1894 г. на территории Кореи 331 боевые действия между сухопутными частями быстро привели к полному разгрому китайских войск и их паническому бегству на китайскую территорию. Тогда же японцами б^зло нанесено тяже­лое поражение китайской Северной эскадре, составленной из самых современных судов, построенных при помощи иностран­цев. В октябре военные действия были перенесены на территорию Китая — китайским войскам было нанесено поражение на бере­гу пограничной реки Я^. После этого японское наступление раз­вернулось в направлении крупнейщих китайских военно-морс­ких баз на севере — Люйшуня и Даляня, которые вместе со всем вооружением и оснащением почти без боя были захвачены Япо­нией. В начале 1895 г. японца: высадили многочисленн^тй десант в районе г. Вэйхайвэй (пров. Шаньдун), являвшегося базой Север­ной эскадры, остатки которой укрылись здесь после понесенно­го поражения. И сам город, и эскадра также б^зли захвачена: япон­цами, не встретившими сколько-нибудь серьезного сопротивле­ния. Это б^]ло полное и сокрушительное поражение Китая. Рассматривая в качестве вполне реальной угрозу продвиже­ния японских войск в направлении столиц^:, цинское правитель­ство решило пойти на переговоры, результатом которых могли быть только новые уступки Японии. Представителем Китая на переговорах вновь б^]л назначен Ли Хунчжан. Местом обсужде­ния положений мирного договора стал японский город Симоно-секи. Здесь в апреле 1895 г. и завершились переговоры. Требования Японии были явно неприемлемы для Китая — японская сторона настаивала на выплате огромной контрибуции (300 млн лянов), оккупации Мукдена, превращении Пекина в город, открытый для иностранной торговли, передаче Японии Тайваня, Песка-дорских островов, Ляодунского полуострова. Япония также тре­бовала признать независимость Кореи и открыть для японских торговцев внутренние районы Китая. Во время переговоров китайская дипломатия не без успеха стремилась использовать противоречия между западными держа­вами, соперничавшими в борьбе за установление контроля в Сре­динной империи. США выступили на стороне Японии, в то вре­мя как китайская сторона б^зла поддержана Францией и Росси­ей, в особенности опасавшейся усиления позиций Японии на Дальнем Востоке. В результате Япония была вынуждена снять не­которые из требований, вызывавших наибольшее сопротивление китайской стороны: Пекин сохранял свой прежний статус, Япо­ния отказалась от оккупации Мукдена и согласилась с сокраще­нием контрибуции на одну треть. В результате давления со стороны России во время обмена ра­тификационными грамотами Симоносекского соглашения (8 мая 332 1895 г.) Япония согласилась отказаться от оккупации Ляодунс­кого полуострова за некоторую дополнительную компенсацию со стороны Китая. Поражение в японо-китайской войне было расценено внеш­ним миром и в самом Китае как свидетельство провала полити­ки реформ, проводившихся в цинской державе на протяжении предшествующих 30 лет. Особенно болезненным для патриоти­чески настроенных представителей китайской политической элиты был факт разгрома, нанесенного именно Японией, которая тра­диционно (однако без достаточных оснований) рассматривалась как государство, едва ли не зависимое от Поднебесной империи. 4. ПОЛИТИКА САМОУСИЛЕНИЯ И ПОПЫТКИ РЕФОРМ В КИТАЕ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX в. Череда военных поражений Китая в столкновениях с запад­ными державами, приведших к утрате страной полноты государ­ственного суверенитета (установление иностранного контроля над таможенной системой, консульская юрисдикция, экстерритори­альность, создание сеттльментов), явилась побудительным мо­тивом к поиску путей выхода из создавшегося положения. Таким выходом могла быть только политика реформ. Она получила на­звание «движение по усвоению заморских дел» {янъу юньдун) или «политика самоусиления» (цзы цян) и проводилась на протяже­нии 1860—1890-х гг. Ее завершением принято считать события японо-китайской войны, результаты которой продемонстриро­вали большую эффективность реформ в Японии по сравнению с «самоусилением» в Китае. Пытаясь разобраться в причинах побед Запада и поражений Китая, идеологи политики преобразований прежде всего обра­щали внимание на те сферы, где превосходство европейских дер­жав было наиболее очевидным, в первую очередь на военно-тех­ническую мощь иностранных держав. Именно это отмечал один из выдающихся ученых и политических деятелей Китая середи­ны XIX в. Вэй Юань (1794—1856). Наибольшую известность полу­чил его энциклопедический труд, содержавший обширные све­дения по географии, экономике, политическим институтам за­рубежных государств. Написанная на основе многочисленных китайских и иностранных источников, эта книга содержала также и некоторые собственные рекомендации автора, связанные с мерами, которые следовало принять цинскому правительству для разрешения проблем, возникших перед китайской державой. Предложения Вэй Юаня включали строительство арсеналов для 333 производства современного оружия, верфей для сооружения па­ровых судов, реорганизацию армии, учреждение организаций, предназначенных для сбора сведений о западном мире, включая переводы иностранной литературы, реформу системы подготов­ки офицеров армии и флота. В публикациях Фын Гуйфэня (1809—1875), известного педаго­га и исследователя своего времени, была поставлена проблема взаимосвязи конфуцианской традиции и новых веяний, связан­ных с приобщением Китая к западным ценностям. Надо отме­тить, что постановка вопроса о восприятии достижений чуждой культуры б^1ла революцией для китайского сознания. Цивилиза­ция, сделавшая передачу основ своей культуры принципом взаи­модействия с окружающим миром, нуждалась в обосновании са­мой возможности заимствования извне. Иначе говоря, эта воз­можность требовала легитимизациина основе конфуцианской традиции. Данная проблема была решена Фын Гуйфэнем следу­ющим образом. С его точки зрения, превосходство морально-этических прин­ципов, заложенных конфуцианством, б^хло несомненным. Поэто­му, допуская заимствование паровых судов и современного огне­стрельного оружия, следовало сохранять верность конфуцианско­му учению. В китайской мысли второй половины XIX в. это было сформулировано следующим образом: «…восточное учение — ос­новное; западное учение — прикладное» (чжун сюе вэй бэнь, си сюе вэй юн). Впоследствии именно эта проблема (соотношение «вос­точного» и «западного» учений) стала одной из доминант китайс­кой мысли не только в XIX в., но и на всем протяжении XX в. После поражения Китая во второй «опиумной» войне в полеми­ку о путях выхода из создавшегося положения были вовлечены выс­шие сановники империи, входившие в ближайшее окружение им­ператора, правившего под девизом Сяньфын. Су Шунь, фаворит императора, глава налогового приказа, известный своим корысто­любием, объединил вокруг себя противников нововведений, выс­тупавших за восстановление изоляции Китая. Этой группе противо­стояли сановники во главе со сводными братьями императора — князьями Гуном и Чунем. В январе 1861 г. на имя императора б^1л направлен меморандум за подписью князя Гуна. В нем предлагалось создать специальный орган в системе высших государственных ве­домств для разработки политики, призванной найти пути выхода из кризиса в отношениях Китая с внешним миром. Канцелярия по управлению делами заморских стран (так было предложено назвать этот орган, сокращенно Цзунли ямынь) должна б^хла в первую оче­редь наладить сбор современной и достоверной информации об иностранных державах и организовать в торговых портах сбор пош- 334 лин с иностранных товаров. Впоследствии в функции этого ведом­ства вошли также вопросы производства современных вооружений, паровых судов, боеприпасов, машинной техники, телеграфных и железнодорожных линий. Таким образом, создание Цзунли ямыня ознаменовало, в сущности, начало проведения пусть ограничен­ных, но важных реформ, в ходе которых подспудно создавались условия для возникновения в Китае нов^хх экономических институ­тов, заимствованных у стран Запада. Позиции сторонников нововведений при дворе упрочились после государственного переворота, происшедшего осенью 1861 г. После смерти императора Сяньфыня в августе 1861 г. Су Шунь стал во главе регентского совета, призванного править от имени малолетнего наследника престола Тунчжи. Он был сыном импе­ратрицы Цыси (1835—1908). Волевая, властолюбивая женщина, она строила далеко идущие честолюбивые планы захвата верхов­ной государственной власти. Цыси удалось достичь согласия со сводными братьями покойного императора и, воспользовавшись тем, что государственная печать находилась в ее руках, органи­зовать арест членов регентского совета во главе с Су Шунем. Цыси образовала совместное регентство со старшей женой покойного правителя Китая бездетной императрицей Сяо Чжэнь. При этом особая роль принадлежала Гуну, получившему титул «князя-со­ветника по государственным делам». В 1865 г. князь Гун был ли­шен этого звания, после чего Цыси могла принимать решения по важнейшим государственным делам практически единолично. Через некоторое время при не вполне выясненных обстоятель­ствах скоропостижно скончалась вдовствующая императрица Сяо Чжэнь, что означало устранение последнего препятствия, отде­лявшего Цыси от безраздельной власти. Субъективно цели сторонников «самоусиления» состояли в укреплении в первую очередь военного потенциала Китая, что должно было явиться главным условием подавления внутренней смуты, оказания достойного сопротивления иностранным дер­жавам и укрепления пошатнувшейся власти цинской династии. Однако вскоре сторонники курса реформ вполне естественно пришли к выводу о необходимости осуществить не только пере­подготовку войск, но и их перевооружение, а для этого необхо­димо было наладить собственное производство современных ви­дов оружия. В одном из меморандумов князя Гуна говорилось: «При всестороннем исследовании политики самоусиления ста­новится очевидным, что главным в ней является подготовка войск, а подготовку войск в свою очередь необходимо начинать с производства оружия». 335 Но создание современного военного производства было не­возможно без использования индустриальных технологий. Наи­более отчетливо эта мысль была выражена в одном из меморан­думов крупнейшего деятеля эпохи «самоусиления» Ли Хунчжа-на, писавшего: «Сегодня главным средством обороны от врагов и основой самоусиления является производство машин». Итак, стремясь найти пути к укреплению системы восточного деспотизма в Китае, выглядевшей во второй половине XIX в. весь­ма архаической, сторонники реформ пришли к осознанию необ­ходимости создания современной по своей технологической форме промышленности в первую очередь усилиями самого деспоти­ческого государства. С этой точки зрения годы «самоусиления» явились временем создания условий для формирования китайс­кого капитализма «сверху» путем усилий, предпринимавшихся самим государством, предпочитавшим пока сохранять незыбле­мыми устои традиционной политической системы. Важно отметить, что наиболее активными практическими дея­телями реформ стали организаторы подавления антиправитель­ственных движений середины XIX в., создатели местных воинских формирований — Ли Хунчжан, Цзэн Гофань и Цзо Цзунтан. Имен­но они и основали первые в Китае арсеналы, использовавшие со­временную западную технику для производства вооружений. Пер­вый современный арсенал был создан Цзэн Гофанем в 1861 г. в г. Аньцин. Затем арсеналы, а впоследствии и механические заводы и верфи появились в Сучжоу, Шанхае, Нанкине, Тяньцзине, Сиа­не, Гуанчжоу, Чэнду и других крупнейших городах Китая. Характерной чертой этого вида промышленности и военных формирований было то, что они контролировались центральны­ми правительственными ведомствами лишь номинально. В дей­ствительности и арсеналы, и армии, образованные в ходе подав­ления тайпинов, оставались в руках региональных военачальни­ков. Это свидетельствовало о начавшемся упадке традиционной государственности. По форме эти процессы весьма напоминали явления, свойственные концу династийного цикла, обычно от­меченному децентрализацией власти. Но в условиях включения Китая в мировую капиталистическую систему династийный кри­зис был связан с возникновением тенденций, которые можно охарактеризовать как начальную фазу генезиса капитализма. Это в свою очередь создавало предпосылки для разрыва с прежним циклическим ходом китайской истории. На протяжении I860—1890-х гг. в Китае в рамках казенного сектора б^хло создано около 20 промышленных предприятий, свя­занных с военным производством, на которых было занято при- 336 мерно 10 тыс. рабочих. Технологически это была современная про­мышленность, основанная на применении машин, однако с точки зрения социальной организации ее было трудно охарактеризо­вать как буржуазное предпринимательство. Продукция, произво­димая на этих фабриках, минуя рынок, шла непосредственно на снабжение армий. Таким образом, здесь отсутствовал один из основных мотивов капиталистического производства — стремле­ние получить прибыль. Положение рабочих подчас было близко статусу государственных крепостных, а не свободной наемной рабочей силы. Тем не менее нельзя недооценивать усилия, пред­принятые китайскими милитаристами второй половины XIX в. в связи с созданием основ современного промышленного произ­водства в Китае. Необходимость обеспечения государственной промышленности сырьем и транспортными структурами заставляла лидеров регио­нальных группировок браться за решение и этих проблем. Государ­ство контролирует угледобывающее производство, строит железные дороги. В 1881 г. для перевозки угля от мест доб^гчи к побережью в Северном Китае построена первая железная дорога. Начиная с 80-х гг. XIX в. экономическая сторона политики «са­моусиления» претерпевает некоторые существенные изменения. На­чинают строиться не только военные, но и гражданские предприя­тия (главным образом в текстильной промышленности), к участию в которых допускается национальный капитал. Правда, и в этот пе­риод государство продолжает исповедовать прежнюю идеологию по отношению к частному предпринимательству, которое рассматри­вается как потенциальная угроза общественным устоям. Например, в 1882 г. китайским коммерсантам было запрещено в течение 10 лет строить современные частные предприятия. Единственной формой участия их в современном предпринимательстве в связи с этим было вложение средств в казенную промышленность. После того как гражданская часть казенной промышленности оказалась связанной с рынком, выявилась низкая эффективность казенного управления, к которому начинают привлекаться и част­ные вкладчики капитала. В результате возникли две системы уп­равления государственно-частными предприятиями: «контроль чиновников, предпринимательство торговцев» и «совместное предпринимательство чиновников и торговцев». В сущности, пе­реход к подобным методам управления промышленностью озна­меновал постепенное движение к полноценному частнокапита­листическому предпринимательству на основе приватизации ка­зенной промышленности. Это движение б^хло весьма противоречивым. В некоторых слу­чаях экономически неэффективное предприятие из разряда 337 казенно-частных могло быть переведено в категорию частных. Так произошло в 1894 г. с крупнейшим металлургическим предприя­тием Китая того времени Ханьянским заводом, проданным в част­ные руки. Одновременно расположенная в той же провинции Хубэй прибыльная текстильная фабрика, являвшаяся смешан­ным предприятием, была выкуплена Чжан Чжидуном в казну, причем частные вкладчики получили лишь половину принадле­жавшей им доли. Неудивительно в связи с этим, что в процессе создания и «приватизации» крупных современных государствен­ных предприятий ведущую роль играли не столько торговцы, ос­тавшиеся, в сущности, беззащитными перед произволом со сто­роны государства, сколько чиновники – представители склады­вающегося бюрократического капитала. К середине 90-х гг. XIX в. на всех казенных и смешанных пред­приятиях была занята уже весьма значительная по численности группа фабричных рабочих, насчитывающая около 40 тыс. чело­век. Уровень эффективности работы казенного сектора, даже во­енных заводов, весьма значительно уступал производительности аналогичных европейских предприятий. Так, Хубэйский арсенал, выпускавший в конце XIX в. по лицензии винтовки системы «мау­зер», тратил на производство одной единицы продукции в 7 раз больше времени, чем на заводах «Маузер» в Германии. Второй путь складывания в Китае капитализма был связан с движением «снизу» в результате создания главным образом сред­них и мелких предприятий торговцами и зажиточными землевла­дельцами. В некоторых случаях образовывались современные про­мышленные предприятия в области переработки сельскохозяй­ственной продукции целыми клановыми организациями, особенно на юге Китая. На протяжении 70—90-х гг. XIX в. б^гло основано более 70 таких промышленных предприятий с общим числом занятых около 30 тыс. человек. Несмотря на то что представители торгово­го и мануфактурного капитала также участвовали в создании со­временной промышленности, китайская промышленная бур­жуазия формировалась главным образом за счет сельских бога­чей, а также за счет бюрократии. Китайское государство вплоть до конца XIX в. продолжало придерживаться политики ограничения активности предпринимательского слоя. Для того чтобы иметь некоторые гарантии неприкосновенности капиталов, представи­тели складывающейся национальной буржуазии были вынужде­ны вступать в смешанные общества, находившиеся под контро­лем региональных клик и чиновничества. Положение рабочих на смешанных и частных предприятиях, как и на государственных, было жалким: ненормированный ра- 338 бочий день, почти даровой труд, традиционная система поли­цейского надзора за рабочими. Под влиянием втягивания Китая в мировые хозяйственные связи, путь для чего был проложен опиумной торговлей, в нед­рах традиционной китайской экономики также происходили весь­ма существенные процессы, свидетельствовавшие о зарождении буржуазного предпринимательства в аграрных структурах, являв­шихся оплотом традиционной общественной системы. Эти явле­ния были связаны с развитием внешней торговли. Наряду с традиционными для экспорта товарами в 60-е гг. осо­бое значение Приобретает вывоз хлопка-сырца. Этот процесс явился одним из результатов гражданской войны 1861—1865 гг. в США, когда блокада северными штатами Юга привела к тому, что один из важнейших в мировой торговле регионов по производству хлоп­ка был отрезан от потребителей. Последнее обстоятельство при­вело к возрастанию роли Китая как важнейшего поставщика дан­ного вида сырья на мировой рынок. В указанные годы целые уез­ды в южнокитайских приморских провинциях переходят на выращивание хлопка, результатом чего стало нарушение харак­терного для всех традиционных обществ соединения зернового производства с выращиванием технических культур. Естественным следствием этого была коммерциализация сельской экономики в этих районах. Крестьяне, отказавшиеся от производства риса в пользу технических культур, были вынуждены обращаться к услу­гам рынка для приобретения продовольствия. И даже после того, как положение в США и в мировой торговле с хлопком восста­новилось после поражения южных штатов, процесс товаризации сельского хозяйства для Китая выглядел необратимым. Примерно те же процессы были характерны и для производ­ства шелка-сырца. Однако в данном случае это было результатом эпидемии тутового шелкопряда, поразившей западноевропейс­кое сельское' хозяйство, что также вызвало увеличение потреб­ности в вывозе этого товара из Китая. Не менее существенное влияние на трансформацию традици­онных экономических и социальных институтов оказал и ввоз иностранных товаров в Китай. На протяжении второй половины XIX в. ввоз опиума продолжал оставаться наиболее прибыльной статьей доходов иностранных торговцев. Несмотря на попытки иностранцев добиться широкого экспорта тканей, этот вид тор­говли не получил значительного распространения, зато фабрич­ная пряжа иностранного производства вскоре стала завоевывать китайский рынок. Причина состояла в колоссальном разрыве в производительности труда между индустриальным производством 339 пряжи на Западе и традиционной технологией, продолжавшей господствовать в Китае. Производительность труда на британских текстильных фабриках в прядении была в 80 раз выше, чем на ремесленных предприятиях Китая, в то время как в ткачестве она превосходила производительность китайского ремесленника лишь в 4 раза. В связи с этим за период 70—90-х гг. XIX в. импорт иностранной пряжи увеличился в 20 раз, а тканей — всего лишь на 40%. Иностранные ткани получали все более широкое распро­странение на китайском рынке, В особенности после того, как усовершенствование технологий в области ткачества и открытие в 1869 г. Суэцкого канала понизили себестоимость одного куска тканей, привезенн^1х из Европа:, почти в 20 раз. В результате для китайского крестьянина приморских провин­ций стало более выгодным использование иностранной пряжи, чем пряжи отечественного производства. В образовавшуюся брешь между собственно земледелием и крестьянской домашней про­мышленностью устремился торгово-ростовщический капитал, взявший на себя прежде всего снабжение сельских дворов в де­ревнях, расположенных неподалеку от портов, открытых для тор­говли, иностранной фабричной пряжей. За небольшое вознаграж­дение крестьяне сначала на ткацких станках традиционного типа производили ткани для местных торговцев. Следующим этапом было предоставление дворам, которые оказались таким образом вовлеченными в буржуазное предпринимательство, более совре­менной ткацкой техники. Этот процесс представлял не что иное, как зарождение наиболее простых форм мануфактурного произ­водства, ориентированного на удовлетворение потребностей не только замкнутого крестьянского хозяйства, но и постепенно формирующегося национального рынка. Основным внешнеторговым партнером Китая во второй по­ловине XIX в. продолжала оставаться Британская империя, на долю которой приходилось около 2/3 китайского импорта и примерно 50% экспорта. Другие державы стремились также к увеличению своего присутствия на китайском рынке. В 80-х гг. XIX в. важным торговым партнером Китая становятся США, ввозившие в Ки­тай керосин — один из весьма существенных элементов китайс­кого импорта. Еще одним, третьим, путем развития в Китае капитализма было создание иностранного капиталистического сектора в ки­тайской экономике. Вследствие недальновидной политики цинс-кого правительства и постоянного давления со стороны иност­ранцев, опиравшихся на авторитетное превосходство европейс­кого оружия, система таможенных отношений действовала в Китае в пользу иностранного капитала, а не зарождавшегося нацио- 340 нального предпринимательства. В результате второй «опиумной» войны таможни оказались под иностранным контролем. Еще в 1859 г. под давлением англичан было создано Управление импе­раторскими таможнями. Вскоре во главе его были поставлены иностранцы, призванные следить за выполнением Китаем обя­зательства по выплате контрибуций, которые обеспечивались от­числениями от таможенных сборов. В течение нескольких десяти­летий во главе китайских таможен стоял англичанин Харт, а к середине 90-х гг. в них служило около 800 иностранцев, боль­шинство из которых составляли англичане. Неудивительно, что экспортные пошлины (что было важно в первую очередь для на­ционального предпринимательства) примерно в два раза превы­шали импортные. Это свидетельствовало о том, что цинское пра­вительство проводило, в сущности, протекционистскую полити­ку, но по отношению к иностранному капиталу. К концу XIX в. в Китае действовало около 600 иностранных фирм, в том числе более 100 промышленных предприятий, пред­ставлявших наиболее современный сектор китайской экономики. Это были верфи, доки, шелкопрядильные, ткацкие, маслобой­ные, газовые, чаеперерабатывающие заводы и т.д. Кроме того, иностранцы 'занимали серьезные позиции в сфере современных финансов, транспорта, связи. Мировой рынок, иностранное предпринимательство на про­тяжении второй половины XIX в. все интенсивнее и глубже про­никали в структуры китайской традиционной экономики. С 60-х гг. Север, с 70-х гг. провинции бассейна Янцзы, в 80-е гг. юго-за­падные, а с конца XIX в. и северо-восточные регионы Китая ока­зываются периферийным элементом мирового рынка. Разуме­ется, эти процессы свидетельствовали о том, что традиционный Китай постепенно становился «полукапиталистическим», одна­ко степень вовлеченности китайской экономики в мировые хо­зяйственные связи и в первое десятилетие XX в. оказалась срав­нительно незначительной. В целом становление капитализма в Китае (впрочем, как и в других полуколониальных и зависимых странах, превратившихся в периферию мирового капиталистического хозяйства) отличалось рядом существенных особенностей по сравнению с классическим течением этого процесса в истории европейской цивилизации. Здесь не столько происходило вытеснение менее развитых форм буржу­азного предпринимательства более современными, сколько одно­временный рост и наиболее архаических (элементарные формы мануфактуры), и самых развитых его проявлений (крупная фабри­ка, основанная на использовании современных машин). 341 Причем в сфере технологически наиболее совершенной инду­стрии монопольные позиции принадлежали традиционному го­сударству и иностранному капиталу. Это объективно ставило за­рождающуюся национальную буржуазию в ситуацию конфликта как с устоями деспотической государственности, так и с коло­ниальными державами Запада, являясь источником проявления китайского национализма. В отличие от традиционной ксенофо­бии этот национализм стремился (соединить призыв к возрожде­нию независимого и могущественного Китая с идеалами модер­низации, понимаемой как перенесение на китайскую почву не только современных индустриальных отношений, но и социальных и политических порядков. Неизбежным историческим парадоксом складывающейся си­туации было то, что объединение на основе современного рынка и современных форм политической организации было возможно в результате распада прежней политической системы, зиждив­шейся на скрепляющем общество единстве, обеспечиваемом «вос­точным» деспотизмом. Правившая в Китае маньчжурская динас­тия объективно не была заинтересована в быстром экономичес­ком развитии страны, поскольку неизбежным следствием этого стало бы усиление ханьцев и упадок господствующего положе­ния маньчжуров. Ростки будущей дезорганизации этого традици­онного общества содержались в региональном милитаризме, ста­новившемся на протяжении второй половины XIX в. все более влиятельным фактором китайской внутренней политики. Глава XII НАЗРЕВАНИЕ РЕВОЛЮЦИОННОГО КРИЗИСА 1. РЕФОРМАТОРСКОЕ ДВИЖЕНИЕ И КАН ЮВЭЙ Тридцатилетний оп^гт проведения политики «самоусиления» продемонстрировал, что маньчжурская монархия оказалась не­способной эффективно соединить отстаивание независимости страны и ее модернизацию. Китай все больше приобретал при­знаки полуколониальной страны. Неприятие достижений Запада, за исключением военн^1х тех­нологий и производства оружия, характерное для маньчжурских правителей, разделяла и большая часть представителей традици­онного китайского господствующего класса. Шэньши, обязанные своим общественным статусом конфуцианским устоям китайс­кой деспотии, отвергали возможность реформ политических ин­ститутов. Тем не менее в конце XIX в. среди молодежи, получив­Шей традиционное образование и связ^твавшей свое будущее с государственной службой, формируется оппозиционное движе­ние, участники которого приходят к мысли о необходимости не только экономических перемен, технологических нововведений, но и реформ, затрагивающих основы политической системы им­перии. Главн^тм побудительн^тм мотивом, заставлявшим их от­стаивать реформы, осуществление которых могло привести к упад­ку традиционного господствующего класса, частью которого они сами являлись, была необходимость открыть дорогу становлению независимого и процветающего Китая. По их мнению, это б^зло невозможно без более широких заимствований западного опыта в области не только экономических, но также и политических отношений. Это оппозиционное движение сторонников реформ знамено­вало собой наступление нового этапа в развитии китайского на­ционализма, стремившегося теперь соединить тысячелетнюю тра­дицию Срединного государства с восприятием экономических достижений Запада и его опыта парламентской демократии. К намеченной цели реформаторы полагали возможным прийти пу­тем преобразований политической системы Китая сверху, в ре­зультате реформ, предпринят^1х самим императором. Их идеал — конституционная монархия, по типу той, что была установлена в Японии после реставрации Мэйдзи. 343 Видную роль в движении реформаторов сыграла группа моло­дых соискателей ученых званий, главным образом выходцев из южных провинций Китая, испытавших наибольшее влияние За­пада. Признанным лидером оппозиционеров был Кан Ювэй (1858—1927), происходивший из семьи гуандунских шэныии. Это был в высшей степени талантливый человек, получивший пре­восходное конфуцианское образование. В возрасте 27 лет он вы­держал экзамены на высшее ученое звание цзиньши. К этому вре­мени его имя было уже широко известно среди шэныии благода­ря целому ряду его работ, посвященных конфуцианству. В своих трудах Кан Ювэй стремился выявить искажения оригинальных текстов, принадлежащих отцу китайской философии, и предста­вить Конфуция одним из первых реформаторов китайской тра­диции. Он считал это необходимым для обоснования возможнос­ти преобразований в китайской империи конца XIX в. Однако Кан Ювэй не ограничивался лишь изучением истории китайской цивилизации. В не меньшей степени его влекла исто­рия стран Запада, а также ход реформ в других странах Востока, таких, как Япония, Турция. Мимо его внимания не прошли и деяния Петра I, сумевшего, по его мнению, добиться небывало­го усиления мощи России. В одном из своих произведений Кан Ювэй писал: «Государства, вставшие на путь реформ, обрели силу; сохранившие же приверженность прежнему исчезли. Современ­ные проблемы Китая состоят в стремлении опереться на старые установления и отсутствии понимания того, как встать на дорогу перемен». Кан Ювэй известен не только научными трудами и публицис­тическими произведениями, он был также талантливым препо­давателем, основавшим в начале 90-х гг. школу в Гуанчжоу. Наи­более стойким его последователем и любимым учеником стал Лян Цичао (1873—1929), также происходивший из известной в Гуандуне семьи шэньши. Важную роль в движении за реформы сыграл и Тань Сытун (1865—1898), выходец из Хунани, одарен­ный молодой человек, получивший прекрасное традиционное об­разование и сумевший добиться высших ученых званий еще в юном возрасте. Озабоченные проблемой восстановления суверенитета Китая, оппозиционно настроенные выходцы из среды политической эли­ты понимали, что ее решение необходимо искать в изучении опыта модернизации зарубежных государств, и тщательно собирали все доступные им сведения об истории и жизни стран Запада. Из­вестным распространителем такого рода знаний был Ван Тао (1828—1897), которого по праву считают основателем современ- 344 ного китайского журнализма. Более десяти лет он провел в Гон­конге, активно общаясь с иностранцами, в том числе с выдаю­щимся переводчиком на английский язык произведений китайс­ких классических мыслителей Д. Леггом. Около года Ван Тао про­был в Англии, что обогатило его познания о Западе личным опытом. В журналах, издававшихся им, освещались различные стороны жизни европейских государств. Сам Ван Тао являлся сто­ронником постепенной индустриализации Китая по западному образцу, а его политические пристрастия были связаны с кон­ституционно-монархической формой правления по типу суще­ствовавшей в Великобритании. Для распространения сведений об истории и жизни на совре­менном Западе немало сделали и европейские миссионеры. По­жалуй, наибольшее влияние на программу преобразований, раз­рабатывавшуюся реформаторами, оказал Т. Ричард (1845—1919). Пребывание Кан Ювэя в Пекине в 1895 г., куда он прибыл для участия в экзаменах на получение высшей ученой степени цзиньши, совпало с завершающим этапом японо-китайской вой­ны. Совместно с Лян Цичао он составил «Меморандум из 10 ты­сяч слов», адресованный маньчжурскому императору. В этом до­кументе содержался призыв не подписывать мирный договор с Японией, являвшийся, по мнению авторов петиции, унизитель­ным для Китая, перенести столицу в глубь территории Китая, в Сиань, а также провести целый ряд реформ для модернизации и усиления Китая. В сущности, это была программа широких пре­образований, положения которой реформаторы отстаивали впо­следствии в ходе самого движения за реформы в 1898 г. Этот меморандум имел широкий резонанс среди представи­телей ученой элиты, собравшихся весной 1895 г. в Пекине на оче­редную экзаменационную сессию для получения высшего учено­го звания. Из 1200 цзюйженей, находившихся в этот период в столице, 604 храбреца осмелились поставить свои подписи под этим документом. Это свидетельствовало о большом сдвиге в на­строениях шэньши, по крайней мере, часть из них под влиянием патриотических побуждений была готова поддержать политику более радикальных преобразований по сравнению с теми, что проводились в годы политики «самоусиления». Многое в этой ситуации зависело от настроений, господству­ющих в придворных кругах, а также от взглядов самого импера­тора. Гуансюй, правивший с 1889 г., был образованным челове­ком, искренне озабоченным положением, в котором оказалась китайская держава. Но его возможности принимать политичес­кие решения были весьма ограничены, поскольку реально власть 345 оставалась у его тетки, вдовствующей императрицы Цыси, а Гу-ансюй был вынужден повиноваться ей. Однако понимание того, что без глубоких преобразований, на которые Цыси никогда не решится, но без которых не возродить Китай, заставляло его ис­кать сближение с реформаторами. Как всегда, присутствовали и соображения личного свойства. Цыси не только мало считалась с мнением императора в принятии государственных решений, но и деспотически вмешивалась в его личную жизнь. Она стремилась разлучить его с любимой наложницей и настояла на его браке с одной из представительниц маньчжурской аристократии, к ко­торой Гуансюй не испытывал никаких чувств. Пытаясь добиться сочувствия своим замыслам со стороны им­ператора, реформаторы пользовались поддержкой некоторых пер­сон из непосредственного окружения Гуансюя. В 90-е гг. при дворе существовали две крупные группировки, враждовавшие между собой. Первая состояла из приверженцев Цыси и ориентирова­лась на шэньши — выходцев из северных провинций Китая. Ее члены были противниками углубления реформ и во внешней политике рассчитывали на содействие со стороны России. Вторая группировка, видное место в которой занимал воспитатель им­ператора Вэн Тунхэ, напротив, имела поддержку среди ученой элиты Южного Китая, соглашалась с необходимостью некото­рых весьма осторожных преобразований и искала содействия со стороны Великобритании и Японии. Получив в Пекине после успешной сдачи экзамена неболь­шую чиновничью должность, Кан Ювэй со своими сторонника­ми немедленно приступил к широкой пропаганде своих идей. Для этого в столице, а затем и в других городах Китая были основаны отделения «Общества усиления государства», началось издание газеты, в которой реформаторы разъясняли необходимость реформ. В течение последующих трех лет было организовано 24 таких отделения, восемь школ и восемь издательств, занимавшихся распространением знаний о зарубежных государствах и пропа­гандой необходимости реформ. Наиболее активным было отделе­ние общества в Хунани, которым руководил Тань Сытун. 1898 год ознаменовался новым наступлением иностранных держав на интересы Китая. Воспользовавшись в качестве предло­га убийством в пров. Шаньдун двух немецких миссионеров, Гер­мания направила к берегам Китая военно-морскую эскадру, зах­ватившую г. Циндао и окружающую его область Цзяочжоу. Цинс-кому правительству пришлось в этой ситуации не только сдать Цзяочжоу в аренду Германии в качестве военно-морской базы, но и предоставить ей монопольные права на железнодорожное 346 строительство на территории всего Шаньдуна. Эти события яви­лись сигналом для других иностранных держав, вьщвинувших соб­ственные требования, связанные с предоставлением концессий. «Битву за концессии» продолжила Россия, получившая в аренду часть Ляодунского полуострова с городами Дальний и Порт-Ар­тур, ставшими ее военно-морскими базами, а также права на постройку южной ветки Китайско-Восточной железной дороги (права на строительство северной ветки КВЖД Россия приобре­ла еще в 1895 г.). От России и Германии стремились не отстать и другие иност­ранные державы. Франция добилась предоставления в аренду ча­сти китайского побережья напротив о. Хайнань, Англия же арен­довала сроком на 99 лет часть полуострова Цзюлун, располо­женную напротив старейшей английской колонии в Китае — Гонконга. В начале 1898 г. Кан Ювэй оказался во главе патриотического движения, сторонники которого добивались от императора реши­тельности в проведении реформ. Очередной меморандум, адресо­ванный Кан Ювэем маньчжурскому правителю, наконец дошел до него, и император принял решение опереться на реформато­ров в осуществлении преобразований. Стремясь укрепить обществен­ное движение в поддержку реформ, Кан Ювэй и его сторонники весной 1898 г. создали «Общество защиты государства». 11 июня 1898 г. был опубликован императорский указ «Об ус­тановлении основной линии государственной политики». Он по­ложил начало реформаторскому курсу, который продолжался немногим более трех месяцев — с 11 июня по 21 сентября 1898 г. Император встретился с Кан Ювэем, ко двору были приближе­ны его единомышленники, что преследовало цель создать проти­вовес влиянию консервативной группировки. В течение «100 дней реформ» от имени императора было изда­но свыше 60 указов, многие из которых были важны для реше­ния задачи возрождения Китая. В императорских указах определялась цель политики реформ — создать сильное и независимое государство. Для этого, как было объявлено, необходимо изменить структуру центральных прави­тельственных ведомств. Традиционно существовавшие шесть при­казов впервые были дополнены ведомствами промышленности и торговли, горных разработок, сельского хозяйства и железных дорог. Это свидетельствовало о понимании императором особой важности поощрения национального предпринимательства, соз­дания современных транспортных систем, а также модернизации сельского хозяйства. 347 Помимо этого, сторонники реформ считали необходимым ра­дикально модернизовать армию, ликвидировать излишние звенья в административной системе. На государственных экзаменах пред­лагалось отказаться от сочинений, выдержанных в правилах тра­диционного стиля, в образовательные программы необходимо было включать элементы западных наук, а в столице следовало осно­вать университет. Могло показаться, что Цыси отошла на второй план, уступив инициативу Гуансюю, однако в действительности она выжида­ла, готовясь нанести удар реформаторскому движению. И Гуан-сюй и Цыси понимали, что решающая схватка между ними не­избежна, и готовились к ней. Цыси удалось добиться отставки воспитателя императора Вэн Тунхэ, одной из главных фигур в ближайшем окружении императора, поддерживавшем начинания правителя. Однако Гуансюй настоял на назначении представите­лей реформаторского движения в правительственные органы. В частности, видный пост был предоставлен Тань Сытуну, зани­мавшему наиболее радикальные позиции среди реформаторов. Он был сторонником перехода к такой политической системе, ког­да император избирался бы всенародным голосованием, что оз­начало, в сущности, переход к президентской республике. Противники реформ при дворе призывали положить конец преобразованиям, арестовать и казнить основных вдохновителей реформ. В частности, в начале сентября один из цензоров потре­бовал устранить Кан Ювэя и Лян Цичао. Цыси назначила своего ставленника, видного маньчжурского чиновника'Жун Лу, генерал-губернатором столичной провинции и предполагала арестовать участников оппозиционного движе­ния во время предстоявшего в октябре смотра войск в Тяньцзине. Со своей стороны, реформаторы также готовились к проведению государственного переворота. Первоначально вынашивались пла­ны переноса столицы в район Шанхая, куда могла бы переехать часть правительства и двора, оказавшая поддержку реформатор­ским устремлениям монарха. Однако, узнав о замысле Цыси орга­низовать государственный переворот, император, поддерживае­мый реформаторами, решил обратиться за помощью к генералу Юань Шикаю, под командой которого находились самые бое­способные части новой армии, вооруженные и обученные по ино­странному образцу. Юань Шикай — опытный царедворец, стре­мившийся лишь к собственной карьере, поддержав в дворцовой борьбе наиболее сильную партию, первоначально согласился прийти на помощь императору. Во время личной встречи с Гуан-сюем Юань заявил, что «убить Жун Лу так же легко, как рас- 348 правиться с собакой». Однако предостережения Вэн Тунхэ, в свое время предупреждавшего императора о непорядочности и неис­кренности Юань Шикая, оказались справед^ив^тми. Получив 18 сентября на совете с реформаторами указание рас­правиться с Жун Лу, а затем перебросить армию в Пекин и аре­стовать Цыси, Юань Шикай поставил об этом в известность про­тивников Гуансюя. Ранним утром 21 сентября части, возглавляе­мые Цыси, вошли на территорию императорского дворца, блокированного войсками противников реформ. В Пекине нача­лись аресты реформаторов, сам император был также подвергнут домашнему аресту. Шесть видных участников реформаторского движения, включая Тань Сытуна, отказавшегося покинуть сто­лицу, были казнены без суда и следствия. Кан Ювэю и Лян Ци-чао при помощи иностранцев чудом удалось избежать гибели. Поражение движения за реформы свидетельствовало о том, что идеи, связанные с новым этапом в развитии китайского на­ционализма, в первую очередь стремление превратить путем ре­форм сверху маньчжурскую деспотию в конституционную мо­нархию современного типа, сумели овладеть умами лишь срав­нительно незначительной части китайской традиционной элиты, к которой, собственно говоря, и апеллировали сторонники Кан Ювэя. Впоследствии, пытаясь объяснить причины неудачи пре­образований, Лян Цичао писал: «Реформа: затронули интересы нескольких сотен членов академии Ханьлинь, несколько тысяч цзиньши, многих тысяч цзюйжэней и миллионов сюцаев и госу­дарственных стипендиатов. Все они объединились против реформ». В то же время новые социальные силы, и прежде всего нацио­нальная буржуазия, интересам которых отвечал бы успех рефор­маторов, были еще крайне слабы и не способны сыграть сколь­ко-нибудь самостоятельную и объединяющую роль в движении. Все большее значение приобретал конфликт между централь­ной властью и региональными элитами, заложенный еще при подавлении Тайпинского восстания. Он был связан со стремле­нием региональных милитаристских элит, состоящих из предста­вителей ханьского господствующего класса, в максимальной сте­пени эмансипироваться от контроля со стороны центрального правительства, в котором ключевую роль продолжали играть вы­ходцы из маньчжурской аристократии. Однако в сознании части традиционной ученой элиты, несмотря на существовавшие про­тиворечия, маньчжурская монархия продолжала сохранять свое значение «мироустроительной силы», единственного реального гаранта поддержания целостности китайской державы, хотя с этой задачей она справлялась все труднее. 349 2. РЕВОЛЮЦИОННОЕ ДВИЖЕНИЕ И СУНЬ ЯТСЕН С особой силой антиманьчжуризм получил выражение в дея­тельности другой группы оппозиционеров — китайских револю­ционеров, поставивших перед собой задачу свержения маньчжур­ской династии и установления в Китае республиканской формы правления, которая одна только, по мысли революционеров, была способна обеспечить достижение независимости, модернизации, создания сильного процветающего Китая, в котором основопо­лагающим б^]л бы принцип равенства перед законом, а не этни­ческая исключительность. Признанн^тм лидером революционного движения являлся Сунь Ятсен (1866—1925). Уроженец, подобно Кан Ювэю, провинции Гуандун, он происходил из простой крестьянской семьи, не имев­шей отношения к конфуцианской учености и чиновничьей службе. В районе, откуда он был родом, были сильны традиции антимань­чжурской борьбы, связанные с деятельностью тайных обществ, и воспоминания о недавних событиях Тайпинского восстания, в ко­торых принимали участие некоторые члены клана Сунь. Материальное положение семьи несколько улучшилось пос­ле того, как старший брат Суня эмигрировал на Гавайские ост­рова, где составил себе некоторое состояние, основав преуспе­вающую скотоводческую ферму. Когда Ятсену исполнилось 12 лет, старший брат взял его к себе, решив дать ему образо­вание в одной из миссионерс­ких школ на Гаваях. В течение трех лет молодой Сунь посещал школу при английской миссии, где получил начальное образо­вание, овладел английским язы­ком, проникся глубоким инте­ресом к культуре и обществен­ным установлениям западных государств. Этот интерес б^]л столь серьезен, что старший брат решил отправить его в Ки­ тай, чтобы юноша не утратил связи с родной культурой. Од­ Сунь Ятсен нако пребывание в доме роди­телей было непродолжительным. Воспитанный в христианских воззрениях, Сунь Ятсен не мог принять религиозные верования предков, казавшиеся ему еретическими заблуждениями. Однаж- 350 ды, чтобы доказать односельчанам, что их боги ложны, он осы­пал ударами изваяние идола в деревенской кумирне. Отношения с соседями и родней были испорчены. Молодой человек продол­жил образование в одной из миссионерских школ в Гуандуне, а затем поступил в медицинский институт в Гонконге, который окончил в 1892 г. Годы учебы в медицинском институте явились не только вре­менем профессионального становления Сунь Ятсена как будуще­го врача, но и были посвящены дискуссиям с друзьями о причи­нах утраты Китаем былого величия и о путях его возвращения. Молодые люди, входившие в кружок, членом которого был Сунь, интересовались как древней, так и современной историей Ки­тая, в первую очередь событиями Тайпинского восстания и осо­бенно антиманьчжурскими устремлениями восставших. Уже к это­му времени начинает формироваться убеждение, что условием возрождения Китая не может не быть свержение господства мань­чжуров над китайским народом. Тем не менее в этот период, подобно сторонникам реформ, Сунь не оставлял надежды на то, что правящая династия еще способна пойти на осуществление более глубоких реформ, чем те, которые проводились в период «самоусиления». В этом духе Сунь Ятсен написал меморандум «Представление Ли Хунчжану» (1893), адресованный очень влиятельному цинскому сановнику и содержавший план осуществления реформ. Первой важнейшей темой этого документа было требование шире использовать на государственной службе патриотически настроенных сановников, происходивших из ханьцев, имевших глубокие представления о западном обществе. Второй важнейшей темой был призыв ока­зать всемерную поддержку национальному предпринимательству, без которого решение проблемы восстановления величия Китая невозможно. При этом Сунь Ятсен не упоминал о необходимости каких-либо политических преобразований. Сунь Ятсен рассчитывал лично вручить меморандум Ли Хунч-жану, отправившись с этой целью в поездку на север Китая. Пу­тешествие обогатило его впечатлениями о жизни собственной страны, убедило в неотложности преобразований. Однако встре­титься с Ли Хунчжаном, в связи с событиями японо-китайской войны, ему не удалось. Горечь, вызванная ощущением ненужности правительству спо­собных и искренних патриотов, была усилена поражениями, ко­торые Китай терпел в ходе разгоревшейся войны. Разочарование в политике императорского правительства, таким образом, пе­реросло в убеждение, что непременным условием восстановле­ния суверенитета Китая и его возрождения является свержение 351 правящей династии. Однако в отличие от тайпинов и членов тай­ных обществ Сунь Ятсен предполагал прийти не к восстановле­нию на престоле очередной династии, а к созданию республикан­ского государства. Это была новая форма проявления китайского национализма, основанная на убеждении, что условием восста­новления независимости и успешного продвижения по пути мо­дернизации должны быть глубокие политические преобразова­ния, к которым можно прийти лишь в результате революцион­ного свержения деспотических порядков. Оставив надежду убедить высших маньчжурских сановников в необходимости продолжения реформ, отказавшись от карьеры врача, которая могла обеспечить спокойную и благополучную жизнь, в конце 1894 г. Сунь Ятсен отправился на Гавайи. Здесь он создал первую в истории Китая революционную организацию — «Союз возрождения Китая» («Синчжунхуэй»). Цели этой органи­зации выражены в клятве, которую произносили вступившие в союз: «…изгнать маньчжуров, восстановить государственный пре­стиж Китая, учредить демократическое правительство». Первоначально малочисленный «Союз возрождения Китая» объединил патриотически и антиманьчжурски настроенных мо­лодых выходцев из образованной среды, соприкоснувшихся с европейской культурой и западным образом жизни, и получил поддержку китайских предпринимателей из числа эмигрантов. Революционеры рассчитывали добиться поставленных перед со­бой целей, организовав восстание в одном из регионов Китая. По их мнению, страна уже была подготовлена к участию в анти-династийном восстании. Члены организации рассчитывали исполь­зовать многочисленные тайные общества юга Китая, с которыми они установили тесные отношения. Этому способствовало то, что многие из сподвижников Сунь Ятсена поддерживали тесные кон­такты с руководителями тайных обществ раньше и даже, благода­ря образованию и прекрасному владению боевыми искусствами, были признаны вожаками в некоторых из них. Почти год ушел на подготов ку первого восстания под руко­водством «Союза возрождения Китая». Местом для его начала был избран Гуанчжоу, столица провинции, являвшейся родиной для большинства сподвижников Сунь Ятсена. Город был удален от центра, здесь у революционеров установились прочные связи с тайными обществами, население было проникнуто сильными ан­тиманьчжурскими настроениями. План восстания включал зах­ват городских административных органов в результате действий группы заговорщиков, поддержку начавшегося выступления от­рядом из Гонконга, а также вступлением в Гуанчжоу отрядов местных тайных обществ. 352 Однако казалось бы тщательно разработанный план провалился. Отряды тайных обществ не сумели проникнуть в город, группа, прибывшая на корабле из Гонконга, которая должна была пере­дать революционерам оружие, была арестована на городской при­стани. Некоторые из участников неудавшегося выступления были арестованы и казнены, а Сунь Ятсену чудом удалось скрыться, избежав верной смерти. С этого времени цинские власти смотрели на Сунь Ятсена как на одного из самых своих опасных противников, за его голову было обещано крупное вознаграждение, а китайской загранич­ной резидентуре было дано задание обнаружить его и захватить. Тем временем основатель «Союза возрождения… » собирал сред­ства на организацию нового выступления среди членов китайс­ких эмигрантских общин в Японии, на Гавайских островах, в США, в Европе. В 1896 г. маньчжурским агентам удалось заманить Сунь Ятсена на территорию китайской миссии в Англии и арес­товать. Они рассчитывали секретно, на специально зафрахтован­ном для этой цели корабле, вывезти Сунь Ятсена на родину, где его ждала неминуемая расправа. Однако мужество и выдержка не изменили революционеру — ему удалось сообщить о происшед­шем своим английским друзьям. В результате начавшейся шум­ной кампании в защиту Сунь Ятсена он был освобожден, а его имя получило широкую известность на Западе как имя вождя революционной партии в Китае. Растянувшийся на долгие годы период изгнания Сунь Ятсена (ему удалось ступить на родную землю, и то ненадолго, только в 1907 г.) совсем не означал, что планы свержения власти мань­чжуров были оставлены. Сунь Ятсен продолжал активно вербо­вать сторонников революции среди членов китайских эмигрантс­ких общин, численность которых в первое десятилетие XX в. пре­высила 2 млн человек. Он также не оставлял попыток организовать новые восстания, которые, впрочем, не имели успеха. 3. ВОССТАНИЕ ИХЭТУАНЕЙ На рубеже XIX—XX вв. цинская династия столкнулась и с дру­гой формой оппозиции, представленной массовым народным дви­жением, что наиболее ярко проявилось в ходе восстания под ру­ководством тайного общества «Ихэтуань» (Отряды справедливос­ти и мира). Участники этого выступления, принявшего форму народной антииностранной борьбы, переросшей в итоге в восста­ние против правящей династии, вдохновлялись патриотическими чувствами. Однако в отличие от реформаторов и революционеров, 353 12-5247 стремившихся объединить патриотизм с идеей модернизации, ихэ-туани исповедовали ксенофобию, отвергая все пришедшее в Ки­тай с Запада. Их идеалом б^зло возвращение к устоям традицион­ной китайской жизни, а важнейшим лозунгом, особенно на на­чальном этапе восстания, — призыв к уничтожению и изгнанию иностранцев из Китая. В отличие от Тайпинского восстания, охватившего провинции Южного Китая, движение ихэтуаней развивалось на Севере, на­чавшись осенью 1898 г. в провинции Шаньдун. Это связано с тем, что именно провинции Северного Китая, прежде всего Шань­дун и столичная провинция Чжили, оказались вовлеченн^тми в соб^гтия японо-китайской войны. На Севере в конце XIX в. осо­бенно активно действовали миссионеры, строились церкви, же­лезные дороги, на территориях концессий размещались гарнизо­ны иностранных войск. В восприятии представителей самых различных социальных групп именно иностранцы были повинны в тяготах, с которыми пришлось столкнуться населению Северного Китая. Крестьяне страдали от увеличения налоговых сборов, что было результатом выплаты контрибуции Японии. Особенно ухудшилось положение тех слоев населения, которые обслуживали пути, связывавшие север Китая с центрально-южными провинциями. Массы лодоч­ников и транспортных рабочих потеряли источники существова­ния из-за появления новых видов транспорта — железных дорог и пароходов, находившихся главным образом в руках иностран­цев. Между тем именно эти группы были наиболее восприимчи­вы к призывам принять участие в самых радикальных действиях, включая вооруженную борьбу. Властям всегда было трудно удер­живать в повиновении именно эту часть населения, менее всего связанную со стабилизирующей ролью общинно-клановых струк­тур. В результате вторжения на китайский рынок иностранной фабричной продукции усугубилось положение городского ремес­ленного населения, все больше сталкивавшегося с конкуренцией со стороны иностранных товаров. Шэныши в массе своей также были далеки от симпатий к нараставшему религиозному и куль­турному проникновению с Запада. Проповедь миссионеров вос­принималась как угроза китайской традиции, освящавшей их гос­подствующее положение в обществе. К перечисленному надо добавить неурожаи и стихийные бедствия, поразившие в это время ряд районов Северного Китая. Первоначально цинский двор отнесся к ихэтуаням как к от­кровенным бунтовщикам. По мнению двора, это были всего лишь бандиты, организованные тайными обществами, использовавши­ми традиционные приемы для привлечения новых сторонников 354 в свои ряды. В частности, особую роль в пропаганде и деятельно­сти сторонников ихэтуаней играло военное искусство — ушу. Ру­ководители ихэтуаней обучали своих последователей искусству рукопашного боя, что воспринималось иностранцами — свиде­телями происходящего как изучение приемов бокса. По этой при­чине европейцы называли ихэтуаней «боксерами», а само вос­стание — «боксерским». Не без оснований подозревая местное чиновничество в сочув­ствии инсургентам, цинский двор назначил на пост губернатора провинции Шаньдун генерала Юань Шикая, известного своей близостью к иностранцам. Перед ним была поставлена задача: любыми средствами прекратить нападения на иностранных мис­сионеров, расправы с китайцами — последователями христианс­кого учения, уничтожение христианских храмов, железных до­рог, телеграфных линий. Именно против этих примет присутствия Запада и было главным образом направлено негодование ихэтуа-ней, вскоре показавших себя жестокими и безжалостными гони­телями всего иностранного. Действия, предпринятые Юань Шикаем, были весьма эффек­тивными. Войска, пользуясь преимуществом в организации и во­оружении, быстро нанесли ряд поражений отрядам восставших, что вынудило их отступить на территорию столичной провинции Чжили. Это создало непосредственную угрозу столице и другим крупнейшим городам Северного Китая. Однако решимость цинс-кого двора покончить с бунтовщиками была поколеблена дей­ствиями иностранцев. В ответ на угрозу со стороны повстанческих отрядов они захватили порт Дагу, начав таким образом войну с Китаем. В создавшейся обстановке императрица Цыси приняла реше­ние использовать в борьбе с иностранным вторжением народное движение. Принятие этого решения облегчалось тем, что в при­зывах повстанцев не было лозунгов, направленных против правя­щей династии. 20 июня 1900 г. пекинское правительство объявило войну державам, в столицу и Тяньцзинь вошли отряды ихэтуа-ней, начавшие совместно с цинскими войсками осаду иностран­ных миссий и концессий. Сначала казалось, что бесстрашие ихэ-туаней, бросавшихся с холодным оружием в бой против иност­ранных войск, могло привести их к победе. Отряд английского адмирала Сеймура, посланный в Пекин снять блокаду иностран­ного квартала, был разгромлен. Однако, как показали дальней­шие события, восставшие были бессильны перед мощью совре­менных войск. Собрав 40-тысячную армию из подразделений, представлен­ных восемью державами (Англия, Франция, Германия, Италия, 355 Австро-Венгрия, Россия, США, Япония), иностранцы преодо­лели мужественное сопротивление ихэтуаней и в августе 1900 г. заняли Пекин. По приказанию Цыси двор оставил столицу, пе­реместившись сначала в г. Тайюань, а затем в Сиань. Гуансюй, продолжавший находиться под домашним арестом, б^]л в^тнуж-ден сопровождать свою царственную тетку, приказавшую перед бегством из императорского дворца умертвить любимую налож­ницу императора. Вести переговоры о мире с державами было поручено Ли Хунчжану. Переговоры, растянувшиеся более чем на год, проходили в обстановке продолжавшейся иностранной интервенции. В Север­ный Китай б^]л переброшен дополнительн^тй отряд германской армии под командованием фельдмаршала Вальдерзее, насчиты­вавший более 20 тыс. человек. Иностранн^те армии последовательно подавляли оставшиеся очаги сопротивления. По масштабам во­влечения иностранных войск «интервенция восьми держав» была беспрецедентным военным столкновением между китайской им­перией и западным миром. Его результатом вновь стало сокру­шительное поражение Китая, зафиксированное в Заключитель­ном протоколе, завершившем переговоры между державами и Китаем. В соответствии с этим документом цинское правитель­ство было обязано выплатить в течение 39 лет огромную сумму в 450 млн юаней. Китай должен был вывести войска из столичного округа, ему б^1ло запрещено покупать за границей современное оружие. Управление посольским кварталом Пекина полностью переходило в руки иностранцев, опиравшихся на гарнизоны ино-странн^1х войск. Кроме того, цинское правительство брало на себя обязательство содействовать иностранной торговле и судоходству в Китае. Лишь в январе 1902 г. правительство и двор возвратились в Пекин. Ксенофобия, а также достигнутое на некоторое время един­ство действий между правительством и ихэтуанями объясняют настороженность и даже враждебное отношение к ихэтуаням со стороны основных групп оппозиции. Либералы в эмиграции во главе с Кан Ювэем и революционеры во главе с Сунь Ятсеном не могли поддержать такое выступление. 4. «НОВАЯ ПОЛИТИКА» И РАЗВИТИЕ КРИЗИСА ИМПЕРИИ Результатом подавления выступления ихэтуаней было закреп­ление полуколониального статуса китайской державы, формаль­но сохранившейся как суверенное государство, однако, в сущ­ности, полностью зависимой от западных держав. 356 На рубеже XIX—XX вв. в своем окончательном виде сложились сферы влияния западных держав. Регионом преимущественного экономического проникновения Англии стал юг Китая, а также провинции среднего течения Янцзы. Сферой влияния Японии становятся провинции нижнего течения Янцзы (главным обра­зом Фуцзянь), Франция стремилась утвердиться в провинциях Юга, прилегавших к ее владениям в Индокитае (Юньнань, Гуан-си, Гуандун), Германия установила контроль над Шаньдуном, а основные интересы России были сосредоточены в Маньчжурии, где нарастало соперничество с Японией. Новое сокрушительное поражение, понесенное Китаем, ста­ло главным побудительным мотивом, приведшим к обнародова­нию в августе 1900 г. императорского указа о необходимости про­ведения реформ. В январе 1901 г. в Сиани, где все еще находился императорский двор, был опубликован эдикт, в котором объяв­лялось о новой серии реформ, получивших название «новой по­литики». Вскоре был создан правительственный комитет, ответ­ственный за ее проведение. «Новая политика», подобно «полити­ке самоусиления», преследовала цели укрепления положения правящей династии и устоев деспотического режима. В сущности же, это означало попытку проведения более радикальных преоб­разований по сравнению с попыткой 60-90-х гг. XIX в. Наиболее важной чертой «новой политики» было наметивше­еся изменение в отношении правительства к торгово-прсдпри-нимательским слоям. Впервые в истории китайской империи го­сударство объявило о своем стремлении отойти от ограничения предпринимательства, встав на путь его поощрения. Созданное в 1903 г. указом двора Министерство торговли должно было всячески способствовать притоку частного капитала в промышленность и коммерцию. За этим последовали указы, направленные на упо­рядочение горнорудного дела, были сняты ранее существовав­шие запреты на разработку природных ресурсов в ряде районов страны и одновременно приняты весьма существенные положе­ния, связанные с упорядочением монетной системы. В провин­циальных центрах и наиболее развитых городах была разрешена организация торгово-промышленных палат, деятельность различ­ных акционерных обществ и торговых союзов. Эти новые струк­туры впоследствии стали средством отстаивания не только эко­номических, но в определенной мере и политических интересов формирующейся буржуазии Китая. Немаловажное значение имели и реформы государственных структур, свидетельствовавшие о стремлении приблизить фор­мы государственного управления к западным образцам. Вместо 357 архаического Управления по делам различных стран (Цзунли ямынь) было создано Министерство иностранных дел. Была не­сколько модернизирована система судопроизводства — отмене­ны наиболее варварские формы следствия, жестокие пытки, об­разовано Министерство внутренних дел. Особое значение придавалось реформе армии. Начало б^хло положено отменой экзотической системы комплектования офи­церского корпуса, в частности отменой экзаменов на поднятие тяжестей и стрельбу из лука. Вместо этого началось формирова­ние военных учебных заведений нового образца, в деятельности которых широко использовался опыт европейских государств. Осо­бое внимание уделялось германскому опыту строительства воору­женных сил. Генерал Юань Шикай, ставший одним из инициато­ров и деятелей военной реформы, был сторонником ликвидации традиционной системы, основанной на территориальном прин­ципе комплектования наемной армии. Однако его планы по вве­дению всеобщей воинской повинности двор не поддержал. В ре­зультате «новая армия» создавалась как наемная, но при этом для поступления на службу было необходимо соответствие образова­тельному и имущественному цензу. Это делало армию, с одной стороны, более подготовленной к использованию новой техни­ки, с другой — более восприимчивой к новым политическим иде­ям, что проявилось в годы китайской революции. Общим результатом «новой политики» было укрепление по­зиций предпринимательских, а также региональных элит, рас­считывавших использовать реформы в собственных интересах. Их главная цель — ослабить центр, не способный эффективно вы­полнять свои функции обеспечения «верховного единства» и не­зависимости государства, и перераспределить власть в свою пользу. Этот процесс шел под воздействием сдвигов в экономичес­ком развитии, которые определялись становлением китайского капитализма В меньшей степени им была затронута китайская деревня, за исключением районов, непосредственно прилегав­ших к крупным «договорным» портам. Социальная дифференциа­ция капиталистического типа, в основе которой лежали товар­но-денежные отношения и использование наемной рабочей силы, все еще продолжала уступать расслоению традиционного типа. Тем не менее на положение дел в деревне оказывали влияние новые явления, характерные для экономики в целом, заставляя ее реа­гировать на изменения рыночной конъюнктуры. Более ощутимым был процесс становления капитализма в го­родской экономике. К началу XX в. в стране уже действовало око­ло 200 механизированных предприятий, принадлежавших наци- 358 ональному капиталу. Их количество за первое десятилетие XX в. более чем удвоилось. Наибольшего размаха предпринимательская деятельность до­стигла в районах бассейна Янцзы, особенно в пров. Цзянсу. На этот регион Китая приходилось около 70% компаний и фирм, зарегистрированных до 1908 г. Особенностью развития китайско­го капитализма, как и капиталистических отношений в других странах Востока, было то, что наряду с постепенной ломкой тра­диционных экономических отношений шло развитие мелкого предпринимательства. Лидировать в становлении и развитии ка­питалистического уклада продолжали различные слои чиновни­чества, богатые шэньши, т.е. те, кто был непосредственно свя­зан с центральной и провинциальной администрацией. Среди представителей национальной буржуазии можно было встретить и высокопоставленного придворного, члена академии Ханьлинь, и рядового обладателя ученого звания шэнъюань. Наряду с этим в ее составе были и представители компрадоров, опиравшиеся на поддержку иностранного сектора. Все более заметную роль в фор­мировании китайской буржуазии начинали играть выходцы из торгово-ростовщической среды, а также представители эмигрант­ской буржуазии. Представление о том, на основе каких социальных слоев фор­мировалась китайская буржуазия, может дать следующий пример. Из 26 хлопкопрядильных и прядильно-ткацких фабрик, постро­енных за период 1890—1910 гг., 16 б^хло непосредственно основа­но чиновниками, три открыто ими вместе с выходцами из купе­чества и пять предприятий создано посредниками-компрадорами. Несмотря на то что в начале XX в. китайский капитализм на­ходился в стадии становления, явственно прослеживается цик­личность в его развитии. Подъемы (1895—1903, 1905—1908) сме­нялись серьезными кризисами (1900—1903, 1909—1913). Тяжелее всего эти кризисные явления отразились на самом слабом секто­ре растущего капитализма — дофабричного производства. Осо­бую роль в общеэкономическом спаде было суждено сыграть фи­нансовому кризису в Шанхае и других «договорных» портах, что произошло в 1910 г. Китай все больше втягивался в процесс ка­питалистического развития. Капиталистический уклад не был, ко­нечно, господствующим, но, безусловно, являлся ведущим. В этой ситуации ярко проявились неспособность и отсутствие стремления маньчжурской династии создать действительно бла­гоприятные условия для отечественного предпринимательства. Торгово-предпринимательские круги все настойчивее требова­ли проводить последовательно протекционистскую политику, 359 использовать государственную казну для ускорения экономичес­кого развития Китая, отменить лицзинь, унифицировать систе­му мер и весов, бороться с произволом со стороны бюрократии. Китайские предприниматели стояли во главе движений за бой­кот иностранн^1х товаров. В 1905 г. в южн^1х и юго-восточн^1х про­винциях они организовали бойкот американских товаров, в 1907—1908 — японских, а в 1908 г. — германских. Кризис оказал воздействие и на положение в деревне, по которой прокатилась волна стихийных выступлений: «голодных» бунтов, отказов от уплаты налогов, во время котор^1х подвергались разгрому прави-тельственн^те учреждения. Всего в 1910 г. отмечено 112 таких случаев. После разгрома реформаторского движения в 1898 г. идеи, вдох­новлявшие его участников, не только не были забыты, но и про­должали завоевывать новых сторонников как среди представите­лей китайской эмиграции, так и в самом Китае, где в период «новой политики» возникло легальное конституционное движе­ние. Его основной формой стали петиционные компании с просьбой к маньчжурскому двору о введении конституции. С 1906 г. начинается следующий этап «новой политики», свя­занной с конституционными маневрами правящей династии. В 1906 г. в страны Европы была отправлена специальная делегация для изучения опыта государственного устройства западных госу­дарств. В августе 1908 г. объявлено, что после необходимой подго­товки, которая продлится до 1917 г., в стране будет введена кон­ституция. Одновременно было разрешено образование различных кружков и обществ на местах, ставивших своей целью изучение опыта представительного правления в иностранных государствах и его пропаганду. Идя на эти шаги, цинское правительство рас­считывало укрепить свои связи с либерально настроенными пред­ставителями образованной и предпринимательской элиты стра­ны, однако разрешенные организации могли стать и основой либеральной оппозиции режиму. Смерть в ноябре 1908 г. деспотичной правительницы Китая императрицы Цыси (незадолго до этого при не вполне выяснен­ных обстоятельствах умер Гуансюй, содержавшийся до конца своих дней под домашним арестом) ускорила проведение маньчжурс­ким правящим домом конституционн^тх реформ. В 1909 г. от име­ни малолетнего императора Пу И было объявлено о создании в провинциях совещательных комитетов по подготовке конститу­ции, ставших впоследствии истинными центрами объединения оппозиционно настроенных представителей либеральных элит. Ч^ены комитетов, формировавшихся на основе выборов, пре­дусматривавших весьма высокий ценз (в выборах приняли учас- 360 тие лишь 0,3% населения), стали весьма активными участника­ми политической жизни Китая, выступая инициаторами пети­ционных кампаний за ускорение введения конституции. В ноябре 1910 г. правительство объявило о созыве в Пе­кине Национальной ассамблеи, явившейся прообразом будуще­го парламента. Ее делегаты выступали за сокращение сроков перехода к конституционной монархии и были поддержаны в этом провинциальными комитетами. Под воздействием акти­визировавшихся петиционных кампаний маньчжурские власти были вынуждены пообещать ввести конституционное правление в 1913 г. 5. ПОДЪЕМ РЕВОЛЮЦИОППОГО ДВИЖЕНИЯ Наряду с либеральной оппозицией, действовавшей легально на территории империи, а также в эмиграции (здесь особым вли­янием продолжали пользоваться вожди реформаторского движе­ния 1898 г. Кан Ювэй и Лян Цичао), не оставляли надежд до­биться свержения маньчжурской деспотии и деятели революци­онного движения во главе с Сунь Ятсеном. После ряда попыток организовать восстания, закончившихся неудачей, революционе­ры попытались объединить усилия нескольких революционных организаций, сложившихся в южных провинциях Китая в нача­ле XX в. Помимо «Союза возрождения Китая», в котором веду­щая роль принадлежала Сунь Ятсену, наиболее крупными были организации, действовавшие в провинциях Хунань, Чжэцзян и Цзянсу. В Хунани во главе «Союза китайского возрождения» (Хуасинхуэй) стоял Хуан Син (1874—1916), происходивший из семьи школьного учителя, мужественный человек и талантли­вый организатор. Хуан Сину предстояло сыграть выдающуюся роль в качестве военного руководителя революционеров. В Чжэц-зяне во главе «Союза возрождения славы Китая» (Гуанфухуэй) стоял видный интеллектуал Чжан Бинлинь (1868—1936). Летом 1905 г. в Японии на основе объединения революцион­ных организаций, крупнейшей из которых являлся, конечно, «Союз возрождения Китая», был образован «Китайский револю­ционный объединенный союз» (Чжунго гэмин тунмэнхуэй). В ос­нову программы этой организации были положены «три народных принципа», сформулированные Сунь Ятсеном и пропагандиро­вавшиеся на страницах печатного органа лиги — журнала «Минь бао» (Народная газета). «Три народных принципа» — это нацио­нализм, демократизм и народное благоденствие. Под национа­лизмом в этот период Сунь Ятсен разумел свержение инородной 361 по своему происхождению правящей династии и возвращение к китайскому правлению. Демократизм подразумевал установление в Китае демократической республики. И, наконец, народное бла­годенствие означало решение аграрного вопроса путем установ­ления системы единого государственного налога на землю в за­висимости от ее рыночной цены, что, по м^тсли Сунь Ятсена, должно было привести к мобилизации дифференциальной рен­ты в руках государства, должного обратить ее на благо всего об­щества. Сунь Ятсен полагал, что эта система позволит постепен­но решить историческую задачу — дать землю тем, кто ее обра­батывает, и тем самым закрыть дорогу капиталистическому развитию Китая. Несмотря на то что программа революционеров б^зла направ­лена на освобождение от маньчжурского владычества, а сами революционеры в достижении этой цели рассчитывали на по­мощь со стороны западных держав, в сущности, это была имен­но доктрина китайского национализма, стремившегося, как от­мечено выше, соединить восстановление суверенитета Китая с идеями модернизации общества. Публикации на страницах «Минь бао», вдохновленные справедлив^тм протестом против полуко­лониальной зависимости, в которую Китай б^]л поставлен Запа­дом, подтверждали это. В борьбе за достижение намеченн^1х целей «Объединенн^тй союз» использовал примерно ту же тактику, что и «Союз воз­рождения Китая». «Объединенн^тй союз» не ставил перед собой задачу организации массового народного движения, его участ­ники полагали, что китайское общество уже достаточно подго­товлено к тому, чтобы объединиться под лозунгом свержения правящей маньчжурской династии. Остается лишь подготовить революционный взрыв в одном из районов Китая, и это вызовет общенациональное выступление против цинской деспотии. По этой причине участники «Объединенного союза» сосредоточи­лись на подготовке антиправительственных выступлений, стре­мясь, как и прежде, привлечь к этому тайные общества. Особое внимание уделялось пропагандистской работе среди солдат и офицеров китайской новой армии, главным образом тех ее час­тей, которые в большей степени были подготовлены к восприя­тию революционных идей. Впоследствии Сунь Ятсен говорил, что свержению маньч­журской династии предшествовали 10 неудачн^1х попыток ре­волюционных выступлений, предпринятых им и его сторонни­ками. После образования «Объединенного союза» его члены орга­низовали восемь восстаний, в основном в южных провинциях 362 Китая, закончившихся поражением. Видную роль в их органи­зации и проведении играл Хуан Син, однако в некотор^1х выс­туплениях непосредственно участвовал сам Сунь Ятсен. Во вре­мя шестого по счету восстания в Южной Гуанси (декабрь 1907 г.) он под пулями шел во главе шеренги революционеров, штур­мовавших укрепления г. Чжэнань-гуань, захват которого откры­вал путь в глубь провинции. Однако и на этот раз революционе­ров постигла неудача. Наиболее мощным и хорошо подготовленным было выступ­ление в Гуанчжоу весной 1911 г. В нем приняли участие более 800 боевиков, объединенных в отряд «презревших смерть». Во главе, как всегда, стоял мужественный Хуан Син, прибывший в Гуан­чжоу в конце апреля. План, как и во время первого выступления «Союза возрождения Китая» в 1895 г., состоял в захвате отряда­ми боевиков правительственных учреждений и провозглашении революционной власти. Однако незадолго до намеченной даты восстания террорист-одиночка по собственной инициативе со­вершил покушение на командующего маньчжурскими войска­ми, и наместник распорядился ввести дополнительные меры пре­досторожности. Прибывшие в Гуанчжоу суда тщательно обыски­вались, а у солдат «новых войск», которых не без оснований подозревали в революционных настроениях, отбирали патроны и холодное оружие. Несмотря на то что часть отрядов не смогла прибыть в город, 27 апреля восстание началось. Хуан Син во гла­ве отряда бойцов атаковал и с боем взял резиденцию наместни­ка. Однако после этого революционерам пришлось вступить в кро­вопролитный бой с подоспевшим крупным отрядом правитель­ственных войск. Столкновения продолжались до глубокой ночи, Хуан Син был ранен в руку, революционерам пришлось отсту­пить. Переждав несколько дней на конспиративной квартире, Хуан Син бежал в Гонконг. «Объединенный союз» потерял в этом вы­ступлении 72 человека. Несмотря на поражение восстания в Гу­анчжоу, известие о нем широко распространилось в Китае, и это выступление сыграло свою роль в нарастании антиманьчжурских и революционных настроений. Первая половина 1911 г. прошла под знаком углублявшегося общественного кризиса, ярким проявлением которого было дви­жение «В защиту железн^1х дорог». В мае 1911 г. пекинское прави­тельство приняло решение о национализации строившихся же­лезнодорожных магистралей, соединявших Ханькоу (пров. Хубэй) с провинциями Сычуань и Гуандун. В результате этого решения пострадали китайские держатели акций, уже вложившие сред­ства в это предприятие. Объявив о национализации, цинское 363 правительство одновременно договорилось о займе у консорци­ума, предоставленного капиталами западн^гх держав (Англия, Франция, Германия, США). Таким образом власти рассчитыва­ли поправить свое финансовое положение. Одновременно это означало фактическую передачу контроля над этим крупней­шим проектом в области национального предпринимательства иностранцам. Действия пекинского правительства вызвали взрыв негодова­ния предпринимательских кругов провинций, участвовавших в осуществлении этого проекта. В особенности пострадали вклад­чики Сычуани, совещательный комитет по подготовке консти­туции которой возглавил движение протеста против решения правительства. Осенью 1911 г. оно переросло в вооруженные стычки с правительственными войсками, которые цинские войска уже не смогли подавить. Глава XIII СИНЬХАЙСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ И УЧРЕЖДЕНИЕ КИТАЙСКОЙ РЕСПУБЛИКИ (1911-1918) 1. ПОБЕДА СИНЬХАЙСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ 1911 г. Углубление и обострение кризиса Цинской империи в тече­ние 1911г. привело к тому, что осенью того же года мощный социально-политический взрыв уничтожил империю. Началом этих событий стало восстание в г. Учане — центре провинции Ху-бэй. Несмотря на тяжелые поражения многих восстаний, китайс­кие революционеры продолжали готовить антиманьчжурские во­оруженные выступления в городах и провинциях Китая. Одним из центров подготовки антиманьчжурских выступлений был Ухань, где действовали две революционные организации — так назьшаемое Литературное общество и Союз общего прогресса Эти тайные организации разделяли политическую платформу Объеди­ненного союза и поддерживали с ним организационный контакт. В Хубэе (впрочем, как и в других провинциях) революционе­ры работали прежде всего среди солдат и офицеров «новой ар­мии», сумев привлечь на свою сторону почти треть (около 5 тыс. человек) всего состава частей «новой армии», расположенных в городе. Готовившееся здесь выступление должно было быть частью общекитайского восстания, планировавшегося Объединенным союзом. Однако выступление пришлось начать неожиданно — вла­стям стало известно о готовившемся восстании, начались аресты и казни, революционерам грозил разгром. Вечером 10 октября в ответ на репрессии властей восстали солдаты саперного батальона во главе с сержантом Сюн Бинку-нем. Восстание поддержали другие части учанского гарнизона, в руки восставших перешел арсенал. Ночью развернулись ожесто­ченные бои за правительственные учреждения, которые к утру были взяты восставшими. Маньчжурские власти бежали из горо­да. Учанское восстание победило. 11 октября руководители революционных организаций собра­лись в помещении провинциального Совещательного комитета на совместное заседание с руководством этого комитета. Обра­щение революционеров за помощью к либерально-конституци­онным деятелям и организациям б^хло вполне естественным: не обладая опытом легальной политической деятельности и не имея 365 соответствующих политических структур, революционеры иска­ли поддержки антиманьчжурски настроенных авторитетных дея­телей и влиятельных политических организаций. Не случайно и то, что председатель хубэйского провинциального Совещатель­ного комитета Тан Хуалун пошел на такое сотрудничество. Выхо­дец из богатого и старого купеческого рода, Тан Хуалун получил хорошее классическое образование (имел ученую степень цзинь-ши), дополненное изучением юридических наук в Японии, ус­пешно служил в бюрократическом аппарате. Будучи сторонни­ком глубоких политических и экономических реформ, примкнул к либерально-конституционному движению, стал его лидером в Хубэе, активно участвовал в политической жизни Пекина. Разо­чарование в возможностях реформирования деспотического ре­жима и патриотизм подтолкнули Тан Хуалуна и его сподвижни­ков в провинциальном Совещательном комитете к революцио­нерам. Учанские революционеры, в свою очередь, также как и другие последователи Сунь Ятсена, были убеждены в том, что антиманьчжурская революция должна объединить всех китайцев, вне зависимости от их политических взглядов. Так начиналось сотрудничество революционеров и реформаторов, имевшее ре­шающее значение для судеб антиманьчжурской борьбы. На этом совместном заседании было образовано хубэйское революционное правительство, военным руководителем которо­го б^]л избран генерал Ли Юаньхун — человек, далекий от рево­люционных идеалов. Учанские революционеры — солдаты и млад­шие офицеры — хотели, естественно, на посту военного руково­дителя революционного правительства видеть кого-то из китайских генералов, надеясь на их антиманьчжурские чувства. Главой граж­данской администрации был избран Тан Хуалун. Фактически сложившееся военное правительство (оно было образовано под названием Стратегический центр) приняло два важнейших решения. Прежде всего оно потребовало отречения Цинской династии и провозгласило Китайскую республику, т.е. сразу же постаралось выполнить первое программное требование китайских революционеров. А затем обратилось ко всем провин­циям с призывом поднять восстание против маньчжурского дес­потизма. В Обращении, в частности, говорилось: «Голодн^тй на­род, заброшенные поля, повсюду стоны и мольбы бедняков о помощи. Кто как не маньчжуры лишили народ всего и поставили его на край гибели? …Мы обращаемся к вам, отц^т и братья 18 провинций Китая. Не щадите сил для полной победы над врагом и возрождения нашей страны, чтобы мы могли смыть наш позор и на вечные времена учредить республику». Этот общий деклара­тивный документ был дополнен обращением к «уважаемым са- 366 новникам», т.е. к китайским крупным бюрократам, губернато­рам, наместникам, которые фактически и являлись социально-политической опорой цинского режима. Авторы этого документа апеллировали к патриотическим чувствам китайских сановников, рассчитывая получить их активную поддержку или хотя бы по­литически их нейтрализовать. В знак освобождения от маньчжурского ига все участники революционных выступлений срезали свои косы, в течение всего маньчжурского господства служившие зловещим символом под­чинения китайцев маньчжурам. Понимая важность внешнеполитического фактора для разви­тия революции, хубэйские революционные власти сразу же на­правили в Ханькоу консулам иностранных государств диплома­тические ноты, в которых признали преемственность обязательств по всем договорам, заключенным цинскими властями. В ответ 18 октября державы заявили о своем нейтралитете. Вскоре им представился случай доказать реальность своего нейтралитета: цин-ское правительство попросило иностранные державы о крупном займе для борьбы с революцией и получило отказ. На призыв хубэйских революционеров к свержению мань­чжурского деспотизма откликнулся весь Китай. В течение бли­жайших двух месяцев власть маньчжуров была свергнута в 15 про­винциях. К декабрю цинская власть фактически сохранялась толь­ко в трех северн^хх провинциях — Чжили, Хэнань и Ганьсу. Даже три северо-восточные провинции — Фэнтянь, Цзилинь, Хэйлун-цзян — заявили о своем нейтралитете. Начались волнения на на­циональных окраинах Китая — в Тибете, Синьцзяне, Внешней Монголии. Главной ударной силой революции стала революционная ар­мия. Ее ядром были перешедшие на сторону восставших части «новой армии», в которых вели в предреволюционные годы ра­боту члены суньятсеновского Объединенного союза и других антиманьчжурских организаций. Эти части насчитывали около 100 тыс. бойцов, к которым в первые же месяцы присоедини­лось почти 300 тыс. добровольцев. В революционную армию шли крестьяне, ремесленники, рабочие, члены тайных обществ. Особенно важную роль в формировании революционной армии играла учащаяся молодежь, быстро и горячо откликнувшаяся на призыв к восстанию. Кадровые солдаты и офицеры «новой армии» становились командирами быстро разраставшейся под­линно народной армии защиты революции. Почти в половине отколовшихся от цинской власти провин­ций (Хунань, Шэньси, Шаньси, Юньнань, Гуйчжоу, Чжэцзян) смена власти произошла революционным путем, благодаря актив- 367 ным действиям революционных частей «новой армии». Однако в ряде других провинций (Цзянсу, Цзянси, Аньхой, Гуанси, Гуан­дун, Сычуань, Фуцзянь, Шаньдун) переход власти в руки анти-цинских сил происходил по сути дела мирным путем: перед лицом единого фронта революционеров и либеральных реформаторов, перед напором народных масс китайцы-бюрократы вставали на путь поддержки антиманьчжурского движения, присоединялись к изгнанию чиновников-маньчжуров. Измена цинскому двору ки­тайских сановников и военачальников существенно ослабила дес­потический режим, во многом предопределив его быстрый крах. Цинский двор был застигнут врасплох учанским восстанием и волной революционного подъема. Маньчжуры оказались не в состоянии контролировать ситуацию. За помощью двор решил обратиться к известному, но уже опальному китайскому санов­нику Юань Шикаю, игравшему большую политическую роль в Китае в конце XIX — начале XX в., хорошо известному западным державам. 27 октября 1911 г. он назначается главнокомандую­щим карательными войсками, а 2 ноября ему дают пост премьер-министра. Однако Юань Шикай не торопится в Пекин, не приступает к исполнению своих обязанностей, в^хжидая развития военно-по­литической ситуации, результатов наступления правительствен­ных войск. А эти войска состояли прежде всего из частей так называемой Бэйянской армии — северной группировки «новой армии» (около трети ее общего состава), в свое время реоргани­зованной и руководимой самим Юань Шикаем. Преданные пра­вительству войска под командованием генерала Фэн Гочжана начали наступление на Ухань и после тяжел^хх боев 2 ноября заняли Ханькоу, а 27 ноября — Ханьян, остановившись перед героическими защитниками Учана. Но это был последний успех правительственных войск. В то же время революционные войска в Восточном Китае предприняли ответное наступление и 2 декабря заняли Нанкин. Складывалось временное военное равновесие. В разгар этих боев Юань Шикай приезжает в Пекин и 16 но­ября приступает к исполнению своих обязанностей главы прави­тельства. В условиях полного политического бессилия малолетне­го императора, его регентов и всего его маньчжурского окруже­ния Юань Шикай оказывается хозяином положения в Пекине, сосредоточивает в своих руках всю реальную власть. Большое зна­чение для укрепления его позиций имела и политическая под­держка великих держав, которые видели в Юань Шикае полити­ческого гаранта своих интересов. Заручился он и обещанием зна­чительных займов. Получив от Цинского двора всю полноту влас­ти для борьбы с революцией, Юань Шикай в то же время тайно 368 вступил в контакт с лидерами революционного юга, стараясь нащупать почву для компромисса, при котором вся полнота вла­сти осталась бы в его руках. Как опытный политик, Юань Шикай видел обреченность ди­настии и это подогревало его честолюбивые планы. Уже в сере­дине ноября Юань Шикай через британского посланника зонди­рует позиции держав в отношении планов провозглашения его императором. Одновременно в переговорах с лидерами револю­ционеров он обсуждает возможность своего выдвижения на пост временного президента. Парадоксальность этой ситуации была в том, что Юань Ши­кай оказывался приемлемой фигурой для самых различных поли­тических сил. Так, Ли Юаньхун, полагавший, что Юань Шикай больше других подходит для поста временного президента, обра­щался в письмах к нему: «Разве вы не самый знаменитый и са­мый способный человек среди китайцев… Возрождение китайцев и поддержание суверенитета Китая зависит от вас». Примерно такой же была и позиция видного революционера, сподвижника Сунь Ятсена, главнокомандующего революционными силами Хуан Сина. Более того, Сунь Ятсен, предлагая пост президента рес­публики Ли Юаньхуну, в ноябре 1911 г. писал, что он «не имеет ничего против» и Юань Шикая. Для них Юань Шикай был преж­де всего китаец! Реальная военно-политическая ситуация конца 1911 г., страх Юань Шикая перед наступлением революционных армий на се­вер, на Пекин, заставляют его искать перемирия с революцион­ным югом, чтобы затем за столом переговоров добиться желае­мого политического компромисса. Используя посредничество бри­танского консула в Ханькоу, 1 декабря Юань Шикай передает через него революционерам предложение о перемирии, а также предложение начать переговоры. Переговоры Севера и Юга начались в Шанхае 18 декабря. Се­вер был представлен Тан Шаои (министром в кабинете Юань Шикая), а Юг — У Тинфаном (бывшим китайским посланником в США). Тан Шаои упорно отстаивал идею создания конститу­ционной монархии при номинальной власти маньчжурского им­ператора. Фактически в поддержку этой позиции высказались и западные державы. 20 декабря консулы Англии, Германии, Фран­ции, США, России и Японии направили участникам перегово­ров идентичные ноты, в которых говорилось о необходимости «достигнуть скорейшего согласия, способного положить конец настоящему конфликту». Однако представитель Юга не шел на уступки, предлагая Юань Шикаю пост президента республики только после отречения династии. 369 Республиканская позиция южан укреплялась и быстрой кон­солидацией революционной власти. Это б^хло связано прежде всего с возвращением Сунь Ятсена в Китай и работой конференции представителей провинций, взявшей на себя функции националь­ного законодательного собрания. 0 событиях в Учане Сунь Ятсен узнал в США из газет 12 ок­тября и принял решение вернуться в Китай, но не кратчайшим путем, а через Европу, надеясь получить в столицах европейских государств политическую и материальную поддержку революции. Через Лондон и Париж Сунь Ятсен 21 декабря прибыл в Гон­конг, а 25 декабря был торжественно встречен в Шанхае. На сле­дующий день на совещании руководителей Объединенного сою­за Сунь Ятсен был выдвинут на пост временного президента Ки­тайской республики. 29 декабря 1911 г. в Нанкине конференция представителей про­винций приступила к выборам президента. На голосование были выставлены кандидатуры Сунь Ятсена, Хуан Сина и Ли Юаньху-на. За Сунь Ятсена было подано 16 голосов из 17. Такое единоду­шие свидетельствовало о его огромном авторитете, о стремлении представителей провинций радикально решить вопрос о форме власти. В тот же день, получив в Шанхае сообщение об итогах голосования, Сунь Ятсен телеграфирует в Нанкин, что согласен принять на себя полномочия временного президента. А в теле­грамме в Пекин на имя Юань Шикая он сообщает, что прини­мает этот пост временно, в силу чрезвычайных обстоятельств и готов его уступить. 1 января 1912 г. Сунь Ятсен прибывает в Нанкин и в 10 часов вечера принимает президентскую присягу: «Я клянусь свергнуть маньчжурское самодержавное правительство, укрепить Китайс­кую республику, заботиться о счастье и благоденствии народа, руководствоваться общественным мнением народа. Обязуюсь быть преданным интересам нашей страны и всегда служить народу. Когда самодержавное правительство будет свергнуто, когда внутри страны не будет больше смуты, когда Китайская респуб­лика займет подобающее ей место среди других государств и бу­дет признана ими, тогда я сложу с себя полномочия. Торжественно клянусь в этом народу». 1 января 1912 г. становится днем официального провозглаше­ния Китайской республики. Сунь Ятсен приступает к исполне­нию обязанностей президента и формирует правительство, при­глашая в качестве министров видных и политически близких ему деятелей. Хуан Син стал военным министром, Цай Юаньпэй — министром просвещения, Ван Чунхуэй — министром иностран­ных дел. Министерские посты заняли либеральные деятели и вид- 370 ные сановники империи. На пост вице-президента 3 января был избран Ли Юаньхун. Однако вице-президент и политически да­лекие от Сунь Ятсена министры фактически не приступили к своим обязанностям, выжидая развития политических событий. Все это говорит о том, в каких сложных условиях начинало рабо­тать первое республиканское правительство. Однако несмотря на эти трудности ему многое удалось сделать. Прежде всего правительство пыталось отменить многие сред­невековые установления и обычаи. 2 марта были изданы указы, запрещавшие опиекурение, применение пыток при допросах, торговлю людьми, а также указ об освобождении всех, продан­ных в долговое рабство. Указ от 5 марта обязывал все население срезать косы и тем самым освободиться от символа националь­ного позора. 31 марта отдано распоряжение о запрещении вар­варского обычая бинтовать ноги девочкам. Важное политическое значение имело создание 28 января на базе конференции представителей провинций Национального собрания (Цаньиюань) – высшего временного законодательно­го органа Китайской республики. В него вошли 38 представителей от 17 провинций. Главное же достижение правительства в области нормотвор­чества — это подготовка и принятие временной конституции Китайской республики. Конституция готовилась под руководством Сунь Ятсена и б^зла принята Национальным собранием 10 мар­та, а на следующий день обнародована президентом. Конститу­ция провозглашала равноправие всех граждан «независимо от расы, класса и религии», право частной собственности и свобо­ду предпринимательства, основные демократические свободы (неприкосновенность личности и жилища, свободу слова и печати, свободу организаций), право «сдавать экзамены для за­мещения чиновничьей должности» для всех граждан. Конститу­ция провозглашала также разделение властей на законодатель­ную, исполнительную и судебную. Предусматривались выборы в постоянно действующий парламент в течение 10 месяцев. Принятие этой подлинно демократической конституции име­ло огромное историческое значение для развития идей демокра­тии в Китае, д^я утверждения демократических институтов. Этот документ на долгие годы стал политическим ориентиром демок­ратических сил страны. Однако в начале 1912 г. основное внимание президента и его правительства было обращено, естественно, на завершение борь­бы с цинской монархией. Юань Шикай, узнав об избрании Сунь Ятсена временным президентом, дает указания Тан Шаои прервать переговоры в Шанхае, настаивая на возможности соглашения, с 371 Югом только на основе признания конституционной монархии. Одновременно Юань Шикай п^гтается мобилизовать свои воен­ные силы. В ответ на это правительство Сунь Ятсена объявляет о подготовке революционной армии д^я наступления на Пекин. Решимость республиканского правительства, углубление поли­тического кризиса в Пекине заставляют, однако, Юань Шикая вскоре изменить свою тактику. Окончательно убедившись в проч­ности республиканских институтов, в невозможности возглавить китайское государство без отречения цинской династии, Юань Шикай решает принести в жертву своим честолюбивым расчетам монархический режим. 1 февраля он в^1нуждает вдовствующую императрицу поручить ему ведение переговоров с Нанкином на условиях отречения династии. Переговоры завершаются соглашением, которое предусматри­вало денежное содержание императорской семьи, сохранение ее имущества, ее титулов и гражданских прав. 5 февраля Националь­ное собрание утвердило условия отречения. 12 февраля вдовству­ющая императрица от имени малолетнего императора Пу И из­дает эдикты об отречении. В одном из эдиктов, в частности, гово­рилось: «Общее желание ясно выражает Волю Неба, и не нам противодействовать этим желаниям… Мы с императором с на­шей стороны сим актом передаем суверенитет народу в целом и заявляем, что конституция отныне будет республиканской, тем самым удовлетворяем требования тех, кто ненавидит беспорядок и желает мира, кто следует учению мудрых, согласно которому Поднебесная принадлежит народу». После 267-летнего господства в последних числах года синъхай по традиционному календарю (поэтому революция и называется Синьхайской) рухнула власть маньчжурской династии. Важной политической особенностью эдиктов об отречении было содержавшееся в них провозглашение республики и пере­дача власти Юань Шикаю, что должно было усилить позиции Севера при решении вопроса о власти. На следующий день после отречения собралось руководство Объединенного союза и почти единогласно высказалось за соглашение с Юань Шикаем. В тот же день Сунь Ятсен складывает перед Национальным собранием свои полномочия временного президента и выдвигает на этот пост Юань Шикая. 15 февраля Национальное собрание единогласно избирает Юань Шикая временным президентом. В тот же день в ознаменование исторической победы китайского народа было организовано торжественное шествие к могиле основателя минс­кой династии Юаньчжана. Шествие возглавил Сунь Ятсен. В конце марта в Нанкин приезжает Тан Шаои, вступивший к этому времени в Объединенный союз, в качестве назначенного 372 Юань Шикаем премьер-министра и начинает формировать прави­тельство. Некоторые министры суньятсеновского правительства — Цай Юаньпэй, Ван Чунхуэй — сохранили свои посты. Вошли в правительство и другие сподвижники Сунь Ятсена — Чэнь Цимэй, Сун Цзяожэнь. Однако на ключевые посты военного министра и министра финансов Юань Шикай назначил близких ему Дуань Цижуя и Сюн Силина. Состав правительства по существу носил коалиционный характер, отражая реальное соотношение сил. После формирования нового республиканского правительства Сунь Ятсен полагает свою миссию временного главы государства завершенной и 1 апреля выступает перед Национальным собра­нием с заявлением об отставке. 3 апреля он уезжает в Шанхай. Завершается решающий этап революции — этап свержения мань­чжурского деспотизма и утверждения республиканского строя. Завершается он историческим компромиссом, инициаторами которого были Юань Шикай и Сунь Ятсен, компромиссом, ко­торый позволил по сути дела избежать кровопролитной граждан­ской войны и прямого вмешательства иностранных держав, спо­собных привести к распаду страны. Начинается новый этап политической жизни Китая, связан­ный с попытками утвердить парламентские формы управления страной и стремлением Юань Шикая к авторитарному правлению. 2 апреля Национальное собрание принимает решение о пере­несении столицы Китая в Пекин, отменяя свои прежние реше­ния и идя навстречу Юань Шикаю. Уже 29 апреля Национальное собрание, пополненное делегатами от ранее не представленных провинций, открыло свою сессию в Пекине. В центре внимания всей политической жизни Пекина и всей страны встали пробле­мы, связанные с выборами парламента, назначенными на конец 1912 — начало 1913 г. Активно проходит процесс формирования политических партий, процесс размежевания различных поли­тических направлений. Ведущей силой в Национальном собрании оставался Объеди­ненный союз Сунь Ятсена — главная организация китайских ре­волюционеров. Однако именно в это время начинается консоли­дация оппозиционных сил, весьма пестрых по социальному про­исхождению и по политической направленности, происходит и процесс размежевания в революционном лагере. Этому, естествен­но, способствовало решение главной исторической задачи — свер­жение ненавистного маньчжурского ига, в борьбе с которым воз­можны были широкие социально-политические коалиции и ком­промиссы весьма разнородных политических сил. В январе 1912 г. возникает Партия единства (Тунъидан), орга­низатором которой был видный деятель Объединенного союза 373 Чжан Тайянь, разошедшийся с Сунь Ятсеном еще до революции. Это была партия умеренных реформаторов (Чжан Цзяянь, Чэн Дэцюань, Тан Шоуцянь), ориентировавшаяся прежде всего на поддержку цзянсу-чжэцзянских предпринимательских кругов. Примкнул к этой партий и недолго состоявший в Объединенном союзе Тан Шаои. В мае 1912 г. на базе более мелких организаций (в том числе и Партии единства) создается Республиканская партия (Гунхэдан), председателем которой становится Ли Юаньхун. В ее руководство вошли также Чжан Цзянь, У Тинфан, Чэн Дэцюань, Чжан Тай-янь. Эта партия стала главной парламентской оппозицией Объе­диненному союзу, парламентской опорой Юань Шикая. В первые дни после успешного учанского восстания на съезде в Шанхае была создана Китайская социалистическая партия (Чжунго Шэхуэйдан). Инициатором ее создания и ее бессмен­ным руководителем был Цзян Канху — один из первых пропа­гандистов идей социализма в Китае. По своим политическим по­зициям партия была близка к Объединенному союзу, поддержи­вая социалистическую направленность идей Сунь Ятсена. В январе 1912 г. партия уже насчит^1вала около 5 тыс. членов и имела более 30 местных отделений. Активное участие в политической жизни принимал и Объе­диненный союз, ставший, естественно, самой заметной полити­ческой организацией Китайской республики. Вслед за правитель­ством руководящие органы союза в апреле 1912 г. переводятся в Пекин, где союз начинает работать в новых условиях. В новой программе союза, принятой еще на съезде в марте, наряду с ло­зунгами укрепления республиканского строя и развития парла­ментаризма, содержалось требование проведения политики «го­сударственного социализма». Это отражало многообразие поли­тических взглядов руководства союза. Если Сунь Ятсен в эти первые послесиньхайские дни видел актуальную задачу союза в реализа­ции принципа народного благоденствия, то большинство руко­водящих деятелей союза (Сун Цзяожэнь, Хуан Син, Чэнь Ци-мэй, Ху Ханьмин, Ван Цзинвэй) видело союз прежде всего пар­ламентской партией. Вместе с тем эти разногласия не помешали руководству союза осознать необходимость радикальной перестройки союза, его превращения из боевой, но достаточно узкой конспиративной организации в массовую политическую партию, способную ус­пешно бороться за политическое лидерство в условиях парламентс­кой демократии. Инициатором и главным перестройщиком сою­за был Сун Цзяожэнь, получивший поддержку Сунь Ятсена. Но­вая партия мыслилась как массовая открытая организация, 374 способная стать центром притяжения всех без исключения левых сил, стимулирующая процесс политической поляризации и ста­новления двухпартийной парламентской системы. В период после своего ухода с поста временного президента и до реорганизации Объединенного союза Сунь Ятсен много выс­тупает в разных частях страны с пропагандой своего учения, под­черкивая, что первые два «народных принципа» (национализм и народовластие) уже в основном выполнены и теперь необходи­мо приниматься за реализацию третьего — принципа народного благоденствия, за проведение политики «государственного со­циализма». Однако эта пропаганда не нашла тогда понимания и поддержки среди различных слоев китайского народа, что, воз­можно, подтолкнуло Сунь Ятсена на компромисс с теми дея­телями союза, которые хотели видеть политическую программу новой партии как широкую платформу для объединения всех ле­вых и патриотических сил. Именно на такой платформе в августе 1912 г. в Пекине состоялся учредительный съезд новой партии, на котором к Объединенному союзу присоединились еще четыре партии (Единая республиканская партия, Общество всеобщего прогресса, Общество действительного прогресса республики,. Общенациональная партия). Новая партия стала называться На­циональной партией (Гоминьдан). Сунь Ятсен был избран ее пред­седателем. Основные программные установки партии были выра­жены в требованиях достижения политического единства страны, развития местного самоуправления, осуществления националь­ного объединения, проведения политики народного благоден­ствия, поддержания международного мира. После проведения учредительного съезда Гоминьдана Сунь Ятсен отходит от активной партийной работы. Стремясь способ­ствовать проведению в жизнь принципа народного благоденствия, он принимает пост генерального директора железных дорог и разрабатывает грандиозный план железнодорожного строитель­ства, видя в нем важнейшее условие социально-экономического преобразования Китая. Практическое руководство всей партий­ной работой перешло в руки Сун Цзяожэня и других сподвижни­ков Сунь Ятсена, развернувших бурную предвыборную деятель­ность. Вместе с тем Гоминьдан, видя именно в парламентской борьбе главный путь демократического развития страны, идет на отказ от революционных вооруженных сил, сыгравших решаю­щую роль в победе революции, проводит демобилизацию рево­люционных армий на Юге. Развитие политических событий в первые месяцы после соз­дания Гоминьдана, казалось бы, подтверждало правильность взя­того курса на создание массовой парламентской партии, ибо на 375 парламентских выборах Гоминьдан добился убедительной побе­ды. Несмотря на то, что в выборах из-за различных ограничи­тельных цензов (имущественный, возрастной, профессиональ­ный и т.п.) принимало участие всего 10% населения станы, эти выборы явились историческим рубежом на пути демократичес­кого развития (Китая. Гоминьдан получил 269 из 596 мест в пала­те представителей и 123 из 274 в верхней палате. На втором месте шла Республиканская партия. Победив на парламентских выборах, Гоминьдан, естествен­но, претендовал на формирование правительства. Однако такой переход власти в руки Гоминьдана не устраивал Юань Шикая. Прежде всего он попытался объединить все негоминьдановские силы в парламенте. Созданная еще в ноябре 1912 г. вернувшимся из эмиграции Лян Цичао Демократическая партия (Миньчжу-дан) объединяется с Партией единства и Республиканской парти­ей в новую организацию — Прогрессивную партию (Цзиньбу-дан), ртавшую парламентской опорой Юань Шикая. Однако не парламентские методы борьбы были для Юань Шикая главными — прежде всего он рассчитывал на военную силу. С этой целью идет дополнительная мобилизация, расширя­ется и укрепляется Бэйянская армия, некоторые ее части пере­брасываются в стратегически важные районы страны (Ухань, Шанхай, Нанкин). Чтобы получить средства д^я укрепления ар­мии, без согласия парламента Юань Шикай в апреле 1913 г. берет заем в 25 млн ф. ст. от консорциума западных банков (Англия, Франция, Германия, Япония, Россия). Проводятся прямоте тер­рористические акции против демократических сил. Так, в марте 1913 г. по тайному приказу Юань Шикая в Шанхае б^]л убит Сун Цзяожэнь, как лидер парламентского большинства претендовав­ший на пост премьер-министра. Все эти события происходят на фоне обострявшихся отноше­ний Севера и Юга. Если на Севере укреплялась прямая военная власть Юань Шикая, то на Юге нарастало стихийное народное движение против существовавших порядков: вооруженные выс­тупления традиционн^1х тайн^1х обществ, убийства «плохих» чи­новников, голодн^те крестьянские бунты и т.п. Большой размах получило народное восстание под руководством крестьянина Бай Лана, продолжавшееся в провинциях Центрального Китая почти два года и только осенью 1914 г. жестоко подавленное войсками Юань Шикая. Возобновляют антиправительственную деятельность прежние организации революционеров. Так, хубэйские револю­ционеры летом 1913 г. стали готовить выступление против Ли Юаньхуна, но он сумел предупредить в июне их выступление и жестоко с ними расправился. 376 Об убийстве Сун Цзяожэня Сунь Ятсен узнал, находясь в Япо­нии. Он сразу же возвращается в Китай и уже 27 марта на совеща­нии гоминьдановского руководства предлагает разорвать отноше­ния с Юань Шикаем и начать с ним вооруженную борьбу. Это, однако, не встретило полной поддержки его соратников. В то же самое время Юань Шикай открыто переходит в наступление. Он назначает временным премьер-министром своего военного мини­стра и командующего Бэйянской армией Дуань Цижуя и 6 мая издает президентский указ «Об искоренении беспорядков и уми­ротворении». Вслед за этим освобождает от занимаемых постов Хуан Сина (командующий южной армией), Ли Лецзюня (губернатор Цзянси), Бо Вэньвэя (губернатор Аньхоя), Ху Ханьминя (губер­натор Гуандуна), пытаясь лишить Гоминьдан реальной военной и политической силы. В ответ на это в июле 1913 г. верные идеям республиканизма и преданные Гоминьдану вооруженные силы на юге страны начинают вооруженную борьбу против Юань Шикая, которая получила название «второй революции». Гоминьдан выступил с обращениями к народу, в которых при­звал к вооруженной борьбе с узурпатором власти Юань Шика­ем, обвиняя последнего в стремлении добиваться трона: «В то время, когда миллионы людей живут в нищете, он думает толь­ко о своей коронации». Однако энергичного отклика на свои об­ращения Гоминьдан не получил. Многие члены партии на этот призыв не отозвались и большинство гоминьдановских парламен­тариев против Юань Шикая не выступило. Широкие слои китай­ского народа не поддержали этой вооруженной борьбы. Лишь вер­ные Гоминьдану воинские части в провинциях Цзянсу и Цзянси и в городах Нанкине и Шанхае поднялись на антиюаньшикаевс-кую борьбу. К сентябрю 1913 г. Юань Шикаю удалось подавить гоминьда-новское выступление. Военная и политическая сила оказалась на его стороне. «Вторая революция» потерпела поражение. Так за­вершились события 1911—1913 гг., вошедшие в историю как Синь-хайская революция. Синьхайская революция, как революция национально-осво­бодительная и антидеспотическая, победила, освободив Китай от маньчжурского ига, ликвидировав империю и на ее обломках создав республику. Вместе с тем к концу 1913 г. стало ясно, что революционные демократы народнического толка во главе с Сунь Ятсеном, сыгравшие руководящую и решающую роль в победе Синьхайской революции, потерпели поражение. Антиманьчжур­ские лозунги Объединенного союза сплотили на республиканс­кой платформе самые широкие, но весьма социально-полити­чески разнородные силы китайской нации. Этот широкий единый 377 национальный фронт и был основой успеха Синьхайской рево­люции. Однако ее победа уничтожила основу национального по­литического объединения и в результате Сунь Ятсен и его бли­жайшие сподвижники с их программой народного благоденствия и «государственного социализма» остались весьма узкой группой революционных демократов, пока еще не имевших массовой со­циальной базы. Неоднозначно сказалась победа Синьхайской революции на национальных окраинах страны. Так, после начала революцион­ных выступлений в Китае в Синьцзяне члены Объединенного союза вместе с участниками тайных обществ подняли восстание в Урумчи. Восстание б^зло жестоко подавлено. Более успешно на­чалось выступление революционн^1х частей «новой армии» в Илийском крае: в январе 1912 г. им удалось свергнуть маньчжурс­кую власть, а затем распространить новую власть и на Урумчи. Но летом 1912 г. в этой разгоревшейся гражданской войне по­беждает ставленник Юань Шикая, насаждая в Синьцзяне суро­вый военный режим. По-иному развивались соб^гтия во Внешней Монголии. Здесь еще летом 1911 г. состоялось тайное совещание монгольской свет­ской и духовной знати, в котором участвовал и глава ламаистс­кой церкви богдо-геген. Собравшиеся приняли решение об отде­лении Монголии от Китая и направили в Россию делегацию с просьбой о помощи. Российское правительство, обещая поддержку монгольской знати, в то же самое время возражало против отде­ления Монголии от Китая. Ситуация изменилась после падения цинской династии. 1 декабря 1911 г. в Урге произошел переворот, власть в свои руки взяла монгольская знать, заявившая о незави­симости Монголии. Маньчжурские чиновники бежали из Монго­лии. Все это изменило и позицию русской дипломатии. 3 ноября 1912 г. в Урге было подписано российско-монгольское соглаше­ние — Россия обещала Монголии помощь в сохранении ее авто­номии. Правительство Юань Шикая не признавало автономии Монголии, пыталось силой подавить выступление монгольского народа, но в конце концов было вынуждено вступить в перего­воры с Россией и 5 ноября 1913 г. подписать российско-китайс­кую декларацию, признававшую соглашение 3 ноября 1912 г. Эти события явились важным шагом на пути восстановления мон­гольской государственности, но они надолго осложнили россий­ско-китайские отношения. В Тибете свержение маньчжурского деспотизма привело к ан­тикитайским выступлениям тибетцев, стремившихся к сохране­нию традиционной государственности. Юань Шикай послал вой­ска для подавления тибетского национального движения, но сразу 378 же столкнулся с противодействием Англии и бьи вынужсден при­остановить карательную экспедицию. К концу 1912 г. в Лхасу с согласия далай-ламы вошел трехтысячный отряд английских войск. Тибету удалось сохранить свой традиционный статус. 2. ПОЛИТИЧЕСКАЯ БОРЬБА ПОСЛЕ ПОБЕДЫ СИНЬХАЙСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ Юань Шикай поспешил воспользоваться подавлением «вто­рой революции» и укрепить свою власть. 6 октября 1913 г. б^хли проведены выборы президента. В соперничестве с Ли Юаньхуном Юань Шикай, используя все формы давления на депутатов и их подкупа, добился своего избрания. Ли Юаньхун был избран на следующий день вице-президентом. Последовала полоса между­народного признания республиканского правительства правитель­ствами Англии, России, Японии и др. (США признали Китай­скую республику еще в мае 1913 г.) 4 ноября 1913 г. президент наносит удар по своим главным оппонентам: он распускает Гоминьдан и лишает гоминьдановс-ких депутатов парламента их мандатов — тем самым фактически разгоняет парламент. В январе 1914 г. он формально распускает парламент, а также все провинциальные собрания. Последний удар по рожденной революцией политической системе Юань Шикай наносит 1 мая, отменяя демократическую конституцию марта 1912 г. и вводя новую, которая сосредоточивала в президентских руках по сути дела диктаторскую власть. Однако, не удовлетворя­ясь этой властью, он стремится к восстановлению монархии, надеясь стать основателем новой династии. 23 декабря 1914 г. Юань Шикай, облаченный в императорские одежды, совершает тор­жественное жертвоприношение в храме Неба. Он начинает вос­станавливать атрибутику времен монархии, а также прежние зва­ния и чины. Вновь вводится традиционная экзаменационная сис­тема отбора чиновников. Эту подготовку к восстановлению монархии Юань Шикаю приходится вести в усложнившейся для Китая международной обстановке в связи с началом мировой войны. Уже 6 августа 1914 г. китайское правительство заявило о своем нейтралитете, рассчи­тывая, что воюющие державы не перенесут свои военные дей­ствия на китайскую территорию. Однако Япония, объявив 22 ав­густа войну Германии, поспешила использовать ситуацию и вы­садила экспедиционный корпус в провинции Шаньдун с целью захвата германских владений. Воспользовавшись занятостью за­падных держав войной в Европе, Япония попыталась вытеснить 379 их из Китая, превратив его фактически в свой протекторат. 18 ян­варя 1915 г. японское правительство через своего посланника в Пекине вручило Юань Шикаю так называемое 21 требование. Требования включали: признание захвата Шаньдуна, согласие на господство Японии в южной Маньчжурии и Внутренней Монго­лии, контроль над Ханьепинским металлургическим комбинатом, назначение японских советников в китайскую армию, полицию, министерства финансов и иностранных дел, предоставление кон­цессий и т.п. Сообщения об этих требованиях вызвали в стране взрыв возмущения. Юань Шикай колебался. Он видел реакцию китайской общественности, но вместе с тем рассчитывал на очень важную, как ему казалось, помощь Японии в его монархических планах. В конце концов в мае 1915 г. Юань Шикай уступает япон­скому нажиму и принимает эти требования. Во многом это реше­ние оказалось для него роковым, став одним из важных факто­ров роста сопротивления самых широких кругов китайского об­щества попыткам реставрации монархии. А эти попытки делались все более настойчивыми. Летом 1915 г. Юань Шикай инспирировал петиционную кам­панию с требованиями провозглашения монархии и восшествия Юань Шикая на престол. В провинциях проводятся «референду­мы», на которых единогласно высказываются за восстановление монархии. В декабре 1915 г. созданная Юань Шикаем вместо пар­ламента Центральная совещательная палата принимает решение об учреждении конституционной монархии и обращается к Юань Шикаю с просьбой о вступлении на трон. Церемония вступления на престол уже намечалась на начало следующего, 1916 г. Однако Юань Шикай и его ближайшее окружение просчитались, столк­нувшись с непреодолимым сопротивлением самых различных со­циально-политических сил. Естественно, что Юань Шикай встретил сопротивление как довольно узкого слоя радикальных республиканцев, выросших на традициях антидеспотической борьбы, так и более широких, в определенном смысле «демократических» слоев (городская бур­жуазия, мелкая буржуазия, новая интеллигенция, студенчество, часть «просвещенн^1х шэньши» и т.п.), особенно в южн^1х про­винциях, связывавших именно с развитием республиканской го­сударственности определенные надежды на повышение своего социального статуса, на расширение возможностей для своего участия в экономической и политической жизни. Именно в этой среде действовал Сунь Ятсен, здесь он вербовал своих сторонни­ков. Еще в июне 1914 г. в эмиграции в Японии он реорганизует запрещенный Юань Шикаем Гоминьдан в Китайскую револю­ционную партию (Чжунхуа гэминдан), которая мыслилась им как 380 узкая боевая организация его сторонников, способная противо­стоять террористическому режиму и успешно бороться за его свер­жение. Направленность новой партии хорошо видна из той клят­вы, которую каждый вступивший давал вождю партии — Сунь Ятсену: «Во имя спасения Китая от гибели, повинуясь Сунь Ят-сену, вновь осуществить революцию, претворить в жизнь два прин­ципа — народовластие и народное благоденствие, учредить "кон­ституцию 5 властей", исправить государственное управление, улучшить жизнь народа, укрепить основы государства и обеспе­чить мир во всем мире». Вместе с тем замыслы Юань Шикая не встретили той поддерж­ки, на которую он, казалось бы, мог рассчитывать в среде пе­кинской и провинциальной бюрократии, на активную помощь которой он опирался, идя к власти, и интересы которой он, ка­залось бы, и выражал. Действенно помогая Юань Шикаю в борь­бе за власть, бюрократия не проявила готовности пойти навстре­чу его притязаниям на диктаторскую власть, облаченную тем более в монархические одежды. Несколько неожиданно эта бюрокра­тия выявила свои республиканские настроения. Конечно, если употреблять выражение Сунь Ятсена, это был «показной респуб­ликанизм, лишь прикрывавший личные амбиции», но он во мно­гом ослабил политические позиции Юань Шикая. Именно лич­ные амбиции бюрократической верхушки, рассчитывавшей в ус­ловиях республиканского политического образа жизни добиться большего личного политического успеха и влияния, оттолкнули ее от своего недавнего кумира. Не встретили поддержки у про­винциальной бюрократии и централизаторские стремления Юань Шикая, в которых она справедливо увидела попытку посягнуть на только что завоеванную независимость от Пекина и свободу от необходимости делиться с пекинской бюрократией своими доходами. Эти настроения во многом отразились на изменении полити­ческой позиции Прогрессивной партии, которая ранее способ­ствовала победе Юань Шикая и консолидации консервативных, антиреволюционных сил. Стремление Юань Шикая установить свою диктатуру и затем облечь ее в монархические одежды постепенно превратило Прогрессивную партию в оппозиционную Юань Ши­каю силу, заставило ее включиться в нараставшее антимонархи­ческое движение. Лидеры этой партии, многие из которых (вклю­чая Лян Цичао) бежали на Юг, становятся организаторами и идеологами антимонархических выступлений. Примечательно идейное обоснование Лян Цичао своей позиции: «Я всегда, в любое время против революции, — подчеркивал он, обращаясь к монархистам. — Я против вашей монархической революции в 381 настоящее время так же, как и вы были против республиканской революции в прошлом». Подъему антимонархических настроений способствовало и предательство национальных интересов правительством Юань Шикая, которое фактически пошло на принятие унизительн^1х и грабительских японских требований в мае 1915 г. В ответ в стране начались массовые демонстрации и митинги протеста, бойкот японских товаров и т.п. Таким образом, борьба против Юань Ши­кая приобретала не только антимонархический, но и патриоти­ческий, национальный характер. Позиция западн^1х держав, рассматривавших Юань Шикая те­перь как японского ставленника, была весьма сдержанной, от­нюдь не поощрявшей Юань Шикая. В октябре 1915 г. державы на­правили правительству Юань Шикая заявление, в котором сове­товали «…временно отложить изменение формат правления во избежание возможных беспорядков». В этой обстановке нарастания стихийного и организованного антимонархического протеста начинаются выступления местных политических и военн^1х лидеров южн^1х провинций. В конце 1915 г. бежавший из Пекина генерал Цай Э в провинции Юньнань при поддержке местной бюрократии провозглашает «независимость» своей провинции и приз^1вает к борьбе с Юань Шикаем. Постепен­но в эту борьбу втягиваются губернаторы и военачальники дру­гих южн^1х провинций — Гуандуна, Гуанси, Гуйчжоу, С^тчуани, Хунани, Фуцзяни. Используя рост антимонархических настрое­ний и в еще большей мере опираясь на традиционные сепарати­стские настроения юга страны, они развернули военные действия против Юань Шикая, известные под названием «войны в защиту республики», или «третьей революции». Юань Шикай бросает войска на подавление выступлений мятежных провинций, но они терпят поражения, объяснявшиеся не столько военной силой южан, сколько нежеланием юаньшикаевских генералов воевать. Весной 1916 г. военно-политическая ситуация для Юань Ши­кая существенно ухудшается. Против него выступили не только его открытые противники — он теряет поддержку, казалось бы, сам^1х верн^1х сподвижников: Дуань Цижуй, Сюй Шичан, Фын Гочжан, Чжан Сюнь и некоторые другие бэйянские генералы в обстановке развертывавшейся гражданской войны Севера и Юга склоняются к отказу от монархических авантюр Юань Шикая, ищут других путей упрочения своей власти. Все это означало фактический провал авантюристического курса Юань Шикая. Уже в марте он был вынужден заявить об отказе от своих претензий на престол, а 6 июня 1916 г. он неожи­данно умер. 382 Гражданская война 1916 г. и поражение Юань Шикая имели огромные и неоднозначные последствия для истории Китая. Про­вал Юань Шикая был, безусловно, поражением наиболее махро­вой китайской реакции, но он был и поражением попытки со­хранения единого и централизованного китайского государства. Разрушение такой социально-политической скрепы, как деспо­тическая монархия, привело к всплеску центробежных сил, по­чувствовавших огромные возможности в условиях резкого ослаб­ления центральной власти. Оценка этих центробежных сил пред­ставляет определенную сложность. С одной стороны, в этих местнических движениях была буржуазно-демократическая струя, связанная с развитием (особенно на Юге) местных капиталис­тических рынков и местных буржуазных сил, тяготившихся гне­том Пекина, связанная с традициями народного антиманьчжур­ского движения. С другой стороны, эти стихийно демократические настроения были использованы прежде всего наиболее влиятель­ными группами местных бюрократов, особенно местными вое­начальниками, для утверждения своей бесконтрольной власти на местах, для создания так называемых милитаристских режимов. Старейшей и наиболее влиятельной была бэйянская милита­ристская группировка, сложившаяся еще при маньчжурском ре­жиме с участием Юань Шикая. После его смерти она фактически распалась, оставив после себя соперничавшие группировки, круп­нейшими среди которых были аньхуэйская и чжилийская (на­званные так по происхождению своих главарей). Главой аньхойс-кой группировки был один из сильнейших милитаристов и влия­тельнейший политический деятель Дуань Цижуй, в основном контролировавший в рассматриваемое время политическую жизнь Пекина. Главой чжилийской группировки был Фын Гочжан, пользовавшийся поддержкой генералов У Пэйфу, Цао Куня, Ван Чжанюаня и др. Маньчжурия прочно контролировалась фыньтян-ской (мукденской) группировкой во главе с Чжан Цзолинем, ориентировавшимся на поддержку Японии. Фактически незави­симыми были губернаторы пров. Шаньси Янь Сишань, пров. Шэньси — генерал Чэнь Шуфань, пров. Юньнань — генерал Тан Цзияо, пров. Гуанси — генерал Лу Жунтин. Борьба за политичес­кое и военное влияние, за контроль над территориями и налога­ми и т.п. шла не только между группировками, но и внутри них. Логика развития милитаристских режимов и их социальная природа были весьма просты. Режимы эти опирались на откры­тую военную силу. Наемная армия давала силу для удержания власти в определенном районе, власть же давала возможность получать через налогообложение средства для найма солдат. Вот подлинный «порочный круг» функционирования этих режимов. 383 Социальное происхождение милитаристов было различным, но, естественно, преобладали выходцы из шэньшийско-землевладель-ческой и бюрократической среды. Захватив власть, многие из них стремились — и не без успеха — «сколотить» себе состояние: зах­ватывали и «покупали» землю, вкладывали награбленные сред­ства в предпринимательство и т.п. Однако их политическое пове­дение определяли не социальное происхождение, не вовлечен­ность в бизнес, а больше всего стремление к укреплению и расширению власти.1 Ради этого они вели друг с другом непре­рывные войны, вступали в коалиции с одними против других, признавали власть более сильных и подчиняли себе (напоминая чем-то вассалитет) более слабых, искали (и находили) покрови­тельства иностранных держав. Отсюда та легкость, с которой ми­литаристы меняли свою политическую ориентацию и своих по­литических союзников, отсюда же их поиски сильных зарубеж­ных покровителей, что делало некоторых из них игрушкой иностранных держав. Вместе с тем эти режимы не представляли специфических клас­совых интересов ни старых, традиционных, «азиатских», ни но­вых, буржуазных и обуржуазивающихся, сил. Это были парази­тические военно-бюрократические режимы, опиравшиеся на силу штыка, что и определяло их политическую неустойчивость. Милитаристские распри стали основным фоном политичес­кой борьбы республиканского Китая. После смерти Юань Шикая президентом стал Ли Юаньхун, вице-президентом — Фын Гоч-жан, премьер-министром — Дуань Цижуй. После достаточно на­пряженной борьбы в пекинской администрации, в которой пре­мьер пытался сосредоточить в своих руках всю полноту унаследо­ванной от Юань Шикая власти, президент все-таки смог настоять на восстановлении временной Конституции 1912 г. и созыве ра­зогнанного его предшественником парламента 1913 г. Однако «ста­рый» парламент был поставлен перед новыми политическими проблемами, которые отражали своеобразный и временный ком­промисс антиюаньшикаевских сил. Президент Ли Юаньхун вы­ражал интересы прежде всего южных милитаристских группиро­вок, премьер-министр Дуань Цижуй — северной (бэйянской), примирить их интересы было трудно. «Пробой сил» этих группи­ровок оказался вопрос о вступлении Китая в войну на стороне Антанты. Бэйянские милитаристы связывали с этой акцией определен­ные планы укрепления своего политического и военного влия­ния в масштабах всей страны, встречая, естественно, активную поддержку заинтересованных в этом стран Антанты. Однако эта 384 идея не пользовалась популярностью в стране. Против вступле­ния в войну были настроены демократические силы Китая. Сунь Ятсен, к этому времени вернувшийся из эмиграции в Шанхай, резко осуждал эти планы, выступал против участия Китая в за­хватнической войне, справедливо полагая, что Дуань Цижуй по­пытается использовать военную ситуацию для укрепления своей личной власти и для разгрома подлинных республиканцев. Вступ­ление в войну не поддерживали и некоторые милитаристы. В мае 1917 г. Дуань Цижуй поставил в парламенте вопрос о вступлении в войну, но поддержки не получил. Президент Ли Юаньхун вос­пользовался парламентским провалом Дуань Цижуя и сместил его с поста премьера, что, однако, вызвало ответное давление бэйянских милитаристов на президента, вынудившее его распус­тить строптивый парламент в июне 1917 г. Политической неразберихой попытался воспользоваться один из последних активных сторонников свергнутой династии гене­рал Чжан Сюнь. Он был видным военным деятелем империи, активно боролся затем на стороне Юань Шикая, оставаясь после его смерти генерал-инспектором войск долины Янцзы и губер­натором провинции Аньхуэй. В знак преданности прежнему ре­жиму он сам и его подчиненные демонстративно продолжали и после революции носить косы. 1 июля 1917 г. он ввел свои войска в Пекин и провозгласил восстановление монархии во главе с бывшим императором Пу И. И хотя это выступление не встрети­ло поддержки других милитаристов, оно объективно отражало настроение расколотого и разгромленного бывшего правящего со­словия (шэньши) и эфемерную надежду обрести единство под знаменем восстановления монархии в ее конституционной фор­ме. Не случайно идеологом этого выступления и советником Чжан Сюня был великий китайский мыслитель Кан Ювэй, болезнен­но переживавший раскол интеллектуальной элиты страны и в монархии видевший путь воссоздания этого единства, а с ним и единства страны. Дуань Цижуй в этой сложной ситуации доказал, что он обла­дает реальной властью. Ему удалось объединить силы бэйянских милитаристов и создать мощную армию, способную быстро осво­бодить Пекин. С политической поддержкой Дуань Цижую высту­пили Лян Цичао (ставший даже его советником) и другие вид­ные деятели. К 12 июля монархический путч был подавлен. Дуань Цижуй вернул себе пост премьер-министра, заставил уйти в от­ставку Ли Юаньхуна и поставил на его место Фын Гочжана. После этого 14 августа 1917 г. Китай объявил войну Германии. Опираясь на этот сомнительный успех и на поддержку держав, Дуань Ци-жуй провозгласил себя основателем «второй республики», сделал 385 13-5247 попытку силой объединить Китай, что, однако, лишь усугубило политический раскол страны. Депутаты разогнанного бэйянскими милитаристами парламента в своем большинстве бежали на юг, где вместе с южными мили­таристами стали организаторами борьбы против наступления войск Дуань Цижуя. В июле 1917 г. с кораблями китайского воен­но-морского флота, оставшимися верными первому президенту страны, Сунь Ятсен возвратился в Гуанчжоу. 25 августа открылась чрезвычайная сессия «старого» парламента, на которой было объявлено о создании Военного правительства во главе с Сунь Ятсеном, которому было присвоено звание генералиссимуса. Од­нако реальной военно-политической властью Сунь Ятсен не об­ладал и был вынужден опираться на вооруженные силы и поли­тическое влияние местных милитаристов, которые, в свою оче­редь, видели в Сунь Ятсене политически популярное прикрытие своих местнических действий. Военное правительство Сунь Ятсе-на провозгласило начало Северного похода под лозунгами защи­ты Конституции 1912 г. Юньнаньские, сычуаньские и гуансийс-кие милитаристы, естественно, не столько стремились к объеди­нению страны под властью парламента 1913 г., сколько хотели укрепить свои военно-политические позиции на местах, не от­влекая значительных сил на борьбу с бэйянскими милитариста­ми и даже вступая с ними в определенные политические сделки. Все это очень скоро обострило отношения между союзниками. В мае 1918 г. чрезвычайная сессия парламента заменила главу воен­ного правительства директорией из 7 человек, включая и Сунь Ятсена, которого окончательно лишили самостоятельности. Ре­альная же власть б^зла в руках гуансийского милитариста Лу Жун-тина. Все это заставило Сунь Ятсена фактически признать провал своих планов использования южных милитаристов для решения задач объединения страны. Он вышел из правительства, покинул Гуанчжоу и возвратился в Шанхай. Однако и бэйянские милитаристы не располагали достаточ­ными силами для подчинения Юга, для победы в гражданской войне 1917—1918 гг. И главная причина их военной слабости — внутренний политический раскол, ведший к дальнейшей эрозии политических структур. Милитаристские распри распавшейся после смерти Юань Шикая бэйянской группировки обострялись также кризисом по­литической и парламентской жизни в Пекине. Некогда влиятель­ная Прогрессивная партия во главе с Лян Цичао после многих реорганизаций, отражавших потерю ею политического влияния, превращается в так называемую Исследовательскую группировку (Яньцзюси). Скомпрометированная поддержкой антинациональ- 386 ной политики Дуань Цижуя, эта группировка постепенно пере­стает играть существенную политическую роль. Бывшие гоминь-дановские депутаты парламента создали так называемую Груп­пировку политических наук (Чжэнсюэхуэй), не унаследовавшую политической популярности Гоминьдана. Узкой по составу, но влиятельной среди многих высших бюрократов и финансовых деятелей стала так называемая Группировка путей сообщения, лидер которой — Цао Жулинь — стремился укрепить политичес­кие и финансовые связи пекинского правительства с Японией. В 1918 г. возникает новая политическая организация, тесно связан­ная с Дуань Цижуем и довольно откровенно ориентировавшаяся на поддержку Японии, — Клуб Аньфу. Вскоре этот клуб делается влиятельной политической силой в Пекине. В условиях милитаристских войн и политического кризиса пар­ламентская жизнь принимает уродливые формы. Летом 1918 г. пе­кинское правительство аньхуэйской группировки провело новые парламентские выборы, отличавшиеся особым размахом подку­пов и давшие победу аньфуистам. Президентом был избран став­ленник Дуань Цижуя — Сюй Шичан. Южное Военное правитель­ство и «старый» парламент, заседавший в Гуанчжоу, не призна­ли этих выборов. Вместе с тем к концу мировой войны борьба милитаристских группировок зашла по существу в тупик и временно затихла, не дав стране подлинного мира и не позволив ни одной из них во­зобладать в этой борьбе. В узкополитическом смысле борьба за власть и влияние в пос-лесиньхайские годы шла в основном в социально-политических рамках привилегированных верхов, однако она все больше затра­гивала коренные социальные интересы почти каждого китайца. Милитаристские войны вели к тяжел^1м потерям и жертвам сре­ди мирного населения, к повсеместному и значительному увели­чению налогового бремени, особенно тяжелого для рядового труженика, но все больше затрагивавшего и интересы имущих слоев, они превращали милитаристские режимы в объекты ма­нипулирования со стороны держав и лишали страну политичес­ких и военн^1х средств защиты своих национальн^1х интересов. И хотя развитие страны в эти годы объективно не может быть оце­нено однозначно отрицательно, ибо был сделан значительный шаг вперед в социально-экономическом и идейно-политическом развитии страны, в глазах широкой китайской общественности милитаризм и милитаристы становились олицетворением всех не­счастий, воспринимались как основной источник материальных тягот и национального унижения, как главное препятствие на пути возрождения Китая. 387 Вместе с тем сложные и тяжелые послесиньхайские годы с их антиюаньшикаевской борьбой, «войной в защиту республики», широким движением против принятия «21 требования» Японии, парламентскими выборами, милитаристскими распрями и вой­нами вели ко все расширявшемуся втягиванию в политику преж­де всего горожан, солдат наемных армий, а иногда и сельского населения. Эти годы стали также и временем прямого обращения борющихся политиков к населению с целью завоевания полити­ческой поддержки. Борьба за голоса избирателей, за расширение «партий», за привлечение на свою сторону политических деяте­лей и групп привела к использованию в политике современных средств массовой информации. Именно в эти годы возникают сотни газет и журналов различных политических направлений. Политические идеи и лозунги распространяются с быстротой телеграфных и газетных сообщений. В стране начинает склады­ваться совершенно новый политический климат, лишенный преж­него единообразия и порядка. Таким образом, послесиньхайские годы ожесточенной поли­тической борьбы породили новый тип национального противо­речия, сделали остро необходимой задачу борьбы за националь­ное объединение страны как предпосылку освобождения от полуколониальной зависимости и социально-экономического об­новления. Однако развитие Китая в послесиньхайские год^т привело к тому, что возможности военно-политического объединения на старой социальной базе были существенно ослаблены. Главная причина этого заключалась в том, что правящая часть господ­ствующего в императорском Китае класса («класс-государство») оказалась политически разбитой Синьхайской революцией и еще в большей мере последующей милитаристской борьбой и пол­ным торжеством ее местных интересов, ее политическое влия­ние и ее политические возможности резко ослабли. По сути дела в этом заключался один из главных политических итогов Синь-хайской революции. Разгром господствовавших политических сил привел к образованию своеобразного «политического вакуума», ибо новые политические силы, представлявшие активно разви­вавшиеся капиталистические социально-экономические тенден­ции, были еще слабы и не оформлены. Это проявлялось прежде всего в том, что эти силы еще не стали реальной политической альтернативой милитаризму. Об их слабости свидетельству­ет также и неспособность к самостоятельным политическим вы­ступлениям наиболее радикальных представителей освободитель­ного движения во главе с Сунь Ятсеном, отсутствие активной политической деятельности буржуазно-демократических элемен- 388 тов, стихийность и вспомогательная роль в политической жизни рабочего движения. Однако именно в эти смутные годы складываются объектив­ные условия («политический вакуум») для постепенного самоопре­деления этих новых социальных сил, закладываются предпосылки их выступлений на арене политической борьбы. 3. РАЗВИТИЕ ДУХОВНОЙ ЖИЗНИ КИТАЙСКОГО ОБЩЕСТВА ПОСЛЕ СИНЬХАЙСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ Обострение политической борьбы и обновление самого стиля политической жизни после Синьхайской революции сопровож­дались и существенными сдвигами в духовной жизни китайского общества. Они были вызваны прежде всего, естественно, побе­дой Синьхайской революции, изгнанием маньчжурской динас­тии, распадом империи, созданием республики, обострением милитаристской борьбы. Но не только. К этому времени на ду­ховной жизни китайского общества стали сказываться социаль­но-экономические изменения, вызванные ускорившимся разви­тием капитализма и больше всего возросшей включенностью стра­ны в глобальные процессы общественного развития. На различных уровнях духовной жизни эти сдвиги были раз­личны. На нижнем уровне общественного сознания, на уровне обыденной психологии широких народных масс, инерция духов­ных традиций была велика и изменение этого обыденного созна­ния проходило медленно, но оно все-таки шло и революцион­ные события, безусловно, стимулировали этот процесс. Повышенная инертность обыденного сознания объяснялась, в первую очередь, специфичностью его структуры. Господствовав­шая конфуцианская идеология играла в традиционном Китае и роль основной религиозной системы, сосуществуя в течение многих веков с даосизмом и буддизмом. Причем это длительное сосуще­ствование привело к складыванию на нижнем социальном уров­не системы религиозного синкретизма, включавшей в себя не только конфуцианство, даосизм и буддизм, но и народные веро­вания, обычаи и суеверия. Эта синкретическая религиозная сис­тема безраздельно господствовала среди подавляющей массы ки­тайцев. В массовом сознании конфуцианство выступало как наи­более социально конформистский элемент, оставаясь вместе с тем и его самой рационалистической частью и противостоя нонкон­формистской мистике других религиозных элементов (не только буддизма и даосизма, но также и привносимого христианства). 389 Влияние этой мистической тенденции в полной мере, хотя и по-разному, проявилось в Тайпинском восстании и создании тай-пинского государства, в одном из последних «старокитайских бунтов» — в восстании ихэтуаней. Разгром восстания ихэтуаней не снял и не мог снять назревавших противоречий, порожден­ных полуколониальным положением страны, отражавших расту­щую националистическую реакцию на национальное унижение. Победа антиманьчжурской революции, политическая активность народа, усиление национального самосознания вели к непрерыв­ному росту этой реакции, что и было наиболее существенным сдвигом в сознании широких народных масс. Традиционализм, таким образом, еще полностью преобладал в массовом сознании, но и на более высоком — «идеологизиро­ванном» — уровне общественного сознания он также все еще оставался важнейшей духовной силой, во многом определившей идеологическую борьбу в первые послесиньхайские годы. Послесиньхайский социально-политический переворот при­вел к глубокому и своеобразному идеологическому кризису ки­тайского общества и прежде всего к кризису официальной кон­фуцианской идеологии. Этот кризис отчетливо проявился уже в ходе самой Синьхайской революции, когда монархический ре­жим оказался без достаточной идеологической поддержки «ду­мающего» сословия конфуцианских ученых, что не могло не спо­собствовать его падению. Слабость апологетической промонархи­ческой деятельности конфуцианских ученых — один из серьезных симптомов этого кризиса, углублявшегося в годы милитаристс­ких междоусобиц. Другое его проявление — нежелание этих уче­ных активно поддержать монархические устремления Юань Ши­кая, что привело не только к его политической изоляции, но и к идейной, обрекшей эти устремления на провал. Как показали все эти события, конституционно-модернизаторские идеи глубоко «заразили» ведущих идеологов страны и стали одной из причин фактического распада официальной охранительной идеологии. Таким образом, слабость охранительной идеологии была харак­терной чертой идеологической ситуации в стране в послесиньхай-ские годы. Вместе с тем эти адепты уходящей имперской идеологии еще воздействовали на духовную жизнь страны в новых историчес­ких условиях, являясь носителями наиболее традиционалистских взглядов и занимая все еще ведущее место в системе школьного образования, в бюрократическом аппарате. Но в идейных битвах они и их реставраторские идеи уже существенной роли не играли. Главное место безраздельно принадлежало идеологам обновления. Эти идеи начали складываться в основном в предшествующие два-три десятилетия и явились результатом действия новых для 390 страны факторов духовного развития. Если до «открытия» страны китайская духовная жизнь базировалась на внутренних социаль­ных отношениях и в русле национальной традиционной мысли, то теперь ситуация в корне меняется: идеологическая жизнь Ки­тая все больше делается составной частью мировых идеологичес­ких структур, она развивается как своеобразный синтез совре­менных идеологических концепций, привнесенных извне, и тра­диционной национальной мысли, переживающей мучительную ломку в условиях ускорившегося политического и социального развития страны. Причем включенность «идейной» жизни страны (во всяком случае на ее «верхнем этаже») в глобальные процес­сы идейного развития была значительно более глубокой, чем, скажем, включенность китайской экономики в мирохозяйствен­ную жизнь. А это вело к тому, что «идейная» жизнь Китая зачастую уже обгоняла собственное «социальное время». Идейно-политический спектр активных деятелей духовной жиз­ни страны послесиньхайского периода был широким, но недос­таточно кристаллизованным, что и отражало своеобразие пере­живаемого страной момента. Все мыслящие люди Китая пони­мали, что страна находится на перепутье, что перед нею стоит проблема выбора путей создания новой государственности и глу­бокого обновления всей национальной жизни. Эта новая обстановка своеобразно отразилась на идеологах прежнего лагеря реформаторов (Лян Цичао, Кан Ювэй, Янь Фу и др.). Они старались переосмыслить свои старые идейно-теоре­тические позиции в свете опыта китайской революции, осознать в теоретических понятиях суть происходящего кризиса, найти вы­ход из него в соответствии со своими общественными идеалами. Причем это переосмысление было болезненным и сложным, за­ставляя их подчас менять исходные идейные рубежи. Необходи­мость перемен диктовалась прежде всего изменением места этих идеологов в общественной жизни Китая — из критиков сущест­вовавшего строя они все больше превращались в критически мыслящих апологетов, боявшихся новых социально-политических потрясений. «Властитель дум» передовой общественности предреволюци­онных лет — Лян Цичао — и в эти годы остается наиболее видной фигурой идейной жизни. Вернувшись в октябре 1912 г. после длительной вынужденной эмиграции на родину, он сразу же активно включается в идейно-политическую борьбу. Причем лейтмотивом его выступлений становится призыв к объединению всех китайских патриотов в их борьбе за предотвращение поли­тического распада страны как главного предварительного условия последующего глубокого обновления Китая. Так, он стремится 391 изжить прежнее, по его мнению, исторически уже преодоленное различие между реформаторами и революционерами. Он идет даже на то, чтобы всячески затушевать прежние глубокие различия этих двух направлений. «В действительности, — писал он, — раз­личия между двумя партиями только в средствах, по существу же они друг другу помогали… Честно говоря, только благодаря сов­местным более чем десятилетним усилиям радикального и уме­ренного течений удалось создать теперешний государственный политический строй. Они равны в своих заслугах и просчетах». Отвлекаясь от некоторого искажения недавних исторических ре­альностей, в подобных высказываниях Лян Цичао нельзя не уви­деть ясно осознанного стремления к объединению всего «учено­го сословия», которое бы стало основной политической силой новой государственности. Поэтому вполне естественно, что Лян Цичао увидел в Юань Шикае политического деятеля, способного объединить все «уче­ное сословие» и объединить страну. Отсюда и его поддержка цент-рализаторских замыслов Юань Шикая. Вместе с тем Лян Цичао обращается к Юань Шикаю с призывом правильно оценить свои политические возможности и опереться в борьбе за укрепление новой государственности на образованную, передовую обще­ственность, создать сильную просвещенную политическую партию, способную стать подлинной опорой новой власти. В письме к Юань Шикаю Лян Цичао советовал: «Только с привле­чением всех политических мыслителей из числа старых консти­туционалистов и старых революционеров можно будет создать на­стоящую, крепкую общую партию». И далее, предостерегая от опоры лишь на военную силу, от недооценки политической роли «мыслителей», он пишет: «В противном случае они могут, не­смотря на отсутствие у них крепких кулаков и дубин, опрокинуть кресла правителей». Поддержав централизаторские замыслы Юань Шикая, Лян Цичао не поддержал его монархических устремлений. И эта по­литическая и идейная позиция достаточно последовательна. Она исходит как из принципиального неприятия революции как ме­тода общественного преобразования, так и из убеждения, что после Синьхайской революции Китай нуждался прежде всего в стабилизации, в укреплении уже существовавшей власти. Вместе с тем в эти годы Лян Цичао продолжал развивать свою концепцию неприятия революционных методов обновления об­щества, в основном еще сложившуюся в предреволюционные годы. Материал самой Синьхайской революции и последующих доста­точно драматических для судеб людей политических событий да­вал обильную пищу для размышлений. Весь этот материал ос- 392 мыелен Лян Цичао однозначно, как указывающий на разруши­тельный характер всякой революции, не ведущей ни к каким позитивным преобразованиям жизни общества. «Как семена тык­вы могут порождать только тыкву, семена бобов — только бобы, так и революция может породить только новую революцию, но никак не политическое преобразование… В мире еще не было слу­чая, когда какая-нибудь страна улучшила свое политическое по­ложение вследствие революции». Эти убеждения Лян Цичао про­нес через всю свою жизнь. Подчеркивая последовательную антиреволюционность миро­воззрения Лян Цичао, нельзя вместе с тем не видеть в нем неко-тор^1х сдвигов в постановке проблем обновления Китая. Если в предреволюционный период Лян Цичао, оставаясь реформато­ром, сторонником конституционно-монархической системы, ак­цент в своей пропаганде делал на необходимости глубоких пре­образований и фактически выступал одним из наиболее серьез­ных критиков существующего строя, то теперь акцент смещается — приоритет отдается идее укрепления центральной власти и ста­билизации политического положения. В этом смещении — отра­жение изменения объективного социально-политического поло­жения Лян Цичао и всех консервативных националистов, выра­зившееся на идеологическом уровне в осознании социальной ответственности за спасение единства Китая и господствующего положения в нем своей социальной среды. Только с учетом этого смещения можно правильно понять и изменение отношения Лян Цичао к конфуцианству в послесинь-хайские годы. Прежде он был одним из самых активных и глубо­ких критиков конфуцианства, видя в нем главное препятствие на пути модернизации страны. Теперь же его позиция меняется. Он начинает выступать защитником и пропагандистом конфуци­анства как мощной идеологической скрепы китайского общества. В обстановке начавшегося распада страны он обращается к кон­фуцианской традиции, сыгравшей, по его мнению, решающую роль в становлении китайской нации. «Конфуций представляет китайскую цивилизацию… Не бло бы Конфуция… не бло бы китайцев как самостоятельной нации», — пишет он теперь. «Наша страна сумела сохранить целостность и поддержать свое суще­ствование в течение двух тысяч лет. Мы обязаны этим тому, что конфуцианское учение служило невидимым стержнем общества. Необходимо поэтому использовать конфуцианство как ядро об­щественного воспитания в будущем». По-прежнему оставаясь националистом и по-прежнему видя в упадке «национального духа» причину слабости Китая, Лян Цичао начинает все больше связ^1вать сплочение китайской национальной 393 общности с конфуцианством, его национализм приобретает вслед­ствие этого черты китаецентризма, теряя свое критическое нача­ло и делаясь сугубо консервативным, охранительным. Еще более консервативную идейно-политическую позицию занимает в эти годы Кан Ювэй — выдающийся мыслитель Ки­тая, учитель Лян Цичао. Поскольку революция «есть только про­дукт эмоций, но не разума», поскольку она ведет к разрушению общества и государства, «революция есть самоубийство», — так писал Кан Ювэй после Синьхайской революции. В разгуле мили­таризма, национальном унижении, ухудшении жизни народа он видел естественное (порождение революции, отказ от традици­онных форм социально-политической организации общества. Опираясь на весьма критический анализ послесиньхайской политической действительности, Кан Ювэй развернул активную пропагандистскую деятельность, направленную на дискредита­цию самой идеи демократического переустройства Китая. Он ут­верждал, что ни в одной стране мира демократия и такие ее ат­рибуты, как, скажем, всеобщее избирательное право, не ведут к миру и процветанию. «Тем более, — делал он вывод, — демокра­тия непригодна для Китая, где никогда не существовало демо­кратической республики, где ученые никогда не выдвигали рес­публиканских идей, где народ не имеет демократических тради­ций, не понимал и не понимает, что такое демократия». Нельзя не заметить некоторой убедительности в трактовке Кан Ювэем китайских политических традиций или в критическом анализе политической действительности, однако вся эта аргументация ис­пользуется не для того, чтобы призывать к созданию и развитию демократических институтов и традиций, а для призыва вернуть­ся к монархической форме правления в каком-либо его консти­туционном варианте. Учитель здесь выступает последовательнее своего ученика, справедливо видя в республиканской форме прав­ления прежде всего полный подрыв политической сплоченности правящей части господствующего класса и, следовательно, по­терю им своей политической власти в общекитайском масштабе. Эта же логика социального конформизма подталкивала Кан Ювэя — крупнейшего реформатора конфуцианства — к подчер­киванию традиционной социальной роли конфуцианства. «Когда в последние годы в Китае поощряется слепое подражание запад­ной политике, обычаям, религии, идеологии, когда отказыва­ются от тысячелетиями устанавливавшейся китайской националь­ной культуры и национального духа — это беспредельное безу­мие, глупейшие поступки, которые лишь приведут к гибели нации и государства». Справедливая критика «слепого подражания» слу­жит здесь лишь дополнительным обоснованием необходимости 394 идеологического единообразия страны как фактора сплочения не только политической элиты, но и всей нации. Отсюда и его пред­ложения, выдвинутые в 1916 г., о восстановлении конфуциан­ства как общегосударственного культа. Мыслитель, так долго ра­товавший за обновление страны и фактически так много сделав­ший для подрьша монопольных позиций официальной имперской идеологии, ищет теперь прежде всего пути сплочения распадаю­щегося господствующего класса. Ищет, но не находит. Поворот к защите и возвеличиванию традиционных духовных ценностей характерен и для других мыслителей — Ван Говэя, Ян Ду, Сунь Юйцзюаня, Ху Ина, Лю Шипэя, Ли Сехэ, которые до революции в своих «поисках истины» обращались к западной куль­туре. Характерен пример эволюции Янь Фу — одного из первых китайцев, получивших систематическое образование в Европе. Своими переводами трудов европейских ученых он больше дру­гих сделал для пропаганды в Китае европейских научно-техни­ческих достижений, да и самого «западного» образа жизни. Пос­ле революции Янь Фу все больше выступает с критикой запад­ной действительности и пропагандистом конфуцианских традиций. Для него, как и для большинства образованных китайцев, ужасы мировой войны стали одной из причин разочарования в духов­ных и материальных ценностях Европы, а обострение полити­ческого кризиса в Китае, вызванного, как полагали многие из них, отказом от национальных традиций, — другой. «Современ­ный кризис в Китае, — писал Янь Фу, — есть результат падения нравов людей, а священное учение наших предков, имеющее тысячелетнюю давность, — это влага, оживляющая корень буду­щей жизни». Таким образом, в послесиньхайские годы уже более или ме­нее оформляется консервативное идейное течение, представите­ли которого являлись, если использовать известное выражение К. Маркса, «идеологической составной частью господствующего класса». Это течение б^хло во многом наследником имперской идеологии цинского Китая, что и проявлялось прежде всего в приверженности традиционным духовным ценностям, в том числе и идеям авторитарного правления. Но во многом они (ведущая их часть во всяком случае) исповедовали уже и новые идеи, связан­ные со стремлением обновить Китай, с признанием неизбежно­сти социально-экономических и идейно-политических перемен. Общность идейных позиций представителей этого консерватив­ного национализма не переросла в формирование сплоченного идейно-политического течения, способного стать решающей си­лой в идейно-политических битвах, что было закономерным от­ражением углублявшейся дезинтеграции господствующего класса. 395 Именно поэтому это консервативное течение находилось как бы в идеологической обороне. Знамением времени б^зло возник­новение, быстрое развитие и активное наступление нового идей­ного течения — так называемого движения за новую культуру, развернувшегося в Пекине и Шанхае в год^т мировой войны. Под лозунгом «Наука и демократия!» это движение объединило наи­более передовую, молодую и образованную часть китайской ин­теллигенции. Участники этого движения представляли действи­тельно новое поколение образованной элиты китайского обще­ства, связанное уже не с системой традиционных экзаменов и службой в бюрократическом аппарате, а с современным образо­ванием (за рубежом и в Китае) и с обслуживанием сферы обра­зования, культуры, буржуазного хозяйства, республиканских уч­реждений. Это б^зло не только новое поколение образованного сословия, но и новая интеллигенция, представлявшая иную со­циальную среду — новые средние слои. Это были патриоты, ост­ро и болезненно переживавшие упадок своей родины, ее бед­ность и отсталость, разнузданность милитаристских режимов, однако видевшие выход из создавшегося положения не в возвра­щении к традиционным ценностям, а в смелом движении впе­ред, в осовременивании своей родины, в модернизации всех сто­рон жизни Китая. Их патриотизм и национализм включали не только принятие свершившихся политических изменений, но и стремление резко ускорить движение Китая вперед, в будущее, на которое они смотрели оптимистически, что во многом опре­делялось признанием и принятием достижений наиболее разви-т^1х зарубежн^1х стран (Европы, США, Японии) как образца раз­вития, следуя которому Китай сможет быстро преодолеть свою отсталость, бедность, раздробленность. Идейным центром «Движения за новую культуру» стал жур­нал «Синь циннянь» («Новая молодежь»), начавший выходить в 1915 г. под редакцией профессора, а позже (с 1917 г.) декана фа­культета гуманитарных наук Пекинского университета Чэнь Дусю. Многие преподаватели и студенты Пекинского универси­тета, включая и его ректора (с 1916 г.) Цай Юаньпэя, были ак­тивными участниками движения. Видную роль в организации и развитии движения сыграли также Ли Дачжао, У Юй, Юнь Дай-ин, Лу Синь, Цянь Саньтун, Лю Баньнун, Чжу Цзиннун, Гао Ихань, Ху Ши, Фу Синянь. Название журнала — «Новая молодежь» — было символично, отражая надежды лидеров движения на новое поколение китайс­кой интеллигенции и ту действительно большую роль, которую учащаяся молодежь в нем играла. «Новая, патриотически настро­енная, преданная государству и обществу молодежь, — писал в 396 первом номере журнала Чэнь Дусю, — в противоположность ти­пичным для старого общества "хилым и бледным книжникам" должна обладать здоровым духом, стремиться не к обогащению и не к карьере, а к тому, чтобы приносить пользу обществу. Она должна совершенствоваться, развивать свою индивидуальность, бороться за национальную честь и национальное могущество». «Движение за новую культуру» видело своего основного идей­ного врага в конфуцианстве, рассматривая его как главный идей­ный оплот монархистов и реакционеров. Направляя свою ожес­точенную критику против традиционных идеологических догма­тов, оно вместе с тем целилось в старые политические институты, в сторонников реставрации старых порядков. «Если мы будем стро­ить государство и общество на базе конфуцианских принципов, — писал Чэнь Дусю, — это означает, что не нужно ни республи­канской конституции, ни реформы, ни новой политики, ни но­вого образования, напрасно тогда была пролита кровь за рево­люцию, за парламент и законы. Это означает возвращение к ста­рому режиму». Только что вернувшийся после учебы в Японии Ли Дачжао страстно полемизировал с Кан Ювэем, предложив­шим восстановить государственный культ Конфуция: «Конфу­ций — апологет монархического деспотизма. Конституция — га­рантия свободы современных наций. Как деспотизм исключает свободу, так и Конфуций не оставляет места для конституции. Если Конфуция, апологета деспотизма, втиснуть в современную конституцию, гарантию свободы, то она даст ростки деспотиз­ма, а не свободы». Столь же резко на страницах «Синь циннянь» ставил эту проблему сычуаньский профессор У Юй: «…Без иско­ренения конфуцианских культов немыслимы политические пре­образования и установление республиканского строя». Вместе с тем в конфуцианстве новая молодежь видела и пре­пятствие для развития образования и науки в Китае, для освое­ния культурных достижений зарубежных стран, без чего, как они полагали, Китай никогда не сможет вырваться из экономичес­кой, политической и культурной отсталости. «Для развития со­временной науки в Китае, для поднятия культуры страны до уров­ня мировой цивилизации, — писал У Юй, — необходимо преж­де всего разгромить реакционную конфуцианскую идеологию». На страницах «Синь циннянь» в статье «О вере» студент Юнь Дайин обрушивался на религию во всех ее формах и на ее апологетов, ибо, как он писал, «тот, кто стремится сохранить слепую веру, препятствует прогрессу и просвещению народа, наносит вред обществу». Отвергая конфуцианство, участники «Движения за новую куль­туру» отвергали и все традиционные политические порядки. Они 397 выступали горячими защитниками всех завоеваний Синьхайской революции, рассматривая создание республики лишь как начало подлинной демократизации страны. Идеалы подлинной демок­ратии они видели воплощенными на Западе. Особенно их при­влекал образец Французской республики с ее лозунгами свобо­ды, равенства и братства. Пропагандируя эти образцы, авторы «Синь циннянь», стремясь понять причины живучести деспоти­ческих порядков в Китае, объясняли их не только господством конфуцианской идеологии. Так, Чэнь Дусю писал, что демокра­тическое правление «становится невозможным в условиях патри­архального общества со всеми свойственными ему консерватив­ными чертами, нарушающими принципы юридического равен­ства и экономические принципы свободного производства». Поэтому он требовал «окончательно уничтожить традиционный бюрократический и автократический режим, тысячелетиями су­ществующий в Китае, и заменить его свободным, независимым народным правлением». Здесь уже явственно звучит требование сломать всю старую социально-политическую структуру, разгро­мить бюрократически организованный господствующий класс. В той же статье Чэнь Дусю проблема подлинной демократии по­ставлена как проблема активной политической роли народных масс: «Единственное и основное условие действительно демок­ратического конституционного правления состоит в том, чтобы подавляющее большинство народа политически осознало свое положение активного хозяина страны. Народ должен создать свое правительство, выработать свои законы и выполнять их, уяснить собственные права и пользоваться ими». Этот новый обществен­ный строй «может развиваться лишь как результат самосознания и самодеятельности большинства народа. В противном случае та­кой строй будет фиктивным или формальным украшением». При всей расплывчатости понятия «народ» здесь представляет инте­рес настойчивое требование «самодеятельности народа», столь необычное и новое для общественно-политической мысли Китая. В подобном направлении развивается и мысль Ли Дачжао. «Са­мосознание народа, — писал он, — выражается в борьбе за соз­дание такого общества, которое стоило бы любить. Будет ли го­сударство хорошим или плохим, зависит от людей, от народа, они сами должны создать хорошее, достойное любви государ­ство, китайский народ должен сам решить свою судьбу, и он в состоянии сделать это». Социальный оптимизм Ли Дачжао про­является еще ярче в его статье, посвященной победе Февральс­кой революции в России. Высоко оценивая эту победу и ее влияние на развитие событий в Китае, он писал: «И если ради республи­ки понадобится еще одна революция, народ, не задумываясь, 398 пойдет на любые жертвы, отдаст за нее жизнь». Страстной защи­той самой идеи революционного преобразования общества про­никнута статья профессора Гао Иханя. Полемизируя с антирево­люционными выступлениями Лян Цичао, он писал, что «не было такой революции (если иметь в виду действительно революции, а не путчи), которая не способствовала бы улучшению положе­ния страны». Выступая за всестороннее обновление китайского общества, участники «Движения за новую культуру» во многом видели смысл и пафос своей борьбы в освобождении личности. В этом требова­нии заключался момент наиболее радикального разрыва участ­ников движения с китайской традицией. Здесь же и наиболее «за­падническая» часть их мировоззрения. Через свободное развитие личности, через создание «нового человека», «новой молодежи» они надеялись построить и новое общество, обновить и возро­дить Китай. И именно на Западе видели они образец общества и государства, деятельность которых, если говорить словами Чэнь Дусю, направлена на «защиту личной свободы, прав и счастья человека». При неизбежной некоторой идеализации Запада бе­зусловной заслугой участников движения было четкое понима­ние связи освобождения личности и обновления общества. Так, обращаясь к китайской молодежи со страниц журнала «Синь цин-нянь», Чэнь Дусю призывал ее «воспитывать в себе прилежание, бережливость, честность, чистую совесть, правдивость и верность. Эти качества способствуют как развитию личности, так и разви­тию всего общества». Боль за униженность рядового китайца зву­чала во многих выступлениях журнала. Профессор Ху Ши, осо­бенно активно выступавший по этим вопросам, писал, что «борьба за свободу и честь личности есть борьба за свободу и честь отече­ства; государство свободы и равенства не создается ничтожной чернью». Писатель Лу Синь, так много делавший для утвержде­ния человеческого достоинства личности своими художествен­ными произведениями, выступал с тех же позиций и как публи­цист, считавший невозможным общественный прогресс без под­линного освобождения человека. Профессор Цай Юаньпэй и другие авторы журнала настойчиво ставили проблемы развития свободы и достоинства личности, стремясь привлечь к ним вни­мание китайской общественности и особенно молодежи. Составной и важной частью «Движения за новую культуру» являлась так называемая литературная революция, ставившая сво­ей задачей преобразование литературного языка и обновление литературы. Журнал «Синь циннянь» и такие его авторы, как Чэнь Дусю, Ли Дачжао, Лу Синь, Цянь Сюаньтун, Ху Ши, Лю Бань-нун и другие выступали застрельщиками этих преобразований. Им 399 было свойственно понимание огромного общественного значе­ния замены старого языка классической литературы и офици­альной переписки (вэньянь), оторванного от устной речи, нов^тм литературным языком, склад^хвавшимся на основе общенарод­ного разговорного языка (байхуа). Сделать язык книги, газеты, журнала, документа понятным простому человеку значило не только расширить доступность подлинной грамотности для на­родных масс, но и превратить печать и литературу в мощное сред­ство массового идейного воздействия. Эти усилия передовой ин­теллигенции встретили горячий отклик, получили действительно широкую поддержку, отражавшую рост национального самосоз­нания. Об этом свидетельствовало прежде всего широкое распро­странение байхуа в издании газет, журналов, а затем и книг. К 1918 г. в «Синь циннянь» все статьи печатались на байхуа. «Я на­чал писать рассказы в 1918 г., — вспоминал Лу Синь, — когда журнал "Синь циннянь" приз^твал к литературной революции. Это движение, конечно, теперь отошло в историю литературы, но тогда оно, несомненно, было революционным движением». «Движение за новую культуру» охватило значительные слои китайской интеллигенции, особенно молодой, поставило перед образованной частью общества острые проблемы обновления стра­ны, нанесло удар по традиционной идеологии и тем самым от­крыло возможности для демократизации сознания передовой ча­сти китайской нации. В определенном смысле его можно рассмат­ривать как завершение китайского просветительского движения, как важный этап становления буржуазно-демократического со­знания. Буржуазного, прежде всего, в том см^тсле, что оно б^зло тесно связано с капиталистической эволюцией страны, с ее бур­жуазным прогрессом, хотя отнести к апологетам капитализма активных участников и идеологов этого движения вряд ли воз­можно. Проблемы именно экономического развития и его соци­альной направленности (капитализм или некапитализм) участ­ники движения не ставили — по сути дела они перед ними и не стояли: выбор б^]л уже сделан — идти по пути Европа:, Японии, США. Б^]л сделан выбор между средневековыми китайскими по­рядками и европейским прогрессом. В этом выборе в пользу евро­пейского прогресса и проявился коренной разрыв передовой ин­теллигенции с традиционным мышлением, по этому вопросу они вели острую полемику с консерваторами, с «реакционными ки­тайскими романтиками», если использовать выражение Ю.М. Га-рушянца. Экономическая программа в таком контексте как бы подразумевалась сама собой, как следствие принятия самой идеи «прогресса». 400 Национально-освободительные мотивы в «Движении за но­вую культуру» звучали слабо, ибо его участники не воспринима­ли так остро, как консерваторы, распад прежде великой импе­рии, не чувствовали себя жизненно связанными с распадавшей­ся государственностью, а противоречия с империалистическими державами, полуколониальное положение страны не были еще осознаны в полной мере. Однако именно защита прав личности, борьба под лозунгом «Наука и демократия!», реальн^те достиже­ния литературной революции и т.п. привели к развитию того ог­ромного потенциала подлинного патриотизма, который так силь­но «сработал» на следующем историческом этапе. Разрыв с традиционной идеологией и традиционн^тми соци­ально-политическими институтами был детерминирующим мо­ментом в формировании самого «Движения за новую культуру» как идейно-политического движения, был главной идейной свя­зью его участников. Однако в более широком контексте мировоз­зренческие и политические позиции его участников существен­но отличались друг от друга. Единые в своей борьбе против сред­невековья, они в стремлении построить новый Китай чем дальше, тем больше расходились в понимании целей и средств этого про­цесса. Идейно-политические различия между активистами дви­жения, выявившиеся в годы мировой войны, перерастают в даль­нейшем в против