antique_east adv_geo Ибн Баттута Подарок наблюдающим диковинки городов и чудеса путешествий

Абу Абдаллах Мухаммед ибн Абдаллах ибн Баттута ал-Лавати ат-Танджи по праву считается величайшим путешественником мусульманского средневековья. За почти 30 лет странствий, с 1325 по 1354 г., он посетил практически все страны ислама, побывал в Золотой Орде, Индии и Китае. Описание его путешествий служит одновременно и первоклассным историческим источником, и на редкость живым и непосредственным культурным памятником: эпохи.

ru ar И. Ибрагимов В. В. Матвеев Л. Е. Куббель
aalex333 FB Editor v2.0 09 January 2010 http://www.vostlit.info A71F563E-B6F0-494C-91BC-EB7E69155475 1.0

ибн Баттута Подарок наблюдающим диковинки городов и чудеса путешествий.

Путешествия по Золотой Орде и Средней Азии

Публикация 1841 г.[1]

Путешествие шейха Ибн-Батуты в Золотую Орду, в половине XIV века

Доныне знали мы только путешествия Европейцев к Монголам, начиная с Плано-Карпини — вот, если не ошибаемся, первый, сделавшийся нам известным, письменный памятник путешествия, совершенного в Монгольскую Орду жителем Востока, мусульманином, теологом и писателем восточным. Любопытность его умножается обстоятельствами, при которых совершено было путешествие. Абу-Абдалла-Мугаммед Ибн-Абдалла эль-Лавати, вообще называемый Ибн-Батута, уроженец Тангера Африканского, влекомый желанием видеть отдаленные страны и изучить нравы и обычаи народов, отправился из родины в 725 году эгиры (1321 году от Р. X.), проехал в Египет северною Африкою, посетил Сирию, Персию, Аравию, Малую Азию, Крым, Золотую Орду, Бухарию, Индию, Цейлан, Суматру, Яву, Китай (куда посылан был послом от Деглийского Двора), и на обратном пути обозрел Испанию и внутреннюю Африку до Томбукто. В 1353 году возвратился он на родину, принятый везде с почестью, удостоенный милостей и привета при всех посещенных им Дворах, с мудростью опыта и огромным описанием всего виденного им. Книга Ибн-Батуты нам остается неизвестною, и мы знаем ее только по двум сокращениям земляков его, Ибн-Даези эль-Кельби и Ибн-Феталлаха эль-Бейлуни. Бурхардт первый вывез их в Европу. Козегартен и Апетц издали их сокращенно, а в 1829 году напечатан в Лондоне полный перевод их г-м Ли (The Travels of Ibn-Batuta, translates by Samuel Lee, in 4, XVIII и 243 стр.). Из сего перевода передаем читателям нашим любопытное извлечение — путешествие Ибн-Батуты в Золотую Орду, описание того грозного Двора Ханского, куда с трепетом являлись тогда наши Князья, и приволжских и южных стран России за 500 лет до нашего времени. — В Орде царствовал тогда роскошный, гордый, кровожадный и прихотливый Узбек, сын Тохты, наследовавший престол отцовский в 1313 году, в умерший в 1341 году. Перед его суд смиренно являлась Петр Митрополит, Михаил, Димитрий, Александр Тверские, Георгий и Иоанн Калита Московские; он изрек смерть Михаилу, Димитрию, Александру, Иоанну Рязанскому, Феодору Стародубскому. Орда только что приняла тогда исламизм. Поэты громко славили Великого Узбека. Папа льстил ему в своих грамотах. Дочь Императора Греческого была его супругою, и многие ханы принимали потом имя его вместо титула, называясь Узбеками. Быстрое падение Орды следовало за роскошным и своевластным Узбековым царствованием.

***

…Отсюда отправился я в Сануб, обширный город, принадлежащий правителю Кастамунии, Сулейману Бадшану, и пробыл там некоторое время. Оставя сие место, переплыл я морем в город эль-Кирам (Крым), много потерпевши опасностей в пути. Наконец прибыли мы в гавань эль-Кираш, принадлежащую к пустынной стране Кипчацкой (Kifjak). Степи ее покрыты зеленью и плодоносны, но только нет на них ни дерев, ни лесов, ни холмов. Обитатели жгут траву. Путешествуют по сей степи в телегах называемых араба. Пространство степи будет на полгода пути, и половина ее принадлежит Султану Мугаммеду-Узбеку Хану, а другая неверным. Я взял себе арабу, для переезда из гавани Кирашской до Эль-Кафы, города принадлежащего Мугаммеду-Узбеку. Большая часть жителей христиане, живущие под его покровительством. Отсюда приехал я в город Эль-Кирам, один из огромнейших и прекраснейших, какие принадлежат Султану Мугаммеду-Узбеку Хану. Потом отправился я на арабе в город Эль-Сарай, местопребывание Мугаммеда-Узбека. Трава на степях служит здесь пищею многочисленным стадам. Если кто украдет у другого овцу, или барана, обязан, по уличении, отдать девять штук за одну, а не то берут у хищника детей, или когда их нет, отдают его самого в рабство.

После многих дней пути, достиг я Азака, городка на морском берегу. Тут живет эмир Султана Мугаммеда; он принял нас весьма ласково. Отсюда отправился я в эль-Маджар, большой и богатый город: турецкие женщины здесь весьма уважаются, особливо жены благородных и ханов, ибо они весьма благодетельны; ходят без покрывал.

Потом поехал я в табор Султана, который был тогда на месте, называемом Биш-Таг (пять гор) и вскоре достиг орды (urdu) его, или лагеря первого числа рамадана. Там увидели мы целый движущийся город, с улицами, домов, мечетями и кухнями; по повелению Султана Мугаммеда, мгновенно все останавливается на том месте, где он велит. Султан Узбек весьма могущ, обладает великою властью и страшен неверным. Он один из семи великих царей в мире, которые суть: Султан Западный, Султан Египта и Сирии, Султан обоих Ираков, Султан Турков, Узбек, Султан Туркистана и Мавара-эль-Нагара, Султан Индии и Султан Китая.

Есть у него обычай, после молитвы в пятницу, восседать под шатром, который называют золотое седалище, богато украшенным. Тут посредине трон, покрытый серебряными досками, которые позолочены и украшены драгоценными каменьями. Султан сидит на троне. Четыре жены его находятся по правую руку, а другие по левую, сидя также на тронах. За ним стоят два его сына, по обе стороны, и перед ним сидит дочь его. Когда входит которая либо из жен, Султан встает и ведет ее к месту ее седелища; потом приходят великие эмиры, седелища которых по правую и по левую сторону, далее от трона. Перед Султаном стоят князья, его племянники, братья и родня. Далее от них, ко входу, помещаются дети великих эмиров, а за ними главные начальники войск. Народ допускается по званиям, и после привета властителю своему, каждый выходит и садится поодаль от шатра. Перед вечернею молитвою, главная жена Султана выходит первая, за нею другие, сопровождаемые прекрасными рабынями, садятся в колесницы, и удаляются, сопровождаемые всадниками и красивыми мамелюками. В один из таких дней представили меня Султану. Он принял меня весьма милостиво, и потом прислал мне несколько баранов, коня, и кожаный мешок с кумысом (kimiz), который делается из кобыльего молока, и считается здесь отличным напитком.

Жены Султана живут в великом уважении. У каждой свое особое жилище, свои прислужники и рабыни. Когда Султан хочет посетить которую либо из них, то посылает известить ее, и для приема его делают большие приготовления. Одна из Султанш дочь Такфура, Императора Константинопольского. Я посетил всех Султанш, и тогда только был принят Султаном. Таков здесь обычай, и нарушение его почитается величайшею неучтивостью.

Наслышавшись о городе Булгаре, я пожелал его видеть и поверить рассказы о чрезвычайной краткости его ночей в одно время года, и обратно дней в другое время. От султанского табора до Булгара около десяти дней пути. Я просил Султана дать мне проводника, и он милостиво согласился. Действительно, я видел в Булгаре, что, когда там прочитают молитву захождения солнечного в месяце рамадане, уже наступает время вечерней молитвы, и так далее, и наоборот в другое время. Я пробыл в Булгаре три дня, и возвратился к Султану.

В Булгаре рассказывали мне о земле мрака, и возбудили было большое желание посетить ее. Расстояния до нее сорок дней езды, но меня уговорили не ездить, представляя опасности и бесполезность путешествия. Слышал я, что ездят туда на маленьких санях, запряженных собаками, ибо дороги покрыты льдом, по которому скользит человеческая нога и конское копыто, и только собаки могут держаться. Купцы отправляются туда, запасаясь пищею, питьем и дровами, ибо нет там ни дерев, ни каменьев, ни домов. Путеводителем бывает опытная собака, которую ценят иногда в 1000 динаров. К ее шее привязывают санки, и три собаки помогают ей везти их. Другие санки следуют за первыми. Проводники погоняют собак, и когда старшая остановится, все они останавливаются, Тут поскорее спешат кормить собак, ибо иначе они взбесятся и разбегутся, а путешественники без них погибнут. Приехавши в землю мрака, купцы кладут товар свой в известные места, и на другой день находят там, вместо него, соболей, горностаев и других зверей. Если они довольны обменом, то забирают товар, а не то оставляют его, и потом находят прибавку к нему, или свой товар на прежнем его месте, в знак несогласия. Таким образом торгуют они, с народом или с духами, никому неизвестно, ибо покупателей своих не видит из них никто и никогда.

Я воротился в табор султанский 28-го рамадана, и отправился потом за Султаном до Астрахани, одного из подвластных ему городов. Он стоит на берегу реки Этель, одной из величайших рек в мире. Здесь Султан проводит холодное время года, и когда реки здесь замерзнут, пути Султана и место его пребывания устилают сеном.

Когда Султан прибыл в Астрахань, одна из жен его, дочь Императора Константинопольского, беременная, просила у него позволения посетить отца своего, на что Султан согласился. Я осмелился просить разрешения следовать за нею, желая видеть Константинополь; сначала мне отказали. Когда я объяснил, что хочу быть в свите Султанши, без всякого отличия, позволение было дано. Султан подарил мне 1500 динаров, почетное платье и несколько лошадей. Каждая из жен его подарила мне по серебряному слитку, что называется у них эль-сувам, и также одарили меня все сыновья и дочери Султана.

Таким образом, 10-го шаваля отправился я в путь с султанскою супругою, по имени Байлун, дочерью Императора Константинопольского. Султан провожал ее до первой станции, и воротился оттуда домой. Пять тысяч, сопровождали Султаншу, в том числе было пятьсот всадников, не считая рабынь и прислужников. Мы прибыли сначала в Укак, город порядочный, но там было нам весьма холодно. Отсюда до Эль-Сарая десять дней пути. В одном дне пути отсюда находятся Русские Горы, где живут Русские, христиане, народ с рыжими волосами и голубыми глазами, весьма хитрый и коварный. У них есть серебряные рудники, и из их земли получаются сувамы, или слитки серебра. После десяти дней пути от сего места, приехали мы в Судак, город в Кипчацкой Степи, на морском берегу, а потом в город Баба-Салтук. Здесь последнее место, принадлежащее Туркам, и от него до областей румских восемнадцать дней пути, из коих восемь дней надобно ехать по необитаемой и безводной степи, но путешествуя в холодное время, воды с собою мы не везли.

При вступлении в сию степь, представился я Султанше, желая засвидетельствовать ей мое почтение. Она ласково приняла и одарила меня. Мне дали пятнадцать лошадей. Потом приехали мы в Матули, первое место, принадлежащее Руму. Отсюда до Константинополя двадцать два дня езды. Здесь встретили нас женщины, прислужницы, и войско, посланные от отца Султанши, когда он услышал о приезде дочери. Отсюда в Константинополь поехали мы уже на лошадях и мулах, по неудобству дорог, и только Султанша ехала в своей повозке. С Султаншею отправилась отсюда только ее свита, а эмир супруга ее, с войском, остался в Матули, и я оставил тут моих провожатых и повозку.

У Султанши была дорожная мечеть, которую ставили на каждой станции, и она в ней молилась, но в Матули мечеть была брошена, умолкли голоса моэззинов, и на обеде Султанши появилось вино; мне сказывали, будто она ела даже свинину; по крайней мере, на молитву она и свита ее не являлись более, и только турецкие рабыни ее приходили молиться с нами, с тех пор, как мы вступили в землю неверных. Мне, впрочем, приказано было воздавать всякое уважение. Когда остановились мы за день пути от Константинополя, младший брат Султанши выехал к ней навстречу, с 5,000 вооруженных всадников, и как младший, встретил сестру, стоя на ногах. Другой брат явился потом с 10,000 всадников. Когда приблизились мы к Константинополю, обитатели его, мужчины, женщины, дети, в нарядных платьях, толпами встретили нас. Сам Император и супруга его, с множеством придворных, выехали встретить дочь; теснота и давка была ужасная. Султанша вышла из повозки, поклонилась низко отцу и матери, и поцеловала землю в знак почтения.

Мы прибыли в Константинополь около захождения солнца. В знак радости, так сильно звонили в колокола, что воздух наполнился звоном их. Нас не пустили во дворец без позволения Императора, но дочь его тотчас выпросила позволение, особливо мне. Нас поместили после того в доме подле ее жилища, и каждый вечер и каждое утро приносили нам пищу. Император дал нам охранную грамоту, с позволением обозревать его столицу. На четвертый день представили меня самому Императору Такфуру (Андронику), сыну Георгия, который был еще при мне жив, но удалился от мира, сделался монахом и передал царство своему сыну. При пятом входе во дворец осмотрели меня, нет ли со мною какого оружия; такому осмотру подвергаются все, кто хочет видеть Императора. Подобный обычай есть у Царей Индийских. Я был введен и униженно отдал мое почтение. Император сидел на троне, с женою своею и Султаншею дочерью, а сыновья его стояли за троном. Меня ласково приняли, и расспрашивали о моих путешествиях, об Иерусалиме, храме Воскресения, яслях Иисуса, Вифлееме и городе Авраама (Геброне), а так же о Дамаске, Египте, Ираке и Румской Области, на что все я отвечал прилично. Жид был моим переводчиком. Император весьма удивлялся моим рассказам, и сказал сыну своему: «Прикажи обходиться с ним почтительно, и дай ему охранную грамоту.» Он прислал мне потом почетное платье, богато убранного коня и свой собственный зонтик, что почитается знаком покровительства. Я просил дать мне особого провожатого, для осмотра города. Мое желание исполнили, и несколько дней ходил я везде, осматривая все редкости. Самая большая церковь здесь Агиа-Софиа, но я видел ее только снаружи, ибо перед дверьми ее находится крест, и каждый приходящий обязан целовать его, а без того не пустят в церковь. Говорил мне, что сию церковь основал Асаф, сын Варахия и племянник Соломона. Церквей, монастырей и других мест богослужения в Константинополе столько, что им нет числа.

Когда Турки, сопровождавшие нашу Султаншу, увидели, что она явно исповедует Веру отцов своих, и желает остаться с родителем надолго, то просила позволения ехать восвояси, что им и было позволено. Султанша всех одарила и снабдила стражею для проезда. Мне вручили от нее 300 динаров и 2,000 диргамов монетою, шерстяное и бумажное платья и несколько коней от ее родителя. Я возвратился в Матули, где ждали меня товарищи, и где была моя повозка, пробывши в Константинополе месяц и шесть дней. Мы ехали в повозках до самой Астрахани, где оставил я Султана Мугаммеда-Узбека-Хана. Но он уже переселился тогда в эль-Сарай куда я и отправился. Когда меня представили к нему, он расспрашивал о бытности моей в Константинополе и Императоре, и велел мне возвратить все мои дорожные издержки; таков у него обычай. Эль-Сарай город прекрасный и весьма огромный. Главою ученых считается здесь ученый имам Ноэман-Оддин эль-Ховарезми; я видел его. Он весьма добр, гордо обходится с Султаном, но смиренно с простыми людьми. Султан посещает его каждую пятницу, садится перед ним и весьма его ласкает, но имам никогда не изменяет с ним сурового обхождения.

Отсюда поехал я в Ховарезм, через степь, простирающуюся на сорок дней пути, где весьма мало воды и травы. Тут ездят в повозках, запряженных верблюдами. Через десять дней прибыли мы в Сарайчик (Sarai Juk), лежащий на острове большой реки, именуемой Улу-су (великая река). Здесь мост в роде багдадского. После поспешной трехдневной езды отсюда, достиг я Ховарезма, обширного и многолюдного турецкого города, подвластного Султану Узбеку, именем коего управляет в нем эмир. Жители весьма ласковы к чужеземцам, набожны и щедры на подаяние в мечети.

За сим городом течет Гигон, одна из четырех райских рек. Подобно Этелю, она замерзает месяцев на пять, и тогда по ней ездят и ходят. Здесь гробница шейха Наим-Оддина Великого, знаменитого святого (она устроена в прежней келье его), и ученого мужа Джар-Ахла эль-Замахшари (Замахшар местечко, в четырех днях пути от Ховарезма). Главная секта здесь Кадариты, но они скрывают свою ересь, ибо Султан Узбек Сунни.

Есть в Ховарезме дыни, с которыми, кроме бухарских, никакие не сравнятся; они лучше испаганских; корни у них зеленые, а внутренность красная. Их режут на части, сушат, как фиги, и посылают в Индию и Китай, где считаются они величайшим лакомством.

Отправясь в Бухару, после семнадцати дней пути по песчаной и необитаемой степи, прибыл я в эль-Кат, а потом в Вабкану, небольшие городки. От второго до Бухары один переезд. Бухара главный город областей гигонских. Но он совершенно разорен Татарами, и я не нашел в нем ни одного ученого мужа.

Говорят, что Чингис-Хан (Jengis-Khan), пришедший с Татарами в земли исламизма и опустошивший их, был кузнец в Хоте (Khota). Он был умен, силен и дороден; любил собирать и угощать народ, и через то сделался его главою. С помощью своего войска завоевал он Хоту, Китай, Хашак, Кашгар и Малик. После жестоких битв с Джалал-Оддином Санжаром, сыном Шаха Ховарезмского и сильным владыкою Ховарезма, Хорасана и Мавара-эль-Нагара, завладел он его землями, разорил Бухару, Самарканд и эль-Тармид, перерезал в них жителей, забравши в плен только молодых, и совершенно опустошил всю страну. Он перешел потом Гигон, завладел Хорасаном и Ираком, всюду разоряя города и убивая жителей, и наконец погиб, оставя наследство сыну своему, Гулаку, который взял Багдад, умертвил Калифа эль-Мостаазема, из рода Аббасов, и прошел в Сирию, где божественное Провидение положило конец его поприщу; разбитый египетскою армиею, он попался в плен. Говорят, что при нападении Татар на Ирак, погибло там не менее 24,000 ученых людей, и остались только один из ученейших мужей иракских, Нур-Оддин Ибн-эль-Заджай и его племянник, убежавшие в Мекку, о чем сам Нур-Оддин сказывал потом Абд-Алле Ибн-Рашанду, а тот пересказал речи его шейху Ибн-эль-Гаджи, который передал их сократителю истории Ибн-Джаззи эль-Кельби, записавшему слышанное.

Из Бухары поехал я в лагерь Султана Ала-Оддина-Тармаширина, через Нихшаб, родину святого шейха Абу-Тураба эль-Нахшаби. Султан сей, властитель Мавара-эль-Нагара, всегда славился своим войском и правосудием. Земли его находятся между четырьмя великими державами, Индиею, Китаем, Ираком и Турками Султана Узбека; все они посылают к нему подарки, дают ему почетное место и оказывают большое уважение. Он наследовал царство после брата своего, Джагатая, бывшего неверным, и царствовавшего после старшего брата Кобака, также неверного; впрочем Кобак уважал веру Мугаммедан. Говорят, что однажды разговаривал он с ученым проповедником Бадр-Оддином эль-Майдани и сказал ему: «Ты говоришь, что в Коране все написано?» — Да — отвечал Бадр-Оддин. — «Покажи мне в нем мое имя!» Бадр-Оддин тотчас развернул книгу и прочел имя его в словах начала 82-й главы. Изумленный Султан отвечал только: Бахши, бахши (хорошо, хорошо)! Несколько дней пробыл я в лагере, или орде (urdu) Тармаширина. Услышав однажды, что Султан находится в мечети, пошел я туда, и по окончании молитвы, изъявил ему мое почтение. Он позвал меня потом в свой шатер, обласкал, спрашивал о Мекке, Медине, Иерусалиме, Дамаске, Египте, и царе Ирака и Персии. За ответы мои удостоил он меня большим почетом. Здесь видел я, что однажды народ собрался в мечеть на молитву. Султан прислал сказать, чтобы начинали, а он немного промешкает. «Что прикажет читать Султан: молитвы или Тармаширин?» спросил шейх Гасам-Оддин эль-Яги. Велено было начать молитвы. Султан пришел потом тихо, сел подле шейха, дружески говорил с ним, и обратясь ко мне, сказал: «Когда возвратишься в отчизну, скажи, что ты видел Персидского Шейха и Турецкого Султана, сидевших рядом.» — Шейх не берет однако ж от Султана никаких даров, и питается только тем, что достанет работою рук своих. Все любят и уважают Султана. Он подарил мне на дорогу 700 динаров.

Тармаширин, о котором я упомянул, есть собрание законов предка султанского, Чингис-Хана, названное им эль-Ягак, «запрещение». Не только подданные не смеют нарушать его, но если бы сам Султан нарушил, то в день праздника эль-Тана, вельможи и чиновники могут собраться к нему, уличить его в нарушении, свести с трона и заменить другим потомком Чингис-Хана. При мне сей обычай уничтожен Султаном, но вскоре после моего отъезда, его привели в исполнение: Султан был низвергнут и убит.

Отсюда посетил я Самарканд, обширный, прекрасный город. Тут гробница Котама, сына Аббасова, замученного при взятии города. Потом прибыл я в Насаф, отчизну Абу-Джафара эль-Насафи, и в Тирмид, отчизну Абу-Исы-Мугаммеда эль-Тирмиди, сочинителя Джамиа эль-Кибира, город большой и прекрасный, где много дерев и воды. Здесь перебрались мы через Гигон в Хорасан, и после полуторых суток пути по необитаемой и песчаной степи, прибыли в Балх, безлюдный и лежащий в развалинах доныне, после нападения Чингис-Хана. Мечеть его была обширнейшая и прекраснейшая в мире. Столпы в ней были огромные и удивительные. Чингис-Хан изломал три столпа, слышавши, будто под ними зарыто сокровище, однако ж ничего не нашли. Повесть о сокровище ходила в народе такая, что будто один из халифов, оскорбясь поступками жителей Балха, велел собрать с них тяжкую пеню. Жена правителя Балха просила принять от нее в подарок халифу платье, столь богато убранное драгоценными каменьями, что оно далеко превосходило сумму пени. Удивленный ее великодушием, халиф сказал: «Ей не превзойти меня в щедрости!» отослал к ней платье обратно и отложил сбор пени. «Не надену платья, которое, кроме моего мужа, видел хоть один мужчина», отвечала жена правителя, велела распороть платье, продать, и на вырученные деньги построила богатейшую мечеть. Но целая треть денег осталась после постройки, и строительница велела зарыть ее под одним из столпов мечети, сберегая для поправки здания. Чингис-Хан слышал сию историю, изломал столпы, и как уже сказал я, ничего не нашел. — Здесь гробница праведника Акаша Ибн-Мозина эль-Сагаби, который, по словам Атара, допущен в рай, не отдавая Пророку отчета в делах своих.

От Балха, через семь дней пути, достиг я гор Кугистана, где небольшие селения и много келий благочестивых людей, удалившихся от света. Затем прибыл я в Берат, самый обширный город Хорасанский. Со времени нашествия Чингис-Хана, из четырех главных городов хорасанских, только два, Герат и Низабур, обитаемы, а другие два, Балх и Мерав, лежат пусты в развалинах.

Здесь Ибн-Батута вступает уже в Индию. Он проехал через Джам и Тус, (где умер и был погребен Халиф Гарун Аль-Рашид. В той же мечети, где была его гробница, находился гроб святого шейха эль-Риза; поклонники секты Алиевой, целуя гроб эль-Риза, ругались гробу Халифа, потому что он был Суннийской Веры). Потом Ибн-Батута был в Сарахе и Заве, где видел изувера Гайдара, основателя секты факиров Гайдаритов; в Низабуре, малом Дамаске, где жил у благочестивого шейха Котб-Оддина; в Бастаме, Кундуге, Баглане, Барване, откуда переехал через снежные горы Инду-Куш и Башай. Здесь видел он пустынника Ата-Эвлиа, уверявшего, что ему уже 350 лет от роду; в Гизне осмотрел он гробницу грозного победителя Индии, Султана Махмута; в Кабуле видел племена горных Афганцев и гору Соломонову, с которой, по преданию, смотрел Соломон на Индию, и предрек ей рабство. По дороге к Кирмашу, Ибн-Батута едва не погиб от афганских разбойников. В Шиш-Нагаре кончились владения турецких государей. Степь на пятнадцать дней пути отделяет их от Нанд-джаба, или слияния пяти рек, границы Индии, куда прибыл Ибн-Батута в начале могаррама 734 года эгиры (1332 г. от Р. X.). Отсюда надобно было ему просить письменно позволения от властителя Индии вступить в его землю. Получив позволение, Ибн-Батута отправился через Мултан и Багор в Дегли, где принятый милостиво Султаном, поступил он в службу его, и получил звание судьи. Вскоре немилость Султана едва не довела его до смерти. Ибн-Батута удалился в пустыню, жилище начальника факиров, «божественного и благочестивого шейха, святого феникса во святых», раздавши все свое имение факирам. Вскоре опять он был принят в милость и почет; и отправлен послом в Китай, странствовал по южным морям, был в Яве, Цейлане, Суматре, и в 1347 г. оставил Индию, усердно помолился в Мекке, и отправился на родину, уверясь, что «нет земли в мире лучше родной земли», и повторяя слова поэта о своем Тангере:

Ask me my proof; why in the west Countries you find the sweetest, best? Tis this: Hense rides the full orbed moon, And hither hastes the sun at noon.

Публикация 1988 г

Введение

Важное значение для исследования истории и исторической географии, истории культуры, искусства и других областей общественной и политической жизни народов, населяющих в настоящее время наши среднеазиатские республики, имеют памятники арабской географичсской литературы. Они представляют собой обширный пласт написанных по-арабски сочинений, через века и страны тесно связанных друг с другом определенными традициями и линиями преемственности (хотя их авторы были представителями разных народов). Для IX в. это труды таких ученых, как ал-Балазури, Ибн Хордадбех, ал-Йа'куби; для Х в. — труды ал-Истахри, Абу Дулафа, ал-Мукаддаси, ал-Мас'уди, ал-Хорезми, ад-Динавари, ат-Табари, Ибн Мискавайха, Ибн Руста, Ибн ал-Факиха, Ибн Хаукала, XI век представлен трудами ал-Бируни, от XII в. сохранились сочинения ал-Идриси, Марвази и ас-Сам'ани, от XII–XIII вв. — Ибн ал-Асира, Йакута ал-Хамави, в XIV в. писали ал-Умари и Ибн Арабшах. Эти и многие другие историки и географы оставили нам наследие, на которое опираются современные ученые в воссоздании картины исторического и культурного развития народов Средней Азии, Кавказа и европейской части СССР.

«Путешествие Ибн Баттуты» (XIV в.), которому посвящена настоящая работа, занимает особое место среди трудов арабских путешественников.

«После космографии и энциклопедий XIII–XIV вв., — писал И. Ю. Крачковский, — общая мусульманская литература как бы достигает апогея… жанр путешествий остается количественно богатым до конца, но показательно и здесь, что последний великий путешественник, объехавший все мусульманские страны, относится тоже к XIV веку. Это знаменитый Ибн Баттута, путешествие которого до сих пор читается в арабской школе… тот самый Ибн Баттута, без ссылок на которого не обходится ни одна работа о Золотой Орде или Средней Азии…».

На важность сообщений Ибн Баттуты о сравнительно мало изученном периоде истории Средней Азии давно обратили внимание и другие востоковеды[2] Ибн Баттута восполняет своими интересными записками (полное название его книги — «Тухфат ан-нуззар фи гараиб ал-амсар ва аджаиб ал-асфар»), основанными на личных впечатлениях, многое из того, что не зафиксировали местные хронисты того времени. Именно это увеличивает интерес к его повествованию, которое дает нам яркую и реалистическую картину культурной, политической и социальной жизни Средней Азии первой половины XIV в. Многие рассказы Ибн Баттуты о городах и городской жизни Средней Азии в первой половине XIV в. не имеют параллелей в других источниках.

И. Ю. Крачковский называл Ибн Баттуту «последним универсальным географом-практиком, не книжным компилятором, а путешественником с громадным районом посещенных стран. По подсчетам, им было пройдено более 75 тысяч миль». В течение своих двадцативосьмилетних странствий он побывал в сотнях городов и селений Северной и Западной Африки, Аравийского полуострова, Индии и Испании, Турции и Ирана, Средней Азии и Восточной Европы и, наконец, Китая. «Путешествие» Ибн Баттуты настолько насыщено интересными рассказами о самых дальних странах, что его современники сочли их неправдоподобными и фантастическими. Даже такой выдающийся ученый, как Ибн Халдун,[3] который встречался с Ибн Баттутой, не принял всерьез рассказы и описания «Путешествия», говоря, что «люди обвиняли его во лжи». Скептически отнеслись к сообщениям Ибн Баттуты и в европейской науке. Это помещало в свое время достойным образом оценить и восстановить подлинный текст «Путешествия».

По мере развития востоковедения, равно как и географических исследований, ученые различных стран все больше убеждались в том, что описания Ибн Баттуты не плод фантазии средневекового мистификатора, а результат непосредственного наблюдения описываемых земель и народов.

Но интерес к «Путешествию» Ибн Баттуты как к источнику самых разнообразных сведений — географических, исторических и культурных — лишь одна сторона дела. Есть и другая сторона. «Тухфан ан-нуззар…» представляет собой также ценный литературный и психологический памятник эпохи, позволяющий с большей достоверностью, чем разнообразные описания «быта и нравов», осветить особенности мировоззрения человека того времени: круг его интересов, отношение к тем или иным обстоятельствам и фактам и их оценку. Каковы были определяющие черты того жанра, того направления литературной деятельности, к которому относится «Путешествие»? В этом плане записки Ибн Баттуты, изучавшиеся с точки зрения маршрутов путешественника, достоверности его данных, использовавшиеся историками, археологами и нумизматами, еще не подвергались исследованию.

Однако книга Ибн Баттуты заслуживает самого пристального внимания не только с точки зрения сообщаемых в ней фактов, но и сама по себе. Почти все многочисленные исследователи «Путешествия» единодушно говорят о том, что стиль его значительно отличается от стиля других сочинений, относящихся к жанру «рихла», книг типа «Книг путей и государств» (как сочинения Ибн Хордадбеха, Ибн ал-Факиха, ал-Истахри и др.), а также и от наиболее всеобъемлющего географического свода средневековья «Му'джам ал-булдан», принадлежащего замечательному ученому-энциклопедисту Йакуту. Например, описание путешествия Абу Хамида ал-Гарнати по характеру ближе «Книгам путей и государств», тогда как в «Тухфат ан-нуззар…» явственно чувствуется влияние широко распространенной во время Ибн Баттуты агиографической, или «житийной», литературы, сказавшееся в очень большом числе вставных рассказов о чудесах, совершенных тем или иным местным «святым» или суфийским шейхом.

Дело не только в том, что Ибн Баттута путешествовал как «мусульманский ученый» (что, несомненно, придавало ему вес и авторитет, особенно в глазах новообращенных мусульманских правителей), но и в общей психологической атмосфере эпохи, получившей непосредственное отражение в литературном творчестве: появление «житий святых», развитие суфийской поэзии на персидском и арабском языках, широкое распространение жанра сира, непосредственно связанного с народной традицией.

Ибн Баттута, как и Марко Поло, останавливается иногда на событиях, которые кажутся нам мелкими — например, он в деталях описывает оказанный ему прием, полученные подарки. Но не следует относить это за счет «преувеличенного самомнения»: эти моменты были для него важными, событийными — как для придворных важно было, на какое место усадит путешественника эмир или султан. Такими же событийными были и для Ибн Баттуты многочисленные повествования о чудесах, гробницах святых и угодников.

Время путешествия Ибн Баттуты в Среднюю Азию приходится на один из наиболее тяжелых и сложных периодов в истории ее народов—период монгольских завоеваний. Арабский путешественник посетил эти районы спустя столетие после вторжения монгольских завоевателей, Но тем не менее некогда цветущие города еще не залечили до конца своих ран, не заровняли разрушений, что ярко показано в «Путешествии». Вместе с тем к 30-м годам XIV в. народы Средней Азии все же до некоторой степени оправились после монгольского нашествия, и прежние торговые и культурные центры начали восстанавливаться вновь. Записки Ибн Баттуты принадлежат к числу впечатлений очевидцев о жизни в тех краях в это время; подобных свидетельств сохранилось не так много.

Средняя Азия была завоевана монгольскими племенами под предводительством Чингиз-хана в первой половине XIII в. Ранее Чингиз-хан захватил Северный Китай, монгольские отряды под предводительством его старшего сына Джучи покорили народы, жившие по берегам верхнего Енисея, а полководец Хубилаи завоевал северное Семиречье. В 1218–1219 гг. монгольские войска, возглавляемые Джебе, захватили владения каракитаев в Семиречье и Восточном Туркестане и подошли к границам государства хорезмшахов, включавшего Хорезм, Мавераннахр, часть территорий нынешнего Ирана и Афганистана.

В начале 1220 г. под натиском монгольских войск пал Отрар, затем — Бухара и Самарканд. Десятки тысяч жителей и защитников этих городов были истреблены, многие обращены в рабство. Цветущие, богатые города, полуразрушенные в ходе боев, опустели: в Бухаре, например, были истреблены все защитники городской цитадели, укрепления превращены в руины, а город предан огню; в Самарканде осталась в живых едва ли четвертая часть населения.

После взятия Самарканда хорезмшах Ала ад-Дин Мухаммад бежал из Средней Азии, укрылся на одном из островов в южной части Каспийского моря и больше не предпринимал попыток защиты своих владений от завоевателей.

В последующие годы монгольские войска захватили все остальные территории государства Хорезмшахов, неся всюду разрушения, уничтожая или угоняя в рабство население. «Они никого не жалели, — пишет очевидец завоеваний Чингиз-хана арабский историк Ибн ал-Асир, — убивали женщин, мужчин, детей… Ни одного города татары не щадили, уходя, разрушали».

Как отмечал академик Б. Г. Гафуров, «монгольское завоевание принесло народам Средней Азии неисчислимые бедствия. В результате грабежей и пожаров города Мавераннахра превратились в груды развалин, трудовое население их подверглось массовому истреблению. Пришло в запустение и сельское хозяйство».

В первой трети XIII столетия, при жизни Чингиз-хана, монголами были завоеваны громадные территории, включая большую часть Средней Азии. В 1227 г. Чингиз-хан разделил захваченные территории между своими сыновьями. Земли Средней Азии к востоку от Амударьи достались второму сыну, Чагатаю (или Джагатаю), а западная ее часть. Восточный Иран и Северная Индия отошли во владение четвертому сыну—Тулую; к северу от Аральского и Каспийского морей простирались владения внука Чингиз-хана Бату, отец которого Джучи к тому времени уже умер; титул великого хана и обширные земли в Центральной и Восточной Азии получил Угедей.

После смерти Чингиз-хана (1227) его преемники продолжали завоевания, расширяя свои владения. Хулагу, сын Тулуя, в 50—60-е годы XIII в. завоевал Иран, Месопотамию и Сирию. В 1258 г. им был взят Багдад, а халиф ал-Мустасим из династии Аббасидов захвачен в плен и убит.

В первой половине XIV в., когда Ибн Баттута посетил Среднюю Азию, ее территория была разделена между владениями трех монгольских государств. Северо-западная часть, включая Хорезм, входила в состав Золотой Орды (Улус Джучи) со столицей в Новом Сарае (Сарай-Берке); здесь правил Узбек-хан (1312–1340). Юго-запад был частью государства Хулагидов, а восточные районы относились к Чагатайскому улусу. Однако фактически у власти во многих областях стояли полусамостоятельные феодалы, происходившие частью из династий Джучи, Чагатая и Хулагу, частью—из местных знатных родов. Ибн Баттута упоминает нескольких монгольских правителей. В Мавераннахре, Семиречье и Восточном Туркестане это были представители чагатайской династии: Кебек с 1318 по 1326 г… Элджигидей и Дува-Темюр в 1326 г. и Ала ад-Дин Тармаширин с 1326 по 1334 г. В правление последнего и посетил Ибн Баттута Среднюю Азию. Главой государства Хулагидов был ильхан («повинующийся великому хану») Абу Сайд (1317–1335). (не знаю, с какого это — но с тюркских языков «ильхан» буквально перекладывается как "хан народа", "хан державы" — HF)

Первым монгольским государем, перенесшим свою ставку на территорию Средней Азии (в Мавераннахр), был Кебек, выстроивший себе дворец близ г. Несефа (ныне Карши). Решение Кебека имело весьма важное значение, поскольку явилось шагом к переходу монгольских правителей с кочевого на оседлый образ жизни. Однако оно еще отнюдь не означало отказа от кочевой жизни вообще: Кебек проводил значительную часть времени (преимущественно летом) вне дворца. Даже его преемник Тармаширин, невзирая на зимнюю стужу, по свидетельству Ибн Баттуты, принимал путешественника в шатре.

Правление Кебека ознаменовалось проведением важных денежных и административных реформ, способствовавших развитию хозяйства в Чагатайском государстве. Денежная система была приведена в соответствие с теми, которые существовали в государстве Хулагидов и Золотой Орде; был налажен выпуск новых монет — динаров и дирхемов (6 дирхемов равнялись одному серебряному динару весом более 8 г), которые чеканились в основном в Бухаре и Самарканде. При Тармаширине интенсивный чекан серебряной монеты осуществлялся в Отраре.

Характерной чертой внутриполитической жизни Чагатайского государства этого периода были почти не прекращавшиеся междоусобицы. Местные эмиры выходили из повиновения центральной власти, вели военные действия как между собой, так и с правителями государства. Так, в правление Кебека мятежный царевич Ясавур фактически контролировал южные области страны, совершая набеги на крупные города. Преемник Кебека Тармаширин был убит в ходе восстания местных феодалов.

В правление Тармаширина произошло важное событие в политической и идеологической жизни государства: ислам был объявлен официальной религией. Его предшественник, хотя и не принял ислам, охотно беседовал с мусульманскими богословами. Тармаширин, по отзывам современников, был уже ревностным мусульманином.

Большое значение имела административная реформа, в ходе которой территория страны была разделена на мелкие административные единицы — тумены, во главе которых стояли наместники — представители тюрко-монгольской знати. Главы крупных родов заняли теперь посты в государственном аппарате не только в пределах своих владений (уделов), но и во вновь созданных туменах. Род Барласов, например, расселился в долине Кашкадарьи, Джалаиры — в районе Ходжента и т. д. Однако непрекращавшиеся феодальные усобицы усложняли проведение реформ и к концу 50-х годов XIV в. привели к распаду Чагатайского государства на целый ряд самостоятельных княжеств.

Феодальное землевладение в Средней Азии при монгольских правителях характеризовалось четырьмя видами земельной собственности: государственной (земли дивана), феодальной в форме милк и инджу, вакуфной и крестьянской (милк). Широко практиковалась система феодальных земельных пожалований, при которой, например, воинский начальник «тысячи», получивший надел (наделы были наследственными), делил его между начальниками «десятков».

Трудовое население Средней Азии находилось в различных формах зависимости от феодальной знати и государства. Незначительная часть крестьян были собственниками земли (милк), огромная же масса являлась арендаторами.

Монголы интенсивно осуществляли политику закрепощения как крестьян, так и ремесленников. Весьма многочисленна была категория ремесленников, низведенных до положения рабов. Вместе с тем существовали и группы относительно самостоятельных ремесленников и торговцев, плативших налоги в государственную казну. Широкое распространение имело использование в хозяйстве рабов—обращенных в рабство местных жителей.

В целом положение широких слоев населения Средней Азии, как и других территорий, завоеванных монголами, резко ухудшилось вследствие громадных разрушений, упадка хозяйственной жизни, массового истребления и угона в рабство жителей, непомерных поборов и произвола монгольских властителей. Особо ощутимый удар нанесло разрушение ирригационных сооружений, от которых непосредственно зависел труд земледельцев.

С середины XIII и особенно в XIV в. городская жизнь Средней Азии постепенно начинает вновь оживать. Местные зодчие и ремесленники воздвигают новые архитектурные сооружения на месте разрушенных монголами, создают произведения прикладного искусства, продолжая домонгольскую художественную традицию. Архитектурные памятники, сохранившиеся от того времени, — в основном мавзолеи, наиболее ранние из которых мавзолей и ханака шейха Сайф ад-Дина Бахарзи, где побывал Ибн Баттута. Сохранилось несколько мавзолеев XIV в. в Самарканде (в комплексе Шах-н Зинда), Бухаре, Куня-Ургенче и других городах. В этот период был возведен и целый ряд дворцов (дворец Кебека в Карши и др.), медресе, мечетей и других сооружений, не дошедших до наших дней или сохранившихся лишь частично.

В XIII–XIV вв. на территориях, захваченных монголами, жили и трудились замечательные поэты, ученые и мыслители, внесшие бесценный вклад в мировую культуру. Среди них такие блистательные имена, как поэт-суфий Джалал ад-Дин Руми (1207–1273), поэт, мыслитель и путешественник Муслих ад-Дин Саади Ширази (ок. 1210–1292), выдающийся историк средневековья Фазлаллах Рашид ад-Дин (ок. 1247–1318), ученый-энциклопедист Насир ад-Дин Туси (1201–1277), астроном и географ Кутб ад-Дин Ширази (1236–1311) и многие другие.

Одним из социально-политических последствий политики монгольских завоевателей на захваченных территориях было возникновение движения сарбедаров, участники которого — крестьяне, ремесленники, мелкие торговцы и другие представители средних слоев города — выступали против господства монгольских правителей и поддерживавших их местных феодалов.

Среди сарбедаров значительную роль играли последователи шиитского направления ислама, хотя само движение, как отмечал В. В. Бартольд, не было вызвано религиозными мотивами. Шииты в государстве Хулагидов в период правления Абу Сайда (1317–1335) находились в «немилости» и составляли потенциальную оппозицию режиму: ильхан вновь вернул страну в лоно суннитского ислама, тогда как при его предшественнике Улджайту (1304–1317) шиизму фактически был предоставлен статус государственной религии.

Сарбедары создали в Хорасане самостоятельное государство, просуществовавшее с 1337 по 1381 г.; его посетил и подробно описал Ибн Баттута. Большой популярностью сарбедарство пользовалось и в Мавераннахре. В 1365 г. сарбедары возглавили восстание в Самарканде. В государстве сарбедаров чеканилась собственная монета, была создана армия, отменены некоторые налоги, взимавшиеся монголами.

Успеху движения сарбедаров в значительной мере способствовала крайняя нестабильность государства Хулагидов, наступившая после смерти Абу Сайда, не оставившего прямого потомства. «После… смерти государя державу уже нельзя было предохранить от распада», — пишет В.В. Бартольд.

Описание Ибн Баттутой государства сарбедаров уникально (как и многие другие разделы его «Путешествия»), поскольку об этом движении сохранилось крайне мало информации, исходящей от очевидцев.

Биографические сведения о самом Ибн Баттуте весьма бедны. Несмотря на широкую популярность знаменитого путешественника, в арабских исторических источниках о нем можно найти лишь две краткие заметки: одну в знаменитом «Введении» Ибн Халдуна, другую — в биографическом словаре Ибн Хаджара ал-Аскалани,[4] который в приводимой им биографической справке ссылается на данные своих современников: Ибн ал-Хатиба (ум. 1374) и Ибн Марзука (ум. 1448).

Пожалуй, наиболее полные сведения об Ибн Баттуте можно почерпнуть из его собственного труда, где изложены основные события его жизни и истории его путешествий.

Глава 1. ЖИЗНЬ И ПУТЕШЕСТВИЯ ИБН БАТТУТЫ

Полное имя Ибн Баттуты[5] — Шамс ад-Дин Абу Абдаллах Мухаммад ибн Абдаллах ибн Мухаммад ибн Ибрахим ибн Мухаммад ибн Ибрахим ибн Йусуф ал-Лавати ат-Танджи. Он происходил из берберского племени лавата (илаватен) и родился в г. Танжере в 703/1304 г. Год рождения Ибн Баттуты можно определить из его слов: «Я покинул город Танджу, мою родину, во второй четверг месяца Аллаха раджаба «одинокого» 725 г. (14 июня 1325 г.)… и было мне тогда двадцать два года» Эта дата подкрепляется сообщением редактора «Путешествия» Ибн Баттуты Ибн Джу-заййа ал-Калби (ум. 1356), который, ссылаясь на свою беседу с Ибн Баттутой в Гранаде, пишет: «Абу Абдаллах сообщил мне в Гранаде, что он родился в Тандже в понедельник 17 раджаба 703/24 февраля 1304 г.»

Семья Ибн Баттуты принадлежала к средним городским слоям. Отец его был мелким факихом (мусульманским законоведом), по-видимому, не располагавшим достаточными средствами, чтобы дать сыну хорошее образование. Ибн Баттута, не рассчитывая на поддержку отца, решает на свой страх и риск отправиться в Мекку, чтобы слушать там лекции известных мусульманских ученых. Отважный, но бедный молодой путешественник пускается в путь пешком и в одиночестве добирается до Тлемсена. Затем Ибн Баттута дошел до Милийны, присоединился там к группе тунисских купцов и вместе с ними направился через Алжир в г. Биджайа где ему пришлось столкнуться с произволом местных чиновников и наместника правителя страны. Здесь путешественник заболел, но тем не менее решил продолжать путь.

С этого времени начинаются странствия Ибн Баттуты. Маршруты и хронология его путешествия подробно разработаны И. Грбеком, а также другими авторами (Ф. Бадави, Г. В. Милославский, и мы не будем специально останавливаться на них. Но поскольку Ибн Баттута по праву считается одним из величайших путешественников домагелланова мира, мы опишем эти маршруты вкратце, чтобы дать представление о масштабе его путешествий.

Итак, несмотря на болезнь, Ибн Баттута двинулся дальше. С трудом добравшись до г. Константины, он своим изможденным видом и нищенской одеждой возбудил жалость правителя города Абу-л-Хасана, который подарил ему два динара и одежду.

Прожив некоторое время в Тунисе, довольно подробное описание архитектурных памятников которого он оставил нам впоследствии, Ибн Баттута вновь отправился в путь. Через Сусу он поехал в Сфакс, где присоединился к каравану паломников.

В начале месяца джумада I 725/6 апреля 1326 г. караван достиг Александрии в Египте. Пробыв там несколько месяцев, Ибн Баттута подробно описал свои встречи с учеными и шейхами, события, связанные со столкновением мусульман и христиан, крепостные стены, ворота, башни и другие достопримечательности города.

Из Александрии Ибн Баттута поехал в Дамиетту и затем по Нилу поднялся в Каир. Восхищенный пышностью и великолепием столицы Египта, диаметр которой, по его словам, «составлял месячный путь» и которая «бурлила, словно взволнованное море, потоками множества людей всякого рода: ученых и глупцов, бедных и богатых, мудрых и невежественных, скромных и пройдох, благородных и низких, дурных и добрых», Ибн Баттута на несколько месяцев задержался в Каире. Он подробно описал Каир, его мечети и медресе, пирамиды, реку Нил, изложил биографию правителя Египта мамлюка Насир ад-Дина и его приближенных, известных кадиев и военачальников. Хотя до нас дошло много исторической литературы о периоде правления в Египте династии мамлюков, рассказы нашего путешественника о Египте первой половины XIV в. заслуживают внимания своей объективностью и простотой, а также множеством характерных подробностей (например, он приводит данные о налогообложении в Египте, которое поразило его своими размерами).

Уже здесь, на первом этапе путешествия, определилась направленность интересов Ибн Баттуты, получившая во время дальнейших странствий еще более яркое выражение: в первую очередь его интересовали люди, а уже потом местные достопримечательности. На эту особенность, отличавшую его от многих путешественников, неоднократно обращали внимание исследователи. Так, польский востоковед А. Зайончковский считает, что девизом путешествий Ибн Баттуты следовало бы взять арабское изречение: «Сначала сосед, а потом дом, сначала товарищ (по путешествию), а потом дорога».

Ибн Баттута покинул Каир с караваном паломников, продолжая свое путешествие в Мекку и двигаясь вдоль Нила; он посетил ряд городов в Верхнем Египте, наконец достиг порта Айзаб на Красном море, где паломники собирались сесть на корабль, отправляющийся в Джидду, но это им не удалось, и караван вернулся в Каир.

В марте 1326 г. путешественник отправляется в Сирию. По дороге в Дамаск Ибн Баттута побывал во многих городах Сирии и Ливана. Он посетил Алеппо, Хомс, Хаму, Маарру, Бейрут, Иерусалим, Антиохию, Латакию, Триполи и наконец добрался до Дамаска. Во время пребывания в Дамаске Ибн Баттута прослушал лекции ряда известных законоведов и получил право преподавать важнейший из сборников хадисов (хадис — предание о словах или поступках пророка Мухаммада) — «Ас-Сахих» ал-Бухари.

В августе 1326 г. Ибн Баттута с караваном паломников вновь направился в Мекку, куда прибыл через год после того, как покинул родину. Совершив все необходимые обряды паломничества и получив почетный титул хаджжи, Ибн Баттута решил остаться там на некоторое время. Пребывание в Мекке предопределило дальнейший маршрут его путешествии. Познакомясь с паломниками из разных стран, Ибн Баттута слушал описания различных неизвестных ему стран. Особенно поразили его воображение рассказы о «сказочной Индии». Ибн Баттута стал мечтать о дальних путешествиях, желая, как он рассказывал позже, «посмотреть мир, радуя сердце, увидеть разные диковины, услышать о чудесах, получить обширные познания, познакомиться с интересными людьми, испытать судьбу». Новый план путешественника начинает осуществляться на обратном пути из Мекки. Оттуда он направился в Ирак (в специальном паланкине в качестве личного гостя эмира каравана). Путь багдадского каравана Проходил через Неджд, а оттуда по главному тракту транзитной дороги в Ирак. В Неджефе караван разделился на две части. Совершив соответствующий обряд паломничества к гробнице «повелителя правоверных», четвертого халифа Али в Неджефе, основная часть каравана двинулась в Багдад. Ибн Баттута не присоединился к этой группе, а отправился через Васит в Басру. По дороге он посетил ряд городов Ирака.

Пребывание Ибн Баттуты в Ираке было плодотворным — он оставил нам прекрасное описание Неджефа, Васита, Басры, нравов и обычаев, духовной и культурной жизни населения этих городов.

Пребывание Ибн Баттуты в Ираке знаменательно и встречами со многими людьми, которые окончательно укрепили в нем решение посетить Индию. В Басре путешественник нанял лодку, на которой поплыл до Убуллы, а оттуда перебрался в г. Абадан. Далее Ибн Баттута собирался отправиться в существовавший в то время на Персидском заливе порт Хормуз, а оттуда — морем в Индию. Однако, как явствует из его рассказов, в которых мелькают жалобы на усталость, отсутствие средств и необеспеченность, он вынужден был на этот раз переменить свой маршрут. В это время он «принял за правило, если это возможно, не проходить по одной и той же дороге два раза».

В Абадане Ибн Баттута сел на судно, направлявшееся в Маджул (Махшахр), и через четыре дня благополучно добрался до этого порта. Он провел там один день, нанял верблюда и после трехдневного пути по пустыне добрался до Рамиза (Рамхормуза). Затем Ибн Баттута направился в Шуштер (Шустер) через Лурскую степь. Из Шустера он перебрался в г. Изадж, который был в то время столицей лурских атабеков. Покинув Изадж, Ибн Баттута продолжил путь и доехал до небольшого города Макбарат ас-салатин, а через десять дней прибыл в Исфахан. В Исфахане он провел несколько дней и оставил нам интересное описание города, рассказав о постоянных столкновениях между шиитами и суннитами и о той значительной роли, которую играли в общественной жизни города ремесленники. Из Исфахана путешественник двинулся в Шираз. Благодаря покровительству известного богослова и ученого шейха Маджд ад-Дина Ибн Баттуте открылся доступ ко всем выдающимся ученым, политическим и религиозным деятелям Шираза. Здесь Ибн Баттута получил свидетельство о том, что он является судьей двух толков — малакитского и шафиитского, это сослужило ему добрую службу во время последующих странствий. Ознакомившись с Ширазом, Ибн Баттута оставил ценные сведения об общественной и культурной жизни этой части Ирана, биографии многих политических деятелей, рассказал о распространении шиизма и попытках объявить его официальной религией в этих местах и т. д.

Несмотря на горячее желание посетить Индию, Ибн Баттуте и на этот раз не удалось сделать этого. Покинув Шираз, он через Казерун, Зайдан, Хувайзу вернулся в Ирак, в г. Куфу. Совершив из Куфы паломничество в шиитские святые города Хиллу, Кербелу, Казимаин, путешественник отправился в Багдад. Основательно ознакомившись с Багдадом, который «представлял собой по сравнению с его славным прошлым груду развалин», описав уцелевшие мечети и медресе, гробницы халифов, знаменитых ученых, Ибн Баттута, получивший доступ ко двору, рассказывает также о султане Абу Сайде. Через некоторое время Ибн Баттута вместе с лагерем султана покинул Багдад и направился в Тебриз. Здесь ему была вручена султанская грамота, в которой тот повелевал оказывать помощь путешественнику. С этим охранным письмом Ибн Баттута возвращается в Багдад, посетив по пути Мосул, Дияр-Бекир, Синджар, Самарру, Дара, Мардин и многие другие города и населенные пункты, описав, в частности, нефтяные промыслы. Получив у эмира Багдада Хадж Масруфа верблюда и «дорожные припасы, воду и пищу на четверых», путешественник с ежегодным караваном паломников вновь отправился в Мекку, где он провел весь 1329 год и сезон паломничества 1330 г. В Мекке он был свидетелем волнений, которые произошли осенью 1330 г.

В начале ноября Ибн Баттута покинул «мать городов» и двинулся в Йемен. Он прибыл в порт Джидду на Красном море, где сел на корабль, направлявшийся в Айзаб. Однако на третий день плавания ветер изменился и отнес судно к бухте Рас Даваир. Ибн Баттута отправился дальше по суше с бедуинами. Прибыв через два дня в Савакин, путешественники вновь сели на корабль и поплыли по Красному морю, теперь уже в обратном направлении. Через шесть дней корабль достиг крупного портового йеменского города Хали. Пробыв в Хали несколько дней у правителя города, путешественник снова сел на корабль и благополучно добрался до г. Забид, расположенного в сорока фарсахах от Саны. По дороге в Сану он посетил тогдашнюю столицу Йемена Таизз, который был «одним из крупнейших и красивейших городов Йемена». Правитель Йемена, султан Hyp ад-Дин Али ал-Муджахид принял путешественника и подарил ему коня. Воспользовавшись случаем, Ибн Баттута побывал и в Сане, откуда переправился в Аден, а оттуда снова через Красное море в африканский портовый город Зайла. Пробыв там четыре дня, путешественники поплыли на юг по Индийскому океану, вдоль Африканского материка в г. Килву.

Это путешествие Ибн Баттута описывает довольно кратко, но тем не менее сообщает ряд интересных сведений о виденных им землях: миновав сомалийский берег, корабль бросил якорь в Могадишо. «У жителей его множество верблюдов, которых они ежедневно режут сотнями. У них также много баранов, и они богатые торговцы. В Могадишо делают прекраснейшие ткани, которые вывозят в Египет и другие страны». Ибн Баттута называет Могадишо важнейшим городом всего побережья и сообщает интересную деталь о его правителе: «По происхождению он бербер и разговаривает на языке макдиш». Современными исследователями установлено, что действительно у жителей Могадишо в средневековье был распространен собственный язык, которым они пользовались параллельно с арабским. Интересна и другая деталь. Если арабский географ Йакут, живший в конце XII — начале XIII в. сообщает, что у жителей Могадишо «нет правителя, а делами их ведают старейшины», а об арабах, населяющих город, пишет: «У них нет султана, и каждая группа повинуется своему старейшине», то Ибн Баттута утверждает, что городом управляет султан. «Мы прибыли на большой остров Манбас, — рассказывает далее Ибн Баттута о Момбасе, — лежащий в двух днях плавания от страны санахилей… Остров не имеет своих территорий на материке. Растут там бананы и лимоны. Жители собирают также плоды растения, очень похожего на оливу… Они не занимаются земледелием… большая часть их пщдас состоит из бананов и рыбы… Зерно им привозят из страны Савахиль». Под страной Савахиль подразумевается часть побережья современной Кении. Известно, что в средневековье там существовали крупные города-государства, населенные смешанным арабо-негроидным (банту) населением, которое позже составило ядро народа суахили. «Там (в Момбасе) мы провели ночь. Затем вышли в море и поплыли к большому городу Кулуа, расположенному на побережье, где живут в основном зинджи с необычайно черной кожей… Кулуа один из прекраснейших и наиболее благоустроенных городов. Построен он целиком из дерева». Судя по сообщениям Ибн Баттуты, жители Килвы (Кулуа) исповедовали ислам и даже вели священную войну со своими соседями — «неверными».

«В Кулуа мы сели на корабль, который направлялся к городу Зафар… Он находится на окраине Йемена Индийского океана. Оттуда вывозят лошадей в Индию. При попутном ветре это плавание длится целый месяц. Я сам плавал дважды в Зафар из индийского города Каликут, и это заняло 28 дней».

Из Зафара Ибн Баттута направился дальше морем на север. Посетив по пути порт Хасик, вулканические острова Луман, Птичий остров (Джазират ат-Таир) и еле избегнув кораблекрушения, он прибыл в портовый город Сур (Тир). Из Сура по суше с большим трудом лишениями, пешком добрался до г. Калхат, а оттуда после шестидневного пути через пустыниОмана путешественник через Персидский залив достиг Хормуза, где был принят его правителем.

«Книга путешествий» является одним из наиболее полных источников по истории Хормуза в XIV в. Во времена Ибн Баттуты Хормуз играл роль крупнейшего порта Персидского залива. Город был известен еще в эллинистическую эпоху, но значение транзитного морского порта приобрел после завоевания его арабами.

На островах Персидского залива Ибн Баттута наблюдал за работой ловцов жемчуга, побывал в Бахрейне, а также в Кутайфе, ал-Хасе и Йемаме. В Йемаме он присоединился к каравану некоего эмира Тумайла и вместе с ним в третий раз отправился в паломничество в Мекку. Октябрь и начало ноября 1332 г. он провел в Мекке и по окончании сезона паломничества выехал в Джидду. чтобы оттуда через Йемен по Индийскому океану переправиться в Индию. «Однако, — говорит с грустью путешественник, — я не нашел себе спутника, а средств для путешествия у меня не было».

Наконец путешественник решил на небольшом суденышке переправиться на африканский берег Красного моря, в порт Айзаб. Однако ветер и на этот раз занес его в Рас Даваир, откуда он с большим трудом добрался до Айзаба, а затем в третий раз по берегам Нила поднялся в Каир.

Прибытием в Каир заканчивается первый этап путешествия Ибн Баттуты, связанный со странами Ближнего Востока, Восточной и Северной Африки. Характер путешествий этого этапа можно определить вполне однозначно как мусульманское паломничество, посещение мест, широко известных в это время в арабском мире и ставших, пожалуй, традиционными.

Дальнейшие странствия — это совершенно новый этап, на котором Ибн Баттута предстает перед нами уже не как паломник, а как пытливый и наблюдательный путешественник, одержимый жаждой повидать все новые и новые страны. Круг его интересов становится шире, основное внимание путешественника теперь обращено прежде всего к людям. Если предшествующие путешествия ограничивались сравнительно небольшим географическим районом, то теперь он проходит огромные расстояния по суше и по морю. Часто за ним следует караван с женами, наложницами, рабами и рабынями, нагруженный тюками с товарами. В каждый новый горец он прибывает как богатый купец, ведет там торговые сделки, а иногда и задерживается на некоторое время, поступив на службу к местному правителю.

Целью нового путешествия была Золотая Орда, достичь которой можно было, пройдя Сирию и Малую Азию и переправившись через Черное море.

Пробыв на этот раз в Каире всего несколько дней, он через Билбайс направился в Сирию. Снова посетив Хеброн, Иерусалим, Рамлу, Триполи, Джабели, он добрался до Латакии, «В Латакии мы сели на большой корабль, — рассказывает дальше Ибн Баттута, — принадлежавший генуэзцам. Имя его владельца было Мартоломин (Бартоломис). Мы направились в страну тюрков, известную нам как Земля румийцев (билад ар-Рум)…" Таким образом Ибн Баттута добрался до Анатолии, где побывал во всех крупных городах, посетил правителей и эмиров, кади и ученых, к нему всюду относились с большим интересом и уважением.

Ибн Баттута рассказывает о гостеприимстве членов цеха или ордена братства ахи, в подворьях которого он часто останавливался. Он оставил подробное описание структуры и организации ордена.[6]

В Малой Азии Ибн Баттута побывал в городах Алейе, Анталье, Бурдуре, Сабарте, Кайсарии (Кайсери), Сивасе, Амасье, Эрзуруме, затем продолжил свой путь по западным границам турецких владений и в конце 1331 г. достиг Синопа — портового города на Черном море. Оттуда в начале 1332 г. путешественник прибыл на корабле в окрестности Керчи. «Место, куда мы прибыли, — рассказывает Ибн Баттута, — называется Дашт-Кипчак. Дашг по-тюркски обозначает степь. Эта степь от края до края покрыта зеленью и благодатна, но там нет деревьев. На всем пространстве степи не найти ни гор, ни холмов, ни строений, ни дров… В этой степи путешествуют на телегах, и протяженность ее равна шестимесячному пути: три месяца пути во владениях султана Мухаммада Узбека и три месяца в других владениях».

Из Керчи путешественник отправился в порт Кафу (Феодосию), а оттуда в Солдайу (Судак) и г. Солхат (Старый Крым), затем по западному побережью Азовского моря он добрался до г. Азак (Азов) и оттуда перебрался в г. Маджар. Здесь, узнав о том, что султан Узбек-хан находится на летовке в местности Биштаг (Пятигорье), он направился туда, а затем вместе со ставкой султана в г. Хаджи-Тархан (Астрахань). В городе Астрахани, который служил осенней резиденцией султана Узбека, путешественник провел некоторое время и, узнав о том, что одна из жен султана — византийская принцесса Байалун отправляется на родину, в Константинополь, решил примкнуть к ее свите. 18 сентября 1332 г. Ибн Баттута в свите царицы Байалун прибыл в Константинополь, который произвел на него большое впечатление. Ибн Баттута провел в Константинополе 36 дней и 24 октября 1332 г. покинул его с большими почестями и щедрыми дарами императора. Не останавливаясь более, через Южную Россию он поехал в Астрахань и, не застав там Узбек-хана, отправился в столицу Золотой Орды — Сарай-Берке.

Из Сарая Ибн Баттута предпринял кратковременную поездку в Булгар. «Я захотел совершить поездку туда, — пишет он, — дабы самому убедиться в услышанном, увидеть короткую ночь в одно время года и короткий день — в другое». Там он составил маршрут путешествия на Печору (в «страну мрака»), но из-за большой опасности отказался от него и возвратился в Сарай. Путешественник пробыл в столице Золотой Орды — Сарай-Берке всего несколько недель и в середине января 1333 г. направился оттуда в Хорезм, северную провинцию Средней Азии. По его словам, он провел в пути «сорок дней» и наконец прибыл в Ургенч, столицу Хорезма, поразивший его богатством природы и оживленной торговлей.

Описание средневекового Хорезма встречается во многих арабских географических произведениях. Например, Ибн Хордадбех (IX в.) в своей книге «Китаб ал-Масалик ва-л-Мамалик» («Книга путей и государств») посвятил Хорезму скупые строки: «Налево (по левому берегу) — Мерв и Хорезм». В книге Ибн Хордадбеха имеются такие краткие данные о налоге (харадже), который в то время взимался с Хорезма вместе с округом Курдак: «С Хорезма и Курдака 498000 хорезмийских дирхемов». Автор «Китаб ал-Масалик ва-л-Мамалик» упоминает о титуле правителя Хорезма, о том, что через территорию Хорезма протекает р. Джайхун, перечисляет округа Хорасана, называя Хорезм, а также вскользь упоминает Хорезм, говоря о пограничных областях, т. е. Ибн Хордадбех говорит о том, что было важно для практических целей.

Несколько более подробно описан Хорезм в сочинении автора Х в. Ибн ал-Факиха «Китаб ал-булдан» («Книга стран»). Сведения этого автора более разнообразны: то он приводит стихи, где говорится омехе, выделанном в Хорезме, то упоминаето священном огне «магов» — огнепоклонников, в древности обитавщих в Хорезме, то о зарослях деревьев и кустарников, тянущихся от Каспийского моря (город Берда) до Хорезма. Ибн ал-Факих приводит также рассказ о посещении одного из халифов неким «мудрым человеком», который характеризовал жителей разных стран. О хорезмийцах мудрец сказал, что «эти люди самые непокорные и более всех людей склонны погубить себя…». Ибн ал-Факих называет Хорезм в числе трех наиболее холодных стран.

Ал-Мукаддасн (X в.), дающий весьма подробные сведения о Хорезме, сообщает, что это «область по обеим сторонам реки Джайхун», и продолжает: «Это великолепная обширная область с многочисленными городами, сплошь возделанная… там не кончаются жилые дома и сады, много давилен винограда, посевов и деревьев, плодов и различных благ для торговых людей. Жители сообразительны, отличаются ученостью, знают фикх, талантливы и образованны». Затем ал-Мукаддаси говорит: «Аллах дал им в удел дешевизну и плодородие, отличил умением правильно читать (Коран) и острым разумом. Они гостеприимны и любят поесть, наделены храбростью и силой в бою». О столице Хорезма — г. Джурджаниййа ал-Мукаддаси сообщает, что он стоял на самом берегу реки. Географ рассказывает также о дворце, построенном ал-Мамуном в Джурджаниййе, и о его замечательных воротах.

Автор широко известного географического словаря «Муджам ал-булдан» («Словарь стран») Йакут ал-Хамави (XII–XIII вв.) приводит легендарные сообщения о Хорезме, взятые им у Ибн ал-Калби, затем, ссылаясь на Птолемея, указывает местоположение Хорезма, говоря, что Хорезм находится «в шестом климате», называет созвездия, соответствующие ему. Однако далее уже со ссылкой на «Зидж» Абу Авна утверждает, что Хорезм находится в конце «пятого климата», и приводит при этом несколько иные координаты.

Упомянув о том, что Хорезм, в сущности, название не города, а области, Пакут называет столицу области ал-Джурджаниййа и говорит о ее истории, этимологии слова хорезм:

«Рассказывают, что Хорезм назван подобным именем потому, что один из древних царей разгневался на четырехсот жителей его царства, и особенно на своих придворных, и приказал сослать их в место, далекое от всяких поселений, чтобы между ними и населенными местами пролегло сто фарсахов. Нашли только один уголок, обладающий этими качествами, — место возле города Кята, а это один из городов Хорезма. Их привезли в то место, оставили там и удалились. Через некоторое время царь вспомнил о них и приказал своим людям узнать, что с ними стало. Посланные явились в тот край и увидели, что изгнанники построили себе хижины, занимаются ловлей рыбы и питаются ею, а кругом много топлива. Люди царя спросили: „Как у вас идут дела?" Те ответили: "У нас есть мясо, — и показали на рыбу, — и это топливо, и мы жарим рыбу и этим питаемся". Люди царя вернулись к нему и рассказали об этом. И это место было названо Хаваризм (Хорезм), потому что на хорезмийском языке „мясо" — хавар (хар), а „топливо" — ризм; и для легкости стали произносить „Хаваризм" (а не Хаварризм), так как повторение звука «ра» тяжело».

Далее Йакут описывает Хорезм и его столицу, город и обычаи его жителей, их внешность. Уделяя особое внимание происхождению хорезмийцев, он приводит мнения многих ученых — Абдаллаха ал-Факира, ал-Мукаддаси, ал-Бируни.

О столице Хорезма — Ургенче Йакут пишет: "Хорезм — это не название города, а название всей области. Что же касается главного города, то сейчас его называют Джурджаниййа, как я упомянул в своем месте. А здешние жители называют его Куркандж" (55, II, 480). Куркандж — отражение в арабской графике названия Гургенч. Рассказав об истории основания города, Йакут продолжает описание: «В этой области они построили дома и дворцы, их количество умножилось, они распространились в этих краях. Они построили селения и города, с ними стали считаться жители близлежащих городов Хорасана, которые приходили к ним и селились у них. Жители Хорезма умножились и прославились, и Хорезм стал прекрасной, процветающей областью, Я приезжал туда в 616 году (1219-20 г.) и нигде не видел области, более заселенной и процветающей. Она сплошь возделана, селения ее расположены одно за другим, там много отдельно стоящих домов и замков в степи. Редко когда ты увидишь в рустаках (сельских районах. — Н. И.) этой области незастроенное и невозделанное место. При этом там множество деревьев, большей частью тутовых, так как они (жители. — Н. И.) нуждаются в них для своих построек и чтобы кормить шелковичных червей. И нет никакой разницы между тем, кто проходит по всем их рустакам, и тем, кто идет по рынкам… Большая часть поселений Хорезма — города с рынками, богатыми товарами и лавками, и редко найдешь селение, в котором не было бы рынка».

Так рисует Йакут положение Хорезма накануне монгольского завоевания, подчеркивая процветание области, где, по его словам, «трудно было найти невозделанную землю».

Посвящая отдельную статью специально столице Хорезма — городу Ургенчу, Йакут пишет: «Это название столицы области. Хорезм — огромный город на берегу Джайхуна. Жители Хорезма называют его на своем языке Куркандж (Гургенч), но это название арабизировалось и произносится нами как Джурджаниййа… я видел этот город в 616 году (1219-20 г.), перед тем как татары захватили его и разрушили. Не думаю, чтобы видал я город больше, богаче и благоустроеннее. Но со всем этим было покончено, когда татары разрушили его; как я узнал, в городе (после того) оставались только самые большие здания, а монголы перебили всех жителей».

Все сведения Йакута подкрепляются современными археологическими данными, указывающими на высокий уровень производства и культуры Хорезма, в то время, когда Йакут посетил его (двадцатые годы XIII в.) (см., например.

О Хорезме рассказывает и Ибн Арабшах (1389–1450) в сочинении «Аджаиб ал-макдур фи наваиб Таймур» («Чудеса предопределения в превратностях жизни Тимура»): «Их (хорезмийцев) столица — город Джурджан… место собрания красноречивых, там снимают свои седла (т. е. останавливаются) ученые и находят пристанище остроумцы и поэты, туда приходят образованные и великие. Это горный родник мутазилитов… Его блага обильны, а добро не имеет пределов…».

Ал-Умари (1301–1349), современник Ибн Баттуты, писал о Хорезме в книге «Китаб масалик ал-абсар ва мамалик ал-амсар». Он подробно перечисляет все виды зерновых культур и товаров, производимых в этой области, рассказывает об особенностях денежного обращения, о ценах в Мавераннахре, в Хорезме и в его столице Ургенче, подробно описывает характер жителей: «В этой области имеются из зерновых пшеница, ячмень, рис и другие злаки… различные фрукты… лучшие сорта бухарские и самаркандские, хотя хорезмский еще лучше и вкуснее…». Далее ал-Умари превозносит гостеприимство хорезмийцев, говорит об обилии странноприимных дворов, медресе, где принимали и кормили их; «Если к жителям этой страны явится путник, они спорят из-за него и соревнуются в гостеприимстве, тратя деньги, как другие люди соревнуются в накоплении денег». Сухостью и деловитостью отличается его рассказ о рынках Ургенча, являющий контраст живому, непринужденному рассказу Ибн Баттуты: «Цены в этой области (Хорезме) крайне дешевые, кроме Ургенча, столицы Хорезма, которую иногда называют Хорезмом. Там цены на зерно держатся или высокие, или средние, но дешевизна там неизвестна. Что до мяса, то оно очень дешево…».

После трех недель пребывания в Хорезме Ибн Баттута направился на юг, в Бухару, куда прибыл через 18 дней. Средневековая Бухара была одним из известнейших городов мусульманского мира. Арабские географы много места уделяли ее описанию. Так, Ибн Хордадбех приводит легендарный рассказ о постройке Бухары (и Самарканда) Александром Македонским после его возвращения из Китая, где он возвел заградительную стену против мифических племен Йаджудж и Маджудж: «Дойдя до земли Согда, он построил там Самарканд и город, известный как ад-Дабусийа, а также ал-Искандарию Дальнюю, потом он отправился в землю Бухары и построил город Бухару».

Те же данные повторены и у Ибн ал-Факиха, который уделяет также немало внимания упоминанию знаменитых людей, которые были родом из Бухары (например, Бармакиды).

Ал-Мукаддаси отводит довольно много места Бухаре — ее округе, ее касабе, сравниваяеес Фустатом в Египте по богатству, обилию рынков и с Дамаском по совершенству и густоте построек. Ал-Мукаддаси пишет: «Город в высшей степени благоустроен. У него семь окованных железом ворот (Баб Hyp, Баб Фуфра, Баб ал-Халид, Баб ал-Кухандиз, Баб бани Суд, Баб бани Асад, Баб ал-Мадина), а за ними — кухандиз (крепость. — Н. И.), которым завладел султан. Там их казна и тюрьма… Соборная мечеть находится в городе, она имеет несколько дворов, все они чистые… Рынки города обладают ценными товарами, а в рабаде десять больших дорог… и нет в этой части света города более благоустроенного и оживленного… Там человек найдет лучшую еду, прекрасные бани, широкие улицы, свежую воду и красивые постройки…».

Даже краткие выдержки из описания ал-Мукаддаси позволяют составить впечатление об оживленном и многолюдном городе, который автор сравнивает с такими крупными городскими центрами, как Фустат и Дамаск.

Если обратиться к описанию Йакута, сделанному им непосредственно перед монгольским нашествием, то мы увидим, что он, говоря о Бухаре, как и в других местах своего труда, стремится дать наиболее полное впечатление об этом городе, используя различные источники. Йакут пишет: «Несомненно, что это город очень древний, где много садов и хороших фруктов. В мое время бухарские фрукты вывозились в Мерв, до которого 18 переходов, в Хорезм, до которого более 15 дней (пути)… Сказал автор книги „Китаб ас-сувар": Что касается красоты земель Мавераннахра, то я не видел и не слышал, чтобы среди стран ислама был город, имеющий лучший внешний вид, чем Бухара, потому что, если ты поднимешься на ее крепость, ты со всех сторон увидишь только зелень, сливающуюся с голубизной неба… и нет в Мавераннахре и Хорасане страны, жители которой лучше умели бы возделывать свои земли, чем жители Бухары… Говорит автор книги (т. е. книги „Китаб ас-сувар", которую цитирует Йакут): Что касается Бухары… то это город на ровной земле и его постройки имеют каркас из дерева. А все жилища — замки, сады, лавки, мощеные дороги и непрерывно тянущиеся поселения — окружает стена длиной 12 фарсахов, объединяющая эти замки, постройки, селения и центр города. И там ты не увидишь ни пустого места, ни развалин, А помимо этой стены… у прилегающих к ней дворцов, жилых домов, лавок и садов, которые принадлежат городу и где жители проживают зимой и летом, есть другая стена, окружающая их… И нет во всем Мавераннахре города более многолюдного, чем Бухара…».

Столь же подробным и аргументированным, с обильными ссылками на письменные источники, выглядит описание Бухары, сделанное ал-Умари. Особенно поражен был ал-Умари тем, что, как он пишет, в одном только селении Пайканд имеется 1000 рабатов.

Ибн Баттуте Бухара не понравилась. Он с возмущением пишет: «Этот город когда-то был столицей городов, которые находятся за рекой Джайхун, и проклятый татарский Тингиз (Чингиз)… разрушил его, так что сейчас его мечети, медресе и базары в развалинах, за исключением немногих. А жители унижены, их свидетельство не принимается в Хорезме и других странах из-за того, что они известны своим фанатизмом, лживыти притязаниями и отрицанием истины. В настоящее время среди людей там нет никого, кто был бы сведущ в науке, и никого, кто проявлял бы внимание к ней».

Эти слова марокканского путешественника резко контрастируют с рассказом ал-Умари, восхваляющего жителей Бухары за их «знание фикха, веру и верность, добронравие и приветливость, расточение добра и свершение благих дел». Ал-Умари пишет так, будто губительного нашествия, периодических разрушений Бухары, разрухи не было вовсе — он основывается на известных ему источниках, рисующих Бухару, как «процветающий город», в то время как Ибн Баттута полагается главным образом на собственные глаза. Возможно, правда, что его раздраженный тон вызван недостаточно почтительным приемом.

Кому же верить? Если Марко Поло, автор, совершенно не зависящий от арабской географической традиции, пишет, что Бухара — «город большой, величавый… Во всей Персии Бухара самый лучший город», то самый надежный источник — бухарские документы XIV в. рисуют картину разрухи, царящей в Бухаре в это время, подтверждая слова Ибн Баттуты:

«В числе угодий ее бухарской деревни (Форакан. — Н. И.) вновь посаженные сады и много земель, которые не сосчитать ввиду их многочисленности и утраты межевых отметок. Все они пригодны для обработки и посева, а в числе усадеб ее — один высокий холм, ныне находящийся в запустении, а на нем пустые площадки бывших здании и домов… Первая ее (деревни Форакан) граница, восточная, идет вдоль солонцового вала, (что) служит рубежом между пустошью Ушмнюна и Фораканом, до той пустоши… (Затем восточная граница идет) вдоль того же малого канала на протяжении двух пора[7] земли до этой пустоши Форакана…». Упоминание пустоши, вновь проведенных (после разрушения) каналов, восстановленных садов встречается на каждом шагу в бухарских документах XIV в., представляя противоположность рассказам о сплошных садах и посевах, тянувшихся от Бухары до Самарканда, где нельзя было встретить незастроенного и невозделанного места. Далее документы сообщают: «Еще (обратил он в вакф) целиком деревню Ушмиюн из бухарских деревень района, орошаемого каналом Навхас… А ее усадьбы стоят на одном высоком холме, который теперь находится в запустении. В старину на нем были разные постройки, в том числе мечети, здания, амбары и дома кадиваров, а теперь все превратилось в пустыри» и т. д.

Ознакомившись с Бухарой, Ибн Баттута направился в г. Нахшаб, где находилась резиденция султана Тармаширина. Он посетил также Самарканд, который еще хранил остатки своего прежнего величия, уцелевшие от эпохи до разрушения города монголами.

Описания домонгольского Самарканда сохранились во многих произведениях средневековой географической и исторической литературы. Так, в одном из наиболее ранних арабских описаний города, содержащемся в произведении Ибн ал-Факиха «Китаб ал-булдан», говорится: «Самарканд построил Искандар (Александр Македонский), окружность его стен двенадцать фарсахов. У него двенадцать ворот, и от ворот до ворот расстояние в один фарсах. На вершине стены бойницы и башни для войны. Все двенадцать ворот — деревянные, двустворчатые. В дальнем конце еще двое ворот, а между ними жилище стражи ворот. А когда ты пройдешь посевы, то остановишься в рабаде, где имеются постройки. Рабад и орошенные земли тянутся на шесть тысяч джарибов, и стена окружает рустики, сады и бахчи, и эти двенадцать ворот в этой стене. Затем ты попадаешь в город, который тянется на пять тысяч джарибов. Там четверо ворот… затем ты входишь во внутренний город, площадь которого две тысячи пятьсот джарибов. В этом городе соборная мечеть, кухандиз и резиденция правителя. В городе есть проточная вода. А внутри большой стены есть реки и каналы. У кухандиза железные ворота в начале и в конце…».

Далее Ибн ал-Факих помещает полулегендарные сведения, которые повторяют вслед за ним другие авторы, о том, что Самарканд был застроен (очевидно, уже после Александра) царем тубба (йеменским доисламским царем). Ссылаясь на знаменитого филолога ал-Асмаи (ум. 830), Ибн ал-Факих пишет далее: «На воротах Самарканда написано по-химъяритски: „Между этим городом и городом Сана тысяча фарсахов, и между ним, Багдадом и Ифрикией тысяча фарсахов…"». Раннее название города возводится к имени одного из «тубба», якобы разрушившему город, Шамиру (или Шамру) ибн Африксу. Ибн ал-Факнх много раз упоминает о Самарканде при определении мархид (переходов), называет расстояние от Самарканда до других городов и областей (46, 337, 330, 104 и др.), говорит о том, что округу Самарканда, его сады можно сравнить лишь со знаменитой дамасской Гутой,[8] славящейся своими садами: «Сказал Иахйа ибн Аксам: нет на земле мест приятнее, чем три места — крепость Самарканда, дамасская Гута и река в Убулле, Ирак». Автор «Китаб ал-булдан» сообщает, что на воротах Самарканда имелась таинственная надпись (здесь он не указывает, на каком языке), подобная надписям на воротах Гумдана в Йемене, на колонне, стоящей на берегу Нила и так далее. Мы видим у Ибн ал-Факиха характерное для средневековья переплетение реальных, достоверных сведений с легендарными. Из сообщений Ибн ал-Факиха интересно упоминание о самаркандской бумаге как о всемирно известном продукте экспорта. Действительно, Самарканд снабжал бумагой писцов и литераторов всего Халифата.

Весьма подробно рассказывает о Самарканде также и ал-Истахри, называя четверо ворот: «Китайские ворота с восточной стороны, ворота Наубахар с западной стороны, Бухарские ворота с северной стороны, Кешские — с южной стороны».

Он говорит далее о том, что «вода в Самарканд течет по свинцовой трубе, а вокруг города глубокий ров, земля из которого использована при постройке городской стены», что этот водопровод проходит посреди рынка в месте, называемом Рас ат-Так (т. е. «вершина арки»), которое является самым оживленным местом в городе. Повсюду, описывая Самарканд, ал-Истахри указывает на обилие в городе садов и зелени, на большое число рынков, центр которых находился в Рас ат-Так. Ал-Истахри пишет:

«Центр рынков Самарканда—Рас ат-Так, к которому примыкают улицы, рынки, лавки, вдвое больше, чем все эти дворцы и сады. И нет ни улицы, ни дома, в которых не было бы сада. Если же ты поднимешься на верх крепости, то не видишь города (т. е. здании. — Н. И.), так как все закрыто садами и деревьями, Большая часть рынков находится в рабаде. там же идет главная торговля, и только немногие торгуют во внутреннем городе. Этот город—гавань Мавераннахра, центр, где собираются купцы. Большая часть товаров Мавераннахра попадает в Самарканд, а оттуда уже расходится по другим областям. Резиденция эмира Мавераннахра была в дни Исмаила ибн Ахмада в Самарканде, и он перевел ее в Бухару». Ал-Истахри также повторяет сообщение о какоп-то таинственной надписи на химъяритском языке, имеющейся на Кешских воротах. Он восхваляет плодородие самаркандской почвы, а жителей хвалит за красоту и храбрость. Он упоминает также, что Самарканд был крупным рабовладельческим центром Мавераннахра и что обучение рабов и работорговля приносили местным купцам большой доход.

Не менее восторженные отзывы о Самарканде имеются у других географов. Ибн Хордадбех, например, приводит персидские стихи, воспевающие Самарканд. дает краткое описание города и приводит расстояние от него до других городов Мавераннахра, говорит о его истории и титуле его правителя, повторяет рассказ об основании Самарканда Александром Македонским. Упоминание о Самарканде, как и о других городах Средней Азии, содержится у Ибн Хаукала в его книге «Китаб ал-ард».

Сходные сведения сообщает Ибн Руста, который относит, согласно установившейся у средневековых географов традиции, города Мавераннахра к «четвертому климату». Подробное и довольно интересное описание Самарканда имеется в «Китаб ал-булдан» ал-Йакуби. Йакуби пишет: «От Кеша до великого города Согда четыре перехода. Он самый населенный и благоустроенный из них. Там самые сильные богатыри и стойкие воины..». Далее Йакуби приводит некоторые данные по истории Самарканда: «Его завоевал Кутайба ибн Муслим ал-Бахили (начало VIII в.) в дни халифа ал-Валида ибн Абд ал-Малика (705–715), он заключил мир с его дехканами и царями, Город был окружен большой стеной, но она разрушилась, и ее построил (вновь) ар-Рашид (786–809), повелитель правоверных. Там есть большая река, которая идет из страны тюрков, как Евфрат, ее называют «Насиф» («Пасиф») (издателем не идентифицировано название реки, поэтому не уточнены диакритические знаки. — Н. И.). Эта река течет по земле Самарканда, а затем в страны Согда, потом в Усрушану…». Йакуби говорит о том, что в долине этой реки (Зарафшан) находят золото к что там имеются также, как и в других местах в Мавераннахре и Хорасане, поселения арабов из племен мудар, раби и «других йеменских племен».

Краткие упоминания о Бухаре и Самарканде содержатся в «Худуд ал-алам», где о Самарканде говорится, что это «большой, процветающий и очень приятный город, где собираются купцы со всего мира. Он имеет город (т. е. центральную часть города, шахристан — Н. Я.), крепость и предместья». Дальше говорится об имеющемся в Самарканде манихейском монастыре и о том, что Самарканд — центр производства знаменитой во всем мире бумаги.

Ал-Умари в основном использует сведения, приводимые автором «Ашкал ал-ард», рисуя Самарканд процветающим городом: «Что касается Самарканда, то это высокий город, имеющий крепость. Посмотрев на город, (человек) видит зелень деревьев, блеск дворцов, сливающиеся реки и светлые строения. И куда бы ни упал там взор, он вкусит усладу, и какой бы сад ты ни увидел — придешь в восхищение». Автор «Ашкал ал-ард» говорит: «Там кипарисы стрижены так, что походят на различных зверей — слонов, верблюдов, коров и разных диких зверей, бросающихся друг на друга…». Или: «Сказал Муслим ибн Кутайба: „Когда я подъезжал к Самарканду, стали искать, с чем сравнивать его, и не нашли подходящего сравнения". А я сказал: „Он подобен небу цветом, а его дворцы подобны звездам, сверкающим на небесах, а ручейки его подобны Млечному Пути!" — И всем понравилось подобное сравнение».

Далее ал-Умари рассказывает о четырех воротах Самарканда, о многочисленных рынках, банях, постоялых дворах и жилых домах. «В некоторых местах там, — продолжает ал-Умари, — (воздвигнут) холм посреди рынка, сделанный из камней, по которому протекает вода из места, которое называют ас-Саффарин («Медники»)». Далее ал-Умари повторяет рассказ о «свинцовом канале» и рве вокруг Самарканда, о йеменском царе и о химъяритской надписи на воротах города.

Очень интересны слова ал-Умари о том, что Самарканд «остался усладой очей, несмотря на все постигшие его бедствия и нахлынувшие на него реки горести, несмотря на то, что поразило его ветви (бедствие), от которого седеют волосы, в дни Чингиз-хана и его потомков…».

Сквозь пышную рифмованную прозу, часто встречающуюся у ал-Умари в соответствии с требованиями стиля его времени, можно увидеть искреннее сожаление о разрушениях, постигших Самарканд, который он предпочитает дамасской Гуте, говоря, что она лишь «клочок согдийского Самарканда».

Выехав из Самарканда, Ибн Баттута направился в Термез, а потом переправился через р. Джайхун в Хорасан. Он описал город Балх, лежавший в то время в развалинах, необитаемый: «Кто видел Балх, невольно думал, что когда-то он был процветающим, с величавыми строениями, которые частично уцелели. Город этот был некогда огромным, занимал большую площадь. Следы его мечетей и медресе еще сохранились, так же как надписи на зданиях, украшенных лазуритом».

Далее Ибн Баттута посетил Герат. Он называет его большим, населенным городом Хорасана. Несколько страниц Ибн Баттута посвятил султану Герата Муизз ад-Дину ал-Курту: «Это великий султан Хусайн, сын султана Гийас ад-Дина ал-Гури; он сверхъестественно храбр, чувствуя за собой поддержку свыше, он испытывает свое счастье. Дважды он удостаивался поддержки и помощи Аллаха, чему следует подивиться. Первый раз это было при его столкновении с султаном Халилем, восставшим против него. Последний в конце концов попал к нему в плен. Второй раз это было во время битвы против Масуда, султана рафидитов, которой (руководил) лично сам Хусайн и которая закончилась поражением Масуда, его бегством и потерей царства. Султан Хусайн вступил на престол по смерти своего брата Хафиза, наследовавшего своему отцу Гийас ад-Дину».

В главе о Герате Ибн Баттута рассказывает также о происхождении власти сарбадаров, сумевших создать в Хорасане (в Сабзаваре и Нишапуре) независимое государство, существование которого длилось почти полвека. Ибн Баттута оставил нам довольно детальное описание, где с точки зрения человека более благожелательного, чем благочестивого, живо рисует реальную картину быта в государстве сарбадаров. Сведения Ибн Баттуты о движении сарбадаров представляют большой интерес для историков, так как нигде более не повторяются.

Все лето 1333 г. Ибн Баттута провел в странствиях по Северо-Восточному Ирану и Афганистану, побывал в древних городах Нишапуре, Мешхеде, Джаме, Бистаме и Кабуле, перевалил через хребет Гиндукуш и через Газни и пустыню, где «веет смертельный ветер самум», с караваном купцов направился в Индию. 12 сентября 1333 г. путешественник пересек р. Инд и достиг наконец Индии — страны, попасть в которую давно мечтал.

В Индии Ибн Баттута провел около восьми лет, находясь при дворе султана Мухаммада Туглака (1325–1351), который покровительствовал ученым, поэтам и писателям из других мусульманских стран. Здесь Ибн Баттута вскоре стал одним из приближенных султана и его матери Махдума Джехан. Султан дал Ибн Баттуте во владение несколько деревень и назначил судьей маликитского толка в своей столице. Он стал также попечителем доходов с обширных земель, пожертвованных султаном и его придворными гробнице шейха Кутб ад-Дина. Ибн Баттута ревностно исполнял свои обязанности, рассматривал тяжбы эмиров и правителей, часто встречался с султаном, сопровождал его в поездках по стране. Он построил себе в центре Дели дом и напротив него — мечеть, совершал путешествия в сопровождении многочисленных невольников и невольниц, музыкантов, певиц, танцоров и танцовщиц.

В 1342 г. Ибн Баттута попал в опалу. Путешественник вызвал гнев султана тем, что навестил популярного среди населения шейха — отшельника Шихаб ал-Дина ибн Джама, жившего в вырытой им самим пещере. Этот шейх был заподозрен в измене и казнен Мухаммадом Туглаком. Ибн Баттута в этой связи был отстранен от должности судьи. Опасаясь за свою жизнь, раздаввсе свое имущество, рабов и невольниц, он стал отшельником. Через пять месяцев султан снова приблизил Ибн Баттуту и пригласил его опять занять должность судьи маликитов г. Дели, однако тот отказался. Тогда Мухаммад Туглак предложил ему отправиться в качестве личного посла султана в Китай и передать императору послание относительно условий постройки буддийского храма в Индии. С этой просьбой из Китая уже приезжало несколько посольств. Ибн Баттута согласился и собрался в дорогу. Посольству, однако, не повезло. По дороге на него напала группа вооруженных индусов, которые разграбили караван. Сам Ибн Баттута очутился в плену. С трудом спасшись, он добрался до г. Кул и известил султана о случившемся. Получив письмо и подарки от султана, Ибн Баттута вновь отправляется в путь. Продвигаясь в юго-западном направлении, Ибн Баттута через несколько месяцев добрался до небольшого портового города, где посольство погрузилось на корабль и вдоль побережья Аравийского моря поплыло на юг. Посетив по дороге Синдапур (Гоа), Ибн Баттута и его спутники доехали до крупнейшего порта Юго-Западной Индии — Каликут. Пополнив запасы и основательно подготовившись к путешествию, караван посольства разместился на нескольких кораблях, чтобы отплыть в Китай. Но путешественникам снова не повезло. Во время шторма погибла лодка, на которой находились подарки султана и все остальные члены посольства. Капитан судна бежал. В поисках своего корабля Ибн Баттута исколесил все юго-западные порты Индии.

Путешествуя по портовым городам Западной Индии в поисках судна с имуществом и челядью, Ибн Баттута в начале 1343 г. узнал, что султан Джамал ад-Дин с пятьюдесятью кораблями отправился на завоевание о-ва Синдапур (Гоа), и решил сопровождать султана. Однако ему не пришлось долго задержаться на Синдапуре, так как местное население, оправившись от неожиданного вторжения Джамал ад-Дина, перешло в наступление и окружило остров. Покинув султана, Ибн Баттута вернулся на попутном судне в г. Каликут. Окончательно убедившись, что его люди и имущество пропали, разорившийся путешественник решил отправиться на Мальдивские острова.

Большинство населения Мальдивских островов (Джазаир зибат ал-махл) исповедовало ислам. Ибн Баттуте там благодаря близости его к султану Мухаммаду Туглаку был оказан теплый прием. Вскоре он был назначен судьей. Ибн Баттута решил породниться с влиятельными сановниками и взял себе в жены мачеху правительницы островов Хадиджу, падчерицу вазира Абдаллаха, дочь другого вазира и вдову покойного султана Шихаб ад-Дина.

С дипломатической миссией Ибн Баттута направился в Маабар, но по дороге решил посетить о-в Цейлон. Он прибыл туда в конце 1344 г. Осмотрев Цейлон, Ибн Баттута поехал в княжество Маабар, расположенное на южной оконечности Индостана. Гийас ад-Дин, правитель Маабара, принял путешественника с почестями и обещал оказать ему военную помощь для захвата Мальдивских островов.

Однако вскоре во время эпидемии холеры султан умер, и Ибн Баттута вернулся на Мальдивы. За время отсутствия Ибн Баттуты умер Джамал ад-Дин, его близкий друг. Ибн Баттута покинул Мальдивские острова и отплыл в Бенгалию, куда и прибыл через сорок три дня. Посетив различные районы Бенгалии и познакомившись с ее достопримечательностями, он во второй половине 1345 г смог начать свое путешествие в Китай. По дороге Ибн Баттута посетил Суматру, Яву и через страну «Тавалиси» (до сих пор точно не идентифицирована) и дальше морем добрался до Китая.

Пребывание Ибн Баттуты в Индокитае и Китае до сих пор является предметом споров между исследователями его путешествия. Дискуссия по этому поводу суммирована И. Ю. Крачковским, доказавшим подлинность сообщений марокканского путешественника о Восточной и Юго-Восточной Азии. Вывод И. Ю. Крачковского совершенно справедлив: анализ рассказа Ибн Баттуты показывает беспочвенность сомнений Г. Юла, Феррана и других исследователей и их утверждений о том, что «Ибн Баттута не был в Индокитае».

Конечно, во время пребывания в Китае Ибн Баттута мог не совсем правильно понять или неверно интерпретировать многое из увиденного, нередко наивно истолковывал рассказы своих информаторов и переводчиков. Верному пониманию увиденного прежде всего мешал языковой барьер. Так, прибыв в порт Цю-Тун (Цюань-чжоу), который в мусульманских странах называли созвучным словом Зайтун, что означает по-арабски «олива», Ибн Баттута решил, что, вероятно, город назван так потому, что в нем много оливковых деревьев. Но, убедившись, что это не так, он счел нужным отметить это следующим образом: «Когда мы сошли с корабля, первый город, в который прибыли, был город Зайтун. В действительности там нет олив, ибо ни в Индии, ни в Сине (Китае) оливковые деревья не растут. Зайтун («олива») — это просто название, которое дали этому городу».

Примерно таким же способом он объясняет название многих других городов и местностей. Так, о названии г. Ханса (Хан-цюфуй) он пишет: «Название города (Ханса) произносится так же, как имя известной арабской поэтессы, и не знаю, перешло ли это имя из арабского языка, или же оно существовало в китайском языке в таком виде».

Сведения путешественника, полученные без помощи переводчиков или информаторов и являющиеся продуктом его непосредственных наблюдений за жизнью, бытом и обычаями страны, не вызывают сомнений и отличаются живостью, правдивостью изложения. Поражает проницательность путешественника и умение подмечать главное среди увиденного. Ибн Баттута часто сообщает о явлениях, которые отличали ту или иную страну от его родины — Марокко. Он описывает высокое мастерство китайских художников, употребление бумажных денег, производство каменного угля, законы, оберегающие интересы иностранных купцов, посвящает немало рассказов флоре и фауне Китая.

Очень интересны свидетельства Ибн Баттуты о ремесленниках:

«На этой площади в помещениях с куполами ремесленники шьют редкостные одежды и делают оружие. Эмир Куртай сообщил мне, что там тысяча шестьсот мастеров, у каждого из которых три или четыре подмастерья, и все они рабы самого хана (императора). У них на ногах цепи, и живут они за пределами дворцов. Им разрешается ходить на рынки города, но запрещено выходить за городские стены. Каждый день они группами в сто человек предстают перед эмиром, и если не хватает кого-либо из них, то старшина, ответственный за группу, должен ответить за это. У них обычай: если кто-нибудь из них прослужит десять лет, то с него снимают оковы и ему предоставляется возможность выбора; если он захочет, может остаться на службе без цепей, если нет, то может уйти, куда захочет, в одну из стран хана (императора), но не за пределы государства. Когда же они достигают 50-летнего возраста, то освобождаются от работы и содержатся за счет казны…».

Далее путешественник рассказывает «о великом эмире Куртае»: «Куртай — главный эмир Сина… Мы гостили у него три дня, и затем он отправил своего сына с нами на канал… Его сопровождали музыканты и певцы, которые пели китайские, арабские и персидские песни. Сын эмира очень любил персидские песни. Певцы исполнили одну персидскую песню и по приказу сына эмира несколько раз повторили ее так, что я запомнил ее (слова). У песни удивительный ритм».

Из приведенного отрывка ясно, что человек, не побывавший в Китае, при всем желании не смог бы придумать такие детали и поведать о них так подробно. Особенно следует отметить, что он обратил внимание на персидскую песню, которую повторяли несколько раз певцы. Ибн Баттута не знал автора слов песни, не знали его и европейские исследователи. Однако известный иранский ученый Мухаммад Казвини (ум. 1949) обнаружил, что приведенные строки являются частью газели Саади Ширази (ум. 1291) из его сборника «Таййибат» и правильный текст ее звучит следующим образом:

С тех пор как я отдал сердце тебе,

Я упал в море дум,

Когда я стою, совершая намаз,

Мне кажется, будто в михрабе — ты.

Ибн Баттута прибыл в Пекин в весьма неблагоприятное время. Хотя мусульманские чиновники и шейхи, проживающие в Пекине, оказали Ибн Баттуте радушный прием, однако он не мог выполнить миссию, ради которой приехал в Китай, так как во время приезда путешественника в Пекин в стране происходили междоусобные войны и монгольский хан Тогок Тимур покинул столицу. Когда беспорядки в Пекине усилились, шейх Бурхан ад-Дин Сагарчи, знакомый путешественника по Индии, дослужившийся в Китае до сана садри джехан («глава мусульман»), посоветовал ему вернуться на родину.

Осенью 1346 г. путешественник покинул Пекин, по Великому Каналу спустился в порт Зайтун и направился далее обратно в Индию по тому же пути, по которому приплыл в Китай. Через сорок дней, в начале 1347 г., он прибыл в индийский порт Каулем на восточном берегу Аравийского моря, а в конце января перебрался в Каликут я намеревался оттуда отправиться в столицу ко двору Муха мм ада Туглака, но вскоре переменил намерение. Сев на корабль, Ибн Баттута через 28 дней, в апреле 1347 г., прибыл в Зафар. Из Зафара путешественник отправился в Хормуз. Нигде не останавливаясь. он снова пересек Персию, посетив города Маймай, Шираз, Йезд, Исфахан, Шустар и Хувайз. Из Хувайза он направился в Басру и Неджеф, оттуда в Багдад и, наконец, «ровно через двадцать лет снова оказался в Дамаске». Здесь Ибн Баттута пробыл примерно до апреля 1348 г., затем покинул город и через Хаму и Хомс доехал до Алеппо, где был в июне 1348 г. Узнав о том, что в г. Газе, куда он держал путь, свирепствует холера и «ежедневно умирают тысячи людей», Ибн Батута вернулся в Хомс. Но холера догнала его и там. Не останавливаясь, путешественник отправился в Дамаск, где эпидемия ежедневно уносила «две тысячи четыреста человек». Спасаясь от эпидемии, Ибн Баттута через Иерусалим перебрался в Египет и оттуда совершил свое четвертое паломничество в Мекку, куда прибыл в середине ноября 1349 г. Совершив хаджж, он с дамасским караваном вернулся в Палестину, а оттуда в начале 1349 г. вернулся в Каир. Решив возвратиться на родину, Ибн Баттута в апреле 1349 г. отплыл в Тунис. Но в море напали корсары, отняли их корабль, и путешественник на небольшом суденышке добрался до Сфакса, а оттуда по суше поехал в Тунис, где был принят султаном страны Абу-л-Хасаном ибн Аби Саидом ибн Абд ал-Хакком. Затем Ибн Баттута побывал на острове Сардиния, а в ноябре 1349 г. уже прибыл в Фее ко двору правившего там султана из династии Маринидов Абу Инана (1348–1358), где был принят с большим почетом.

Скитания Ибн Баттуты, однако, на этом не кончились: навестив могилу своей матери в Танжере, он через Гибралтар проехал в Южную Испанию, остававшуюся еще под властью арабов, выполняя поручение султана, о содержании которого в «Путешествии» не сказано. Он посетил города Ронду, Малагу и Гранаду и вернулся также через Гибралтар. Но уже 18 февраля 1352 г. он отправился по поручению Абу Инана в гораздо более сложное и длительное путешествие по Африке. Через Сиджилмасу он проехал до Тимбукту в недавно исламизированное государство Мали. На обратном пути, осмотрев медные рудники Тагадда, 12 сентября 1353 г. с караваном работорговцев он двинулся в очень трудное путешествие через оазис Агадес и с большими лишениями холодной зимой перевалил хребет Атласа и вернулся в Фес.[9]

Рассказы путешественника произвели на султана Абу Инана и его приближенных большое впечатление, и он велел придворному историку и писателю Ибн Джузаййу ал-Калби, хорошо владевшему «высоким слогом», записать рассказы и воспоминания Ибн Баттуты и обработать их в виде отдельной книги. Мы не знаем, когда Ибн Баттута и Ибн Джузайй приступили к работе. Точно известно лишь, что запись и обработка рассказов путешественника были закончены в феврале 1356 г…

О последних годах жизни Ибн Баттуты мы располагаем весьма скудными сведениями. До сих пор точно неизвестна даже дата его смерти.

Как явствует из слов Ибн Джузаййа в заключении книги, после возвращения из путешествия в Западную Африку Ибн Баттута был зачислен в штат придворных ученых. В Фесе он, по-видимому, собирался жить при дворе. Однако вскоре после окончания работы над книгой Ибн Баттута лишился своего покровителя (Абу Инан умер в 1358 г.) и, судя по сообщению автора «Дурар ал-Камина», провел свои последние годы в должности судьи в провинциальных городах Марокко. Как правило, в большинстве исследований европейских ученых датой смерти Ибн Баттуты считается 1377 г. Однако нам не удалось выяснить, из какого источника установлена эта дата. Насколько нам известно, единственным источником, в котором содержится упоминание о последних годах жизни путешественника, является тот же биографический словарь Ибн Хаджара ал-Аскалани. Ссылаясь на Ибн Марзука, Ибн Хаджар отмечает, что Ибн Баттута был жив еще до 770/1368-69 г.

По некоторым сведениям, Ибн Баттута похоронен около Танжера, где показывают «могилу святого сиди Ахмеда ат-Таньи», которая, возможно, и является его могилой.

Путешествия Ибн Баттуты были подвигом, но вместе с тем тяжелым, изнурительным трудом, требующим не только огромной физической и моральной выносливости, но и гибкости, умения приноровиться к обстоятельствам. Весь жизненный путь этого человека неразрывно связан со странствиями, изложить его биографию вне путешествий представляется почти невозможным. Какова же была цель этих странствии, ставших делом всей его жизни? Сам Баттута избегает рассуждений о собственной личности, своих побудительных мотивах, эти сведения приходится по крохам извлекать из ткани его повествований.

На первый взгляд может показаться, что он ставит перед собой практические цели — совершить паломничество в священные города и благодаря этому завоевать авторитет у современников, или прослушать лекции по законоведению и получить право преподавать один из сборников хадисов, как это было в Дамаске в 1305 г., или удостоиться подарков от правителей или влиятельных люден той или иной страны, которыми его не раз награждали, и т. д.

Не оставались без внимания и рассказы о сказочных богатствах Индии, привлекавших и Афанасия Никитина, и средневековых европейцев, и Ибн Баттуту, впервые услышавшего в Мекке о сказочной щедрости индийских государей.

Однако не это было основным. Очевидно, Ибн Баттута, как и многочисленные путешественники Востока и Европы на заре эпохи Возрождения, принадлежал к когорте первооткрывателей-землепроходцев. Этих людей влекли в путь не столько сами по себе экономические и политические причины, сколько обусловленная ими жажда познания. Мир становился все шире, и немалая заслуга в этом принадлежала именно путешественникам.

Расширялась знакомая арабам «обитаемая часть суши», а вместе с нею увеличивалась и тяга к новым городам и странам, желание познакомиться с неизвестными еще народами, как писал сам Ибн Баттута, желание «посмотреть мир, радуя сердце, увидеть разные диковинки, услышать о чудесах, получить обширные познания, познакомиться с интересными людьми, испытать судьбу». Именно этим желанием — увидеть, узнать как можно больше — объясняется и решение Ибн Баттуты, которому он старался в дальнейшем следовать: «не проходить по одной и той же дороге два раза». От этого решения путешественника не могли отвратить ни многочисленные трудности, ни отсутствие средств, ни всевозможные лишения, на которые он часто жалуется.

Не сразу Ибн Баттуте удалось попасть в Индию, которая была его заветной мечтой. Он собирался отплыть туда еще в 1332 г., после паломничества, но с сожалением вспоминал потом: «Я не нашел себе спутника, а средств для путешествия у меня не было».

Во время своих путешествий Ибн Баттута широко пользовался гостеприимством ордена ахи, останавливался в завиях (суфийских обителях), где проезжающим предоставляли бесплатный стол и кров. Нередко правители городов посылали ему подарки и еду, считая это «богоугодным делом» — ведь марокканский путешественник не скрывал своего знакомства с видными религиозными деятелями своего времени, имел ряд «свидетельств», в частности о том, что он является судьей двух толков — маликитского и шафиитского. (В дальнейшем это помогло ему занять место судьи маликитского толка в Дели при султане Мухаммаде Туглаке.) Однако трудно согласиться с суждением Р. Хеннига о том, что путешественник был «фанатическим приверженцем мусульманской религии» и «преднамеренно избегал христианских стран», — пожалуй, оно продиктовано традиционным отношением к исламу в Европе. Ибн Баттуте, не имевшему других средств к существованию, кроме приобретенных им «профессий» шариатского судьи и мухаддиса, трудно было бы найти себе применение и поддержку в какой-либо христианской стране. Он не был ни профессиональным купцом, ни медиком, ни официальным представителем какого-либо государства. Видимо, у него даже не было средств для того, чтобы остановиться на купеческом подворье. Религия служила ему как бы пропуском, но действовал этот пропуск лишь в пределах мусульманского мира.

Трудно согласиться также с тем, что «в некоторых случаях объективности сведений Ибн Баттуты заметно мешает его религиозный фанатизм и несомненное пристрастие ко всему, что связано с исламом». Объективность в нашем понимании не соответствует средневековой «объективности». Что же касается «фанатизма», то, несомненно, путешественник был правоверным мусульманином, но у него не встречается никаких выпадов против христиан или представителей других верований (тем более что христианство относилось к покровительствуемым религиям) — он просто не замечает их. Что касается эпитета «проклятый», прилагаемого им к Чингиз-хану, то он вызван исключительно жестокостью этого правителя, разрушениями, причиненными им другим странам. К другим монгольским правителям, даже немусульманам, Ибн Баттута относится весьма доброжелательно.

Столь же неисторичны, по нашему мнению, и слова Р. Хеннига о том, что «он (т. е. Ибн Баттута) проявляет большую склонность, чем Марко Поло, к передаче различных неправдоподобных слухов и рассказов о чудесных происшествиях, не имеющих никакого значения». Во-первых, и в книге Марко Поло достаточно «неправдоподобных слухов»,[10] возможно даже больше, чем у Ибн Баттуты. А во-вторых, то, что «не имеет никакого значения» для нас, имело первостепенную важность как для Марко Поло, так и для Ибн Баттуты. «Чудо» какого-нибудь «святого» представлялось им гораздо более важным, чем то, какие монеты, например, чеканились в тот период в той или иной области и т. п.

История создания книги изложена в предисловии «редактора» «Путешествия» Ибн Джузаййа ал-Калби, записавшего его со слов Ибн Баттуты. Краткое содержание этого предисловия приведено и проанализировано И. Ю. Крачковским в его работе «Арабская географическая литература».

В Заключении книги содержатся два примечания, которые по своему характеру могут быть объединены с тем, что Ибн Джузайй излагает в предисловии. В первом примечании он пишет: «Здесь кончается „Путешествие", названное, Тухфат ан-нуззар фи гараиб ал-амсар ва аджаиб ал-асфар" ("Подарок созерцающим о диковинках городов и чудесах путешествий"). Завершение записи произошло третьего дня месяца зу-л-хиджжа 756 года (9 декабря 1355 г.)».

Второе примечание находится после цитированного текста в конце книги, где помещены хвалы Абу Инану и славословие по адресу путешественника: «Составление этой книги завершилось в месяце сафаре 757 года (в феврале 1356 г.)».

Как явствует из текста предисловия и примечаний Ибн Джузаййа, «Книга путешествий» Ибн Баттуты в соответствии с требованиями того времени была названа пышно и замысловато, с использованием рифмы: «Тухфат ан-нуззар фи гараиб ал-амсар ва аджаиб ал-асфар». Ни в предисловии, ни в самом тексте и заключении книги относительно этого названия ничего не говорится. Ибн Баттута, не владевший «ученым» стилем своего времени, вряд ли мог дать своей книге подобное название. Скорее всего цитированное примечание с названием книги сделано Ибн Джузайем после окончания обработки. Однако оно не привилось к сочинению, которое вошло в литературу и живет до сих пор под названием «Путешествие Ибн Баттуты».

Образование Ибн Баттуты, возможно, вообще носило не книжный характер. Все, что он знал, было почерпнуто главным образом из общения с учеными традиционалистами, с которыми он встречался в разных городах. Он интересовался в основном правоведением. Когда предоставлялась возможность, Ибн Баттута получал у крупных ученых-юристов соответствующие свидетельства и дипломы, позволявшие ему преподавать право или получить должность судьи. Но он был чужд как традиционных схоластических, так и точных наук. Во всяком случае, отсутствие в его рассказах каких бы то ни было цитат из собственных поэтических произведений или ссылок на произведения других литераторов и ученых ясно говорит о том, что он не был искушен в книжной литературе. Именно неискушенность в стилистике, литературном языке и заставила его обратиться к помощи редактора — Ибн Джузаййа. Это обстоятельство, естественно, наложило своеобразный отпечаток на характер книги Ибн Баттуты. Редактор труда Ибн Джузайй в противоположность Ибн Баттуте в совершенстве владел литературным стилем. Он был придворным литератором, адибом, знакомым со всеми особенностями «канцелярского» красноречия.

Ибн Джузайй родился и вырос в Гранаде. Получив традиционное образование, поступил на службу в канцелярию правителя из династии Насридов Абу-л-Хад-жа-Йусуфа (1333–1354). Наряду со своей канцелярской службой Ибн Джузайй занимался и историко-литературной деятельностью: до нас дошли две его работы, посвященные «деяниям» и генеалогии пророка Мухаммада. Рассорившись со своим повелителем в Гранаде, Ибн Джузайй перебрался ко двору Абу Инана, где также исполнял обязанности секретаря и писца в канцелярии. Абу Инан, неоднократно слушавший рассказы Ибн Баттуты, по-видимому, понял, что путешественник, будучи мастером устного рассказа, не владеет искусством изысканного стиля, и поэтому возложил литературное оформление книги на опытного, с его точки зрения, Ибн Джузаййа. Ибн Джузайй умер в конце 1356 г., чуть позже окончания книги Ибн Баттуты.

Запись была закончена в декабре 1355 г., а ее обработка, произведенная Ибн Джузаййем, — в феврале 1356 г. Разумеется, за два-три месяца редактор не мог при всем желании сильно переработать «Путешествие». Он, судя по всему, ограничился составлением предисловия и небольшой концовки, включил в текст несколько стихотворений, добавил в описание Сирии и Аравии небольшие отрывки из сочинения Ибн Джубайра (1145–1217) и собрал разрозненные, часто не связанные друг с другом рассказы в логически последовательное повествование, — словом, провел чисто редакторскую работу. Таким образом, «Путешествие» представляет собой литературную запись рассказов и воспоминаний Ибн Баттуты о его скитаниях по странам Азии и Африки.

Путешественник, не питавший особой склонности к книжной учености и накопивший свои знания в многочисленных странствиях, в живом общении с современными ему учеными, настолько натренировал свою память и отточил мастерство профессионального рассказчика, так часто выступал со своими повествованиями перед слушателями, что до конца жизни помнил почти всех людей, которых встречал, помнил характерные черты и особенности чужеземных стран и городов, где ему удалось побывать. Его рассказы, насыщенные фактическим материалом, изобилующим многочисленными деталями, естественно, не могли не вызвать подозрение в недостоверности многих из них. Как уже говорилось, современник Ибн Баттуты Ибн Халдун, посетивший в 1350 г. г. Фес и встретившийся с путешественником, усомнился в правдивости его рассказов. Это недоверие к «удивительным историям», рассказанным при дворе Маринидов в Фесе, сыграло в конечном итоге положительную роль. Опасаясь новых обвинений со стороны «почтенных людей», Ибн Баттута при изложении своих воспоминаний решил быть в высшей степени точным и внимательным. Там, где он излагал результаты собственных наблюдений, он специально отмечал: «Это я видел воочию», в других случаях оговаривал: «Это я слышал от такого-то». Вот, к примеру, что он пишет там, где речь идет об индийском султане Мухаммаде Туглаке: «Все, что я упомянул о делах султанов Индии, было мне сообщено и услышано мной главным образом от шейха Камал ад-Дина ибн ал-Бур-хана ал-Газнави — верховного судьи, что же касается сообщений об этом царе, то все это я наблюдал во время пребывания в его стране».

При изложении событий Ибн Баттута придерживался точнейшего метода документации в тех рассказах и сообщениях, за достоверность которых он ручался, а в остальных случаях слагал с себя ответственность, ограничиваясь ссылками на источники. Эта особенность сообщений Ибн Баттуты придает его книге большую ценность.

Как неоднократно отмечал В. В. Бартольд, «пользование арабской географической литературой несколько затрудняется ее книжным характером и связанной с этим хронологической неопределенностью. Например, если мы знаем, что один автор писал в Х в., другой — в XI в., то из этого не следует, чтобы рассказы второго относились к более позднему времени, чем рассказы первого; почти все авторы пишут по книгам, не называя своих источников и не определяя их времени, и часто бывает, что в сочинениях XI в. использован более ранний источник, чем в сочинениях Х в.».

В этой связи следует подчеркнуть, что «Путешествие» Ибн Баттуты стоит особняком в истории арабской географической литературы и является высшим достижением так называемого жанра рихла (или ийан) — географического описания стран, увиденных «собственными глазами». Первый блестящий образец географической литературы жанра рихла — «Путешествие Ибн Фадлана на Волгу». Однако это «Путешествие» по своему масштабу не выдерживает никакого сравнения с «Путешествием» Ибн Баттуты. Другим памятником того же жанра является книга Ибн Джубайра, частично использованная редактором Ибн Баттуты. Но сочинение Ибн Джубайра также нельзя ставить в один ряд с «Путешествием» Ибн Баттуты, так как Ибн Джубайр скорее видел свою задачу в создании произведения эпистолярного, а не географического жанра. По масштабу описанных земель, стран и народов, объему самых разнообразных сведений (по географии, этнографии, культуре, экономике, топонимике, истории, религии, градостроительству и т. д.), по простоте изложения, достоверности и документированности «Путешествие» Ибн Баттуты, пожалуй, не имеет себе равного в истории не только мусульманской, но и мировой описательной географической литературы до XV в. Именно это имел в виду знаменитый автор монументального труда о географических открытиях Рихард Хенниг, когда писал: «Живший в XIV в. марокканец Ибн Баттута, несомненно, должен быть признан величайшим из всех путешественников, которых знали древний мир и средневековье. Даже достижения Марко Поло бледнеют (если не по их значению для истории культуры и литературы, то по широте охвата и дерзновению) в сравнении с поразительным трудом, которому была посвящена вся жизнь этого любителя путешествий… Хотя великие мореплаватели XVI–XVIII вв. в общей сложности преодолели большие расстояния, чем живший в XIV в. Ибн Баттута, не будет преувеличением, если мы назовем этого марокканца величайшим путешественником всех времен до Магеллана».

Глава 2. ИЗУЧЕНИЕ «ПУТЕШЕСТВИЯ» ИБН БАТТУТЫ. ПЕРЕВОДЫ И ПУБЛИКАЦИИ

В конце XVII в. один из почитателей Ибн Баттуты, Мухаммад ибн Фатхаллах ибн Мухаммад ал-Байлуни, чтобы приспособить «Путешествие» к вкусам широкого круга читателей и сделать его доступным, значительно сократил книгу и, присовокупив к ней собственное предисловие в стихах, выпустил под названием «ал-Мунтаки мин рихлат Ибн Баттута ат-Танджи ал-Андалуси» («Извлечения из „Путешествия" Ибн Баттуты Андалусского из Танжера»). После того как «Извлечения» ал-Байлуни вошли в обиход, почти окончательно прекратилась переписка полного текста «Путешествия». Большинство рукописей «Путешествия», дошедших до нас, содержат текст «Извлечений» ал-Байлуни, а не подлинной книги Ибн Баттуты.

Европейская арабистика познакомилась с Ибн Баттутой также через сокращенный вариант ал-Байлуни. Впервые (1808 г.) на «Путешествие» обратил внимание немецкий путешественник У. Зеетцен, который приобрел его для Готской библиотеки. На основе этой рукописи «Извлечения» Дж. Г. Козегартен в 1818 г. опубликовал отдельное исследование, текст и латинский перевод трех отрывков из «Путешествия», посвященных Индии, Китаю и Судану. Основное внимание было уделено сообщениям путешественника, относящимся к Судану. Для проверки достоверности сведений Ибн Баттуты Козегартен привлек и другие географические источники, сравнение с которыми убедило его, какую огромную историко-географическую ценность представляет «Путешествие».

В 1819 г. ученик Дж. Г. Козегартена Генрих Апец издал другую часть «Извлечения», посвященную Малабарскому побережью Индии и Мальдивским островам. Работа Апеца, состоящая из перевода, комментариев и небольшого предисловия, по своему характеру и методу исполнения представляла собой продолжение исследования Козегартена.

В том же, 1819 г. вышла в свет книга знаменитого путешественника И. Л. Буркхардта «Путешествие в Нубию», в приложении к которой была помещена заметка о «Путешествии» по «Извлечениям» ал-Байлуни, три рукописи которых он приобрел во время своего пребывания в Магрибе. Несмотря, на то что Буркхардт не разобрался во многих местах тексга, он сумел достойным образом оценить важность книги своего предшественника. Буркхардт умер в Каире за два года до выхода своей книги, и после его смерти рукописи сокращенного варианта «Путешествия» поступили в библиотеку Кембриджского университета.

Английский ориенталист Семюэл Ли продолжал изучение памятника и перевел на английский язык полный текст «Извлечений», составленных ал-Байлуни. Однако перевод Ли не отличался большой точностью, а местами представлял собой лишь изложение текста.

Первый европейский перевод с полной рукописи «Путешествия» Ибн Баттуты появился в 1840 г. в Лиссабоне. Португальский священник Ж. С.-А. Моура во время пребывания в Фесе в 1797 г. приобрел рукопись «Рихла» и решил перевести текст своего списка на португальский язык. Первый том перевода Моуры, охватывающий путешествие Ибн Баттуты в Египте, Сирию, Йемен, Мекку, Малую Азию и Золотую Орду, увидел свет в 1840 г. в издании Лиссабонской академии. Однако смерть Моуры помешала осуществлению его дальнейших планов.

Отдельные отрывки из подлинного текста «Путешествия» были переведены на французский язык бароном де Слэном, опубликовавшим в 1843 г. в «Журналь Азиатик» части сочинения, посвященные Судану. Де Слэн добавил к своему переводу примечания Рейно, присланные ему в частном письме.

В 1848 г. другой французский арабист, Эдуард Дю-ларье, поместил в том же «Журналь Азиатик» текст и перевод (снабженный соответствующими комментариями) глав с полной рукописи памятника, посвященных путешествию на острова Малайского архипелага и в Тавалиси.

Эти публикации заинтересовали французского востоковеда Ш. Дефремери, и он на основе полной рукописи перевел на французский язык главы, описывающие странствия Ибн Баттуты по Ирану и Центральной Азии; перевод был напечатан в 1848 г.

Спустя два года увидели свет «Рассказ о путешествии в Крым и Кипчак», «Путешествие в Малую Азию», а также «Рассказ о монгольском султане двух Ираков и Хорасана Абу Сайде».

Благодаря этим изданиям ориенталисты полностью осознали необходимость подготовки и публикации полного критического текста «Путешествия» и его всестороннего исследования. К этой задаче более других ученых был подготовлен Ш. Дефремери. И он вместе с Б. Сангинетти взялся за эту нелегкую работу.

К пятидесятым годам XIX в. наряду с накопленным опытом работы над памятником уже был выявлен и целый ряд списков с полным текстом подлинного сочинения. Подавляющая часть этих рукописей, обнаруженных после захвата Алжира французами, была собрана в Парижской национальной (тогдашней имперской) библиотеке. Это в значительной степени облегчило работу над составлением текста. В распоряжении издателей было пять рукописей, из которых лишь две содержали полный текст сочинения. Две другие, вместе взятые, составляли третий экземпляр, и, наконец, пятая имела несколько значительных пропусков. Первая из этих рукописей, хранящаяся в Национальной библиотеке в Париже за № 967, по утверждению де Слэна и Ш. Дефремери, является автографом Ибн Джузаййа, изготовленным в 1356 г. Вот краткое описание этой рукописи, выполненное де Слэном и без всяких изменений помещенное Дефремери и Сангинетти в предисловии к изданию: «Бумага, источенная в нескольких местах, плотная и пожелтевшая от времени. Потускневший почерк рукописи в нескольких местах еле различим. Несколько листов позднее заменены другими листами, чтобы восстановить выпавшие листы с текстом. Таковы листы 1, 2 и, вероятно, листы с 19-го по 39-й включительно. В остальном вся рукопись написана одной рукой, и почерк представляет хороший образец магрибинско-испанского письма; заметны легкость, изящество и смелость, которые свидетельствуют о большом искусстве каллиграфа, которое очень редко встречается в чисто африканских почерках. На последнем листе переписчик сообщает нам, что он закончил свою работу в месяце сафаре 757 г. (февраль 1356 г.). Рукопись является неполной и содержит лишь вторую половину текста произведения».

Судя по всему, у де Слэна, а впоследствии у Дефремери и Сангинетти не было достаточных аргументов в пользу их утверждения о том, что данная рукопись является автографом Ибн Джузаййа. Единственное свидетельство, которое они приводят в пользу принадлежности списка перу Ибн Джузаййа, сводится к содержанию надписи в колофоне, которая гласит: «Да канат ал-фирагу мин та'лифиха фи шахри сафар амма саб'а ва хамсина ва саб' амиа».

Эта приписка ни в коем случае не может служить доказательством того, что рукопись переписана самим Ибн Джузаййем. Прежде всего следует отметить, что Ибн Джузайй умер в конце 1356 г., т. е. несколько месяцев спустя после завершения обработки книги Ибн Баттуты, и за короткий срок при всем желании он не смог бы изготовить новый экземпляр, исполненный «красивым, изящным и искусным» почерком. Во-вторых, слово «талиф» никогда не употреблялось в смысле «переписка». Указанная надпись была сделана Ибн Джузайем, чтобы отметить время окончания обработки «Путешествия», и поэтому оно должно быть понято так:

«Составление (книги) завершилось в месяце сафаре 757 г. (февраль 1356 г.)».

Вторая рукопись, которую использовали Ш. Дефремери и Б. Сангинетти в работе над установлением текста, № 908, тоже неполная и содержит лишь первую часть текста «Путешествия». Она переписана в месяце сафаре 1134/конце января 1721 г. Кроме того, она страдает большими лакунами, поглотившими значительные отрывки текста. Как отмечали сами издатели, из всех списков полный текст содержат лишь два (№ 909 и 911). Один из них (№ 909) не датирован, и в колофоне его содержится весьма любопытная надпись: «ва кутиба мин нусхатин фи гайат ат-тасхифи» — «(этот список) переписан с очень искаженной рукописи». Другая рукопись (№ 911) тоже не датирована, но, по утверждению издателей, «она выглядит довольно древней». Последний из этих списков (№ 910) тоже неполный и содержит часть текста сочинения. Он переписан в июне 1766 г. В колофоне рукописи весьма примечательная приписка, гласящая о том, что переписчик «очень болел во время переписки значительной части».

«Из всех рукописей, — пишут издатели, — которые были в нашем распоряжении, № 911, бесспорно, наиболее полная и наиболее правильная, хотя и она изобилует ошибками переписчика и упущениями, которые в целом имеют мало значения. Это и есть та рукопись, которой мы пользовались более других и положили ее в основу нашего издания, главным образом для всей первой части текста, сохраняя за собой во второй части возможность замены ее чтений чтениями рукописи № 967, автографа Ибн Джузаййа».

Сличая все эти рукописи, издатели подготовили и опубликовали в четырех томах первый полный сводный арабский текст и французский перевод (1853–1857 гг.). Каждый том содержит соответствующее предисловие и примечание.

Бесспорно, Ш. Дефремери и Б. Сангинетти проделали колоссальную работу по восстановлению текста «Путешествия» Ибн Баттуты, его расшифровке и раскрытию. Это издание легло в основу всех последующих многочисленных переводов на европейские и восточные языки, а также всех арабских изданий текста.

Однако приходится констатировать, что проблема восстановления подлинного текста сочинения Ибн Баттуты до сих пор не снята с повестки дня. Как мы видели выше, в распоряжении издателей были всего две рукописи с полным текстом сочинения, и ни она из них, как отмечали сами издатели, не была свободна от многочисленных упущений, дополнений, переделок и других искажений. Не располагая списками с полным текстом, издатели были вынуждены отмечать разночтения и расхождения не систематически, а выборочно, там, где позволяла полнота текстов. Кроме того, в этом издании из-за технических затруднений был нарушен один из основных принципов составления научно-критического текста — издатели отказались от воспроизведения отвергнутых ими вариантов и разночтений в подтексте. Они по этому поводу пишут так: «Мы тщательно сличили рукопись № 911 с тремя другими, но вводили в текст чтения этих списков лишь тогда, когда они казались нам более правильными и более полными. Мы могли бы снабдить текст нашей работы большим числом вариантов, как мы это делали в начале подготовки нашего издания. Но формат и типографские правила, принятые для подобных работ по указанию Бюро Азиатского общества, не допускали примечаний (по крайней мере в местах, где они могут быть действительно полезными, т. е. под строкой), и из-за этого мы вычеркнули почти все варианты, которые ничего не прибавляли к авторскому замыслу… Другие варианты помечены номерами и цифрами страниц в конце каждого тома».

Вывод, который вытекает из изложенного выше, ясен: издатели по объективным причинам не смогли предложить читателям подлинный сводно-критический текст, восходящий к первоначальному авторскому оригиналу. На это обращали внимание и другие исследователи.

Для восстановления оригинала «Путешествия» необходимо прежде всего выявить все старейшие рукописи с полным текстом сочинения. Судя по опубликованным каталогам разных книгохранилищ мира и по отдельным сообщениям, в настоящее время обнаружено пять списков полного текста Ибн Баттуты. Два из них, использованные Ш. Дефремери и Б. Сангинетти, были описаны выше. Ныне они хранятся в Парижской национальной библиотеке (№ 2289 и 2291). Другая полная рукопись, как сообщает Махмуд аш-Шаркави, содержится в библиотеке Мадрида (CXIII). Нам не удалось установить ее происхождение. Если это не та рукопись, которая была в распоряжении португальского переводчика Моуры, то еще одна рукопись с полным текстом должна находиться в одной из библиотек Португалии. Кроме того, имеется еще два полных списка — один из них хранится в библиотеке университета «Джами Каравиййин» в Фесе (шифр 1285), а другой, переписанный 27 октября 1747 г., находился в частной коллекции Мухаммада ибн ал-Карима ал-Лафкун. Существует также несколько рукописей сокращенного варианта ал-Байлуни. Однако они, как говорилось выше, не могут быть использованы в качестве материалов для восстановления подлинного текста «Путешествия».

Текст «Путешествия», опубликованный Ш. Дефремери и Б. Сангинетти, неоднократно переиздавался. Онтакже служил источником многочисленных полных и сокращенных, популярных и учебных изданий в арабских странах в разное время. Среди наиболее полных восточных публикаций, воспроизводящих парижское издание, следует отметить следующие: каирские издания 1287/1870 г., 1322/1904 г. и 1964 г.; багдадское издание 1962 г.; бейрутские 1962 г. и 1968 г. Кроме этих изданий имеются адаптированные публикации, среди которых наибольшей популярностью пользуются изданные в Каире в 1934 г.

Наиболее авторитетным и научным до сих пор остается парижское издание. Именно благодаря своему авторитету оно легло в основу многочисленных переводов на европейские и восточные языки.

Кроме отмеченных выше существуют также переводы на шведский, итальянский, немецкий, английский, польский, чешский и венгерский языки. Из этих переводов наиболее точными и научно аргументированными можно считать переводы на немецкий язык Г. Мжика и на английский Г. Гибба.

В XX в. над исследованием и переводом «Путешествия» на английский язык работал известный английский арабист Гамильтон Гибб. Еще в 1929 г. в Лондоне он выпустил сокращенный перевод «Путешествия», снабженный лаконичными, но исключительно содержательными комментариями. После выхода в свет своего перевода Г. Гибб продолжал работу и наконец в 1956 г. завершил перевод и комментарии к сочинению. Первый том, включающий в себя предисловие и перевод (с подстрочными примечаниями), охватывает путешествия Ибн Баттуты в Египет, Сирию и на Аравийский полуостров; он опубликован в 1958 г. Второй том содержит описание путешествия в Малую Азию, Крым и Крымскую степь, в Центральную Азию; он увидел свет в 1962 г. Третий том вышел в 1971 г.

Работе Г. Гибба многим обязаны позднейшие переводы, появившиеся на европейских языках.

Самым ранним из восточных переводов следует считать турецкий, выполненный Мухаммадом Шарифом. Он выпустил в 1897–1901 гг. в трех томах полный турецкий перевод «Путешествия». Второе издание этого же перевода вышло в 1916 г.

Из новейших восточных переводов следует отметить персидский, принадлежащий Мухаммад-Али Муваххиду и опубликованный в 1970 г. в Тегеране. Этот перевод также выполнен с французского издания Дефремери и Сангинетти.

В арабских странах из года в год выходят книги, представляющие собой переложение текста Ибн Баттуты для современных арабских читателей. По характеру и назначению эти книги являются как бы переводом «Путешествия» на арабский язык наших дней, понятный широким кругам читателей. Одним из таких наиболее удачных «переводов»-популяризаций следует считать книги Махмуда аш-Шаркави и Хусбана Шакира.

На «Путешествие» Ибн Баттуты и важность его сведений давно обратили внимание в России. Еще в 1841 г. в «Русском Вестнике» были опубликованы переводы небольших выдержек из «Путешествия» под рубрикой «Известия иностранцев о России». Перевод этот с небольшим предисловием был выполнен с английского перевода С. Ли, который, в свою очередь, пользовался текстом оригинала сокращенной редакции «Путешествия» ал-Байлуни. «Книга Ибн Баттуты нам остается неизвестной, — пишет переводчик, — и мы знаем его по двум сокращениям земляков его, Ибн Джези ал-Келби и ибн Феталлаха ал-Бейлуни. Буркхардт первый вывез их в Европу. Козегартен и Апетц издали их сокращенно, а в 1829 г. напечатан в Лондоне полный перевод их С. Ли. Из его перевода передаем читателям нашим любопытное извлечение — путешествие Ибн Баттуты в Золотую Орду, описание того грозного Двора Ханского…» Далее приводится перевод выдержек из «Путешествия», где описываются Крым, Дашти-Кипчак и двор Узбек-хана.

Русский читатель познакомился снова с рассказами марокканского путешественника в 1864–1865 гг. В сборнике «Средневековые путешественники» анонимный автор поместил довольно обширную статью о «Путешествии» Ибн Баттуты, в которой по ходу изложения приводятся соответствующие извлечения. Эта статья, как и первый перевод в «Вестнике», на который иногда ссылается автор, целиком, судя по всему, опирается на английский перевод, хотя к тому времени уже вышло в свет великолепное для того времени издание и перевод Ш. Дефремери и Б. Р. Сангинетти. Вышеуказанные перевод и статья, ныне не представляющие никакого интереса для науки, в свое время играли большую роль и привлекли внимание историков России к «Путешествию» Ибн Баттуты.

Первый сравнительно точный перевод значительных извлечений из «Путешествия» был опубликован спустя 20 лет В. Тизенгаузеном в известном труде «Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды». В. Тизенгаузен ставил перед собой определенную задачу — предоставить в распоряжение историков России извлечения из сочинений «арабских, персидских, татарских писателей» для составления «основательной, возможно полной и критически обработанной истории Золотой Орды», чтобы «правильно оценить степень влияния ее на Россию» (74, 1, I). Эта задача и предопределила характер выборки извлечений для перевода на русский язык. Наряду с текстом и выборками из сочинений Ибн ал-Асира, Ибн Абд аз-Захира, Ибн Васила, Рукн ад-Дина Байбарса, ан-Нувайри, ал-Умари и других авторов приведен русский перевод извлечений из «Описания путешествий Ибн Абуабдаллаха Мухаммеда Ибн Баттуты, записанного со слов его Мухаммедом Ибн-джозай… относящихся к истории Золотой Орды». Туда включено и описание Хорезма, который тогда входил в состав Золотой Орды. В «Сборнике» не приведен арабский текст «Путешествия», а представлен лишь перевод, выполненный на основе издания Ш. Дефремери и Б. Р. Сангинетти. Издание В. Тизенгаузена было выдающимся событием в востоковедной науке XIX в., однако, как отмечал И. Ю. Крачковский, «переводы этих материалов и выводы из них Тизенгазуена теперь требуют детальной проверки и уточнения на основе новых источников и изданий, которые стали известны науке за 60 лет, протекших со времени выхода его эпохального труда» (107, 410–411).

Следует отметить также перевод на татарский язык отрывка из «Путешествия», касающегося Дашти-Кипчак. Этот перевод, выполненный хорошим знатоком арабского языка Рида ад-Дином ибн Фахр ал-Дином, был опубликован отдельной книжкой в 1917 г. в Оренбурге. Несмотря на большую работу переводчика, который сличал тексты различных арабских и европейских изданий «Путешествия», чтобы установить точное правописание собственных имен и названий, перевод не отличается академичностью, а представляет собой вольное изложение рассказа Ибн Баттуты о кипчакских степях.

Небольшой отрывок из «Путешествия» в русском переводе был опубликован в сборнике «Прошлое Казахстана в источниках и материалах».

В последние годы в отечественном востоковедении оживился интерес к «Путешествиям» Ибн Баттуты. В 1974 г. вышла книга В. Г. Милославского «Ибн Баттута», в которой впервые в советской литературе дается рассказ о жизни и странствиях выдающегося путешественника. Ему же принадлежит несколько статей об Ибн Баттуте. В 1983 г. в серии «Жизнь замечательных людей» опубликована работа И. Тимофеева о марокканском путешественнике. Ряд статей о нем принадлежит перу автора настоящей работы.

Отрывки, касающиеся посещения Ибн Баттутой Африки, помещены в хрестоматии «История Африки». Однако полный русский перевод «Путешествия» и его всестороннее исследование пока еще не осуществлены.

Что касается отдельных сведений, приведенных в «Путешествии» Ибн Баттуты и относящихся к Средней Азии, то они были весьма полно использованы в трудах русских и советских ученых, занимавшихся вопросами истории и истории культуры Средней Азии. Одним из первых к сообщениям нашего путешественника обратился В. В. Бартольд, который кроме арабского текста прибегал также к упомянутому выше переводу В. Г. Тизенгаузена. В. В. Бартольд весьма широко цитирует Ибн Баттуту и ссылается на его данные как на заслуживающие полного доверия. Эта тенденция прослеживается в работах других ученых, которые, говоря о различных явлениях истории и истории культуры Средней Азии в начале XIV в., упоминают «Путешествие» Ибн Баттуты как источник первостепенной важности.

Очень полно использовал отдельные сведения Ибн Баттуты И. П. Петрушевский, указывая, что рассказы средневекового путешественника содержат фактические данные, которых нет в других источниках. Столь же часто обращался к сообщениям и отдельным отрывкам из «Путешествия» Ибн Баттуты А. Ю. Якубовский.

«Путешествие» Ибн Баттуты использовано в таких фундаментальных трудах по истории Средней Азии, как «Таджики» Б. Г. Гафурова, «История орошения Хорезма» Я. Г. Гулямова, «Бухарские документы XIV века» О. Д. Чехович и др.

Кроме того, к сочинению Ибн Баттуты обращались такие известные ученые, как С. П. Толстов, М. Е. Массон, А. М. Беленицкий, А. П. Смирнов и многие другие. К труду Ибн Баттуты прибегали авторы, разрабатывавшие историю Узбекистана, Казахстана, Туркмении.

Ценность «Путешествия» Ибн Баттуты увеличивается тем обстоятельством, что книга представляет собой не свод сухих данных, взятых из книжных источников, а живой рассказ очевидца. Ибн Баттута, величайший из путешественников своего времени, принадлежал к той же плеяде первопроходцев, что и Марко Поло, Афанасий Никитин и др. Неутолимая жажда знаний, любознательность, постоянное томление души, стремившейся своими глазами увидеть «все диковинки земли», толкавшие их в путь, были знамением времени, были обусловлены исторически. В Ибн Баттуте эти приметы эпохи, когда человечество так рвалось раширить свое поле зрения, нашли необычайно яркое воплощение. Он представляет собой богато одаренную, очень интересную психологически личность. Для него, в частности, характерна широта взглядов, уживающаяся с «правоверностью», сочетание точности в передаче наблюдений со стремлением рассказать о «чудесах святых», которые он рассматривает как подлинные факты.

Способы описания Ибн Баттуты иные, чем у других арабских средневековых авторов. Он не тревожится о схоластическом наукообразии, не ведает, о нем. Его «Путешествие» представляет собой живой рассказ очевидца. Он не приводит географических координат городов, которые посетил, а просто рассказывает, как ехал от одного города к другому, из страны в страну (например, из Сарай-Берке в Хорезм и далее по Средней Азии). Побывав в городе, он пишет о том, что видел собственными глазами, описывает людей, с которыми встречался, лишь изредка приводя услышанные им от местных жителей рассказы об истории того или иного города или поселения. Останавливается он главным образом на своих впечатлениях о местных правителях, духовных лицах и «святынях».

Его рассказ напоминает в этом отношении повествование Марко Поло, посетившего эти места несколько раньше, — тот также при описании увиденных им стран и городов уделял большое внимание «чудесам», совершенным каким-либо святым. Только Марко Поло писал о христианских святых, а Ибн Баттута весьма подробно рассказывает о гробницах «святых шейхов» и чудесах, которые произошли на его глазах или о которых ему довелось слышать.

Посетив Хорезм, путешественник наибольшее внимание уделяет его столице Ургенчу, которую называет также Хорезмом. Из описаний Ибн Баттуты явствует, что в первой половине XIV в. этот город был крупным экономическим и культурным центром.

Особое внимание Ибн Баттута обращает на хорезмийские рынки, где, по его словам, «толчея была такая, что я не мог двинуться ни вперед, ни назад…» (25, III, 3). Напомним, что путешественник посетил множество городов Ближнего Востока, и среди них такие, как Каир и Дамаск. При этом он описывает столицу Хорезма Ургенч примерно в тех же выражениях, что и эти огромные по масштабам того времени города («город волнуется, как бурное море»). Можно заключить, таким образом, что Ургенч в 1333 г., когда его посетил Ибн Баттута, был действительно большим, оживленным городом, выдерживавшим сравнение с другими выделенными им городами.

Путешественник не стремится рассказать о Хорезме все — он и не может сделать этого, так как незнаком с письменными источниками. Да и взгляд его обращен на другое. Для него главное — живое впечатление от города, давка, суета на базарах. Об Ургенче он пишет: «Это величайший, красивейший, крупнейший город тюрков с прекрасными базарами, широкими улицами, многочисленными постройками и впечатляющими видами. В городе кипит жизнь благодаря большому числу жителей, и он кажется волнующимся морем».

Путешественник не перечисляет подробно товары, имеющиеся на рынках Ургенча. Ограничившись беглым упоминанием о том, что летом по Джайхуну ходит множество судов, которые привозят из Термеза пшеницу и ячмень, Ибн Баттута с восторгом описывает знаменитую хорезмскую дыню, которая была его любимым лакомством. Попутно он указывает и способ приготовления вяленой дыни: «Как на востоке, так и на западе мира нет дынь, подобных хорезмским, за исключением бухарской, за которой следует исфаханская дыня… Удивительно, что ее разрезают на куски, сушат на солнце и кладут в корзины, как у нас делают с сушеными фигами и малагским инжиром, и везут из Хорезма в дальние города Индии и Китая…».

Весьма детально рассказывает Ибн Баттута обо всех торжественных приемах и угощениях, которые были устроены в его честь эмиром Хорезма Кутлудумуром (Кутлуг-Тимуром), кади города и другими высокопоставленными лицами. Здесь он не скупится на подробности, описывая убранство покоев эмира и кади, ковры, посуду и угощение. Мы узнаем, что к столу было подано множество фруктов в стеклянных иракских вазах, что помещение было украшено сукнами и златоткаными шелками.

Так же пространны описания Ибн Баттуты полученных им подарков, о которых он говорит без всякого смущения, расценивая их как признак уважения к себе и своему духовному званию. Он сообщает о денежных подношениях эмира Хорезма, жены кади Ургенча — хатун Джиджа-ага, подчеркивая «благочестие» дарителей. Сами эти подарки, сделанные ему, человеку, посетившему «священные города» и образованному мусульманскому законоведу (каким ему хотелось себя считать), он рассматривает как подтверждение этого «благочестия».

С этой точки зрения пишет Ибн Баттута о строительстве в городе мечетей, медресе, завий, больницы.

Как и в других местах своей книги, Ибн Баттута уделяет большое внимание угощениям, устроенным в его честь, подробно описывает завии, в которых он остановился, повествует о бытовых подробностях, что придает его рассказу своеобразный характер. Это не столько ученое географическое описание, сколько мемуары, путевые заметки, в которых на первый план выступает субъективный, личный момент, придающий «Путешествию» характер определенной беллетристичности.

Интерес к тому, принял ли ислам тот или иной правитель, который отмечают некоторые исследователи Ибн Баттуты, нельзя назвать особенностью, свойственной лишь ему. Многие историки, главным образом разрабатывающие послемонгольский период, специально подчеркивают этот момент. В самом деле, для мусульманского населения завоеванных монголами стран было весьма важно, принял ли их правитель религию покоренного народа, — это определяло вопрос о налогах, правах жителей, судопроизводстве. Этот «жизненный» интерес не мог не отразиться в литературе. Например, Перс ал-Джузджани, автор сочинения «Табакат-и Насири», современник монгольского нашествия, подробно рассказывает о том, что хан Джучи, отец Берке, приказал воспитать сына по мусульманским обычаям и обучить его в Ходженде Корану у «одного из ученых благочестивцев этого города». При дальнейшем изложении историк постоянно подчеркивает благожелательное отношение Берке к мусульманам, «благочестие» этого правителя.

Столь же показательно для мусульманских авторов XIII–XIV вв. подчеркивание почтительного отношения монгольских правителей к суфийским шейхам, главам суфийских орденов, которые играли в эту эпоху большую экономическую и идеологическую роль — и как крупные землевладельцы, и как «духовные руководители» в первую очередь крестьян, приписанных к их земле. Для иллюстрации популярности и влиятельности суфийских шейхов в эпоху Ибн Баттуты приведем лишь отрывок из известной «Истории Вассафа», характерный также своим перифрастическим стилем, общим в то время и для персидской, и для арабской «официальной» прозы: «Царевич Узбек, который был украшен красою ислама и у которого шея чистосердечия была убрана жемчужинами чистой веры, с великим смирением отправил в обитель для паломничества небольшую группу доверенных лиц (инак), и старец (той) эпохи говорил: "В обители дервишей хан и каан одинаковы с одетыми в рубище". Прежде чем в армии (Узбека), по многочисленности равной муравейнику, разместились правое и левое крыло, авангард (манкила) и арьергард (кечка), Сарай-Кутлуг, брат Кутлуг-Тимура, для (этого) паломничества снял с головы произвола шапку спеси и султанства и смиренно (положил) голову на порог унижения и скромности».

Многие сообщения средневековой истории Вассафа полностью согласуются с кажущимися на первый взгляд преувеличенными рассказами Ибн Баттуты о том, как почтительно относятся султан Узбек, Тарма-ширин, правитель Мавераннахра, Кутлуг-Тимур, эмир Хорезма к имаму Хусам ад-Дину ал-Йаги в Нахшабе, шейху хаджжи Низам ад-Дину в Сараи-Берке и другим шейхам, особенно Нуман ад-Дину ал-Хорезми, «очень строгому к мирянам». Ибн Баттута, например, сообщает, что султан Узбек навещает шейха Нуман ад-Дина каждую пятницу, но тот «даже не встает со своего места».

«Путешествие» Ибн Баттуты, который всякий раз точно указывал, в какой из суфийских обителей он остановился, как его приняли и кто прислал продукты для «прокормления», дает любопытные свидетельства о числе суфийских завий в Средней Азии. Показательно само перечисление завий, в которых он побывал во время своей поездки по Средней Азии (в порядке его маршрута, начиная от Хорезма). Он называет завию на могиле шейха Наджм ад-Дина ал-Кубра, где «готовили угощения для приезжающих и уезжающих». Шейхом этой обители в то время был мударрис Сайф ад-Дин ибн Асаба. Тут же Ибн Баттута упоминает соседнюю обитель, шейхом которой был «благочестивый муджавир» Джалал ад-Дин ас-Самарканди, «один из величайших праведников». Джалал ад-Дин также устроил прием в честь Ибн Баттуты. Далее путешественник говорит о гробнице «ученого имама Абу-л-Касима Махмуда ибн Умара аз-Замахшари, над которой возведен мавзолей». Правда, Ибн Баттута не описывает его подробно, но, как правило, при таких мавзолеях существовала и завия, а к гробнице был приписан вакф, за счет которого существовали духовные лица, «обслуживающие» мавзолей и странноприимный дом при нем.

Затем Ибн Баттута рассказывает о «новом медресе» за пределами Ургенча, где он остановился на ночь, чтобы не въезжать в город во время толчеи (перед закрытием городских ворот). В медресе Ибн Баттуту посетили кади Ургенча и ряд духовных лиц; среди них Ибн Баттута называет Шамс ад-Дина ас-Синджари — имама хорезмского эмира.

Далее Ибн Баттута описывает угощение, которое устроила в его честь Турбек-хатун, жена эмира Хорезма, в выстроенной ею завии, где также «кормили приезжающих и уезжающих».

Таковы завии одного лишь Хорезма, о которых упоминает Ибн Баттута. Продолжая свое путешествие, он прибыл в предместье Бухары Фатхабад, где находилась могила «благочестивого отшельника Сайф ад-Дина ад-Бахарзи, одного из величайших святых», Здесь путешественник говорит о том, что завия, построенная у мавзолея Сайф ад-Дина ал-Бахарзи, существует на доходы от многочисленных вакфов: «Завия, носящая имя этого шейха, где мы остановились, очень велика и имеет огромные вакфы, на доходы с которых питаются приезжие».

Очень интересно сообщение Ибн Баттуты о том, что шейх этой завий — «один из потомков Сайф ад-Дина, совершивший благочестивое паломничество Йахйа ал-Бахарзи» (ум. 1335-36). Можно предположить, что во время Ибн Баттуты уже существовали своеобразные «суфийские династии», где звание шейха переходило по наследству.

Следующая значительная среднеазиатская завия, из тех, где побывал Ибн Баттута, — обитель при мавзолее Кусама ибн Аббаса ибн Абд ал-Мутталиба, расположенная в окрестностях Самарканда. Это одна из наиболее популярных в то время святынь на территории Средней Азии. Ибн Баттута рассказывает: «Жители Самарканда ходят вечером каждый понедельник и пятницу посетить эту могилу. Татары также посещают ее; они дают значительные пожертвования и приводят коров, баранов, приносят дирхемы и динары; все это расходуется на угощение посетителей и содержание служителей завии и благословенной могилы».

О значении упомянутой святыни говорит тот факт, что «смотрителем этой гробницы и примыкающих к ней земель» (т. е. вакфов, которые, несомненно, были приписаны к такой популярной гробнице) был эмир Гийас ад-Дин Мухаммад ибн Абд ал-Кадир ибн Абд ал-Азиз ибн Иусуф, сын дского халифа ал-Мустансира. По словам Ибн Баттуты, султан Мавераннахра Тарма-ширин назначил эмира па эту должность после его прибытия из Ирака. Определив в смотрители гробницы потомка халифа ал-Мустансира, бывшего главы всех мусульман, Тармаширин как бы подчеркивал «главенствующую» роль своего государства в системе ислама, бросая вызов другим монгольским государям, своим политическим соперникам.

В Термезе Ибн Баттута также расположился в завии «добродетельного шейха Азизана, одного из главных и почетных шейхов, богатого владельца многих земель и садов. Свои деньги он расходует для угощения паломников».

Если вернуться к современному Ибн Баттуте источнику — сочинению ал-Умари, то здесь также обращают внимание сообщения автора о распространении завий в Средней Азии. Ал-Умари пишет: «Ты видишь, что обычно люди богатства и достатка тратят свои деньги на то, чтобы доставить себе удовольствие и наслаждение, а не на то, что было бы угодно Аллаху Всевышнему, состязаются друг с другом (в роскоши). Но в Мавераннахре люди богатые и обеспеченные расходуют свои деньги главным образом на постройку медресе, рибатов, устройство дорог и вакфов во имя Аллаха».

Таким образом, ал-Умари, как и Ибн Баттута, специально отмечает «благочестие» и «богоугодные дела» жителей Мавераннахра, и прежде всего распространение завий, служивших средоточием суфизма, религиозного течения, которое играло в эту эпоху огромную роль.

Ибн Баттута ничего не говорит здесь об уставе и обычаях суфиев, живших в завиях, считая их, очевидно, общеизвестными. Однако мы можем весьма детально восстановить эти обычаи на основе документов, современных Ибн Баттуте и относящихся к одной из завий, которые он посетил, — к завии, устроенной при мавзолее шейха Сайф ад-Дина Бахарзи.

Документ перечисляет все необходимое в обиходе завий и подчеркивает важность соблюдения «нестяжательства», «бедности» и скромности, т. е. непременных элементов суфийской «демократии» и дервишской морали (разумеется, эти принципы соблюдались формально, так как сам учредитель вакфа Йахйа ал-Бахарзи был чрезвычайно богат). В документе говорится:

«И, конечно, каждый из сыновей учредителя вакфа или дяди учредителя, в коем имеется страсть к стяжанию мирских благ или домогательство высокого сана, кто возвеличивается перед бедняками или наряжается в одежды легкомысленных людей и надевает дорогостоящие платья, кто избегает и не носит грубых шерстяных старых одежд, изорванных, заплатанных рубищ, кто заставляет свою жену и детей надевать хорошие платья и украшает свое жилище мирским добром, тому пусть не дают управлять вакфом…».

В документе ясно показано, что управление вакфом (и, значит, гробницей или завией, одной или несколькими) было наследственным, управитель обычно назначался из потомков «учредителя вакфа» и должен был быть человеком, «далеким от всего мирского и благочестивым, мало приверженным к земным благам», в нем должны «преобладать внешность и сущность дервишей». Мутавалли, распорядитель вакфа, выдвигался (избирался) самими суфиями: «И нужно, чтобы его выдвинули самые отрешенные от мира, самые благочестивые и мудрые суфии из числа служителей ханаки, из постоянно живущих (в ханаке) и странствующих дервишей».

Один из самых подробных рассказов в главах «Путешествий», относящихся к Средней Азии, — это описание «благочестивого» султана Тармаширина, которому Ибн Баттута придает трогательные черты защитника мусульман, смиренно выслушивающего резкости проповедников. Он воспроизводит слова Тармаширина: «Когда поедешь в свою страну, расскажи, как беднейший из бедных суфиев-персов обращается с султаном тюрков». Подробно рассказывая о Тармаширине, Ибн Баттута, однако, не касается основного направления его политики, подмеченного ал-Умари. Ал-Умари пишет: «Цари этого государства (т. е. Мавераннахра. — Н. И.) приняли ислам лишь недавно, после 725 года. Первый из них, кто принял ислам, — Тармаширин, да помилует его Аллах. Он искренне предался Аллаху, поддерживал ислам и стоял за него, как мог. Он приказал принять ислам своим эмирам и своим воинам: некоторые из них стали еще раньше мусульманами, а другие приняли ислам в повиновение ему. Ислам распространился среди них, и так высоко поднялся его стяг, что не прошло и десяти лет, как ислам приняли все: и знатные, и простонародье. Ему способствовали проживающие в тех краях ученые имамы и угодные Аллаху шейхи. Они использовали случай привести к покорности тюрков и постепенно призвали их к правой вере. И сейчас они (тюркские эмиры. — Н. И.), как у нас стало известно, самые ревностные из людей в делах веры и меньше всех ошибаются в том, что дозволено и что запретно».

Вероятнее всего, что Тармаширин понимал те преимущества, которые предоставлял ислам, и в первую очередь постарался привлечь в Мавераннахр мусульманских купцов. Всех прибывающих из других мусульманских стран он принимал с почетом, стараясь установить с ними как можно более широкие контакты. Поэтому Тармаширин так радушно встретил и Ибн Баттуту, богато одарил его. И неудивительно, что странник восторженно описывает его «благочестие» (чего, видимо, и добивался Тармаширин в расчете на «рекламу»). В этом плане сообщения ал-Умари оказываются более интересными и объективными, поскольку помогают прояснить истинную цель, преследуемую Тармаширином.

Ал-Умари пишет далее: «Мы уже указали на то, что народ этого царства и основные» исконные его жители — из старых мусульман, давно принявших ислам. Несмотря на неверие своих царей, они почитали ислам, и их не коснулась беда в их вере, состоянии и имуществе. И когда власть перешла к Тармаширину, как мы упоминали, он уверовал в ислам, поддержал его в своей стране и распространил по всем краям своего царства. Он стал следовать установлениям шариата и идти по их стезе.

Он оказывал почет купцам и тем, кто приходил к нему со всех сторон. До него дороги для купцов Египта и Сирии в его землю были закрыты, и странники, скитающиеся по земле, не помышляли даже пройти через тот край. Когда же воцарился Тармаширин, купцы во множестве стали стремиться к нему и возвращались от него благодарными, так что его страна стала для них дорогой, ведущей к цели, и торным путем. Мне рассказывал Садр Бадр ад-Дин Хасан ал-Ис'ирди, купец, о том, как Тармаширин обходился с купцами и прибывающими к нему путешественниками, о том уважении, которое он им оказывал, о великих милостях, которые он расточал, и о том, как он всячески старался завоевать их сердце».

Таким образом, сообщения двух современников рисуют облик Тармаширина несколько по-разному: у Ибн Баттуты Тармаширин — благочестивый мусульманин, смиренно слушающий своего духовного наставника, терпящий унижения «во имя веры Аллаха», преданный исламу ради самого ислама. У ал-Умари — это политик, покровительствующий купцам и путешественникам, заботящийся о безопасности дорог и процветании торговли. Вероятно, картина, нарисованная ал-Умари, более объективна, хотя он и не был, как Ибн Баттута, знаком с этим правителем и пишет с чужих слов.

В эпоху процветания суфийских орденов широко распространяется такое явление, которое в раннем исламе рассматривали как ширк («многобожие», «язычество»), — почитание могил святых (вали, аулийа).

В культе святых на территории Средней Азии, как и в других мусульманских странах, прежде всего проявились тенденции к возрождению вытесненных исламом древних верований и культов. Как видно из сообщений Ибн Баттуты, культ святых в Средней Азии, несмотря на отрицательное отношение к нему официальной теологии и сунны, стал той реальной, конкретной формой, в которой проявлялось религиозное сознание народа. Могилы святых и прочие связанные с культом святых «священные» места превратились в центры паломничества. В этот период культ святых не считается противоречащим Корану и не воспринимается как ширк, что свидетельствует о глубоком внедрении его в систему ислама.

Видоизменения культа святых весьма разнообразны по существу и форме. Святым мог оказаться всякий: шейх, религиозный подвижник, ученый и т. д. Как показывают сведения Ибн Баттуты, в любом городе было множество святых могил. Каждый крупный населенный пункт имел своего святого, на помощь которого рассчитывали его жители и паломники.

Широкому распространению культа святых способствовали остатки домусульманских верований. Наблюдается любопытное переплетение доисламских и мусульманских обрядов. Ибн Баттута рассказывает, что на могиле Кусама ибн Аббаса, расположенной за Самаркандом, было принято закалывать быков и баранов, которых приводили паломники — коренные жители Самарканда и «татары».

Ибн Баттута упоминает также о мазаре Наджм ад-Дина ал-Кубра в окрестностях Ургенча, который был одной из самых почитаемых святынь в Средней Азии. Не зная языка, Ибн Баттута не мог быть знаком с теми легендами, которые сложились вокруг имени этого святого. Между тем дожившее почти до наших дней предание содержит в себе элементы, противоречащие исламу и свидетельствующие о древности самого предания. Известно, что у мусульман собака считается «нечистым» животным. Однако легенда повествует о чудесной собаке святого, которая «могла летать по воздуху». Возле мазара паломникам даже показывают каменную кормушку, из которой будто бы ела та собака. И хотя жители Хорезма и другие паломники, посещавшие могилу Наджм ад-Дина ал-Кубра, были мусульманами («старыми мусульманами», как говорит ал-Умари), их нисколько не шокировало упоминание собаки в древней легенде. Подобные святилища, как рассказывает Ибн Баттута, были во всех городах и населенных пунктах Мавераннахра.

Об устойчивости старых обычаев и верований говорят и те данные, которые Ибн Баттута приводит, касаясь обычаев имянаречения ребенка у тюрков.

Обычай жертвоприношения был общим для древних местных культов, для ислама и для монголов. В Средней Азии обряд принесения в жертву лошадей, овец и быков на могилах святых соблюдался как язычниками, так и мусульманами, в том числе новообращенными (т. е. пришельцами, «татарами»).

Другим широко распространенным явлением (также «язычеством» с точки зрения ортодоксального ислама) была вера в чудеса, совершенные живыми святыми, т. е. культ антрополатрии. Описывая виденныеим города, Ибн Баттута обязательно отмечает в них того или иного чудотворца, в деяния которых он, как и местные жители, глубоко верил (в Магрибе, откуда был родом Ибн Баттута, культ святых также был весьма распространен).

Авторитет святых, творивших «чудеса», исцелявших от болезней, предсказывавших будущее, был очень велик. Поклонялись им и монгольские ханы, и местные жители. Описывая взаимоотношения Узбек-хана и шейха Нуман ад-Дина ал-Хорезми, восхваляя независимость, благочестие, неподкупность шейха, Ибн Баттута не забывает отметить и его «священную способность» творить чудеса: «Меня он принял очень ласково — да воздаст ему Аллах за это добром — и прислал мне тюркского гуляма. Я лично был свидетелем его чудес».

Тут, как и в конце описания «достоинств» каждого города и его святого, Ибн Баттута приводит рассказ под названием «Чудо шейха», в котором, на взгляд современного человека, нет ничего чудесного. Подобныеже «чудеса» Ибн Баттута рассказывает о шейхе Hyp ад-Дине ал-Кермани, об «отшельнике» Абу Абдаллахе ал-Муршиди, о шейхе Шихаб ад-Дине, о шейхе Кутб ад-Дине ан-Найсабури и о многих других святых. Этими своими чертами «Путешествие» Ибн Баттуты перекликается с книгами «житийного» жанра, широко распространенными в то время.

Сообщение Ибн Баттуты об обычае наречения именем говорит о наличии у тюрков-мусульман древних пережитков тотемизма. Несмотря на то что в массе своей тюрки в это время получали арабо-мусульманские имена (Мухаммад, Ибрахим, Фатима и т. д.), все же сохранился обычай давать детям имена по тому предмету или животному, которые роженица увидела первыми после родов. «Тюрки, — говорит Ибн Баттута, — называют родившегося ребенка по имени первого входящего в шатер при его рождении». И хотя этот обычай был главным образом распространен среди язычников, но и мусульмане не отказались от него полностью.

В другом месте Ибн Баттута рассказывает: «Имя дочери султана Узбека — Иткуджук (Иткучук). Имя это значит «собачка», потому что «ит» — собака, а «куджук» — щенок. Мы уже сказали выше, что тюрки получают имена по случаю, как это делалось когда-то у арабов».

Можно привести длинный ряд имен, данных «по случаю» и заменяющих мусульманские имена. Ибн Баттута сравнивает этот обычай с обычаем, существовавшим у арабов, где тотемические наименования были распространены главным образом в названии племен (калб — «собака», килаб — «собаки», кулайб — «собачка», асад — «лев», курайш — «акула» и т. д.).

Таким образом, можно констатировать, что «интерес к исламу», наблюдавшийся у Ибн Баттуты, характерен не только для него, но и для многих других авторов XIII–XIV вв., когда вопрос о вероисповедании, в частности о принятии или неприятии монгольскими государствами ислама, играл важную политико-экономическую роль.

Рассказы Ибн Баттуты об обилии суфийских завий в Средней Азии согласуются с сообщениями других источников и отражают жизненные реальности этого периода. Другую сторону этого явления представляют собой широкое распространение в различных областях культа святых и расцвет «житийной» (агиографической) литературы, складывающейся вокруг имен этих святых.

Большой интерес представляют также рассказы Ибн Баттуты о пережиточных культовых формах, встречающихся у народов Средней Азии, причем доказательством широты взглядов Ибн Баттуты служит его доброжелательный и объективный тон.

Таковы основные черты «Путешествия» Ибн Баттуты, рассказавшего о самом значительном, по его мнению, из того, что он видел.

* * *

Несколько слов о принципах перевода «Путешествия» Ибн Баттуты.

Перевод средневековых источников, написанных на арабском языке, имеет давнюю традицию, как в Западной Европе и в России, а позднее в Советском Союзе, так и в странах Ближнего и Среднего Востока (главным образом в Иране и Турции). В сущности, с перевода арабских исторических хроник и географических сочинений началось изучение истории науки восточного средневековья, а источники эти определили и уточнили археологические и нумизматические изыскания современных ученых-историков. Без данных таких авторов, как Табари, Ибн ал-Асир, ал-Мукаддаси, Ибн Хордадбех и др., многие важные находки археологов и нумизматов оказались бы истолкованными произвольно и неполно. Однако перевод средневековых произведений представляет значительные трудности. Сложнейшей стороной использования источников является точное понимание их текста. Ведь эти сочинения были написаны в эпоху, отделенную от нас несколькими столетиями, когда существовали иная система мер и весов, иные реалии, а слова и термины, знакомые нам по современному языку, часто имели иное содержание. Зачастую это приводит к модернизации источника в переводе, что крайне нежелательно.

Не менее опасна при переводе классического наследия другая крайность: архаизация текста. Переводчик, следующий за буквой оригинала, часто неоправданно «удревняет» источник. Возникают тяжелые обороты, чуждые как языку оригинала, так и современному русскому языку, устарелые конструкции.

Основой данного ниже перевода глав «Путешествия», касающихся Средней Азии, является принцип адекватности. Переводчик старался при возможно более полном сохранении структуры арабского текста отойти от «словарного» перевода, учитывая всю сложность малого контекста — предложения и ситуации, и общего контекста «Путешествия» как законченной стилистической структуры.

В «Путешествии» мы, безусловно, имеем дело с личной манерой рассказчика, в которой отразился весьма показательный и плодотворный для развития арабской прозы процесс создания «народной литературы», формировавшейся в ту эпоху.

Предлагаемый перевод выполнен по парижскому изданию арабского текста «Путешествия» Ибн Баттуты, сличенному с другими соответствующими публикациями.

Перевод глав «Путешествия» Ибн Баттуты, касающихся Средней Азии и некоторых сопредельных областей

Путешествие в Хорезм (пер. И. Ибрагимова)[11]

Через десять дней после отъезда из Сара[12] мы прибыли в город Сараджук,[13] джук значит «маленький». Они таким образом хотели выразить, что это Сара Малый. Город этот расположен на берегу полноводной, крупной реки, называемой Улусу,[14] значение чего «великая вода». Через нее переброшен мост из лодок,[15] такой же, как в Багдаде. В этом городе наше путешествие на лошадях, тянувших арбы, закончилось. Там мы продали их по четыре динара денег[16] за лошадь и меньше этого, ввиду их слабости и дешевизны в этом городе, и наняли верблюдов, чтобы тянуть арбы. В этом городе находится завия[17] праведного старца из тюрков, которого называют ата, что значит «отец». Он угостил нас в завии и благословил. Принимал нас также кади этого города, имени которого я уже не помню.

Оттуда мы ехали тридцать дней, торопясь, останавливаясь в день не более двух раз — поздним утром и на заходе солнца. Привалы занимали столько времени, сколько требовалось для того, чтобы приготовить суп из дуки и съесть его, а варится он, вскипев один раз. У них с собой бывает сушеное мясо, которое кладут в него и поливают кислым молоком. Каждый путешественник даже на время еды и сна не прерывает езды на арбе. У меня в моей арбе было три невольницы.

Обычно те, кто едут по этой степи, торопятся из-за недостатка корма. Большинство верблюдов, пересекающих эту пустыню, гибнут, а остальных можно использовать через год, после того как они нагуляют жир. Вода в этой пустыне встречается в известных водопоях на расстоянии двух или трех дней: это дождевая и колодезная вода.[18]

Город Хорезм

Перейдя эту пустыню и пересекши ее, как мы об этом рассказывали, мы прибыли в Хорезм.[19] Это самый большой, значительный, красивый и величавый город тюрков с прекрасными базарами, широкими улицами, многочисленными постройками и впечатляющими видами.[20] В городе кипит жизнь, и из-за столь большого числа жителей он кажется волнующимся морем. Однажды, проезжая по городу, я зашел на рынок, а когда добрался до середины, оказался в самом шумном месте, которое называют шаур.[21] Толчея была такая, что я не мог двинуться ни вперед, ни назад. Я постоял там, растерявшись, и лишь после долгих усилий выбрался. Кто-то сказал мне, что в пятничные дни[22] на этом базара меньше толкотни, поскольку в этот день закрывают базар Кайсариййа[23] и другие базары.

В пятницу я верхом отправился в соборную мечеть и медресе.[24] Этот город находится под властью султана Узбека,[25] имеющего там своего великого эмира по имени Кутлудумур.[26] Этот эмир построил медресе и другие примыкающие к нему помещения. Что касается мечети, то ее построила его благочестивая супруга Турабек-хатун.[27] В Хорезме есть лечебница,[28] в которой работает сирийский врач по нисбе Сахйуни. Как видно из этой нисбы, он из местности Сахйун в Сирии. Во всем мире мне еще не доводилось встречать людей более благонравных, чем хорезмийцы, более благородных, более гостеприимных по отношению к чужестранцам. У них прекрасный обычай для исполнения молитвы, подобного которому я нигде не встречал, кроме как у них. Заведено, что каждый муаззин обходит дома, расположенные поблизости от его мечети, извещая о наступлении часа молитвы.[29] Того, кто не присутствовал на общей молитве, имам бьет в присутствии общины. В каждой мечети висит для этого плеть. Кроме того, налагается штраф в размере пяти динаров,[30] которые расходуются в пользу мечети и для угощения бедняков и неимущих. Говорят, обычай этот существует с древних времен.

За Хорезмом протекает река Джайхун, одна из четырех рек, которые берут начало в раю.[31] Эта река, подобно Итилю,[32] зимой замерзает, и тогда люди могут по ней ходить. Она покрыта льдом в течение пяти месяцев. Иногда те, кто ходит по ней при начале ледохода, погибают. В летние дни по реке плавают на судах в Термез и привозят оттуда пшеницу и ячмень. Это десять дней пути по течению.

При выезде из Хорезма находится завия, построенная на могиле шейха Наджм ад-Дина ал-Кубра,[33] одного из величайших праведников. Там готовят угощение для приезжающих и отъезжающих.[34] Ее шейхом состоит мударрис Сайф ад-Дин Ибн Асаба, один из почтенных жителей Хорезма. Рядом расположена еще одна завия, шейхом которой является благочестивый муджавир[35] Джалал ад-Дин ас-Самарканди, один из величайших праведников. Он угостил нас у себя. За городом также имеется гробница ученого имама Абу-л-Касима Махмуда ибн Умара аз-Замахшари,[36] над которой возведен мавзолей. Замахшар[37] — селение в четырех милях от Хорезма.

Когда я прибыл в этот город, я остановился за его пределами. Один из моих людей[38] направился к кади Садру[39] Абу-Хафсу Умару ал-Бакри, Он послал ко мне своего заместителя (наиба) Hyp ал-Ислама, который приветствовал меня и вернулся к Садру. Затем явился сам кади во главе группы своих людей и приветствовал меня. Годами он был молод, но делами — велик. У него было два заместителя — наиба, один из которых — упомянутый Hyp ал-Ислам, другой — Hyp ад-Дин ал-Кермани, один из видных законоведов, твердый в своих суждениях и сильный в своей вере в Аллаха Всевышнего.

Когда состоялась наша встреча с кади, он сказал мне: «В этом городе очень большая толчея, и вам не удастся войти в него днем; к вам прибудет Hyp ал-Ислам, и вы войдете с ним в конце ночи». Мы так и сделали и остановились в новом медресе, в котором никого не было. После утренней молитвы к нам пришел упомянутый кади, и с ним группа знатных людей города, среди которых были мавлана[40] Хумам ад-Дин, мавлана Зайн ад-Дин ал-Мукаддаси, мавлана Рида ад-Дин Йахйа, мавлана Фадлаллах ар-Ридави, мавлана Джалал ад-Дин ал-Имади и мавлана Шамс ад-Дин ас-Синджари — имам хорезмского эмира. Все они достойные и почтенные люди. В их вере преобладает учение мутазилитов,[41] но они не показывают этого, потому что султан Узбек и Кутлудумур, его эмир в этом городе, — сунниты.[42]

В дни моего пребывания в этом городе я совершал пятничную молитву с упомянутым кади Абу Хафсом Умаром в его мечети и по совершении молитвы шел с ним в его дом находившийся поблизости. И я входил с ним в его приемную (моджлис), а это был прекрасный зал, убранный красивыми коврами, со стенами, обитыми сукном, с множеством ниш, в каждой из которых стоят серебряные сосуды с позолотой и иракские кувшины. Обычно жители той страны так убирают свои дома. Затем подавались многочисленные блюда. Кади был богатым человеком, обладал огромным состоянием и имуществом. Он свояк эмира Кутлудумура, поскольку женат на сестре его жены по имени Джиджа-ага.

В этом городе есть несколько оповестителей[43] и проповедников. Крупнейшими из них были мавлана Зайн ад-Дин ал-Мукаддаси и хатиб мавлана Хусам ад-Дин ал-Машати — один из четырех красноречивых проповедников в мире, лучше которых я не слышал.

Эмир Хорезма

Он — великий эмир Кутлудумур, имя его означает «благословенное железо», так как кутлу значит «благословенный», а думур — «железо». Эмир этот — сын тетки по матери великого султана Мухаммада Узбека и величайший из его эмиров. Он же является его наместником (вали) в Хорасане. Его сын Харун-бек женат на дочери упомянутого султана. Ее мать — царица Тайтугли, о которой было сказано ранее. Жена Кутлудумура Турабек-хатун известна своим благородством. Когда кади пришел, чтобы приветствовать меня, как я о том говорил, он сказал мне: «Эмир уже знает о твоем приезде, но он еще болен, и это не позволяет ему прийти к тебе».[44]

Я поехал вместе с кади навестить эмира. Мы прибыли к нему домой и прошли в обширное приемное помещение (мишвар), большинство покоев которого были деревянные. Затем мы вошли в малый зал с деревянным инкрустированным куполом; стены в нем были обиты разноцветным сукном, а потолок — златотканым шелком. Эмир сидел на шелковой постели; ноги его были укутаны по причине подагры. Эта болезнь распространена среди тюрок.

Я приветствовал эмира, и он усадил меня рядом с собой. Сели также кади и факихи. Эмир расспрашивал меня о своем повелителе, царе Мухаммад Узбеке, о хатун Байалун[45] — о ее отце и о городе Константинополе. Я рассказал ему обо всем этом. Затем были принесены подносы с угощениями: жареные куры, журавли и молодые голуби, пирожки, замешанные на масле, называемые кулича, печенье и разные сладости. Принесли еще другие подносы, на которых были фрукты — очищенные гранатовые зернышки в золотых и серебряных сосудах с золотыми ложками, а часть — в иракских стеклянных сосудах[46] с деревянными ложками, виноград и удивительные дыни.

У этого эмира было принято, чтобы кади приходил каждый день в его приемную и садился на место, отведенное для него, а вместе с ним факихи и писцы. Напротив него садился один из главных эмиров и с ним восемь старших тюркских эмиров и шейхов, называемых йаргуджи.[47] Люди обращаются к ним с тяжбами. Если дело относится к шариатским, то по ним решение выносит кади, а по другим делам выносят решение эти эмиры. Их решения точны, справедливы, потому что их не заподозрят в пристрастии и они не берут взяток.

Мы вернулись в медресе, после того как были приняты эмиром, и он послал нам рис, муку, овец, масло, разные приправы и вязанки дров. Во всей этой стране не знают угля, так же как в Индии, Хорасане и Персии. Но в Китае используют для топлива камень (т. е. каменный уголь. — Н. И.), который горит, словно древесный уголь, и потом, когда превращается в золу, ее замешивают с водой, сушат на солнце и готовят на этом топливе до тех пор, пока оно совсем не исчезнет.[48]

Рассказ о достоинствах этого кади и эмира

В одну из пятниц я молился, как обычно, в мечети кади Абу-Хафса, и он сказал мне: «Эмир приказал дать тебе пятьсот дирхемов и устроить угощение, на которое будет израсходовано еще пятьсот дирхемов. На нем будут присутствовать шейхи, факихи и знатные лица. Когда эмир приказал это, я сказал ему: "О эмир, ты устроишь угощение, присутствующие на котором съедят по куску или по два; если же ты отдашь ему все эти деньги, это будет для него гораздо полезней". Он сказал: "Я так и сделаю". И назначил тебе тысячу дирхемов полностью». Затем эмир послал в сопровождении своего имама Шамс ад-Дина ас-Синджари деньги в мешке, который принес его слуга. Стоимость этих дирхемов на магрибское золото равняется тремстам динарам.[49]

В тот день я купил вороного коня за тридцать пять динаров и поехал на нем в мечеть. Я отдал его цену из той же тысячи. После этого у меня стало много коней. Число моих коней достигло такой цифры, которую я не называю, чтобы не солгать. Число лошадей у меня продолжало возрастать до тех пор, пока я не прибыл в Индию. У меня было много лошадей, но я предпочитал этого коня, ухаживал за ним и привязывал впереди всех лошадей. Он был у меня три года, а когда пал, я был сильно огорчен.

Жена кади — хатун Джиджа-ага послала мне сто динаров денег. Ее сестра Турабек, жена эмира, устроила пиршество, на которое пригласила факихов и знатных людей города. Этот пир был устроен в построенной ею завии, где кормили приезжавших и уезжавших. Она послала мне соболью шубу и хорошего коня. Она лучшая, праведнейшая и щедрейшая женщина. Аллах да вознаградит ее добром.

Рассказ

Покинув пиршество, устроенное в мою честь этой знатной госпожой, я вышел из завии и в дверях повстречал женщину, одетую в поношенное платье. Голова у нее была закрыта чадрой, с ней были женщины, числа которых я не помню. Она приветствовала меня, на что я ответил, не останавливаясь и не обращая внимания на нее. Когда я был уже на улице, меня догнал кто-то из бывших при этом людей и сказал: «Женщина, которая приветствовала тебя, и есть Турабек-хатун». Я устыдился, услышав эти слова, и хотел вернуться к ней, но узнал, что она уже ушла. Я передал ей привет через одного из ее слуг и извинился за то, что не узнал ее.

Хорезмская дыня

Как на востоке, так и на западе[50] мира нет дынь, подобных хорезмским, за исключением бухарской, за которой следует исфаханская дыня. Кожа ее зеленая, мякоть красная, очень сладкая и при этом твердая. Удивительно, что ее разрезают на куски, сушат на солнце и кладут в корзины, как у нас делают с сушеными фигами (шариха) и малагским инжиром,[51] и везут из Хорезма в дальние города Индии и Китая. Среди всех сушеных фруктов нет лучше ее. Во время моего пребывания в индийском городе Дели, когда прибывали путешественники, я посылал кого-нибудь к ним купить мне сушеной дыни. Царь Индии, если ему привозили даже немного ее, присылал мне, так как знал мое пристрастие к ней. Он имел привычку угощать чужеземцев плодами своей страны и этим выказывал свою заботу о них.

Благородный купец

Из города Сара до Хорезма меня сопровождал шариф из жителей города Кербелы[52] по имени Али ибн Мансур. А был он из купцов. Я обычно просил его купить мне одежду и другие вещи. Он покупал мне одежду за десять динаров, а мне говорил: «Я купил ее за восемь». Таким образом он получал с меня восемь, приплатив два динара из своих денег, а я не знал этого, пока людская молва не осведомила меня. Так он дал мне взаймы некоторое количество динаров. Когда же эмир Хорезма одарил меня, я вернул этому купцу то, что он одолжил мне. Я хотел отблагодарить его в ответ на его добрые поступки, но он отказался и заклинал меня, чтобы я не делал этого. Тогда я решил вознаградить его слугу по имени Кафур, но он заклинал меня, чтобы я и этого не делал. Этот человек был самым щедрым из иракцев, которых я встречал. Он решил отправиться со мной в Индию. В это время группа его земляков прибыла в Хорезм, намереваясь совершить путешествие в Китай, и он собрался ехать с ними. Я напомнил ему о том, что он хотел поехать со мной, на что шариф ответил: «Это мои земляки, которые вернутся к моей семье и родственникам и скажут, что я поехал в Индию за чужой счет, как нищий. Это будет позором для меня, и я не сделаю этого». И он поехал в Китай.

Прибыв в Индию, я узнал, что он достиг города Алмалыка,[53] а это конец земель правителя[54] Мавераннахра[55] и начало Китая. Он остановился там и послал своего слугу со всеми товарами. Слуга запоздал с возвращением, а в это время из его страны приехал в Алмалык некий купец и остановился на постоялом дворе[56] с ним. Шариф попросил у него взаймы денег, пока не вернется его слуга. Купец отказал ему в этом, а потом он еще хуже поступил с шарифом: не давая ему опомниться, наказал, чтобы с него брали большую плату за помещение на постоялом дворе. Шариф, узнав об этом, был вне себя от горя, он вошел в свою комнату и зарезался. Его застали, когда он был еще жив. Заподозрили в убийстве его слугу, но купец сказал: «Не поступайте с ним несправедливо, я сам сделал это с собой», и он скончался в тот же день, да простит его Аллах! Этот шариф мне рассказывал о себе, что однажды взял взаймы у одного дамасского купца шесть тысяч дирхемов. Купец встретил его в городе Хаме[57] в Сирии и потребовал свои деньги, а он уже продал в кредит товары, купленные на те деньги. От стыда перед владельцем тех денег он вошел в дом, привязал свою чалму к потолку и хотел повеситься, но ему было суждено умереть позже — он вспомнил своего друга, ростовщика, направился к нему и рассказал ему о своем деле. Тот дал ему взаймы деньги, которые он и возвратил купцу.

Когда я собрался уехать из Хорезма, я нанял верблюдов и купил паланкин (махара). Спутником моим по паланкину был Афиф ад-Дин ат-Тузари. Часть лошадей оседлали слуги для себя, а на остальных мы накинули попоны от холода и вошли в пустыню, находящуюся между Хорезмом и Бухарой. Она составляет восемнадцатидневный путь в песках, на котором есть только одно селение.[58] Я простился с эмиром Кутлуду-муром. Он одарил меня халатом,[59] а кади мне подарил другой халат и вышел с факихами, чтобы проводить меня.

Мы ехали четыре дня и достигли города Кята (ал-Кат).[60] На этом пути нет другого селения, кроме него. Кят — небольшой и красивый город. Мы остановились за его пределами у пруда, замерзшего от холода. Мальчишки играли и катались на нем. О моем приезде услышал кади города Садр аш-Шариа, с которым я встречался в доме кади Хорезма. Он пришел приветствовать меня со своими учениками и набожным и благочестивым шейхом города[61] Махмудом ал-Хиваки. Кади предложил мне поехать к эмиру этого города. Тогда шейх Махмуд сказал: «Прибывшего навещают; если уж задумали, то пойдем к эмиру города и приведем его!» И они так и сделали. Через некоторое время прибыл эмир со своей свитой и слугами. Мы приветствовали его. Мы хотели ехать как можно быстрее, но он попросил нас остаться и устроил пир, пригласив на него законоведов, военачальников и прочих. Поэты стали восхвалять его. Он одарил меня одеждой и добрым конем. И мы ехали по дороге, известной как Сибайа,[62] в этой пустыне шесть дней без воды. Затем мы достигли города Вабканат.[63] Он находится на расстоянии одного дня пути от Бухары. Это красивый городок с каналами и садами. Жители этого города сохраняют виноград в течение круглого года. У них есть плоды, называемые ал-аллу (ал-алу). Их сушат, и люди возят их в Индию и Китай. Их заливают водой и пьют эту воду. Пока они свежие — сладкие, а когда их высушат, то становятся кисловатыми, в плодах много мякоти, я не видел ничего подобного ни в Андалусии, ни в Сирии.

Затем мы ехали целый день среди сплошных садов и каналов, деревьев и обработанных полей и прибыли в город Бухару, откуда происходит имам мухаддисов[64] Абу Абдаллах Мухаммад ибн Исмаил ал-Бухари.[65] Этот город был столицей городов, которые находятся за рекой Джайхун, но проклятый татарский Тингиз,[66] предок царей Ирака,[67] разрушил его, и сейчас его мечети, медресе и базары в развалинах, за исключением немногих. А жители унижены, их свидетельство не принимается[68] в Хорезме и в других странах из-за того, что они прославились своим фанатизмом, лживыми притязаниями и отрицанием правды. В настоящее время среди людей там нет тех, кто был бы сведущ в науке, и нет тех, кто проявлял бы внимание к ней.

Начало татар и опустошение ими Бухары и других городов

Чингиз-хан был кузнецом в земле Хата.[69] Он был щедр душой, силен и прекрасно сложен. Вокруг себя он собирал людей и кормил их. Постепенно у них появилась группа людей, которая избрала его своим предводителем, и он захватил свою страну. Могущество его возросло и усилилось. Его дело приобрело большой размах, и он одержал сперва победу над царем Хата, а затем над царем Китая. Его войска увеличились, и он одержал победу над Хотаном,[70] Кашгаром[71] и Алмалыком. Джалал ад-Дин Синджар, сын Хорезмшаха,[72] был царем Хорезма, Хорасана и Мавераннахра и обладал большой силой и могуществом. Чингиз боялся его, остерегался и не противодействовал ему. Случилось так, что Чингиз послал купцов с китайскими и хатайскими товарами — шелковой одеждой и другими вещами — в город Утрар,[73] где кончаются владения Джалал ад-Дина. Его наместник (в этом городе) сообщил Джалал ад-Дину об этом и спросил, как поступить с ними. Джалал ад-Дин отдал письменный приказ забрать их товары, изувечить их, отрезав конечности, и вернуть в их страну. Ибо когда Аллах Всевышний решил поразить жителей Востока бедствием и подвергнуть их мукам, он допустил принять такое гибельное решение, повлекшее за собой злосчастие.

Когда наместник Джалал ад-Дина сделал это, Чингиз стал подготовлять свои неисчислимые войска для нападения на мусульманские страны. Наместник же Утрара, узнав о его действиях, послал лазутчиков, чтобы те доставили ему сведения о том.

Рассказывают, что один из них проник в войско (махалла)[74] одного из эмиров Чингиза под видом нищего и не нашел никого, кто бы накормил его. Наконец он остановился у одного из воинов, у которого он не видел пищи, а тот ничем не угостил его. Когда стемнело, воин вытащил сушеную кишку, бывшую с ним, омочил ее водой, пустил кровь своему коню и наполнил ею кишку, после чего завязал и обжарил ее на огне, и это было его пищей. Лазутчик вернулся в Утрар, доложил наместнику об их делах и осведомил о том, что никто не сможет воевать с ними. Наместник обратился за помощью к своему царю Джалал ад-Дину, и тот прислал ему шестьдесят тысяч сверх тех войск, которые были у наместника. Когда произошла битва, Чингиз нанес им поражение и вошел в город Утрар с мечом, перебил мужчин и забрал детей в неволю. Тогда Джалал ад-Дин явился сам, чтобы сразиться с ним. Между ними были такие сражения, подобных которым не знал ислам. И дело дошло до того, что Чингиз захватил Мавераннахр, разрушил Бухару, Самарканд, Термез, переправился через реку Джайхун, дошел до города Балх[75] и взял его. Потом он пошел на Бамийан[76] и захватил его. Затем он вторгся в Хорасан и персидский Ирак (Ирак ал-аджам).[77] Мусульмане в Балхе и Мавераннахре восстали против него. Он вернулся к ним, вошел в Балх с мечом и разрушил его до основания.[78] Подобно этому он поступил в Термезе, который полностью был разрушен и до сих пор не восстановлен (на прежнем месте). На расстоянии двух миль от того места был построен (другой) город, называемый в настоящее время Термезом. Он (Чингиз) истребил жителей Бамийана и полностью уничтожил город, за исключением минарета соборной мечети. Но затем он смилостивился над жителями Бухары и Самарканда и вернулся в Ирак. И так без конца продолжалось победоносное шествие татар, пока не ворвались они с мечом в столицу ислама, резиденцию халифата — Багдад, где убили дского халифа ал-Мустасима Биллах,[79] да помилует его Аллах!

Рассказал Ибн Джузайй

Наш шейх, главный кади, Абу-л-баракат ибн ал-Хаджж, да возвеличит его Аллах, сообщил нам: Я слышал, как хатиб Абу Абдаллах ибн Рашид рассказывал:

«Я встретил в Мекке одного из иракских улемов[80] — Hyp ад-Дина ибн Зуджаджа с племянником. Мы начали беседовать с ним, и он сказал мне: „В Ираке во время татарского нашествия погибло двадцать четыре тысячи улемов, кроме меня и его, никого не осталось", — и он показал на своего племянника».

Он (Ибн Баттута) рассказал: Мы остановились в предместье Бухары, известном под названием Фатхабад,[81] где находится могила ученого шейха, благочестивого отшельника Сайф ад-Дина ал-Бахарзи,[82] одного из величайших святых.[83] Носящая имя этого шейха завия, где мы остановились, очень велика и имеет огромные вакфы, (на доходы) с которых питаются приезжие. Шейх этой завии — один из потомков Сайф ад-Дина, совершивший благочестивое паломничество Йахйа ал-Бахарзи.[84] Этот шейх принял меня у себя дома, собрал знатных лиц города, и чтецы читали Коран прекрасными голосами, а проповедник произнес речь. Замечательно пели на тюркском и персидском языках. Там у нас прошла самая чудесная ночь.

Я встретил там ученого законоведа, достойного Садр аш-Щари'а, прибывшего из Герата. Он благочестивый праведник. В Бухаре я навестил могилу ученого имама, составителя «Сборника истинных хадисов» (ал-Джами ас-сахих), шейха мусульман Абу Абдаллаха ал-Бухари, да будет Аллах доволен им! На его могиле начертана надпись: «Это могила Мухаммада ибн Исмаила ал-Бухари, составившего такие-то и такие-то книги». На могилах других бухарских ученых также написаны их имена и названия их сочинений. Я записал многие из них, но записи пропали у меня с вещами, когда индийские язычники ограбили меня в море.

Затем мы выехали из Бухары, направляясь в лагерь праведного великою су-пана Ала ад-Дина Тармашири-на.[85] Об этом мы еще упомянем. Итак, мы проехали Нахшаб,[86] местечко, откуда происходит шейх Абу Тураб ан-Нахшаби. Это небольшой город, окруженный садами и водами. Мы остановились вне города в доме его эмира. У меня была невольница, которая скоро должна была родить. Я хотел отвезти ее в Самарканд, чтобы она родила там. Она была в паланкине, помещенном на верблюде. Наши спутники отправились в путь ночью, взяв ее, провизию и другие мои вещи, я же остался, чтобы уехать днем с другими. Они поехали по одной дороге, а я по другой. На закате дня мы достигли лагеря вышеупомянутого султана. Мы были голодны, но остановились недалеко от базара. Один из моих люден купил кое какую еду, чем можно было утолить наш голод Мы устроились на ночь в шатре, который ссудил нам один купец. На другой день наши спутники пошли искать верблюдов и остальных наших людей. Они нашли их вечером и привели. Оказалось, что султана при войске не было, он охотился. Я встретился с его заместителем эмиром Такбуга. Он поселил меня вблизи от своей мечети и дал мне хиргох. Это нечто похожее на палатку, о чем говорилось выше. В ней я поместил невольницу, которая этой же ночью родила.

Сначала мне сказали, что родилось дитя мужского пола, но это было не так. После того как мы устроили акику,[87] один из моих людей сообщил, что родилась дочь. Тогда я позвал невольниц и спросил их, и они отвечали мне то же самое. Эта девочка родилась под счастливой звездой, ибо с ее рождения я видел все то, что радовало и удовлетворяло меня. Она умерла через два месяца после того, как я прибыл в Индию. Об этом я еще буду говорить.

В этом лагере я встретился с набожным факихом, шейхом мавлана Хусам ад-Дином ал-Йаги, его имя на тюркском языке означает «восставший»; он — отрарец. А также встретился с шейхом Хасаном — зятем султана.

Султан Мавераннахра

Это великий султан Ала ад-Дин Тармаширин. Он могуществен, имеет много войск; он управляет огромным царством, силен и справедлив. Страна его расположена между владениями 'четырех великих царей мира: царя Китая, царя Индии, царя Ирака и царя Узбека. Они все боятся его, оказывают ему почет и уважение. Он получил владения после своего брата ал-Джакатая.[88] А этот ал-Джакатай был язычником и сел на трон после своего старшего брата Кебека.[89] Кебек тоже был неверным, однако по отношению к подданным был справедлив, уважал мусульман и почитал их.

Царь Кебек и проповедник

Передают, что однажды царь Кебек, разговаривая с Бадр ад-Дином ал-Майдани, факихом и проповедником, сказал ему: «Ты говоришь, что Аллах в своей славной книге якобы упомянул обо всем?» — «Да». — «А где же в ней мое имя?» — спросил царь. «Оно содержится в следующих словах Всевышнего: „В таком виде, как пожелал, тебя устроил[90]", — ответил тот. Царь удивился и сказал: «йахши», что по-тюркски означает «хорошо». Царь проявил к нему свою милость и стал еще лучше относиться к мусульманам.[91]

Справедливость Кебека

Рассказывают о судебных решениях Кебека, как некая женщина пожаловалась ему на одного из эмиров и сказала, что она бедная, имеет много детей и содержит своих детей продажей молока, а этот эмир отнял у нее молоко и выпил его. Кебек сказал ей: «Я разрублю его пополам, если из живота его вытечет молоко, этого будет достаточно. В противном случае я разрублю тебя после него». Женщина сказала: «Я простила его и ничего не требую от него». Кебек же приказал сделать так, как он сказал. Этого эмира рассекли пополам, и из него вытекло молоко.[92]

Вернемся к рассказу о султане Тармаширине. Я остановился на несколько дней в лагере, который там называют Урду. Однажды, по своей привычке, я пошел в мечеть на утреннюю молитву, и, когда закончил молитву, кто-то сказал мне, что султан находится в мечети. Когда он поднялся со своего места, я подошел к нему, чтобы его приветствовать. Шейх Хасан и факих Хусам ад-Дин ал-Йаги доложили султану обо мне и о моем прибытии несколько дней назад. Султан обратился ко мне по-тюркски: «Хушмисан,[93] яхишими-сан кутлу айусан». Хушмисан значит «здоров ли ты?» Яхишимисан — «хорошо ли себя чувствуешь?» Кутлу айусан — «да будет благословенно твое прибытие!»

В это время на нем была надета зеленая иерусалимская кааба,[94] а на голове шашийа из того же материала. Султан вышел затем из мечети, направляясь пешком к месту своих приемов. Люди обступили его, представляя ему свои жалобы. Он останавливался и выслушивал каждого жалобщика, беден он или богат, мужчина или женщина. Потом он послал за мной, и я предстал перед ним. Султан был в шатре, а снаружи, справа и слева, разместились люди. Эмиры среди них восседали на сиденьях, а их свита стояла вокруг. Остальные воины сидели рядами, держа перед собой оружие. Это была дежурная охрана, которая сидит там до вечерней молитвы. Потом приходит другая смена и остается до конца ночи. Там сделаны навесы из хлопчатобумажных тканей, под которыми они укрываются.[95] Войдя к царю в шатер, я увидел его сидящим на троне, подобно минбару устланном златотканым шелком. Внутренность шатра была скрыта раззолоченным шелком, а над головой султана, на высоте одного локтя, висел венец, украшенный драгоценными камнями. Великие эмиры сидели на сиденьях справа и слева от него, а перед ним стояли царские дети с опахалами в руках. У входа в шатер находились наиб (заместитель), хаджиб (камергер) и сахиб ал-алама (хранитель печати). Они называют ее алтамга; ал означает «красный», тамга — знак. Когда я входил, они все четверо встали навстречу мне и вошли вместе со мной. Я приветствовал султана, и он задавал мне вопросы, а сахиб ал-алама переводил. Разговор наш был о Мекке, ал-Медине, Иерусалиме — да возвысит их Аллах! О городе ал-Халила[96] — мир ему! О Дамаске, Египте, ал-Малике ан-Насире,[97] об обоих Ираках и их царе, а также о персидских странах.

В это время муаззин возвестил полуденную молитву. и мы вышли. Обычно мы совершали молитвы вместе с ним. Это были дни сильного, убийственного холода. Но султан не пропускал ни утренних, ни вечерних молитв с общиной.[98] После утренней молитвы до восхода солнца он садился для свершения зикра на тюркском языке. Каждый, кто находился в мечети, подходил к нему и здоровался с ним за руку. То же происходило во время послеполуденной молитвы. Если ему преподносили изюм или финики — а финики у них высоко ценятся и считаются благословенными, — он раздавал их своей рукой каждому, кто был в мечети.

Рассказ о достоинствах султана Тармаширина

А вот еще один пример достоинств этого царя. Однажды я присутствовал на послеполуденной молитве, а султана пока еще не было. Один из его слуг принес молитвенный коврик и разостлал его у михраба, где обычно молился султан, и сказал имаму Хусам ад-Дину ал-йаги: «Наш повелитель просит, чтобы ты его подождал немного с молитвой, пока он не закончит омовения». Имам поднялся и сказал: «Намаз барайи худа ау барайи Тармаширин?», то есть «Молитва для бога или для Тармаширина?». И приказал муаззину приступить к молитве. Когда султан пришел, два раката уже было исполнено; тогда он совершил два оставшихся раката там, где остановился, а это было в том месте, где люди оставляют свою обувь, на пороге мечети. Исполнив то, что пропустил, он встал и подошел к имаму, улыбаясь, чтобы обменяться с ним рукопожатием, а я — рядом с имамом. Затем султан сказал мне: «Когда ты прибудешь в свою страну, расскажи, как беднейший из бедных персов обращается с султаном тюрков».

Этот шейх читал проповеди людям каждую пятницу, призывал султана к добру и внушал ему отвращение к грешным и жестоким деяниям, будучи беспощаден к ним в беседах, а султан внимал его словам и плакал. Шейх не принимал никаких подарков султана, никогда не ел его пищи; не одевался в одежды, подаренные им, и был праведным рабом Аллаха. Часто я видел на нем ватный кааба,[99] потертый и порванный, на голове же у него была войлочная калансува,[100] не стоящая более одного кирата,[101] без чалмы. Однажды я сказал ему:

«Господин мой, что за халат ты носишь, он ведь не хорош!» Он отвечал; «Сын мой, это не мой халат, а моей дочери». Я попросил его взять что-нибудь из моей одежды. Тогда он сказал: «Я поклялся Аллаху пятьдесят лет тому назад, что не приму ни от кого подарка, а если бы я принял подарок от кого-либо, то принял бы от тебя!»

Побыв 54 дня у этого султана, я решил отправиться Дальше. Он подарил мне семьсот динаров деньгами и соболью шубу в сто динаров, которую я раньше попросил у него из-за холода. Когда я напомнил о ней, он взял ее и лично начал помогать мне одеваться, выказывая свою скромность и доброту. Он подарил мне еще двух копей и двух верблюдов. Когда я захотел проститься с ним, то застал его в пути в свой охотничий заповедник. День был очень холодный, и, клянусь Аллахом, я не мог произнести ни слова из-за холода. Он понял это, улыбнулся, подал мне руку, и я уехал.

Через два года после моего прибытия в индийскую землю до нас дошла весть, что его родня и эмиры собрались в дальней провинции, граничащей с Китаем, где находилось большинство его войск, и присягнули сыну его дяди (по отцу) по имени Бузун-угли.[102] Всех царских детей они называют угли.

Бузун-угли был мусульманином, однако маловерующим и дурного поведения. Причиной присяги ему и свержения Тармаширина явилось то, что последний не выполнил заветов их деда — проклятого Чингиза, который разрушил мусульманские страны, о чем было упомянуто ранее. Чингиз составил книгу своих постановлений, называемую у них йасак,[103] а у них положено, что тот, кто не выполняет постановлений этой книги, должен быть свергнут. По его постановлению они должны собираться раз в год на пиршество, которое называется туй, или «день празднества». К тому дню съезжаются со всех концов страны потомки Чингиза — эмиры, хатун и крупные военачальники. Если их султан изменит что-либо в этих постановлениях, то их предводители встают и говорят: «Ты изменил то-то и то-то, сделал так-то и так-то, а поэтому тебя нужно свергнуть». Его берут за руки и заставляют сойти с царского трона и на его место сажают другого потомка Чингиза. А если кто из знатных эмиров в своей стране провинится, то его приговаривают к наказанию, которое он заслуживает. Султан Тармаширин отменил устройство празднества и уничтожил этот обычай. Они разгневались на него за это, а также за то, что в течение четырех лет он жил в округе, примыкающем к Хорасану, и не приезжал в ту часть страны, которая ближе к Китаю. А по существующему обычаю царь каждый год должен был приезжать в те земли, узнавать об их состоянии и состоянии войск, расположенных в них, потому что начало их царства оттуда, а местопребывание их царей в городе Алмалыке. Когда они присягнули Бузуну, тот явился с большим войском. Тармаширин испугался за свою жизнь, не полагаясь больше на своих эмиров. Вместе с пятнадцатью всадниками он направился в Газну, которая принадлежала ему; наместником в ней был его старший эмир, поверенный его тайных дел Бурунтай. Этот эмир хорошо относился к исламу и мусульманам, он построил в своих владениях около сорока завий, в которых кормили приезжих. Под его началом состояло огромное войско. Я никогда не встречал ни в одной стране мира человека более могучего телосложения, чем он.

Когда Тармаширин перешел Джайхун и направился по дороге в Балх, его увидел один из тюркских слуг Йанки — сына его брата Кебека. Султан Тармаширин раньше убил своего брата Кебека, а сын того остался в Балхе. Когда этот тюрк сообщил о виденном Йанки, тот сказал: «Он бежал потому, что с ним что-то случилось». Йанки выехал верхом со своими людьми, схватил Тармаширина и посадил в тюрьму. Бузун приехал в Самарканд, потом в Бухару, где люди присягнули ему. Йанки привел к нему Тармаширина, и, говорят, когда он прибыл в Насаф, около Самарканда, то был убит и похоронен там. За его гробницей смотрел Шамс ад-Дин Гарданбурида. И говорят, что он не был убит, как мы об этом еще упомянем. Гардан значит «шея», бурида — «отсеченная». Его называли так за шрам на шее. Я встретил его в Индии, о чем будет рассказано далее.

После того как Бузун начал царствовать, сын султана Тармаширина Бешай-угул, его сестра и ее муж Фируз бежали к царю Индии. Он их принял с почетом, и они заняли высокое положение у него — вследствие дружбы, переписки и обмена подарками между ним и Тармаширином, и он называл сына Тармаширина своим братом.[104]

Через некоторое время в землю Синда[105] прибыл человек, заявивший, что он — Тармаширин. Мнения людей о нем разошлись. Об этом услыхал Имад ал-Мулк Сартиз — гулам[106] индийского царя, правитель Синда. Он прозван также Малик ард («царь смотров»), так как перед ним проходили на смотре индийские войска, которые были под его началом. Он постоянно находился в Мултане,[107] столице Синда. Он послал к нему несколько знающих его тюрков, которые вернулись и сообщили ему, что это действительно Тармаширин. Сартиз приказал устроить для него сирадлсу,[108] что значит афрадж. Сираджу поставили за городом и подготовили то, что готовят в таких случаях для людей его ранга. Наместник вышел встретить Тармаширина[109] и приветствовал его. Он проводил его до сираджи, куда этот человек въехал верхом по обычаю царей. Никто более не сомневался, что это именно он. Сартиз послал царю Индии известие о нем, и тот отправил к нему своих эмиров, чтобы они достойно встретили его, устроив пиршество.

На службе у царя Индии состоял лекарь, ранее служивший у Тармаширина, который был главой врачей в Индии. Он сказал царю: «Я сам пойду к нему и узнаю истину. Я когда-то лечил нарыв у него под коленкой, и след от этого должен был остаться. По этому знаку я его узнаю». Врач прибыл к нему вместе с эмирами и встретился с ним. Он вошел к нему и не покидал его из-за своей прежней службы у него. Он ощупал его ноги и обнаружил след раны. Тот его обругал и сказал ему: «Хочешь посмотреть на нарыв, который ты вылечил? Вот он. — и показал след. Лекарь убедился, что этот человек и есть Тармаширин, вернулся к царю Индии и сообщил ему об этом.

Затем вазир Ходжа Джихан Ахмад ибн Аййас и главный эмир Кутлу-хан, который был учителем султана в дни его детства, вошли к царю Индии и сказали ему: «О повелитель мира, султан Тармаширин уже прибыл, и выяснилось, что это он. Здесь около сорока тысяч его подданных, его сын и зять. А не думал ли ты, что они объединятся?» Эта речь сильно подействовала на царя Индии, и он приказал тотчас ввести Тармаширина. Когда Тармаширин вошел к нему, царь приказал ему стоять перед ним,[110] как прочим посетителям, не оказал ему уважения и сказал ему: «Эй, мазаркани[111] — а это скверное ругательство, — как ты смеешь лгать и утверждать, что ты Тармаширин, ведь Тармаширин убит, и вот хранитель его гробницы у нас. Клянусь Аллахом, если бы это не было бесчестьем, то я убил бы тебя, однако дайте ему пять тысяч динаров и отведите его в дом Бешан-угул и его сестры — детей Тармаширина, — и скажите им: „Этот лжец утверждает, что он ваш отец". Он вошел к ним, и они узнали его. Он ночевал у них, и стража охраняла его. Но на следующий день его взяли оттуда. Сын и дочь боялись, что погибнут из-за него, и не признали его. Он был изгнан из земель Инда и Синда. Тогда он отправился в Кедж и Мекран.[112] Жители этой страны оказывалиему уважение и гостеприимство и делали подарки. Он прибыл в Шираз. Султан Шираза Абу Исхак оказал ему почести и обеспечил его всем необходимым.

Когда я прибыл в Шираз после моего возвращения из Индии, мне сказали, что Тармаширин еще там. Я хотел встретиться с ним, но не сделал этого, так как он жил в доме, куда входили только по разрешению султана Абу Исхака, и я испугался, чтобы не случилось чего-нибудь из-за этого. Но впоследствии я пожалел, что не навестил его.

Рассказ снова идет о Бузуне

Когда Бузун овладел царством, он стал притеснять мусульман, несправедливо обращался с подданными и позволял христианам и иудеям строитьих храмы.[113] Мусульмане стали волноваться из-за этого и ждали лишь удобного случая, когда судьба отвернется от него. Когда известия о Бузуне достигли в Хорасане Халила — сына султана Йасура Махзума, то он направился к царю Герата, а это был султан Хусайн,[114] сын султана Гийас ад-Дина ал-Гури, и сообщил ему то, что знал, и попросил у него помощи войсками и деньгами, с условием разделить с ним царство, если оно окажется наконец в его руках. Малик-Хусайн послал с ним большое войско. Между Гератом и Термезом девять дней пути. Когда эмиры мусульман узнали о походе Халила, они встретили его, выражая ему покорность и желание вести священную войну против врага.

Первым, кто пришел к нему, был Ала ал-Мулк Ху-даванд-заде—правитель Термеза. Это крупный эмир, шариф из рода Хусайна.[115] Он явился к Халилу во главе четырех тысяч мусульман. Халил обрадовался ему, назначил его вазиром и поручил ему свои дела. Это был храбрый человек. Эмиры со всех областей съехались и собрались вокруг Халила. Халил встретился с Бузуном, войска его перешли на сторону Халила, разбили Бузуна, взяли его в плен и привели к Халилу. Халил его казнил, задушив тетивой лука, так как у них в обычае убивать царевичей лишь удушением. Царство перешло к Халилу. Он устроил смотр войскам в Самарканде. Их было до восьмидесяти тысяч. Воины и их кони были одеты в кольчуги. Он отпустил войско, с которым пришел из Герата, и направился в земли Алмалыка. Татары же выбрали себе предводителем одного из своих и встретили Халила на расстоянии трех дней пути, вблизи Тараза.[116] Битва была жаркой, и оба вписка боролись упорно. Вазир Халила эмир Худаванд-заде во главе двенадцати тысяч мусульман повел наступление, которого татары не выдержали: они потерпели поражение и понесли большие потери. Халил остановился в Алмалыке на три дня и выходил из города, чтобы уничтожить оставшихся татар. Они полностью подчинились ему. Он приблизился к границам Хата и Китая, овладел городами Каракорум[117] и Бешбалиг.[118] Султан Хата отправил было против него войско, но затем между ними установился мир. Халил стал могущественным, и цари стали бояться его. Он проявлял справедливость, расположил войско в Алмалыке, где оставил своего вазира Худаванд-заде, а сам двинулся в Самарканд и Бухару.

Затем тюрки начали смуту. Они донесли Халилу на его, вазира, утверждая, будто тот хочет восстать и заявляет, что он имеет больше прав на царство из-за близости своей к Пророку — да благословит и да приветствует его Аллах, — а также из-за своего благородства и отваги. Тогда Халил послал в Алмалык вместо Худаванд-заде другого наместника и приказал, чтобы тот явился к нему с небольшой группой людей. Когда он прибыл, Халил тотчас убил его, не доказав его вины. Это было причиной крушения царства Халила.

Когда Халил укрепился, он стал покушаться на правителя Герата, благодаря которому Халил получил царство, кто обеспечил его войсками и снабдил деньгами. Халил написал султану Герата, чтобы его имя поминали в хутбе и чеканили на динарах и дирхемах в стране Хусайна.[119] Это возмутило Малик-Хусайна, он почувствовал к нему неприязнь и ответил ему самым отвратительным образом. Халил стал готовиться к бою с ним, но мусульманские войска были не согласны и посчитали его изменником по отношению к Хусайну. Весть эта дошла до Малик-Хусайна; он отправил войска со своим двоюродным братом Малик-Варна. Обе стороны встретились. Халил потерпел поражение, был взят в плен и приведен к Малик-Хусайну. Последний даровал ему жизнь, поместил в своем дворце, дал рабыню и назначил содержание. В таком состоянии он и оставался там в конце сорок седьмого года,[120] во время моего отбытия из Индии.

Вернемся к тому, о чем мы рассказывали

Я распрощался с султаном Тармаширином и отправился в Самарканд. Это один из самых крупных и прекраснейших городов. Расположен он на берегу реки Вади ал-Кассарин,[121] из которой водяные колеса[122] поднимают воду для поливки садов. Возле этой реки собираются жители города после вечерней молитвы, чтобы развлечься и прогуляться. Там у них есть помосты для сидения и лавки, где торгуют фруктами и прочим съестным. На берегу реки стояли громадные дворцы и здания, которые показывают, как высоко было мастерство жителей Самарканда. Но эти здания, как и большая часть самого города, превращены в руины. И нет здесь ни стен, ни ворот. Внутри города есть сады. Жители Самарканда великодушны и дружелюбны к чужеземцам; они лучше, чем жители Бухары. За Самаркандом находится могила Кусама ибн Аббаса ибн Абд ал-Мутталиба[123] — да будет Аллах доволен Аббасом и сыном его! — который пал при захвате этого города. Жители Самарканда выходят сюда каждый вечер в понедельник и в пятницу для посещения этой могилы. Татары также приходят для посещения ее, дают огромные пожертвования, приводят коров и варанов, приносят дирхемы и динары; все это расходуется для угощения путешествующих и содержания служителей завии и благословенной могилы. Над могилой воздвигнут купол, стоящий на четырех опорах, к каждой из которых присоединены по две мраморные колонны зеленого, черного, белого и красного цветов. Стены мавзолея из разноцветной мраморной мозаики с позолотой; его крыша покрыта свинцом; надгробие сделано из инкрустированного эбенового дерева, углы обиты серебром; внутри подвешены три серебряных светильника. Мавзолей устлан коврами из шерсти и хлопка. Снаружи течет большой арык, пересекающий завию, находящуюся рядом; по обоим берегам его деревья, виноградные лозы и жасмин. В завии устроены жилища для путешествующих. Татары еще в то время, когда были язычниками, ничего не изменили в этой святой гробнице и даже стали почитать ее, будучи свидетелями ее чудес.

Смотрителем этой святой гробницы и примыкающих к ней земель во время нашего пребывания там был эмир Гийас ад-Дин Мухаммад ибн Абд ал-Кадир ибн Абд ал-Азиз ибн Иусуф, сын дского халифа ал-Мустансира биллах. Султан Тармаширин назначил его на эту должность, когда тот прибыл из Ирака; он находится в настоящее время у царя Индии. О нем будет упомянуто ниже.

Я видел в Самарканде кади этого города, называемого у них Садр ал-Джихан,[124] который был одним из достойнейших и добродетельных людей. Он отправился в Индию после меня, но я слышал, что смерть настигла его в городе Мултан, столице Синда.

Рассказ об индийском царе

Когда этот кади умер в Мултане, осведомитель, царя Индии, занятый собиранием новостей,[125] известил своего повелителя, что Садр ал-Джихан приехал с официальным визитом, но был безвременно похищен смертью. Когда эта весть достигла царя, он приказал послать его детям столько-то тысяч динаров (я не помню сейчас, сколько именно) и выдать его спутникам столько, сколько царь дал бы им, если бы они явились, когда тот был жив.

Царь Индии держит в каждом городе своей страны осведомителя, который пишет ему обо всем, что происходит в том городе, и осведомляет его о всех приезжих, которые прибывают туда. Если прибывает путешественник, они пишут, из какой страны он прибыл, записывают его имя, описывают его приметы, его одежду, его товарищей, его лошадей, слуг, как он сидит и как ест; также описывают его занятия, достоинства или недостатки. Таким образом, путешественники являются к царю только после того, как тому становится все известно о них. И милости царя соответствуют тому, чего заслуживает приезжий.

Мы отправились из Самарканда и проехали город Насаф, откуда происходит Абу Хафс Умар ан-Наса-фи[126] — автор книги «ал-Манзума фи-л-масаил ал-хила-фиййа байна ал-фукаха ал-арбаи» («Сочинения о спорных вопросах между факихами четырех толков»), да будет Аллах доволен ими! Затем мы прибыли в город Термез, откуда происходит имам Абу Иса Мухаммад ибн Иса ибн Сурат ат-Тирмизи — автор книги «ал-Джа-ми ал-кабир фи-с-сунани» («Большой сборник сунны»). Это крупный город с красивыми зданиями и базарами. Его пересекают каналы, в нем много садов, виноград и айва там чрезвычайно сладкие. Много мяса и молока. Жители этого города моют голову в банях кислым молоком вместо гафла.[127] У каждого банщика много больших кувшинов, наполненных кислым молоком. Каждый, кто заходит в баню, наливает из них в маленькие сосуды и моет голову. Оно освежает волосы и делает их гладкими. Обитатели Индии пользуются для мытья головы сезамовым маслом, которое они называют ширадж, после чего они уже моют волосы тафлом. Это смягчает кожу, делает волосы гладкими и способствует их росту. Поэтому бороды у индийцев и у всех, живущих в Индии, длинные.

Старый город Термез был построен на берегу Джайхуна. Когда его разрушил Чингиз, новый город построили в двух милях от реки. Мы там остановились в завии добродетельного шейха Азизана, одногоизглавных и почтенных шейхов, богатого владельца многих земель и садов. Свои деньги он расходует для угощения паломников.

До моего прибытия в этот город я встретился с наместником Ала ал-Мулк Худаванд-заде, который туда написал письмо, указав, чтобы меня приняли как подобает. И каждый день, пока мы оставались в Термезе, нам приносили еду. Я встретил также кади этого города, Кивам ад-Дина. Он отправился к султану Тармаширину, чтобы увидеть его и испросить у него разрешение на путешествие в Индию. Рассказы о моей встрече с ним и с его обоими братьями, Дийа ад-Дином и Бурхан ад-Дином, в Мултане и о путешествии, которое мы совершили все вместе в Индию, а также о двух других его братьях, Имад ад-Дине и Сайф ад-Дине, о моей встрече с ними при дворе царя Индии, о двух сыновьях того же кади Кчвам ад-Дина и их прибытии к царю Индии после убийства их отца, о бракеих сдвумя дочерьми вазира Ходжи Джихана и о всем том, что произошло по этому случаю, будут изложены ниже, если то будет угодно Аллаху Всевышнему.

Потом мы переправились через реку Джайхун в Хорасан. После нашего отъезда из Термеза и переправы мы шли полтора дня по пескам безлюдной пустыни до города Балха, который полностью разорен и необитаем, Но кто увидит город, подумает, что он населен: в таком хорошем состоянии остались его строения. Город этот был огромным и просторным. Его мечети и медресе еще сохранились, так же как надписи на его зданиях, украшенные лазурью. Люди считают, что лазурь происходит из Хорасана, но в действительности этот камень привозят только с Бадахшанских гор, откуда происходят бадахшанские рубины, называемые в народе ал-балахш. Об этом будет упомянуто ниже, если на то будет воля Аллаха Всевышнего. Проклятый Чингиз опустошил этот город и разрушил одну треть его мечети в поисках сокровищ, которые, как ему сообщили, спрятаны под одной из ее колонн. Это была одна из самых красивых, самых больших мечетей мира. Мечеть в Рабате в Марокко похожа на нее величиной своих колонн, но мечеть в Балхе красивее в других отношениях.

Рассказ о том, как жена эмира построила мечеть

Один историк мне рассказал, что мечеть в Балхе построена женщиной, муж которой по имени Дауд ибн Али был наместником в Балхе во времена правления Аббасидов. И случилось так, что однажды халиф разгневался на жителей Балха за какой-то проступок, совершенный ими, и послал в город эмира, которому было поручено взыскать с них значительный сбор. Когда этот эмир прибыл в Балх, женщины и дети пришли к жене наместника, построившей эту мечеть, и стали жаловаться на свое положение и на наложенный на них сбор. Тогда она послала эмиру, который явился, чтобы собрать с них этот сбор, платье, шитое драгоценными камнями, стоимость которых превышала сумму всего сбора, и сказала: «Отнеси это халифу. Я отдаю это ему как приношение вместо жителей Балха, из-за их печального положения». Эмир отвез платье халифу, разложил его перед ним и рассказал всю историю. Халиф устыдился и сказал: «Неужели женщина будет более великодушна, чем мы?» Он приказал эмиру освободить от сбора жителей Балха и вернуться туда для того, чтобы возвратить платье жене наместника. Помимо того он освободил жителей Балха от податей на целый год. Эмир вернулся в Балх и, придя в дом этой женщины, повторил ей слова халифа и вернул платье. Тогда она спросила: «Видел халиф это платье?» Эмир подтвердил. «Я никогда не надену платья, которое видел мужчина, неродственный мне, — заявила она и приказала продать платье, а на вырученные деньги выстроили мечеть и напротив нее — завию и караван-сарай из камня, называемого каззан.[128] Караван-сарай находится еще в отличном состоянии. Сумма, равная одной трети цены платья, осталась нетронутой, и, как передают, женщина эта приказала зарыть ее под одной из колонн мечети, чтобы в случае нужды использовать эти деньги. Чингиза осведомили об этой истории, и он приказал разрушить колонны мечети. Около трети их было сломано, но ничего не нашли. Остальные оставили.

За городом Балхом находится могила, о которой говорят, что это могила Аккаши ибн Михсана ал-Асади, который войдет в рай, не отдавая отчета, как сподвижник посланника Аллаха[129] (да благословит и да приветствует его Аллах). Над этой могилой возвышается большая завия, в которой мы расположились. Около нее великолепный пруд под огромным ореховым деревом, в тени которого приезжие останавливаются летом. Шейха этой завии зовут Хаджж-Хурд, он еще молод, но обладает всеми достоинствами. Он выехал с нами и показал места поклонения[130] этого города; среди них гробница пророка Хизкийла,[131] да приветствует его Аллах! Над этой могилой возведен красивый мавзолей. Мы посетили в Балхе также много могил благочестивых людей, имена которых мне сейчас не вспомнить. Мы остановились у дома Ибрахима ибн Адхама,[132] да будет Аллах им доволен! Это большой дом, построенный из белого камня, похожего на туф. Рядом с ним находится завия, которая была закрыта, и мы не могли туда попасть. Эта завия находится вблизи соборной мечети.

Выехав из города Балха, в течение семи дней мы переваливали через горы Кухистана. Там немало многолюдных селений, где текучие воды и покрытые листвой деревья, большая часть из них — инжир. В этой области много завий, а в них живут благочестивые мужи, посвятившие жизнь Аллаху Всевышнему. Оттуда мы прибыли в город Герат,[133] крупнейший из населенных городов Хорасана. В Хорасане четыре больших города: два населенных — Герат и Найсабур[134] и два заброшенных — Балх и Мера.[135] Герат — большой, густонаселенный город, а жители его — благочестивые и набожные. Они следуют толку имама Абу Ханифы, да будет Аллах доволен им! Их город чист от всякого разврата.

Султан Герата

Это великий прославленный султан Хусайн, сын султана Гийас ад-Дина ал-Гури; он известен своею доблестью, ему сопутствуют удача и счастье. Дважды проявилась самым чудесным образом помощь Аллаха султану. Первый раз это было при его столкновении с султаном Халилем, восставшим против него. Последний в конце концов попал к нему в плен. Второй раз это было во время битвы против Масуда, султана рафидитов, когда войска вел сам Хусайн, которая закончилась поражением Масуда, его бегством и потерей царства. Султан Хусайн вступил на престол со смертью своего брата Хафиза, наследовавшего их отцу Гийас ад-Дину.[136]

Рассказы о рафидитах[137]

В Хорасане были два человека, одного из которых звали Масудом, а другого Мухаммадом, у них было пять товарищей — разбойников, которых в Ираке называют шуттар[138] — «ловкачи», в Хорасане — сарбадаран — «висельники», а в Магрибе — сукура — «соколы». Все семеро вместе занимались недостойными делами, разбойничали и грабили. Слух о них распространился далеко. Они жили на высокой горе вблизи города Байхак, называемого иначе Сабзавар. Днем они скрывались, а ночами выходили и нападали на деревни, грабили и отнимали добро у людей. К ним присоединились подобные им злодеи и смутьяны. Их число стало прибывать, а могущество усиливаться, и люди боялисьих. Затем они напали на город Байхак и овладели им, потом овладели другими городами, накопили богатства, собрали войско и обеспечили себя лошадьми. Масуд начал именовать себя султаном. Рабы бежали от своих владельцев к нему. Каждому из беглых рабов он давал коня и денег, а если кто обнаруживал храбрость, делал его атаманом шайки. Его войско стало многочисленным, а могущество — значительным. Все они приняли учение рафндитов и предприняли попытку искоренить суннизм в Хорасане и подчинить эту область целиком учению рафидитов.

В Машхади-Тус был один шейх рафидит по имени Хасан, которого они почитали как праведника. Он одобрил их деятельность, и они его провозгласили халифом. Шейх Хасан призывал их к справедливости. И они были так честны, что если кто-либо терял динары и дирхемы в их военном лагере, то никто не поднимал их, пока не приходил владелец денег и не забирал их. Наконец рафидиты овладели Найсабуром. Султан Тугай-Тимур послал против них войска, но они разбили их. Тогда тот же султан отправил своего наиба Аргун-Шаха, который тоже потерпел поражение и попал в плен. Рафидиты даровали ему жизнь. После этого Тугай-Тимур сам отправился против них во главе пятидесяти тысяч татар, но рафидиты его опять разбили, овладели городами, в том числе Сарахсом, Заве и Тусом, который является одним из крупнейших городов Хорасана. Они основали свой халифат в городе Машхаде, называемом в честь Али ибн Мусы ар-Рида. Они овладели также городом Джамом и расположились за его пределами с намерением двинуться на Герат, от которого они были на расстоянии шести дней пути.

Когда эта весть достигла Малик-Хусайна, он собрал эмиров, войска и жителей города и советовался с ними: дождаться ли ему врага или идти навстречу и начинать битву. Общее мнение было — идти на врага. Жители этого города все происходят из одного племени, называемого гуриййа. Говорят, что оно ведет свой род из Гура в Сирии и оттуда их корень. Все приготовились и собрались со всех концов страны. Они живут в селениях и в степи Бадгиса, растянувшейся на четыре дня перехода. Там всегда есть зеленая трава и могут пастись их скот и кони. Большая часть деревьев этой равнины — фисташковые, плоды которых увозятся в Ирак. Жители города Симиан пришли имна помощь, и они вместе двинулись на рафидитов в числе ста двадцати тысяч пехоты и конницы, которых вел Малик-Хусайн. Рафидиты собрались в числе ста пятидесяти тысяч всадников. Битва произошла на равнине Бушендж. Оба войска держались стойко, но затем судьба обернулась против рафидитов, и султан Масуд бежал. Их халиф Хасан держался с двадцатью тысячами человек и был убит, как и большинство его воинов, а около четырех тысяч из них было взято в плен.

Один человек, присутствовавший при этой битве, рассказал мне, что сражение началось утром, а рафидиты потерпели поражение после полудня. В это время Малик-Xусайн спешился и начал молиться. Затем им принесли пищу. Он и его военачальники ели, пока другие рубили головы пленным. После этой большой победы Малик-Хусайн вернулся в свою столицу. Аллах его руками дал победу сунне и погасил огонь смуты. Эта битва случилась после моего отъезда из Индии в 48 году (1347 г. н. э.).[139] По свидетельству очевидцев, на которых ссылается Хондемир, было потеряно не более семи тысяч человек].

Один из набожных, благородных и достойных мужей, по имени мавлана Низам ад-Дин, провел свою молодость в Герате.[140] Жители этого города его любили и прислушивались к его словам. Он их поучал и увещевал, уговаривая искоренить грехи. Проповедник города[141] Малик-Варна, племянник Малик-Хусайна, женатый на вдове его отца, присоединился к нему. Это один из прекраснейших мужей нравом И видом, и царь опасался его. Мы еще расскажем о нем. Сторонники мавланы Низам ад-Дина карали за грехи, узнав оних, даже если они совершались при дворе Малик-Хусайна.

Рассказ о греховном деянии при царском дворце

Мне рассказали, что однажды они узнали о происходящем во дворце Малик-Хусайна греховном действии и собрались его наказать, Он укрепился против них в своем дворце. Тогда они собрались у ворот дворца, их было шесть тысяч человек. Малик-Хусайн испугался. Он велел явиться факиху и старейшинам города, чтобы они наказали его за то, что он пил вино. В его дворце они определили ему наказание и ушли.

Причина убийства упомянутого факиха Низам ад-Дина

Тюрки, обитатели пустыни по соседству с городом Гератом, были подданными царя Тугай-Тимура, о котором уже было сказано. Этих тюрков было около пятидесяти тысяч человек, и Малик-Хусайн опасался их. Он делал им каждый год подарки и любезно обращался с ними. Это было до его победы над рафидитами. Но после того как он победил рафидитов, он стал обращаться с ними как со своими подданными. Они часто приезжали в Герат и обычно там пили вино, а некоторые напивались. Низам ад-Дин наказывал тех, кого находил в нетрезвом состоянии.

Эти тюрки были люди храбрые и сильные; они непрестанно совершали набеги на города Индии и брали пленников или убивали жителей. Иногда они брали в плен каких-либо мусульман, которые жили в Индии среди неверных. Когда они приводили пленных в Хорасан, Низам ад-Дин их освобождал из рук тюрков. Отличительный знак женщин-мусульманок Индии состоял в том, что они не прокалывали уши, тогда как женщины из неверных — прокалывали. Однажды один из тюркских эмиров, по имени Тимур-алти, взял в плен какую-то женщину и сильно полюбил ее. Она сказала, что она — мусульманка, и факих отнял ее у него. Это привело тюрка в неистовство, и он во главе нескольких тысяч своих воинов угнал коней, пасшихся на пастбищах равнины Бадгис, не оставив жителям Герата ни одного верхового коня, ни дойной коровы. Тюрки увели коней в горы, где их нельзя было взять силой. Султан и его воины не нашли следов коней, чтобы их догнать. Тогда Хусайн послал к ним своего человека, чтобы попросить тех вернуть скот и коней, которых они угнали, и напомнить им о договоре, существовавшем между ними. Они ответили, что не вернут коней, пока им не выдадут факиха Низам ад-Дина. Султан ответил: «На это нельзя согласиться». Шейх Абу Ахмад ал-Джисти, внук шейха Маулуда ал-Джисти, пользовался в Хорасане великим уважением, и к его речам все прислушивались. Он приехал верхом на коне в сопровождении своих людей и рабов[142] и сказал: «Я увезу факиха Низам ад-Дина к тюркам, чтобы они были успокоены этим, а потом я его снова привезу». Люди были склонны последовать его совету. И факих Низам ад-Дин видел, что они согласны на это. Он отправился верхом с шейхом Абу Ахмадом и приехал к тюркам. Тимур-алти подошел к нему и сказал: «Ты взял у меня женщину». Потом он ударил его дубиной и раскроил ему череп, и факих упал мертвым. Шейх Абу Ахмад был совершенно ошеломлен и возвратился в свой город. Тюрки вернули скот и коней, которых они захватили.

Через некоторое время тот тюрк, который убил факиха, приехал в Герат. Группа друзей факиха его встретила; они приблизились к нему, как будто желая его приветствовать, но сами держали под одеждой мечи, которыми они его и убили; его товарищи обратились в бегство. После этого Малик-Хусайн отправил послом к царю Сиджистана своего двоюродного брата Малик-Варна, который был другом факиха Низам ад-Дина в исправлении греховных действий. Когда Малик-Варна прибыл туда, Хусайн приказал ему остаться там и не возвращаться к нему. Тогда Малик-Варна направился в Индию, и я его встретил, когда выехал из этой страны в город Суйстан[143] в Синде. Он был из достойных людей. По своей природе он любил первенствовать, увлекался охотой, окружал себя друзьями и невольниками и одевался в дорогие царские одежды. Но человек подобного рода в Индии не добьется успеха. Что касается его, то царь Индии назначил его наместником одного маленького города. Один из жителей Герата, обосновавшийся в Индии, убил его в этом городе из-за девушки.[144] Говорят, он был убит по тайному приказу царя Индии в угоду Малик-Хусайну. Поэтому после смерти вышеупомянутого Малик-Варны между султаном Хусайном и царем Индии установились дружеские отношения. Царь Индии отправлял султану Хусайну подарки и уступил ему город Бакар в Синде, доход с которого достигал каждый год пятидесяти тысяч динаров золотом.

Вернемся к тому, о чем шла речь, и продолжим. Мы отправились из Герата в Джам. Этот город небольшой, но красивый, имеющий сады, деревья, многочисленные родники и каналы. Большая часть деревьев — шелковица, там много шелка. Из этого рода святой, поклоняющийся Аллаху, отшельник Шихаб ад-Дин Ахмад ал-Джами, о котором мы еще расскажем. Его внук шейх Ахмад, известный под именем Зада, был убит царем Индии. В настоящее время Джам принадлежит его детям. Этот город независим от власти султана, и жители его живут в богатстве и благоденствии. Один человек, которому я доверяю, мне рассказал, что султан Абу Саид, царь Ирака, когда был в Хорасане, расположился в этом городе, где находилась завии шейха. Этот шейх ему устроил великолепный пир и пожаловал на каждую палатку его лагеря по барану. Он дал одного барана на четверых человек и корм для всех верховых и вьючных животных, которые были в лагере, — лошадей, мулов и ослов — на одну ночь, так что даже животные получили свою долю от сто гостеприимства.

Шейх Шихаб ад-Дин и город Джам, который связывают с его именем[145]

Рассказывают, что этот человек любил удовольствия и очень много пил. У него было около шестидесяти собутыльников, которые имели обыкновение собираться каждый день в доме одного из них. Очередь каждого из них наступала по истечении двух месяцев. Они провели некоторое время таким образом. Наконец, однажды наступила очередь шейха Шихаб ад-Дика. Но в ночь перед пирушкой в его доме он раскаялся и решил уладить дела со своим господом.[146] Он сказал себе: «Если я скажу своим друзьям до того, как они у меня соберутся, что я дал обет больше не пить, они подумают, что у меня нет средств их принять». Он приготовил блюда и напитки так, как приготовляли его друзья до этого, и принес вино в бурдюках. Его товарищи пришли и, когда захотели пить, открыли бурдюки. Один из них попробовал и нашел вино сладким. Затем открыли второй бурдюк и увидели, что его содержимое такое же, а затем открыли третий и его тоже нашли таким же. Они спросили шейха, что это значит. Он им признался в истине, откровенно поведал свои тайные мысли. Поведал им о своем раскаянии и сказал: «Клянусь Аллахом, это то же самое вино, которое вы пили раньше». Тогда они все раскаялись, обратились к Аллаху Всевышнему, построили эту завию и посвятили себя служению Аллаху Всевышнему. Известно множество чудес и откровений этого шейха.

Потом мы отправились из Джама в Туе, один из крупнейших и важнейших городов Хорасана. Это — родина прославленного имама Абу Хамида ал-Газали,[147] да будет Аллах доволен им! Здесь находится его могила. Оттуда мы поехали в город Машхад ар-Ряда, названный так в честь Али ибн Мусы ал-Казима сына Джафара ас-Садика, сына Мухаммада ал-Бакира, сына Али Зайн ал-Абидина, сына ал-Хусайна мученика, сына повелителя правоверных Али ибн Аби Талиба, да будет Аллах доволен ими! Это тоже большой и обширный город, имеющий множество фруктов, каналов и мельниц. Здесь жил ат-тахир Мухаммад-шах. Тахир имеет у них то же значение, что и накиб[148] у египтян, сирийцев и иракцев, а жители Индии, Синда и Туркестана говорят ас-саййид ал-аджали. В Машхаде жили также кади, шариф Джалал ад-Дин, которого я встретил впоследствии в Индии, и шариф Али, и его два сына. Амир-Хинду и Давлат-шах, которые меня сопровождали от Термеза до Индии. Они были из достойных людей.

В Машхаде высокочтимом имеется мавзолей (ар-Риды), покрытый громадным куполом, который находится внутри завии. Рядом с ним медресе и мечеть. Все они красиво построены, и их стены покрыты изразцами. На гробнице деревянный помост, покрытый листовым серебром, а над ней подвешены серебряные светильники. Порог двери мавзолея из серебра. На двери висит шелковый покров, шитый золотом, а на полу разостланы разные ковры. Напротив этой могилы находится могила повелителя правоверных Харуна ар-Рашида, да будет Аллах доволен им! Над этой могилой имеется помост, на котором помещены подсвечники, которые жители Магриба называют ал-хасак и ал-манаир. Когда рафидит входит в мавзолей, чтобы ему поклониться, он ударяет ногой по могиле ар-Рашида, а затем приветствует.[149] Далее мы проехали город Сарахс, откуда происходит благочестивый шейх Лукман ас-Са-рахси, да будет Аллах доволен им! Из Сарахса мы отправились в Завэ. Это редина праведного шейха Кутб ад-Дина Хайдара, по имени которого называется хайда-ритское братство факиров. Эти факиры носят железные кольца на руках, шеях, ушах и надевают их на свои члены так, что они не могут иметь сношений с женщинами.

Выехав в Завэ, мы прибыли в город Найсабур, один из четырех столичных городов Хорасана. Его называют Малым Дамаском из-за его красоты, обилия фруктов, садов и каналов. Его пересекают четыре канала, его базары красивы и обширны, его мечеть замечательна, она расположена посреди базара, а к ней примыкают четыре медресе, и там протекает полноводный канал. В этих медресе множество учеников, которые читают Коран и изучают фикх. Эти медресе Хорасана, обоих Ираков, Дамаска, Багдада и Египта, хотя и достигают наивысшей прочности и красоты, все они уступают медресе, построенным нашим государем, повелителем правоверных ал-Мутаваккилем, подвижником на пути Аллаха, знаменем царей и сердцевиной ожерелья справедливых халифов Абу Инаном,[150] — пусть Аллах дарует ему счастье и сделает его войско победоносным — около крепости города Феса, да сохранит его Аллах Всевышний! Это медресе не имеет равных ни по размерам, ни по высоте, ни по гипсовым украшениям, каких жители Востока не умеют делать.

В Найсабуре вырабатываются шелковые ткани, а также ткани из наха, камха и других, которые вывозятся в Индию. В этом городе находится завия ученого имама, шейха, поклоняющихся Аллаху, кутба[151] по имени Кутб ад-Дин ан-Найсабури, одного из проповедников благочестивых ученых. Я остановился у него. Он меня принял очень хорошо и обращался со мной почтительно. Я был свидетелем его удивительных чудес.

Чудо шейха

Я купил в Найсабуре гулама-тюрка, шейх увидел его со мной и сказал мне: «Этот гулам не подходит тебе, продай его». — «Хорошо», — ответил я и назавтра продал его одному купцу.

Простившись с шейхом, я уехал. А когда остановился в городе Бистам, один из моих друзей написал мне из Найсабура и сообщил, что тот гулам убил одного тюркского мальчика, за что и был убит сам. Это было явное чудо этого шейха, да будет Аллах доволен им!

Из Найсабура я направился в город Бистам, откуда происходит знаменитый суфий[152] шейх Абу Йазид ал-Бистами,[153] да будет Аллах доволен им! В этом городе находится его могила. Его останки покоятся в одном мавзолее с останками одного из сыновей Джафар ас-Садика, да будет Аллах доволен им! В Бистаме также находится могила благочестивого шейха, святого Абу-л-Хасана ал-Хараккани.

Я остановился в этом городе в завии шейха Абу Йазида ал-Бистами, да будет Аллах доволен им! Затем из этого города я отправился по дороге Хиндхира к Баглану и Кундусу, а Кундус — это деревня, где живут шейхи и благочестивые люди и где находятся сады и каналы. Мы расположились в Кундусе на берегу реки, в завии одного шейха из факиров, уроженца Египта, по прозвищу Шир-и Сийах, что означает «черный лев». Здесь нас принял наместник этих земель. Он был уроженцем Мосула. Его дом расположен в большом саду, находящемся там. Мы провели около сорока дней вблизи этой деревни, чтобы подкормить наших верблюдов и лошадей, так как там имеются хорошие пастбища и много свежей травы. Жизнь там совершенно безопасна благодаря суровым наказаниям, введенным эмиром Бурунтаем. Как мы говорили выше, наказание, установленное тюрками для тех, кто украдет лошадь, состоит в том, что они заставляют вора возвратить украденную лошадь и девять в придачу. Если он их не имеет, уводят его детей. А если он не имеет и детей, то его режут, как барана. Люди оставляют свой скот и коней без пастуха, поставив каждый свое клеймо на ногах коней. Мы тоже так делали в этой стране. Случилось так, что мы приступили к розыску наших лошадей через десять дней после нашего прибытия в эту местность и не доискались трех. Но через полмесяца татары привели их к нашему жилищу, опасаясь подвергнуться наказанию. Мы привязывали каждую ночь двух коней напротив наших шатров, чтобы пользоваться ими ночью при необходимости. Однажды ночью мы потеряли этих двух лошадей. Мы уехали оттуда, но по истечении двадцати двух дней нам их привели, когда мы были уже в пути.

Другой причиной нашей задержки была боязнь снега. Ведь на нашем пути были горы, называемые Хиндукуш, это значит «убийца индусов», так как многие рабы и рабыни при доставке из стран Индии умирали на этих горах вследствие жестокого холода и обилия снега. Они простираются на расстояние целого дня перехода. Мы ожидали наступления тепла. Мы начали переход через эти горы перед рассветом и шли до самого вечера. Мы расстилали куски войлока перед верблюдами, чтобы они не тонули в снегу. После этого мы прибыли в местность, называемую Андараб. Здесь когда-то существовал город, следы которого стерлись.[154] Мы расположились в большом селении, где находится завия одного из достойных мужей, по имени Мухаммад ал-Махравн, который дал нам приют. Он обращался с нами уважительно, и, когда мы после еды мыли руки, он отпил воду, которой мы мылись, чтобы показать свое почтение к нам. Он нас сопровождал до вершины вышеупомянутого хребта Хиндукуш. Мы нашли на вершине этого хребта источник горячей воды и умылись в нем, но кожа у нас на лице потрескалась, и мы очень страдали от этого. Затем мы остановились в местности, называемой Пандж-хир. Пандж означает «пять» и хир — «гора», т. е. Пандж-хир значит «Пять гор». Там был когда-то красивый и густонаселенный город на берегу большой реки с водой синей, как в море. Она течет с гор Бадахшана, где находят яхонты, которые называются в народе ал-балахш. Чингиз, царь татар, разрушил этот город, и после этого он еще не оправился. В этом городе находится гробница шейха Сайда ал-Макки, которого народ почитает.

Затем мы прибыли к горе Вешай, где находится завия праведного шейха Ата-Аулийа. Ата значит по-тюркски «отец», а аулийа — арабское слово; имя Ата-Аулийа означает «отец святых». Его называют также Сисад-сале. Сисад означает по-персидски «триста», а сале — «год». Они утверждают, что этому шейху триста пятьдесят лет. Они его очень почитают. К нему приходят жители городов и селений на поклонение. Его навещают также султаны и хатун. Он принял нас с уважением и угостил нас; мы расположились на берегу реки, около его завии, а затем зашли к нему, Я его приветствовал, и он меня обнял; его кожа была гладкой, я не видел более мягкой кожи, чем у него. Кто увидит его, подумает, что ему пятьдесят лет. Мне рассказали, что через каждые сто лет у него вырастают новые волосы и зубы и что он видел Абу Рухма, могила которого находится в Мултане в Синде. Я его попросил рассказать какое-либо предание, и он мне привел множество историй, и тогда я усомнился в нем, но лишь один Аллах ведает истину. Затем мы отправились в Барузан (Парван). Там я встретил эмира Бурунтая, который принял меня очень ласково и обращался с уважением. Он написал своим наместникам в Газну, чтобы те приняли меня достойно. О нем и о дарованном ему могучем сложении мы уже рассказывали. Его окружали шейхи и суфии, которые жили в завнях.

Далее мы отправились в Чарх. Это большое селение, где много садов и хорошие фрукты. Было лето, и там было много суфиев и учеников-богословов. Здесь мы совершили пятничную молитву. Эмир этой местности Мухаммад ал-Чархи принял нас. Потом я снова встретился с ним в Индии.

Затем мы отправились в Газну, бывшую столицу борца за веру султана Махмуда ибн Сабуктегина,[155] имя которого прославлено. Он был одним из знаменитых султанов, которого называли Йамин ад-Даула. Он много раз нападал на Индию, завоевывал города и крепости. Большая часть города Газны разрушена, от него осталось лишь немного, а был это большой город. Здесь бывают такие сильные морозы, что жители города с наступлением холода переселяются в город ал-Кандахар. Это большой и богатый город, но я не был там. Он расположен в трех днях пути от Газны. Мы остановились возле Газны в селении на берегу реки, у подножия крепости. Эмир города Марзак-ага принял нас с почетом. Марзак означает «маленький», а ага означает «знатного рода».

Далее мы отправились в Кабул; это был некогда большой город, но сейчас это селение, где живет племя из персов, которых называют афганцами; они владеют городами и перевалами и обладают большим могуществом; большая часть афганцев — разбойники. Их самая большая гора называется Кух-и Сулайман. Рассказывают. что пророк Сулайман — мир ему! — взошел на эту гору и смотрел с ее вершины на Индию, которая была покрыта мраком. Он вернулся, не заходя в эту страну, и гора была названа его именем. На этой горе живет царь афганцев.

В Кабуле находится завия шейха Исмаила ал-Афгани, ученика шейха Аббаса, одного из главных святых. Из Кабула мы пошли в Кармаш (?). Это крепость, расположенная между двумя горами, где живут афганцы. Когда мы проезжали ее, афганцы, находившиеся у подножия горы, напали на нас. Мы пускали в них стрелы, и они обратились в бегство. Наш караван сопровождала небольшая охрана, а у них было около четырех тысяч лошадей. А у меня были верблюды, из-за которых я отстал от каравана. Со мной была группа людей, среди которых были афганцы. Мы бросили часть продовольствия, а также оставили вьюки верблюдов, которые были утомлены в дороге. Мои люди вернулись за ними на следующий день и погрузили вьюки на лошадей.

Мы присоединились к каравану после вечерней молитвы и провели ночь в местности Шашнагар. Это последнее населенное место на границе страны тюрков, откуда мы вошли в большую пустыню. Этот путь можно проделать за 15 дней, а путешествуют здесь только в одно время, когда в странах Синда и Индии пройдет период дождей, что приходится на начало июля.[156] В этой пустыне дует смертоносный ветер самум, от которого тело так загнивает, что, когда человек умирает, у него отваливаются руки и ноги. Мы говорили уже, что этот ветер дует также в пустыне между Хормузом и Ширазом. Перед нами шел большой караван, в котором был кади Термеза Худаванд-заде. У них пало множество верблюдов и лошадей, однако наш караван, слава Аллаху Всевышнему, добрался целым до Пенджаба, то есть до реки Синда. Пандж означает «пять», а аб — «вода», так что значение этого названия «пять вод» (пять рек). Они впадают в большую реку и орошают эти области, о чем мы расскажем, если захочет Аллах Всевышний.

Подошли мы к этой реке в последний день месяца зу-л-хиджжа. Той ночью взошла над нами луна месяца мухаррам 734 года (1333 г. н. э.). Отсюда осведомители написали о нас в Индию и изложили царю Индии все, что нас касалось. Здесь заканчивается рассказ об этом путешествии, хвала Аллаху, господу миров!

Путешествия по Аравии и Африке

Предисловие

Последний великий арабский путешественник Абу 'Абдаллах Мухаммад ибн 'Абдаллах ал-Лавати ат-Танджи, известный как Ибн Баттута, родился 17 раджаба 703/24 февраля 1304 г. в городе Танжер. Как показывает его нисба ал-Лавати, он происходил из берберского племени некогда крупной племенной группы лавата.

Единственным источником сведений о его биографии является его сочинение. Из него мы узнаем, что образование он, вероятно, получил в том же Танжере и что образование это имело обычный богословско-юридический характер в рамках маликитского учения. И доказывается это его путешествиями, во время которых ему доводилось, как и его не менее известному, жившему в XV–XVI вв. соотечественнику ал-Хасану ибн Мухаммаду ал-Ваззану аз-Заййати ал-Фаси, известному в Европе под именем Льва Африканского, исполнять обязанности судьи в посещаемых им местах. Склонности к письменной фиксации своих впечатлений у него не было, и никаких письменных сочинений после него не осталось. Известно, что он умел сочинять стихи и любил подносить их своим покровителям.

Его путешествия начались 2 раджаба 725/13 июня 1325 г., когда в возрасте 21 года (22 лунных лет) он отправился в путь из Танжера, чтобы совершить хаджж. Он находился в путешествии 27 лет, посетил многие страны. Крайней точкой, достигнутой им во время путешествий, на востоке был Китай, на юге — о-в Суматра, город Кильва в Восточной Африке и территория Судана в Западной Африке, на западе — определенно Фес и, вероятно, другие города Марокко, на севере — Булгар на Волге.

Фигура Ибн Баттуты издавна привлекала ученых, и литература, посвященная ему, огромна. Почти все исследователи останавливаются на теме о маршрутах его путешествий. Действительно, тема эта очень важна для изучения рассказа Ибн Баттуты и в некоторых местах представляет трудности. Несмотря на некоторые неточности в деталях, хронология его путешествий может быть установлена следующим образом.

1. Отъезд из Танжера 2 раджаба 725/14 июня 1325 г.; Северная Африка, Египет, Верхний Египет, Сирия. Отъезд из Дамаска в Мекку в шаввале 726/ сентябре 1326 г.

2. Отъезд из Мекки 30 зу-л-хиджжа 726/17 ноября 1326 г.; Ирак, Хузистан, Фарс и Джибал; Тебриз, Багдад, Самарра, Мосул, возвращение в Багдад, пребывание в Аравии (вместе с тремя паломничествами) с 727/1327 до 730/1330 г.

3. Красное море, Йемен, Аден, Зейла, Могадишо и торговые порты Восточной Африки; возвращение через Оман и Персидский залив. Четвертое паломничество в 732/1332 г.

4. Египет, Сирия, Малая Азия и территория Золотой Орды. Визит в Константинополь и возвращение на территорию Золотой Орды. Трансоксания и Афганистан. Прибытие в долину Инда 1 мухаррама 734/12 сентября 1333 г. Пребывание в Дели до сафара 743/июля 1342 г.

5. Пребывание в течение полутора лет на Мальдивских островах. Цейлон и второе посещение Мальдивских островов. Бенгалия, Ассам, Суматра, прибытие в китайский порт Зайтун (достоверно неизвестно, добрался ли Ибн Баттута до Пекина).

6. Возвращение на Суматру и Малабар (мухаррам 748/апрель-май 1347 г.). Персидский залив, Багдад, Сирия, Египет. Еще одно паломничество.

7. Египет, Александрия. Сел на корабль, идущий в Тунис, в сафаре 750/апреле-мае 1349 г., оттуда он добрался до Сардинии на каталонском корабле. Прибытие в Фес в конце ша'бана 750/ноября 1349 г. Посещение королевства Гранада и возвращение в Марокко.

8. Отъезд из Сиджилмасы в начале мухаррама 753/февраля 1352 г. Путешествие через Сахару в страну на Нигере. Возвращение в Сиджилмасу в зу-л-ка'да 754/декабре 1353 г.

Рассказы Ибн Баттуты об этих путешествиях содержатся в труде, носящем название “Тухфат ан-нуззар фи гара'иб ал-амсар ва 'аджа'иб ал-асфар” (“Подарок созерцающим о диковинках городов и о чудесах путешествий” — перевод И.Ю.Крачковского; “Подарок размышляющим о диковинках городов и о чудесах путешествий” — перевод В.В.Матвеева, в зависимости от перевода слова нуззар). Редакция этого текста принадлежит не Ибн Баттуте, а секретарю двора фесских маринидов Мухаммаду ибн Мухаммаду ибн Ахмаду ибн Джузайу ал-Калби (ум. в 767/1356 г.), которому он диктовал описание своего путешествия по желанию маринида Абу 'Инана Фариса и с которым, по предположению И.Ю.Крачковского, Ибн Баттута мог познакомиться еще во время своего путешествия в Гранаду. Помимо работы над собственно рассказом Ибн Баттуты, Ибн Джузай написал и вступление, которым он снабдил произведение.

“Тухфат ан-нуззар фи гара'иб ал-амсар ва 'аджа'иб ал-асфар” написано в жанре “рихлы”, традиционного жанра, происходящего с Запада, из среды испанцев и магрибинцев, которые обладали любознательностью, чтобы делать заметки во время совершения хаджжа относительно стран и обычаев Востока. Эта традиционная рихла обычно была посвящена в основном посещению святых мест в Аравии. В начале труда Ибн Баттута придерживается этого принципа, но постепенно первоначальная цель изменяется и в конце концов рихла сводится фактически к описанию известного мира.

Подарок наблюдающим диковинки городов и чудеса путешествий. (пер. В. В. Матвеева)[157]

ТУХФАТАН-НУЗЗАРФИГАРА'ИБАЛ-АМСАРВА'АДЖА'ИБАЛ-АСФАР

Рассказ о чуде (шейха Бурхан ад-дина ал-А'раджа)

Однажды я зашел к нему и он мне сказал: «Я вижу, что ты любишь путешествовать и блуждать по странам». Я ответил ему. «Да, я действительно люблю это (занятие)». В то время у меня в мыслях не было углубляться в дальние страны Индии и Китая. Он же сказал: «Тебе нужно будет, если захочет Аллах всевышний, посетить моего брата Фарид ад-дина в Индии, моего брата Рукн ад-дина Закариййа' в Синде и моего брата Бурхан ад-дина в Китае. Когда ты доберешься до них, передай им от меня пожелание мира». Я был удивлен его словами, и в душу мне запало намерение направиться в эти страны. Я беспрерывно блуждал по странам, пока не встретил этих трех человек, о которых он мне сказал, и не передал им от него пожелание мира.

Когда я с ним прощался, он снабдил меня дирхамами, и они постоянно хранились при мне. Я же совсем не испытывал нужды в том, чтобы их тратить. (Так продолжалось до тех пор), пока у меня их не отняли неверные индийцы вместе со всем тем, что они отняли у меня во время путешествия по морю.

К числу александрийских шейхов относится Йакут ал-Хабаши,[158] один из редких людей. Он был учеником Абу-л-'Аббаса ал-Мурси, а Абу-л-'Аббас ал-Мурси был учеником угодника Аллаха всевышнего, знаменитого Абу-л-Хасана аш-Шазили, великого чудотворца и высокодостойного человека.

Чудо Абу-л-Хасана аш-Шазили

… Шейх Йакут, со слов шейха Абу-л-'Аббаса ал-Мурси, сообщил мне, что Абу-л-Хасан совершал хаджж каждый год. Он шел через Верхний Египет. В Мекке он проводил месяц раджаб в благочестивых занятиях и остальное время после него, до окончания хаджжа, посещал священную могилу и возвращался в свою страну по большой дороге паломников.[159] И вот в один из годов — это был последний год, когда он отправился в хаджж, — он сказал своему слуге: «Возьми с собой мотыгу, корзину, снадобья для бальзамирования и все, чем снаряжают мертвого в могилу». Слуга спросил его: «А для чего это, о господин мой?» Абу-л-Хасан ответил: «Увидишь в Хумайсира». Хумайсира находится в Верхнем Египте, в пустынях 'Айзаба. В ней есть источник с солоноватой водой и очень много гиен.

Когда они добрались до Хумайсира, шейх Абу-л-Хасан совершил молитву в два рак'ата и Аллах — велик он и славен — прибрал его к себе при последнем поклоне его молитвы. Там он и был похоронен. Я посетил его могилу. Над нею стоит надгробный камень, на котором написано его имя и его родословная, доведенная до ал-Хасана ибн 'Али, да будет доволен им Аллах.

Рассказ о чуде (шерифа Абу Мухаммеда 'Абдаллаха ал-Хасани)

Я зашел к этому шерифу, считая благословением то, что я его увижу и буду его приветствовать. Шериф спросил меня о моих намерениях, и я сообщил, что хочу совершить хаджж к священному дому[160] по дороге через Джидду. Он же сказал мне: «В этот раз тебе это не удастся. Вернись, ибо первый хаджж ты совершишь по сирийской дороге».

Я ушел от него, но не последовал его совету, а пустился в путь и добрался до 'Айзаба. Однако оказалось, что дальнейшее путешествие было для меня невозможно, и я возвратился обратно в Египет, а затем направился в Сирию. Таким образом, путь моего хаджжа проходил по сирийской дороге, согласно тому, что мне сообщил шериф. Да принесет Аллах пользу людям с его помощью… Затем оттуда[161] мы направились в город Адфу.[162] Между ним и городом Иена расстояние в день и ночь пути по пустыням. Затем мы пересекли Нил, переехав из города Адфу в город ал-'Атвани. От этого города мы наняли верблюдов и с группой арабов, известных под именем дагим,[163] отправились в путь по лишенной населения пустыне, но с безопасными дорогами. Во время одной из наших стоянок мы остановились в Хумайсира, где находится могила святого угодника Аллаха Абу-л-Хасана аш-Шазили, о чуде которого в виде предсказания собственной смерти в этом месте я уже рассказал.

В окрестностях Хумайсира множество гиен. Поэтому в ночь нашей ночевки в этом месте мы почти все время вели с ними настоящую войну. Одна из гиен бросилась к моему вьюку, разорвала мешок, который там был, вытянула из него сумку с финиками и унесла ее. Мы нашли сумку, когда встали утром. Она была разорвана, а большая часть ее содержимого съедена.

Затем, после пятнадцатидневного путешествия, мы достигли города 'Айзаб. Это большой город. В нем много рыбы и молока, а зерно и финики туда привозят из Верхнего Египта. Жители 'Айзаба — это ал-буджат. Цвет кожи у них черный. Они одеваются в желтые покрывала, а головы повязывают повязками. Ширина такой повязки бывает равна длине пальца. Они не позволяют дочерям участвовать в наследовании. Их пища — это верблюжье молоко. Верхом они ездят на верблюдах ал-махари, которых называют ас-сухб. Одна треть города принадлежит ал-Малику ал-Насиру, а две другие трети — царю ал-буджат. Он известен под именем ал-Хадраби.[164]

В городе 'Айзаб есть мечеть, постройку которой приписывают ал-Касталани. Эта мечеть известна своей святостью. Я посетил ее и сподобился причаститься к ее благословению. В городе живет также праведный шейх Мухаммад ал-Марракуши. Он утверждает, что является сыном ал-Муртада, царя Марракеша, и что ему девяносто пять лет.

Когда мы добрались до 'Айзаба, оказалось, что султан ал-буджат ал-Хадраби ведет войну с турками, и что он уже потопил[165] их корабли, и что турки перед ним бежали. Таким образом, оказалось, что переезд через море для нас невозможен. Поэтому мы продали приготовленную провизию и вернулись в Верхний Египет вместе с арабами, у которых мы наняли верблюдов. Мы добрались до города Кус — о нем было рассказано раньше — и оттуда спустились по Нилу. Это было время разлива, и мы, преодолев расстояние в восемь дней плавания, добрались из Куса в город Каир. В Каире мы провели одну ночь и после этого я направился в страны Сирии. Это было в половине месяца ша'бана семьсот[166] — двадцать шестого года.[167]

Рассказ о шейхе Са’иде ал-Хинди[168]

Когда-то давно шейх Са'ид отправился к царю Индии Мухаммад-Шаху. Мухаммад-Шах дал ему большую сумму денег, с которыми он пустился обратно в Мекку. Однако эмир 'Утайфа[169] бросил его в темницу и требовал от него уплаты этих денег. Шейх Са'ид отказывался и был подвергнут пытке. Ему сдавливали ноги. Тогда он отдал двадцать пять тысяч дирхамов в виде серебряных слитков. Его отпустили, и он возвратился в страны Индии. Я видел его там. Он жил в доме эмира Сайф ад-дина Гада, сына Хиббату-л-лаха ибн 'Иса ибн Муханна, эмира сирийских арабов. Гада жил в странах Индии и женился на сестре индийского царя. Я еще расскажу о нем.

Царь Индии дал шейху Са’иду какую-то сумму денег, и шейх вместе с каким-то хаджжием по имени Вашал[170] отправился в дорогу. Этот Вашал принадлежал к числу людей эмира Гада, и эмир послал его привезти к нему некоторых его людей. Он отправил вместе с Вашалом деньги и подарки, среди которых была почетная одежда, пожалованная ему царем Индии в ночь его бракосочетания с его сестрой. Эта одежда была из голубого шелка, вышита золотом и так украшена укрепленными на ней драгоценными камнями, что цвет ее не был виден из-за их множества. Эмир послал также вместе с Вашалом пятьдесят тысяч дирхамов, чтобы Вашал купил для него породистых коней.

Шейх Са'ид отправился в путешествие вместе с Вашалом. На деньги, что с ними были, они купили разных товаров. И вот, когда они были около острова Сокотра — по имени которого называется сокотрийское алоэ, — на них напали индийские разбойники, на многих кораблях. Между одними и другими произошла упорная битва. В ней погибло значительное число людей с обеих сторон. Будучи стрелком из лука, Вашал убил какую-то их часть. Но затем пираты одержали верх над путешественниками и пронзили Вашала таким ударом копья, что после этого он от него умер. Пираты взяли у них все, что у них было, но оставили корабли с инструментами для путешествия и с провизией. После этого путешественники направились в Аден. В Адене умер Вашал.

У этих пиратов обычай убивать кого-либо только во время битвы. Они также никого не топят. Они только отбирают деньги и отпускают людей отправляться на своих кораблях, куда они хотят. Они также не захватывают невольников, так как сами принадлежат к их роду.

… Затем мы отправились в море из Джидды на корабле, из тех судов, которые называют ал-джалба.[171] Корабль принадлежал Рашид ад-дину ал-Алфи ал-Йамани, хабашийцу по происхождению. Шериф Мансур ибн Абу Нума[172] ехал на другой джалбе. Он очень хотел, чтобы я ехал вместе с ним. Но я не сделал этого, потому что вместе с ним на его джалбе были верблюды, и я боялся этого, и к тому же до этого ни разу не ездил по морю. Там была также группа жителей Йемена, которые уже погрузили на джалбы свои вещи и запасы и были готовы к путешествию.

Рассказ о дирхамах, спрятанных в мешке[173]

Когда мы поплыли по морю, шериф Мансур приказал одному из своих рабов принести мешок с мукой — половину груза, который несет верховое животное, — и горшок масла, взяв их с какого-нибудь корабля жителей Йемена. И тот взял и то и другое и принес ему. Купцы же пришли ко мне, плача, и рассказали, что внутри этого мешка находится десять тысяч серебряных дирхамов. Они просили меня поговорить с Мансуром относительно возвращения мешка и чтобы он взял другой мешок. Я пошел к Мансуру, поговорил с ним об этом и сказал ему, что в середине этого мешка что-то лежит, что принадлежит купцам. Мансур сказал: «Если это вино, то я его им не отдам. Если же это что-то другое, то оно останется за ними».

Мешок открыли и нашли в нем дирхамы. Мансур отдал их купцам и сказал мне: «Если бы на моем месте был 'Аджлан, то он бы их не отдал». А 'Аджлан — это сын его брата Румайсы. Немного дней до этого он вошел в дом одного дамасского купца, который направлялся в Йемен, и унес большую часть того, что там было. А в настоящее время 'Аджлан — эмир Мекки. Он переменил свое поведение и выказал справедливость и достоинство.

Затем два дня мы плыли по этому морю при благоприятном ветре. После этого ветер переменился и погнал нас с того пути, по которому мы следовали. Морские волны низвергались посреди нас внутри корабля. Волнение людей усилилось. И страх их прекратился, только когда мы сошли на берег, расположенный между 'Айзабом и Савакином, на якорной стоянке, которая называется Ра'с Дава'ир.[174] Мы сошли там на берег и нашли на берегу тростниковую хижину, похожую по форме на мечеть. В ней было большое количество скорлупы страусовых яиц, которые были наполнены водой. Мы попили этой воды и приготовили на ней пищу. Я видел на этой якорной стоянке удивительную вещь. Эта бухта похожа на реку, которая выходит из моря. И вот люди взяли свои одежды, и, держа их за края, опустили в воду, и вытащили из воды наполненные рыбой. Каждая рыба имела размер в локоть, (и в ней признали рыбу,) которая называется ал-бури. Люди варили ее в большом количестве, а остальное изжарили. К нам пришла группа ал-буджат. Они — жители этой страны и имеют черную кожу. Одеждой им служат желтые покрывала. Свои головы они повязывают полосками ткани красного цвета шириной в палец. Они — люди храбрые и смелые. Оружие их — это копья и мечи. У них есть верблюды, которых называют ас-сухб,[175] и они ездят на них с седлами. Мы наняли у них верблюдов и отправились вместе с ними через пустыню, изобиловавшую газелями. Ал-буджат не едят газелей. И поэтому они привыкают к человеку и не бегут от него.

После двух дней пути мы достигли лагеря арабов, известных под наименованием аулад кахил, смешавшихся с ал-буджат и знающих их язык. В этот же день мы достигли острова Савакин.[176] Остров расположен на расстоянии около шести миль от материка. На нем нет ни воды, ни посевов, ни деревьев. Воду на остров привозят на лодках. На острове есть цистерны,[177] в которых собирается дождевая вода. Остров этот большой. На нем можно найти мясо страусов, газелей и диких ослов. У этих арабов много коз, есть молоко и животное масло. Часть от всего этого они посылают в Мекку. Единственное зерно, которое у них есть, — это ал-джурджур, а это вид проса, с большими зернами. Они его также вывозят в Мекку.

Рассказ о султане (Суакина)

Султаном острова Савакин во время моего прибытия туда был шериф Зайд ибн Абу Нума. Его отец был эмиром Мекки, а его братья — также эмирами Мекки после своего отца. Это 'Утайфа[178] и Румайса, рассказ о которых был выше. Власть над островом перешла к этому султану от ал-буджат, потому что они являются его дядьями со стороны матери. У него есть вооруженный отряд, состоящий из ал-буджат, арабов аулад кахил и арабов джухайна.

От острова Савакин мы отправились морем, направляясь в страну Йемен. По этому морю не путешествуют ночью из-за множества подводных рифов в нем. Поэтому по нему совершают путешествия только от восхода солнца до его заката. Вечером же становятся на якорь и спускаются на землю. Когда же наступает утро, они поднимаются на корабль. Они называют начальника корабля «ар-руббан». Он постоянно находится на носу корабля и указывает матросу у руля на подводные камни. Они называют эти подводные камни «растениями».

Спустя шесть дней после нашего выхода с острова Савакин мы достигли города Халй,[179] известного под именем Ибн Йа'куба. Это был один из йеменских султанов, живших в нем в давние времена. Это большой город с красивыми постройками. Его населяют две группы арабов — (из племен) бану харам и бану кинана. Главная мечеть этого города относится к числу красивейших мечетей. В ней (пребывает) группа бедняков, посвятивших себя поклонению (Аллаху). В их числе — один из великих праведников, шейх благочестивый и набожный.[180] Его одежда была в заплатах, а калансува — из войлока. У него была небольшая комнатка, примыкающая к мечети, с песком вместо пола, и в ней — ни циновки, ни ковра. Во время моей встречи с ним я видел в комнате один лишь кувшин для омовений и скатерть из листьев пальмы. В ней находились кусочки сухого ячменного (хлеба) и маленькая миска, где были соль и тимьян. Когда кто-нибудь к нему приходил, он ставил их перед пришедшим. Его сообщники слушают его, а он приносит каждому из них то, что у него есть, безо всякого стеснения.

Когда они совершали послеполуденную молитву, они собирались перед шейхом для зикра, (который длился) до молитвы при заходе солнца. Когда они совершали молитву при заходе солнца, каждый из них занимал свое место для передвижения, и они, не переставая, двигались таким образом до последней вечерней молитвы. Когда же они совершали последнюю вечернюю молитву, они вставали на выполнение зикра до трети ночи. Затем они уходили и возвращались в начале третьей трети (ночи) к мечети и бодрствовали до утра. Затем они совершают зикр, пока не наступит время (предрассветной) молитвы. После этой молитвы они удаляются. Но некоторые остаются до времени, когда начинают совершать в мечети утреннюю молитву. Это усердие является их постоянным обыкновением. Я хотел остаться с ними и (провести там) оставшуюся часть своей жизни. Но меня сочли неподходящим для этого. Аллах всевышний предупреждает нас своим словом и своим содействием.

… Отправившись из города Адена, я четыре дня ехал по морю и достиг города Зайла'. Это город ал-барбара, а они — вид суданцев, которые придерживаются шафи'итского толка. Их страна — это пустыни, простирающиеся на два месяца пути. Начало этих пустынь —

у Зайла', а их окончание — у Макдашу.[181] Их животные — верблюды, и у них есть бараны, известные своим жиром.

Жители Зайла' чернокожи, и большая их часть — еретики (рафидиты). Зайла' — большой город, и в ней большой рынок, но она — самый грязный, самый варварский и самый вонючий город мира. Причиной вони в нем является множество рыбы и кровь верблюдов, которых они режут в переулках. Когда мы достигли Зайла', несмотря на большое волнение, мы предпочли провести ночь на море и не ночевали в городе из-за его грязи. Затем из Зайла' мы ехали по морю пятнадцать ночей и достигли Макдашу,[182] а это исключительно большой город. У жителей Макдашу множество верблюдов, из которых они каждый день режут несколько сотен. У них также много баранов. Жители Макдашу — богатейшие купцы. В Макдашу изготовляют ткани, которые называются по названию города. Подобных им нет. Из Макдашу их вывозят в Египет и другие страны.

К обычаям жителей этого города относится то, что, когда корабль прибывает на якорную стоянку, к нему подплывают сунбуки, а это маленькие лодки. В каждом сунбуке находится группа юношей из числа жителей города. Каждый из них несет с собой накрытое блюдо, в котором находится еда, и преподносит его одному из купцов корабля, говоря при этом: «Это мой гость». Так делает каждый из них. Каждый купец спускается с корабля и отправляется только в дом своего хозяина из числа этих юношей, кроме того, разве, кто многократно приезжал в этот город и у кого появилось знакомство со многими его жителями, и поэтому он останавливается там, где хочет. Когда купец останавливается у своего хозяина, он продает ему то, что у него есть, и у него же покупает. Если же кто купит у своего гостя задешево или же продаст в отсутствие своего гостя его товар, то подобная торговля у них порицается. В этой торговле они имеют выгоду.

Когда на корабль, на котором я находился, поднялись юноши, один из них подошел ко мне, но мои спутники сказали ему: «Это не купец. Это законовед». Тогда он закричал своим спутникам: «Это гость кади». Среди них был один из помощников кади, и он известил его об этом. Кади пришел на берег моря с группой учеников и послал ко мне одного из них. Я со своими спутниками сошел на землю и приветствовал кади и его помощников. Кади сказал мне: «Во имя Аллаха! Сейчас мы отправимся приветствовать шейха». Я же спросил: «А кто это шейх?» Он ответил: «Это султан». Их обычай состоит в том, что они называют султана шейхом. Я сказал ему: «Когда я остановлюсь у кого-либо, я отправлюсь к нему». Но кади сказал мне: «Воистину, это обычай, когда приезжает законовед, или шериф, или праведный человек, он ищет крова только после того, как повидает султана». И я пошел вместе с ним к султану, как они того требовали.

Рассказ о султане Макдашу

Как мы уже упомянули, султана Макдашу они называют шейхом. Имя его Абу Бакр, сын шейха 'Умара. Он происходит от ал-барбара. Разговаривает он по-макдашийски, но знает и арабский язык. У него есть обычай, состоящий в том, что, когда приходит корабль, к нему подходит сунбук султана и люди спрашивают о корабле, откуда он пришел, кто его владелец, кто его руббан — а это капитан, что у него за груз, кто прибыл на нем из купцов и иных людей. Узнав это, команда сунбука сообщает об этом султану, который помещает у себя тех, кто достоин получить его кров.

Когда с упомянутым ранее кади — его звали Ибн ал-Бурхан,[183] и он происходит из Египта — я добрался до дома султана, вышел один из юношей-слуг[184] и приветствовал кади. Кади сказал ему: «Сообщи верно и уведоми господина нашего шейха, что этот человек прибыл из страны ал-Хиджаз». Юноша выполнил его поручение, затем вернулся и принес блюдо, на которым были листья бетеля и орехи арековой пальмы. Он дал мне десять листьев бетеля и небольшое количество орехов. Столько же он дал кади и то, что осталось на блюде раздал моим спутникам и ученикам кади. Затем он принес сосуд с розовой водой, приготовленной на дамасской розе, полил на меня и на кади и сказал: «Наш господин приказал, чтобы этот законовед остановился в доме учеников», это был дом, предназначенный для оказания гостеприимства ищущим знания. Кади взял меня за руку, и мы отправились в этот дом. Он оказался вблизи от дома шейха, был устлан коврами и снабжен всем необходимым. Затем из дома шейха принесли еду и одновременно пришел один из вазиров шейха — тот, кому поручены заботы о гостях. Он сказал: «Наш господин приветствует вас и поручил сказать вам добро пожаловать». После этого блюдо было поставлено, и мы ели.

Пища их — вареный рис с маслом. Они подают его на большом деревянном блюде и посреди риса ставят миски с «ал-кушан», а это приправа, сделанная из курицы, мяса, рыбы и овощей. Они варят не полностью созревшие бананы в свежем молоке и подают их в мисках и кладут сверху очень кислый лимон, залитые уксусом и посоленные гроздья очень горького перца, зеленый имбирь, манго. Манго похоже на яблоки, но в нем нет косточек. Когда манго созреет, оно становится очень сладким и его едят как плод. До того же, как оно созреет, оно кисло, как лимон. Его маринуют в уксусе. Съев глоток риса, они заедают его этими кислыми плодами и маринадами. Один житель Макдашу съедает столько же, сколько целая группа из нас. И это у них обычай. Они исключительно крупны телом и жирны.

Когда мы поели, кади ушел от нас. Мы прожили там три дня, и нам приносили еду три раза в день, и это их обычай. Когда же наступил четвертый день — это была пятница, — к нам пришел кади, его ученики и один из вазиров шейха и принесли мне в подарок одежду. Их одежда состоит из шелковой повязки вокруг бедер, которую мужчины повязывают себе посередине тела вместо штанов, потому что штанов они не знают, из рубахи из куска льняной египетской ткани, с вышивкой по краю, из фурджийи из (иерусалимской ткани) ал-кудси с подкладкой, из египетской чалмы. Они принесли одежды и для моих спутников, которые им подходили. Мы направились в мечеть и молились позади максуры. Когда из дверей максуры вышел шейх, я вместе с кади приветствовал его, а он сказал нам приветствие и заговорил с кади на своем языке. Затем он сказал мне по-арабски: «Мы рады твоему приезду, ты почтил нашу страну и обрадовал нас». Затем он вышел по двор мечети, остановился перед могилой своего отца, который был там погребен, и прочел отрывок из Корана и помолился. Затем пришли эмиры, вазиры и военачальники и приветствовали султана. В этом приветствии они следуют обычаю жителей Йемена, который состоит в том, что кладут указательный палец на землю, а затем прикасаются им к голове, говоря: «Да продлит Аллах величие твое!»

Затем шейх вышел из дверей мечети, надел свои сандалии, приказал надеть сандалии мне и кади и пешком направился к своему жилищу. Оно же находилось вблизи от мечети. А все люди шли босиком. Над головой шейха несли четыре балдахина из цветного шелка, и на верхней части каждого балдахина была золотая фигурка птицы.

Одежда шейха в этот день состояла из фурджийи из зеленой (иерусалимской ткани) ал-кудси, а под фурджийей были египетское платье и красивые египетские плащи. На нем была также шелковая повязка и на голове большая чалма. Перед ним били в барабан, трубили в трубы и рога. Перед ним и позади него шли эмиры войска, а кади, законоведы и шерифы шли вместе с ним. В таком порядке шейх вошел в помещение для приемов — мешуар. Вазиры, эмиры и военачальники сели в павильоне, который там был. Для кади же был разостлан ковер, на котором сидел один только он. При кади находились факихи и шерифы. Все находились в таком положении до послеполуденной молитвы. После того как они вместе с шейхом совершили послеполуденную молитву, пришли воины всех видов войск и выстроились рядами, соответственно степеням своего значения. Затем ударили барабаны и заиграли трубы, рога и дудки, и во время исполнения этой музыки никто не двигался и не сходил со своего места. Если же кто-то шел, то он останавливался и не двигался далее ни назад ни вперед.

Когда исполнение военной музыки закончилось, музыканты отдали приветствие, выразив его (всеми) пальцами, как мы об этом рассказали, и затем ушли.

Этот обычай соблюдается у них каждую пятницу. Когда же наступает суббота, люди приходят к дверям шейха и садятся в павильоне снаружи дома. Кади, законоведы, шерифы, праведники, шейхи и хаджжии входят во второй мешуар и садятся на устроенные для этого скамейки. Кади же сидит на отдельной скамейке. Каждый класс сидит на специальной, предназначенной для него скамейке и делит ее только с людьми своего класса. Затем шейх садится на свое место, на котором он сидит, когда проводит заседания, посылает за кади и сажает его слева от себя. Затем входят законоведы и садятся; главные садятся перед шейхом, а остальные приветствуют его и уходят. Затем входят шерифы, и главные садятся перед шейхом, а остальные также приветствуют его и уходят. Если есть гости, они садятся справа от шейха. Затем входят шейхи и хаджжии, и также главные садятся, а остальные приветствуют шейха и уходят. Затем входят вазиры, затем эмиры, затем военачальники, одна группа за другой. Они приветствуют шейха и уходят.

Затем приносят еду, и кади, шерифы и те, кто сидит в мешуаре, едят, сидя перед шейхом, и шейх ест вместе с ними. Когда шейх хочет почтить кого-нибудь из своих главных эмиров, он посылает за ним и ест вместе с ним. Остальные же люди едят в доме для угощений. Они едят в том же порядке, в каком они входят к шейху. Затем шейх уходит в свой дом, а кади, вазиры, тайный секретарь и четыре главных эмира садятся, чтобы рассудить людей и разобрать их жалобы. Относительно всего того, что зависит от постановлений шариата, суждения выносит кади. Относительно же всего остального суждения выносят люди совета, а это — вазиры и эмиры. Султану же пишут относительно того, для чего необходима консультация с ним. Он же высылает свой ответ сразу же, на оборотной стороне письма, в соответствии с тем, что он считает необходимым согласно своему мнению. И это их всегдашний обычай.

Затем из города Макдашу мы ехали по морю, направляясь в страну ас-Савахил и желая попасть в город Килва, в стране зинджей. Мы добрались до острова Манбаса.[185] Это большой остров. Между ним и страной ас-Савахил расстояние в два дня пути по морю, а на материке у Манбасы владений нет. Деревья острова — это банановое дерево, лимонное дерево и дерево сладкого лимона. У жителей его есть плод, который они называют ал-джаммун. Он похож на оливки. Вкус у него такой же, как у оливок, но он очень сладок. Посевов у жителей этого острова нет, и зерно привозят к ним из ас-Савахила. Наиболее частая пища у них — это бананы и рыба. Они придерживаются шафи'итского толка. Они — люди благочестивые, набожные и доброжелательные. Их мечети мастерски и очень прочно построены из дерева. Около каждой двери мечети есть один или два колодца. Глубина их колодцев составляет один или два локтя. Воду из них черпают с помощью деревянного сосуда, к которому прикреплена тонкая деревянная палка длиной в один локоть. Земля вокруг колодца и мечети ровная. Тот, кто хочет войти в мечеть, моет себе ноги и входит. Перед дверями мечети есть кусок грубой циновки, о которую вытирают ноги. Если же кто хочет совершить омовение, он держит сосуд между ног,[186] льет воду на руки и совершает омовение. Все люди там ходят с босыми ступнями. Мы провели на этом острове ночь и затем отправились по морю в город Килва.[187] Это большой прибрежный город. Большая часть его населения — зинджи — исключительно черны. На лицах у них надрезы, так же как и на лицах у лимийун, из Джанады. Один купец рассказывал мне, что город Суфала находится на расстоянии половины месяца пути от города Килва и что между Суфалой и Йуфай, в стране лимийун, расстояние в месяц пути. Из Йуфай[188] привозят в Суфалу золотой песок.

Город Килва относится к числу самых красивых городов с самыми мастерски сделанными постройками. Все они из дерева. Крыши домов Килвы сделаны из диса.[189] Дожди там обильны. Жители города ведут джихад, так как живут в стране, которая прилегает к землям неверных зинджей. Вера и праведность — наиболее распространенные качества жителей Килвы. Они придерживаются шафи'итского толка.

Рассказ о султане Килвы

Во время моего пребывания в этом городе султаном его был Абу-л-Музаффар Хасан, у которого также была кунья Абу-л-Мавахиб[190] из-за многочисленных совершенных им достойных поступков и розданных подарков. Он часто совершал набеги на землю зинджей, нападал на них и захватывал там добычу. Из добычи он забирал пятую часть и тратил ее способами, назначенными в книге Аллаха всевышнего. В казне он отдельно выделил долю близких родственников пророка, и когда к нему приходили шерифы, он одарял их из этой доли.

Шерифы устремились к нему из Ирака, ал-Хиджаза и других мест. Я видел при нем целую группу хиджазских шерифов. Среди них были Мухаммад ибн Джаммаз, Мансур ибн Лубайда ибн Абу Нума, Мухаммад ибн Шумайла ибн Абу Нума. В Макдашу я встретил Атила ибн Кайша[191] ибн Джаммаза. Он также хотел направиться к этому султану. Этот султан отличается большой скромностью. Он сидит и ест с бедняками и возвеличивает людей веры и благородства.

Рассказ об одном его благородном поступке

В пятницу я оказался рядом с ним. Он в это время вышел с молитвы и возвращался в свой дом. И вот дорогу ему преградил один из бедняков-йеменцев и сказал: «Абу-л-Мавахиб!» Султан сказал: «Вот я перед тобой, о бедняк, что у тебя за нужда?» Тот сказал: «Дай мне эту одежду, которая на тебе!» Султан ответил: «Хорошо, я дам ее тебе». Тогда бедняк добавил: «Сейчас». И султан сказал: «Хорошо, сейчас». Он вернулся в мечеть, вошел в дом хатиба и надел там другую одежду, сняв ту, что была на нем, и сказал бедняку: «Войди и возьми ее». Бедняк вошел, взял одежду, увязав ее в платок, положил узел себе на голову и ушел. И возросла людская хвала султану за ту скромность и щедрость, которые он проявил. Его сын, назначенный наследником, взял эту одежду у бедняка и вознаградил его за нее десятью рабами. А тем временем до султана дошли известия о людских похвалах ему за это, и он также приказал дать бедняку десять голов рабов и два груза слоновой кости. Подарки у них состоят главным образом из слоновой кости, а золото они дарят редко.

Когда же этот достойный и благородный султан скончался, да будет милость Аллаха над ним, править стал его брат Дауд. Он был противоположностью своему брату. Когда к нему приходили просители, он говорил: «Тот, кто даровал, умер и не оставил после себя, что дарить!» Посетители пребывали у него многие месяцы, и лишь после этого он давал им какую-то малость, так что посетители отвратились от его дверей.

Из Килвы мы отправились морем в город Зафар[192] ал-Хамуди, а это конец страны Йемена, на берегу Индийского моря…

… Затем, когда закончился хаджж, я направился в Джидду, чтобы: морем ехать в Йемен и Индию, но мне не удалось сделать это. Мне не попадался товарищ, и я оставался в Джидде около сорока дней. В этом городе был корабль, принадлежавший человеку по имени 'Абдаллах ат-Туниси, который хотел совершить поездку в ал-Кусайр, в одном из округов города Кус. Я поднялся на корабль, чтобы увидеть, в каком он состоянии, и корабль мне не понравился. Душа моя не желала путешествовать на нем. И это была доброта Аллаха всевышнего, потому что корабль, отправившись в плавание, затонул, когда был на середине моря, в месте, которое называют мысом Абу Мухаммад. Его владелец и несколько купцов спаслись в лодке-ал-'ушари после огромных усилий. Они были близки к гибели, и некоторые из них все же погибли. Остальные люди утонули, а их было на корабле около семидесяти хаджжиев.

Затем после этого я отправился через море на сунбуке в 'Айзаб. Ветер отнес нас к горе, известной под названием Ра'с Давайир. Оттуда мы ехали по суше, вместе с ал-буджат. Мы двигались по пустыне, в которой было много страусов и газелей. В этой пустыне живут арабы племен джухайна и бану кахил. Они подчиняются ал-буджат. Мы прибыли к источнику под названием Мафрур, затем к источнику под названием ал-Джадид. Запасы наши иссякли, и мы купили баранов у одного рода ал-буджат, который мы встретили в пустыне, и питались мясом этих баранов.

Я видел в этой пустыне одного молодого человека — араба, который говорил со мной на арабском языке. Он рассказал мне, что ал-буджат взяли его в плен, и утверждал, что целый год не ел никакой пищи и питался только верблюжьим молоком. После этого у нас иссякло и то мясо, которое мы купили, и запасов не осталось. У меня же было с собой около вьюка фиников ас-сайхани и ал-барни для подарка моим друзьям. Я разделил их среди своих попутчиков, и мы питались ими три дня. После девяти дней путешествия от Ра'с Давайир мы добрались до 'Айзаба, куда уже раньше нас дошли некоторые наши спутники. Жители встретили нас с хлебом, финиками и водой, и мы пробыли в 'Айзабе несколько дней. Затем мы наняли верблюдов и отправились в пусть вместе с группой арабов племени дагим. Мы добрались до источника под названием ал-Джунайб, а может быть — ал-Хубайб и остановились в Хумайсара, где находится могила угодника Аллаха всевышнего Абу-л-Хасана аш-Шазили. Это было наше второе ее посещение, и мы провели ночь в соседстве с нею. Затем мы добрались до деревни ал-’Атвани. Она расположена на берегу Нила, напротив города Идфу, что в Верхнем Египте…

… Ал-'Алайа, о котором мы рассказали, — большой город на берегу моря. Его населяют туркмены, и в нем останавливаются купцы — каирские, александрийские, сирийские. В городе много дерева, и его вывозят оттуда в Александрию и Дамиетту, а оттуда везут в остальные города Египта. В ал-'Алайа на самом высоком месте города есть крепость. Она удивительно красива и укреплена. Ее построил великий султан 'Ала' ад-дин ар-Руми. Я посетил кади этого города Джалал ад-дина ал-Арзанджани. Он поднялся вместе со мной в пятницу в эту крепость, и мы молились в ней. Он оказывал мне гостеприимство и почтил меня. В этом городе мне также оказывал гостеприимство Шамс ад-дин ибн ар-Раджихани, отец которого 'Ала' ад-дин умер в Мали, что в странах Судана.

(… В Судане достойные доверия люди сообщили мне, что неверные суданцы, когда умирает их царь, делают для него подземный склеп и помещают в него вместе с царем некоторых его знатных лиц, слуг и тридцать человек мальчиков и девочек — детей главных людей его страны, предварительно разбив им руки и ноги. Вместе с ними туда помещают также сосуды с напитками.

Один из знатных вождей массуфа, из тех, кто живет в стране Губир среди суданцев и которого отличал их султан, сообщил мне, что у него был сын. И когда умер их султан, суданцы хотели увести его в такой склеп вместе с теми своими детьми, которых они там поместили. Но он сказал им: «Как вы можете сделать это. Ведь этот ребенок не является одним из ваших детей, не исповедует вашу веру». И он выкупил его у них за большие деньги.)[193]

… Затем мы отправились к городу Кали.[194] Это маленький город, на расстоянии шести фарсахов от Динавара. В нем живет один человек, из мусульман, капитан Ибрахим. Он в своем жилище оказывал нам гостеприимство. Затем мы поехали в город Коломбо,[195] а это один из самых красивых и самых больших городов Сарандиба. В нем живет вазир, властитель моря, Джалисти и вместе с ним около пятисот человек из ал-хабаша…

… Затем из Каира я отправился в Верхний Египет — рассказ о нем был ранее — в 'Айзаб. Оттуда я поехал морем и прибыл в Джидду…

… Затем мы выехали из Марракеша вместе с торжественным поездом господина нашего[196] — да поможет ему Аллах, — и прибыли в город Сале. Потом прибыли в чудесный зеленый, цветущий город Мекнес, с его плодовыми садами и цветниками, со всех сторон окруженный рощами оливковых деревьев. После этого мы достигли столичного города Феса, да охранит его Аллах всевышний. В нем я простился с господином нашим — да поможет ему Аллах — и отправился в путешествие в страны Судана. Я добрался до города Сиджилмаса, и это один из самых красивых городов. В нем очень много очень хороших фиников. По обилию фиников Сиджилмаса походит на город Басру, но финики Сиджилмасы лучше. В числе сортов фиников Сиджилмасы есть сорт ирар, подобного которому нет в мире.

Я остановился в Сиджилмасе у законоведа Абу Мухаммада ал-Бушри, а это тот человек, брата которого я встречал в городе Канджанфу, что в странах Китая. В какой дали один брат находился от другого!

Этот факих принял меня с таким почетом и уважением, с каким только мог. Я купил в Сиджилмасе верблюдов и откармливал их четыре месяца. Затем в начале месяца Аллаха мухаррама пятьдесят третьего года[197] я отправился в путь в составе каравана с группой товарищей, во главе которой был Абу Мухаммад Йандакан ал-Массуфи — да будет милостив к нему Аллах. В их числе была группа купцов из Сиджилмасы и других. После двадцати пяти дней пути мы добрались до селения Тагаза,[198] а это деревня, в которой нет ничего хорошего. К числу ее удивительных вещей относится то, что ее дома и мечеть построены из глыб каменной оси, а их крыши — из верблюжьих шкур. В ней нет ни одного дерева. Ее земля — один лишь песок, и в нем соляной рудник. Там роют землю, и в ней находят огромные плиты соли, нагроможденные одна на другую так, как будто они были вытесаны и сложены под землей. Верблюд может нести две такие плиты. В Тагаза никто не живет, кроме рабов племени массуфа, которые и выкапывают соль. Они живут только теми финиками, которые к ним привозят из Дар'а и Сиджилмасы, и мясом верблюдов, а также зерном анли, которое привозят из Судана. Жители Судана прибывают туда из своих стран и вывозят оттуда соль. В Ийвалатане один груз соли продается за сумму от десяти до восьми мискалей, а в городе Малли — за сумму от двадцати до тридцати и иногда даже до сорока мискалей.

Суданцы ведут расчеты с помощью соли так же, как в других странах ведут расчеты с помощью золота и серебра. Они разрезают соль на куски и торгуют, используя ее как деньги.

Несмотря на ничтожность деревни Тагаза, в ней ведутся торговые дела и из рук в руки переходят несметные богатства в виде золотого песка. Мы провели в Тагаза десять дней, и провели их в муках, так как вода в ней солоновата и мух в Тагаза больше, чем в любом другом месте. В ней запасают воду, чтобы войти в пустыню, которая расположена за нею, а это расстояние в десять дней пути, на протяжении которых нет воды, разве что редко. Мы же нашли там много воды в лужах, которые остались после дождя. В один из дней мы нашли небольшой водоем между двумя холмами из камня. Вода в нем была пресной, и мы напились из него сколько хотели и вымыли свою одежду.

В этой пустыне много грибов. В ней также очень много вшей, так что люди привязывают себе на шею шнурки, в которых содержится ртуть, и эта ртуть убивает вшей.

В те дни мы обычно шли перед караваном, и когда находили пригодное для пастьбы место, пасли на нем наших животных. Мы делали так постоянно, пока в пустыне не потерялся один человек по имени Ибн Зири. После этого случая мы уже больше не удалялись вперед и не отставали. А дело было в том, что между ним и сыном его дяди с материнской стороны, по имени Ибн 'Ади, произошел спор, и они оскорбляли друг друга. Поэтому Ибн Зири отстал от каравана и заблудился. Когда же караван остановился, никто ничего о нем не знал. Я посоветовал сыну его дяди нанять кого-нибудь из племени массуфа, кто бы смог пойти по его следам и, может быть, нашел его, но тот отказался. На второй день один человек из племени массуфа, сам, без оплаты, взялся за его поиски и нашел его следы. Они шли то по главной дороге, то отклонялись от нее. Но ни Ибн Зири, ни каких-либо сведений о нем найти не удалось.

Незадолго до этого мы встретили на нашем пути караван, и нам сообщили, что несколько человек из их каравана отделились от них. Одного из них мы нашли мертвым под небольшим деревцем, из тех деревьев, что растут в песках. На нем была одежда, а в руке — кнут. Вода же была всего в одной миле от него. Затем мы добрались до Тасарахла.[199] Это каменистые равнины, покрытые песком, в котором есть вода. На ней делают привал караваны и остаются там три дня. Они отдыхают, чинят свои бурдюки, наполняют их водой и нашивают на них грубую ткань, боясь ветра и испарения. Оттуда же высылают такшифа.

Рассказ о такшифе

Такшифом называют любого человека из племени массуфа, которого люди каравана нанимают, чтобы до прихода каравана в Ийвалатан он принес письма участников каравана их знакомым в Ийвалатане, дабы те наняли для них дома и вышли бы им навстречу с водой на расстояние четырех дней. Тот же, у кого нет знакомого в Ийвалатане, пишет кому-нибудь из тамошних купцов, известному своей добродетелью. Иногда такшиф погибает в этой пустыне, и жители Ийвалатана остаются в неведении о прибытии каравана, а участники каравана или большая их часть погибают.

В этой пустыне много демонов, и если такшиф один, они начинают играть с ним и околдовывают его, пока он не собьется со своего пути и не погибнет, так как в пустыне нет ни ясно видимой дороги, ни следа, а одни лишь пески, которые переносит ветер, так что один раз видишь песчаную гору в одном месте, а потом видишь, что она переместилась в другое место.

Проводником там может быть только тот, кто много раз ходит по этой пустыне туда и обратно, у кого чистое сердце. Я видел удивительную вещь: проводник, который был с нами, был крив на один глаз, а второй у него был больным, и, несмотря на это, он знал дорогу как никто другой.

В этом нашем путешествии мы наняли такшифа за сто мискалей золота. Он был из /676 / племени массуфа. В ночь седьмого дня мы увидали огни тех, кто вышел нам навстречу, и обрадовались этому.

Эта пустыня, когда в ней находишься, сверкает и сияет, а сердце радуется, и душа становится счастливой.[200] Она безопасна от воров. В ней много антилоп, и случается, что стадо антилоп идет и приближается к людям настолько, что те могут на них охотиться с собаками и стрелами. Но их мясо порождает жажду у тех, кто его ест, и поэтому многие люди остерегаются его есть.

Удивительно, что в желудках этих антилоп — когда их убьют — находят воду. Я видел людей массуфа, которые выжимали желудки антилоп и пили воду, что в них была. В этой пустыне также очень много змей.

Рассказ о человеке, забавлявшемся со змеями[201]

В нашем караване был один тлемсенский купец по имени ал-Хаджж Заййан. У него была привычка хватать змей и играть с ними. Я настоятельно советовал ему не делать этого, но он продолжал свое занятие. Однажды он сунул руку в нору ящерицы, чтобы вытащить ее. Но вместо ящерицы он наткнулся там на змею и взял ее в руку. Он хотел сесть верхом, но змея ужалила его в правый указательный палец, что причинило ему сильную боль. Ему прижгли руку, но вечером этого же дня боль усилилась. Тогда он зарезал верблюда, положил руку в верблюжий желудок и оставил ее в таком положении на ночь. Затем мясо с пальца отпало кусками, и он отрезал палец у самого основания. Люди из племени массуфа сказали нам, что эта змея незадолго до укуса пила воду и что если бы она не пила, то непременно убила бы ужаленного.

После того как к нам присоединились те, кто вышел нас встречать с водой, мы напоили наших лошадей и вступили в очень жаркую пустыню, не такую, как мы уже знали. Мы вступили в путь после послеполуденной молитвы, двигались всю ночь и сделали привал только утром. Пришли люди из племен массуфа, бардама и других и принесли бурдюки с водой для продажи.

Затем после путешествия, начатого из Сиджилмасы и продолжавшегося полных два месяца, в начале месяца раби' первого мы добрались до города Ийвалатан. Этот Ийвалатан есть первая провинция Судана. Наместником султана в этом городе был Фарба Хусайн. А значение слова «фарба»[202] — наместник.

Когда мы добрались до города, купцы разложили свои товары на площади, а суданцы взяли на себя ответственность за их сохранение. Купцы же отправились к фарба. Он сидел на ковре под навесом. Его помощники[203] с копьями и луками в руках стояли перед ним, а знатные люди племени массуфа — позади. Купцы остановились перед ним, и он разговаривал с ними через переводчика, несмотря на то что они были близко от него, по причине его презрения к ним. При виде этого я раскаялся, что отправился в их страну, из-за их дурного воспитания и презрения к белым людям. Я направился в дом Ибн Бадда' — это достойный человек, один из жителей Сале. Я заранее написал ему, чтобы он нанял для меня дом, и он сделал это.

Затем мушриф Ийвалатана — его звали Маншаджу[204] — пригласил прибывших с караваном на угощение, которое он устраивал для них. Сначала я отказался идти на это угощение, но мои спутники так настаивали, что я пошел вместе со всеми. Принесли угощение. Оно состояло из толченого проса анли, смешанного с небольшим количеством меда и молока. Все это было положено в половину тыквы, которой была придана форма миски. Гости пили это угощение и уходили. И я спросил у своих спутников: «Что, разве ради этого этот черный и позвал нас!» Они ответили: «Да, и это считается у них самым большим угощением для гостей». Тогда мне стало ясно, что надеяться на добро от этих людей нельзя, и я хотел тут же уехать обратно вместе с хаджжиями Ийвалатана, но затем все же решил отправиться посмотреть на их царя.

Мое пребывание в Ийвалатане длилось около пятидесяти дней.[205] Жители Ийвалатана оказывали мне уважение и приглашали меня в гости. В их числе были кади города Мухаммад ибн 'Абдаллах ибн Йанумар и его брат законовед и учитель Йахйа.

Жара в городе Ийвалатан очень сильна. В нем есть небольшое число финиковых пальм, в тени которых выращивают арбузы.[206] Воду там извлекают из песков, покрывающих каменное основание, где она скапливается от дождей. В городе много бараньего мяса. Одежды жителей Ийвалатана изготовляются в Египте. Большинство жителей Ийвалатана принадлежат к числу берберов массуфа. Женщины их исключительно красивы и своим общественным значением превосходят мужчин.

Рассказ о массуфа, живущих в Ийвалатане

Качества этих людей удивительны, а дела их странны. Что касается их мужчин, то у них нет ревности. Ни один из них не связывает свое происхождение со своим отцом, но связывает его со своим дядей по матери. Человеку наследуют сыновья его сестры, и исключаются его собственные дети. Такое же положение я видел только у неверных страны ал-Мулайбар в Индии. Что же касается этих массуфа, то они мусульмане, соблюдают молитвы, изучают законоведение и учат наизусть Коран.

Что касается их женщин, то они не стыдятся мужчин, не закрывают лиц, несмотря на то что усердны в молитвах. Если кто пожелает взять их в жены, он может это сделать. Однако они не следуют за своим мужем, если тот уезжает. Даже если бы какая-нибудь из них захотела сделать это, ее родственники непременно помешали бы ей.

У тамошних женщин бывают друзья и приятели из числа мужчин-чужестранцев, и точно так же у мужчин бывают подруги из числа посторонних женщин.[207] И бывает так, что кто-нибудь из них входит к себе в дом, и находит свою жену вместе с ее другом, и не видит в этом ничего неприятного для себя.

Рассказ о кади и его подруге[208]

Однажды я вошел к кади Ийвалатана, после того как получил его разрешение войти, и увидел, что у него находится молодая женщина изумительной красоты. Когда я увидел ее, я пришел в смущение и хотел уйти. Она же начала смеяться надо мной и не выказала застенчивости или стыда. Кади же спросил меня: «Почему ты уходишь? Это же моя подруга». И я подивился им обоим. Ведь кади был законоведом и хаджжием. Мне было известно, что он просил у султана разрешения совершить хаджж в этом году, куда он собирался вместе со своей подругой, — я не знаю, с этой же самой или с другой, — но султан не дал ему разрешения.

Еще один такой же рассказ

Однажды я вошел к Абу Мухаммаду Йандакану ал-Массуфи, тому, вместе с которым мы прибыли в Ийвалатан. Я нашел его сидящим на ковре, а посередине его жилища было ложе, с навесом для тени сверху; на ложе была женщина, и вместе с нею сидел мужчина. Они беседовали. Я спросил Абу Мухаммада: «Кто эта женщина?» И он ответил: «Это моя жена». Тогда я спросил: «А кто ей тот человек, что сидит вместе с нею?» Он же ответил: «Это ее друг». Тогда я спросил: «И ты допускаешь это? Ведь ты жил в наших странах и знаешь заповеди шариата!» Он же сказал: «У нас общение женщин с мужчинами происходит по-хорошему и приличным образом. В нем нет места подозрениям. Ведь наши женщины не похожи на женщин ваших стран!» Я же подивился его глупости, ушел от него и больше к нему после этого не приходил. Несколько раз он приглашал меня к себе, но я не ответил на его приглашение.

Когда я решил направиться в Малли (а между Малли и Ийвалатаном расстояние в двадцать четыре дня пути, если едешь быстро), я нанял проводника, человека из племени массуфа. Так как ввиду безопасности этого пути нет нужды в путешествии группой, я отправился в путь вместе с тремя своими друзьями.

На этой дороге много деревьев. Это огромные, столетние деревья. Одно такое дерево может укрыть своей тенью целый караван. Среди деревьев есть и такие, у которых нет ни ветвей, ни листьев, и тем не менее их ствол таков, что может укрыть тенью человека. У некоторых подобных деревьев выгнила сердцевина, и в углублении собирается дождевая вода, так что они уподобляются колодцам, и люди пьют воду, которая в них находится. В некоторых из них живут пчелы и бывает мед. Тогда люди собирают оттуда этот мед. Однажды я проходил мимо такого дерева и вдруг увидел в нем ткущего человека. Он установил там свой ткацкий станок и ткал. Я был удивлен этим.

Говорит Ибн Джузай: «В стране ал-Андалус есть два дерева из рода каштанов. И в дупле каждого дерева — ткач, который ткет ткань. Одно из них находится на склоне горы, около Вади Аш, а другое — в Альпухарре(, около) Гранады».

Среди деревьев тех зарослей, что протянулись между Ийвалатаном и Малли, есть такие, плоды которых похожи на сливы, яблоки, груши, абрикосы, но сами деревья иного рода. Там есть также деревья, что приносят плоды, похожие на длинный огурец. Когда такой огурец созревает, он лопается и обнаруживается вещество, напоминающее муку. Эту муку приготовляют и едят. И продают на рынках.

Из этой земли жители извлекают зерна, похожие на зерна бобов. Их жарят и едят. Вкус их напоминает вкус жареного гороха. Иногда они мелют их и из полученной муки приготовляют что-то вроде пирожного.[209] Это зерно жарят вместе с гарти. А гарти[210] — это плод, похожий на сливу, очень сладкий, но ядовитый для белых людей, если они его едят. Косточки его дробят и извлекают из них масло, которое употребляют для самых разных целей. На нем готовят, его сжигают в светильниках, на нем приготовляют пирожные, о которых было сказано. Они мажутся им сами, смешивают его с землей, какая у них там есть, и обмазывают этой смесью дома, так же как в других местах их обмазывают известью. Этого масла у них много, и получить его легко. В больших тыквах его перевозят из одного города в другой. Одна такая тыква вмещает столько, сколько в наших странах вмещает кувшин. Тыквы в странах Судана бывают очень большие.

Они изготовляют из них блюда: тыкву режут на две половины и из каждой половины делают блюдо или миску, на котором вырезают красивую резьбу.

Когда кто-нибудь из жителей Судана путешествует, с ним следуют его рабы и рабыни. Они несут его постельные принадлежности и циновки, сосуды, сделанные из тыквы, из которых он есть и пьет. Путешествующий по этим странам не несет с собой ни запасов еды, ни приправ, ни динаров, ни дирхамов. Они несут только куски соли, стеклянные украшения — люди называют их ан-назм[211] — и кое-какие ароматические вещества. Из ароматических веществ жителям тамошних стран больше всего нравится гвоздика, смола-мастика и тасаргант. Последний является их любимым благовонием.

Когда путешественник прибывает в деревню, суданские женщины приносят просо анли, кислое молоко, кур, муку из плодов ююбы, рис, фонио — оно похоже на зерна горчицы, и из него приготовляют кускус и 'асиду, — муку из фасоли-лобио. Путешественник покупает из этих товаров, что ему нравится. Но рис бывает вреден для белых, если они его едят, и фонио лучше, чем рис.

Пройдя расстояние в десять дней пути от Ийвалатана, мы добрались до деревни Загари.[212] Это большая деревня, в которой живут суданские купцы. Их называют ванджарата.[213] Вместе с ними живет группа белых хариджитов, которые придерживаются ибадитского толка. Их называют сагангу.[214] А белых суннитов-маликитов называют у них тури.[215] Из этой деревни возят в Ийвалатан просо анли.

Затем мы двинулись из Загари и дошли до большой реки. Это был Нил. На его берегу находился город Карсаху[216] Оттуда Нил спускается к городу Кабара,[217] а затем к Зага.[218] В Кабара и в Зага в каждом из них свой султан, и каждый из них выражает повиновение царю Малли. Жители Зага приняли ислам давно. Они набожны и стремятся к знанию. Затем от Зага Нил спускается до Тунбукту, затем — до Каукау (мы расскажем об этих двух городах далее), затем — до города Мули,[219] что в стране ал-лимийун. А Мули — это последний округ Малли. Затем (Нил доходит) до Йуфи,[220] и это одна из наиболее крупных стран Судана, а ее султан — один из наиболее могущественных среди суданских султанов. Белые люди не входят в эту страну, потому что они их убивают, прежде чем они ее достигнут. Затем (Нил) спускается оттуда к стране нубийцев. Они же придерживаются христианской веры. Затем (Нил течет) до Донголы, и это самый большой город нубийцев.[221] Султана Донголы зовут Ибн Канз ад-дин. Он принял ислам в дни ал-Малика ан-Насира. Затем (Нил) спускается к порогам, и это конец области Судана и начало области Асуана в Верхнем Египте.

В этом месте Нила вблизи от берега я видел крокодила. Он был похож на небольшую лодку. Однажды я спустился к Нилу для удовлетворения нужды, и вдруг неожиданно появился один из суданцев и остановился между мной и берегом. Я был удивлен его дурному воспитанию и малой стыдливости. Я рассказал об этом одному из знакомых людей, и тот сказал: «Он поступил так только из страха за тебя перед крокодилами и поэтому остановился между тобой и крокодилом».

Затем мы выехали из Карсаху и добрались до реки Сансара,[222] а это на расстоянии примерно десяти миль от Малли. У них такой обычай, что они запрещают людям входить в их город без разрешения. Поэтому я заранее написал в общину белых знатным их людям — Мухаммаду ибн ал-Факиху ал-Джазули и Шамс ад-дину ибн ан-Накувайшу ал-Мисри, чтобы они сняли для меня дом. Когда я добрался до упомянутой выше реки, я пересек ее на пароме, и никто мне не препятствовал сделать это, и я достиг города Малли господина — царя Судана.[223] Я остановился там около городского кладбища и отправился в квартал белых. Я искал Мухаммада ибн ал-Факиха. Оказалось, что он уже нанял для меня дом напротив своего дома, я отправился туда. Зять ибн ал-Факиха 'Абд ал-Вахид, законовед и чтец Корана, принес мне свечу и еду. На другое утро ко мне пришел Ибн ал-Факих, Шамс ад-дин ибн ан-Накувайш и 'Али аз-Зуди ал-Марракуши, а он — один из числа ищущих знания. В Малли я встретил кади 'Абд ар-Рахмана. Он пришел ко мне, и оказалось, что он — суданец. Он хаджжий и достойный человек, с благородными качествами. В знак своего гостеприимства он прислал мне корову. Я встретил также переводчика Дуга.[224] Он — один из наиболее достойных знатных среди них. Он прислал мне быка. Законовед 'Абд ал-Вахид прислал мне два больших мешка фонио и бутылочную тыкву с маслом гарти. Ибн ал-Факих прислал мне рис и фонио. Шамс ад-дин прислал мне в знак гостеприимства угощение. В общем, они, поистине, снабдили меня наиболее полным образом всем необходимым. Да возблагодарит их Аллах за их добрые дела. Ибн ал-Факих был женат на дочери дяди султана с отцовской стороны, и она взяла на себя заботу о нашем пропитании и обо всем остальном. Спустя десять дней после нашего прибытия мы ели 'асиду, которую приготовляют из чего-то похожего на ал-калкас, что называют ал-кафи.[225] Они предпочитают эту похлебку всем другим кушаньям. Но на другое утро все мы оказались больными, а нас было шесть человек, и один из нас умер. Я же пошел на утреннюю молитву, и во время молитвы сознание покинуло меня. Я попросил одного из египтян дать мне облегчающего лекарства, и он принес мне чего-то, что называлось байдар,[226] а это корни какого-то растения. Он смешал их с анисом и сахаром и затем размешал в воде. Я выпил это лекарство и изрыгнул все, что съел, вместе с большим количеством желтой желчи. Аллах спас меня от гибели, однако я болел два месяца.

Рассказ о султане Малли

Этот султан — манса Сулайман. Значение слова манса[227] — султан, а Сулайман — его имя. Он — скупой царь. Нельзя надеяться получить от него большой подарок. Случилось так, что я пробыл все это время в Малли и не видел его из-за моей болезни. Затем, ради утешения по случаю кончины господина нашего Абу-л-Хасана,[228] да будет доволен им Аллах, он устроил угощение и приказал позвать эмиров, факихов, кади и хатиба, и я пришел вместе с ними. Принесли ящики, содержавшие тетради Корана, и Коран был прочитан весь целиком. Они молились за господина нашего Абу-л-Хасана, да помилует его Аллах. Затем молились за манса Сулаймана. Когда кончили молиться, я вышел вперед и приветствовал манса Сулаймана. Кади, хатиб и Ибн ал-Факих сообщили ему о том, кто я есть, и он ответил им на их языке. Они же сказали мне: «Султан говорит тебе: Благодари Аллаха». И я произнес: «Хвала Аллаху и благодарность за все обстоятельства».

Рассказ о жалком подарке этих людей и о том, как они этот подарок расхвалили

Когда я вернулся к себе в дом, в знак гостеприимства мне прислали подарок. Он был отправлен сначала в дом кади. Затем кади послал его вместе со своими людьми в дом Ибн ал-Факиха. После чего Ибн ал-Факих поспешно, с босыми ногами, вышел из своего дома и вошел ко мне и сказал: «Вставай! Тебе принесли посылку от султана и его подарок». Я встал. Я думал, что это почетные одежды и деньги. И вдруг оказалось, что это три круглые лепешки, кусок говядины, зажаренной на масле гарти, и тыква, в которой было кислое молоко. Когда я увидел все это, я рассмеялся и долго удивлялся скудости их ума и их неумеренному прославлению таких жалких вещей.

Рассказ о том, что я сказал султану после этого, и о том, как он меня облагодетельствовал

После присылки этого подарка я пробыл в Малли два месяца, на протяжении которых мне ничего не присылали от султана. Но вот пришел месяц рамадан. За это время я ходил в то место, где происходили аудиенции, сидел с кади и хатибом, разговаривал с переводчиком Дуга. Последний сказал мне: «Обратись к султану, а я за тебя объясню то, что нужно». В первые дни рамадана султан давал аудиенцию, и я встал перед ним и сказал: «Воистину, я путешествовал по разным странам света и встречался с их царями. В твоей стране я уже четыре месяца, но ты не обошелся со мной как с гостем и ничего не подарил мне, так что же я смогу сказать о тебе другим султанам?» Султан же ответил: «Подлинно, я не видел тебя и ничего не знал о тебе». Тогда встали кади и Ибн ал-Факих, и ответили ему, и сказали: «Он уже приветствовал тебя, и ты посылал ему угощение». Тогда он приказал выделить для меня дом, в котором бы я поселился, и содержание, которое бы мне шло. Затем в двадцать седьмую ночь месяца рамадана он раздал кади, хатибу, факихам милостыню, которую называют аз-закат. Вместе с ними он дал мне три мискаля с одной третью, а при моем отъезде подарил еще сто мискалей золота.

Рассказ о приеме (султана), который он дал в своей кубе

У султана есть высокая кубба, дверь в которую находится внутри его дворца. Он сидит в ней большую часть времени. В куббе со стороны мешуара есть три сводчатых окна с деревянными решетками. Их деревянные части покрыты листками серебра. Под ними же три других окна, покрытых листками золота или позолоченного серебра. На ее окнах занавески из грубой ткани. Когда бывает день его приема, занавески в куббе поднимают, и становится известно, что султан будет сидеть там. Когда он начинает заседать, через решетку одного из окон выкидывают шелковый шнурок, к которому привязан египетский полосатый шелковый носовой платок. Когда люди видят этот платок, они начинают бить в барабаны и дуть в трубы.

Затем из ворот дворца выходит примерно триста рабов. Из них одни несут в руках луки, у других в руках — маленькие копья и щиты. Те, кто с копьями, становятся справа и слева, а те, что с луками, садятся так же. Затем приводят двух оседланных и взнузданных коней и двух баранов. Говорят, что они помогают от дурного глаза.

Когда султан садится, поспешно выходят трое рабов из числа названных и зовут его заместителя Канджа Муса. Затем приходят фа-рарийа,[229] а это эмиры. Приходят также хатиб и законоведы и садятся справа и слева перед рабами с оружием.[230] Толмач Дуга становится перед дверями мешуара. На нем в это время бывают надеты великолепные одежды из аз-зардханы и других тканей. На голове у него чалма с красивой каймой. Они умеют накручивать чалму исключительно красиво. Дуга опоясан мечом в золотых ножнах. На ногах у него сапоги и шпоры. В этот день сапоги надевает только он. В руке у него два маленьких копья. Одно — из золота, другое — из серебра, а наконечники — из железа.

Воины, правители, отроки,[231] люди племени массуфа и другие люди сидят снаружи мешуара, на широкой улице с деревьями, которая там есть. Перед каждым фарари расположены его воины, с копьями, луками, барабанами и трубами. Трубы их изготовлены из слонового бивня, а музыкальные инструменты — из тростника и тыкв. В инструменты бьют небольшими деревянными палочками, и инструменты издают удивительный звук. Каждый фарари имеет колчан, висящий у него между лопаток, в руке лук, и он сидит верхом на лошади. Воины его частью пешие, частью верховые. Внутри мешуара, под окнами, стоит человек. Если кто желает что-нибудь сказать султану, он говорит с Дуга, а затем Дуга говорит с человеком, стоящим под окнами, и уже этот человек говорит с султаном.

Рассказ о приеме, который (султан) проводит в мешуаре

В некоторые дни султан устраивает приемы в мешуаре. Там под деревом есть широкая площадка — мастаба с тремя ступеньками по периметру. Они называют ее ал-панпи.[232] Ее застилают шелком, раскладывают на ней подушки и валики, и над нею поднимают балдахин в виде полусферы, напоминающий куббу из шелка. Над этим навесом укрепляют золотую птицу размером с сокола. Султан выходит из дверей, что в углу дворца. В руке у него лук, за спиной колчан, а на голове маленькая золотая шапочка, укрепленная золотой лентой, концы которой тонки и напоминают ножи. Их длина побольше шибра. Чаще всего он одет в красную джуббу из ромейской ткани, покрытой ворсом, которая называется ал-мутанфас. Перед султаном выходят певцы, в руках у которых золотые и серебряные канабир, а позади него примерно триста вооруженных рабов. Султан идет тихим шагом и очень медленно, иногда даже останавливается. Когда он доходит до ал-панпи, он останавливается, оглядывая людей. Затем он медленно поднимается (на панпи), так же как хатиб поднимается на мимбар, и когда он садится, начинают бить в барабаны и играть на рогах и трубах. В этот момент выбегают три раба и зовут ан-на'иба и ал-фарарийа. Те входят и садятся. Затем приводят двух коней и вместе с ними двух баранов. Дуга становится перед дверями, а остальные люди на улице под деревьями.

Рассказ об уничижении суданцев перед своим царем и о том, как они посыпают себя пылью, чтобы показать уважение к нему, а также о других их обычаях

Из всех людей суданцы более чем кто-либо выказывают покорность своему царю, и у них уничижение перед ним сильнее, чем у кого-либо. Они клянутся его именем, говоря: «Манса Сулайман — ки». Когда царь зовет кого-нибудь из них, находясь на приеме в куббе, — о которой мы рассказали — тот, кого он позвал, снимает с себя одежду и надевает вместо нее лохмотья, снимает свою чалму и надевает грязную шешийю. Он входит, подняв свою одежду и свои штаны до половины голени. В таком виде, смиренно и униженно, он выступает вперед и, подойдя, сильно ударяет своими локтями по земле. Затем он останавливается в позе человека, который совершает рак'ат, и слушает слова царя. Когда же кто-нибудь из них поговорит с султаном и султан ответит ему, этот человек снимает с себя одежду и посыпает себе землей голову и спину, точно так же, как человек, совершающий омовение, поливает себя водой. Я очень удивлялся тому, каким образом пыль не ослепляет им глаза?!

Когда султан во время своего приема говорит речь, все присутствующие снимают с голов свои чалмы и внимают его словам. Бывает иногда, что кто-нибудь из присутствующих встает перед султаном и напоминает ему о том, что он сделал у него на службе, говоря: в такой-то день я сделал то-то, а в такой-то день я убил такого-то человека. Те, кто знает это, подтверждают его слова. Их подтверждение заключается в том, что кто-нибудь из них натягивает тетиву своего лука, а затем отпускает ее так же, как он делает, когда стреляет. И если султан скажет тому, что «ты прав», или благодарит его, то он снимает свою одежду и посыпает себя пылью. Среди них это признак хорошего воспитания.

Говорит Ибн Джузай: «Сообщил мне законовед Абу-л-Касим ибн Ридван, государственный секретарь, да сделает его могущественным Аллах, что, когда ал-Хаджж Муса ал-Ванджарати прибыл в качестве посланца манса Сулаймана к господину нашему Абу-л-Хасану,[233] да будет доволен им Аллах, он вошел в благородное собрание, и один из его людей нес корзину с пылью. Всякий раз, когда наш господин говорил ему хорошие слова, он, как это делают в его стране, посыпал себя пылью».

Рассказ о том, как султан совершает праздничную молитву в дни праздников

Я находился в Малли во время праздника дня жертвоприношения[234] и прекращения поста.[235] Люди направлялись к месту молитвы. Оно находилось вблизи от султанского дворца. На людях были надеты красивые белые одежды. Султан ехал верхом, и на голове у него был тайласан. Суданцы надевают тайласан только во время праздника, исключая одних только кади, хатиба и законоведов. Они же носят такие одежды и во все остальные дни. В дни праздника они стали перед султаном и повторяли фразы: «Нет божества, кроме Аллаха, и Аллах велик!» Перед султаном были красные шелковые знамена. Около места, предназначенного для молитвы, была поставлена палатка. Султан вошел в нее и приготовился в действу. Затем он вышел к месту молитвы, и затем были совершены молитва и хутба. Затем хатиб сошел,[236] сел передом и произнес длинную речь. Там был один человек с копьем в руке. Он объяснял людям на их языке речь хатиба. Она состояла из поучения, восхваления, побуждения к необходимости ему повиноваться и оказывать должное уважение.

В дни обоих этих праздников, после послеполуденной молитвы, султан садится на ал-панпи и приходят рабы с оружием, достойным удивления: это колчаны из золота и серебра, украшенные золотом мечи в золотых ножнах, золотые и серебряные копья, палицы, где боевая часть изготовлена из хрусталя. Рядом с султаном стоят четыре эмира и отгоняют мух от его головы. В руках у них серебряное украшение, похожее на седельное стремя. Ал-фарарийа, судьи и хатиб садятся согласно обычаю. Затем приходит переводчик Дуга со своими четырьмя женами и с невольницами, их около сотни. На них надеты красивые платья, на головах же у них серебряные и золотые повязки, украшенные золотыми и серебряными яблоками. Для Дуга ставят стул, он садится на него и играет на музыкальном инструменте. Инструмент был сделан из тростника, а его нижняя часть — из тыкв. Дуга поет стихи, в которых восхваляет султана, вспоминает его походы и деяния. Вместе с ним поют его жены и невольницы и одновременно играют на луках. Вместе с женщинами приходят около тридцати гулямов Дуга. Они одеты в джуббы из красной, голубой ткани. На головах у них белые шешии. У каждого из них на перевязи барабан, на котором он играет. Затем приходят мальчики, помощники Дуга. Они играют и, подпрыгнув, крутятся в воздухе, как это умеют делать жители Синда. В этом занятии они проявляют изящество и исключительную легкость. Очень красиво они представляют борьбу на мечах. В этом представлении исключительно ловко действует своим мечом Дуга. Как раз в это время султан приказывает сделать ему хороший подарок. После чего приносят кошель, в котором находится двести мискалей золотого песка.[237] В присутствии всех людей для Дуга объявляют о том. что находится в кошеле. Ал-фарарийа при этом встают и в знак благодарности султану натягивают свои луки, отпуская затем тетиву. На другой день каждый из них делает подарок Дуга, соответственно своему сану. Церемонию, подобную описанной, Дуга выполняет в каждую пятницу после послеполуденной молитвы.

Рассказ о шутливой манере чтения стихов султану

Когда был день праздника и Дуга, закончил свое представление с мечом, пришли поэты. Они называются ал-джула.[238] Из них одного называют джали. На каждом из них находится личина, сделанная из перьев и напоминающая по виду дрозда. К личине приделана деревянная голова с красным клювом, как будто это голова дрозда. В этом смешном виде они становятся перед султаном и произносят свои стихи. Мне сказали, что их стихи — это вид проповеди или поучения, в котором они говорят султану: «Воистину на этой ал-панпи, на которой ты сидишь, сидел такой-то царь. К числу его добрых дел относится такое-то. Здесь сидел и другой, который совершил то-то. Так сделай же и ты добро, за которое тебя будут вспоминать после». Затем главный поэт поднимается на ступеньки ал-панпи и кладет голову меж колен султана. Затем он поднимается на саму ал-панпи и кладет голову на правое плечо султана, затем на левое, говоря при этом на своем языке. Затем он спускается. Мне сообщили, что этот обычай существует у них очень давно, до принятия ими ислама, и они продолжают его сохранять.

Рассказ о говорящей саранче[239]

Однажды я присутствовал на приеме султана, когда пришел один из его законоведов, прибывший из одной дальней области. Он остановился перед султаном и долго говорил перед ним. Затем встал кади и подтвердил справедливость его слов. Султан согласился с ними обоими, после чего каждый из законоведов снял с головы чалму и посыпал перед собою пылью. Рядом со мною в это время был один белый человек. Он сказал мне: «Ты знаешь, что он сказал?» Я ответил, что не знаю. И тогда он сказал, что законовед принес известие о саранче, которая напала на их страну. Один из их святых людей отправился на место, где была саранча, и ее количество его напугало. Он произнес: «Эта саранча очень многочисленна», и тогда одно из насекомых ответило ему: «Аллах послал нас погубить посевы страны, в которой так много несправедливостей».

Кади и султан оценили его слова как истинные, и султан при этом сказал эмирам: «Подлинно, я не виновен ни в какой несправедливости, а если был несправедлив кто-либо из вас, то я его накажу, если же кто знает творящего несправедливость и не сообщит о нем мне, то грехи творящего несправедливость падут на его голову.[240] Аллах отомстит ему и спросит с него». И когда он произнес эти слова, ал-фарарийа сняли со своих голов чалмы и отклонили от себя всякую ответственность за несправедливость.

Рассказ о справедливости султана[241]

Однажды я был на пятничной молитве, и вот встал один купец (он был одним из ищущих знания, принадлежал к племени массуфа и его звали Абу Хафс), и он сказал: «О люди, находящиеся в мечети! Я призываю вас в свидетели, что предъявляю иск манса Сулайману перед посланником Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует». И когда он сказал это, из максуры султана к нему вышла группа людей, которые сказали ему: «Кто поступил с тобой несправедливо? Кто взял у тебя что-нибудь?» И он ответил: «Маншаджу Ийвалатана, то есть мушриф этого города, взял у меня товаров ценою в шестьсот мискалей и хотел дать мне взамен всего лишь сто мискалей». Султан тотчас же послал за ним. Через несколько дней тот явился, и султан отослал обоих к кади. Кади подтвердил право того купца и отнятие у него товаров. После этого мушриф был смещен со своего поста.

Рассказ о жене султана и дочерях его дяди с отцовской стороны[242]

Случилось так, что в дни моего пребывания в Малли султан прогневался на свою главную жену, дочь его дяди с отцовской стороны, которую они называли Каса. А значение слова каса на их языке — царица. Она же является соучастницей султана в деле правления, согласно обычаю суданцев, и ее имя вместе с именем султана упоминается с мимбара. Султан заточил ее в доме у одного (из) ал-фарарийа, и вместо нее правила другая его жена, которая не была царской дочерью и которую звали Банджу. Люди много говорили об этом и порицали поступок султана. Его сестры — дочери его дяди с отцовской стороны — пришли к Банджу, поздравляя ее с тем, что она стала царицей, и посыпали себе руки пеплом, но не посыпали себе головы пылью. Затем султан освободил Каса из ее заточения. Тогда его сестры вошли к ней, и поздравили ее с освобождением, и посыпали себе голову пылью согласно обычаю. Тогда Банджу пожаловалась на это султану. Султан же разгневался на сестер, так что они испугались и пытались найти убежище в мечети, но он их простил и приказал позвать их к себе. А у них существует обычай, когда они входят к султану, они снимают с себя одежды и входят обнаженными. И его сестры сделали так, и султан был доволен ими. Они же приходили в таком виде к дверям султана утром и вечером в течение семи дней. А так поступает всякий, кого прощает султан.

А в это время Каса каждый день верхом вместе со своими невольницами и рабами и с головами, покрытыми пылью, отправлялись к мешуару и стояла там, закрытая покрывалом, так что лица ее не было видно. Эмиры много говорили о ее деле, так что султан собрал их в мешуаре, и Дуга сказал им на их языке: «Вы много говорили о деле Каса, а ведь она совершила большой грех». Затем привели одну из девушек и рабынь Каса. Она была в оковах, и руки ее были связаны.[243] Ей сказали: «Расскажи, что ты знаешь!» И она сообщила, что Каса послала ее к Джаталу, сыну дяди султана с отцовской стороны, бежавшему от султана в Канбурни, и приказала призвать его свергнуть султана с его царства и сказать ему: «Я и все воины повинуемся твоему приказу». Когда эмиры услышали это, они сказали: «Воистину, это большой грех, и она заслуживает за него смерти». Каса испугалась этого и искала убежища в доме хатиба. У них такой обычай, что они там ищут убежища в мечети, а если это невозможно, то в доме хатиба.

Суданцы испытывали нелюбовь к манса Сулайману из-за его скупости. До него был манса Мага, а до манса Мага — манса Муса. Последний был благородным и великодушным, любил белых и был добр к ним. Именно он был тем, кто подарил Абу Исхаку ас-Сахили в один день четыре тысячи мискалей золота. Один из достойных доверия людей сообщил мне, что в один день он подарил Мудрику ибн Факкусу три тысячи мискалей золота. Дело в том, что его дед Сарик Джата принял ислам по побуждению этого Мудрика.

Рассказ о десятикратном благодеянии[244]

Этот законовед Мудрик рассказал мне, что один человек, житель Тлемсена, известный под именем Ибн Шайх ал-Лабан, некогда сделал султану манса Муса, когда тот еще переживал свое детство, подарок ценою в семь мискалей с третью. Манса Муса был тогда еще мальчиком и не относился к числу уважаемых людей. Затем случилось так, что Ибн Шайх ал-Лабан пришел к нему из-за какой-то ссоры, а тот в это время уже был султаном. И манса Муса узнал его. Он подозвал его, приблизил к себе, посадил вместе с собой на ал-панпи и напомнил ему о том, как тот поступил с ним. Затем он спросил эмиров: «Какая награда следует тому, кто сделал такое добро, какое сделал он?» Они ответили: «Десять подобных ему![245] Подари ему семьдесят мискалей!» Тогда султан подарил ему семьсот мискалей, одежду, рабов и рабынь и приказал ему никогда не покидать его. Этот рассказ сообщил мне сын того самого Ибн Шайха ал-Лабана, о котором была речь. Этот сын был ищущим знания и обучал Корану в Малли.

Рассказ о деяниях суданцев, которые я нахожу достойными хвалы и хулы

К добродетелям суданцев относится то, что несправедливость у них встречается редко и они от нее дальше всех других людей. Их султан не прощает никому никакой несправедливости. К числу их добродетелей относится и то, что в их стране царит полная безопасность. Ни путешественник, ни живущий на данном месте не боятся в ней ни вора, ни грабителя. К добродетелям относится также отсутствие присвоения имущества тех белых людей, которые умерли в их стране, даже если бы это были несметные сокровища. Они оставляют такое имущество в руках надежного человека из белых, пока его не заберет тот, кто имеет на него право. К ним относится их усердие в молитвах и их обязательность в совершении молитв в своих собраниях, а также то, что они бьют своих детей за пренебрежение к молитвам. Когда наступает пятница, тот, кто не отправился в мечеть рано утром, не найдет в ней места, где он мог бы молиться, из-за большой тесноты. К числу их обычаев относится то, что каждый человек посылает в мечеть своего гуляма со своим молитвенным ковриком, и тот расстилает его для своего хозяина в каком-нибудь месте, на которое тот имеет право, и ждет пока его хозяин не придет в мечеть. А их молитвенные коврики делаются из листьев дерева, похожего на пальму, но которое не дает плодов.

К числу их[246] также и то, что по пятницам они надевают красивые белые одежды. Даже если у кого-либо из них ничего нет, кроме изношенной рубахи, он ее моет, чистит и появляется в ней на пятничной молитве. К числу их[247] также внимание к заучиванию наизусть великого Корана. Они надевают оковы на своих детей, когда становится очевидно ясным их небрежение в изучении Корана, и не снимают их до тех пор, пока те его не выучат.

Один раз, в день праздника, я вошел к кади и увидел, что его дети закованы в оковы. Я спросил его: «Разве ты их не освободишь?» Он же ответил: «Я не сделаю этого, пока они не выучат наизусть Коран».

В другой день я проходил мимо одного суданского юноши с красивой внешностью и в великолепной одежде. Но на ноге у него была тяжелая цепь. Я спросил того, кто был вместе со мной: «Что сделал этого юноша? Он убил кого-нибудь?» Юноша понял то, что я говорил, и начал смеяться. Мне сказали, что он будет закован, пока не выучит наизусть Коран.

К числу дурных обычаев суданцев относится то, что их служанки, невольницы, маленькие девочки показываются перед людьми голыми, с обнаженными половыми органами. В таком виде я видел многих из них во время месяца рамадана, так как у ал-фарарийа существует такой обычай. Они разговляются после поста в доме султана и каждый из них приходит со своей едой, которую приносят двадцать или более невольниц, и все они голые.

К числу (дурных обычаев относится) и то, что женщины входят к султану голыми и с открытыми лицами. Его дочери также ходят голыми. В двадцать седьмую ночь рамадана я видел около ста девушек, которые вынесли из его дворца еду и были голыми. Вместе с невольницами были и две дочери султана, с уже оформившейся грудью. На них не было никакой одежды.

К числу (их дурных деяний относится) и то, что они из почтительности посыпают себе головы пылью и пеплом.

К таким же (деяниям) относятся также и те шутливые стихи, о которых я рассказывал. И сюда же относится то, что они едят падаль, собак и ослов.

Рассказ о моем путешествии из Малли

Мой приезд в Малли пришелся на четырнадцатый день месяца джумада первая пятьдесят третьего года,[248] а отъезд оттуда — на двадцать второй день месяца мухаррама пятьдесят четвертого года.[249] Меня сопровождал купец по имени Абу Бакр ибн Йа'куб. Мы отправились по дороге к Мима. У меня был верблюд, на котором я ехал верхом, потому что лошади продаются там по очень высоким ценам. Цена одной лошади бывает равна ста мискалям золота. Мы добрались до большого канала, который отходит от Нила и через который можно переправиться только на судах. В этом месте очень много всякой мошкары, и все переправляются здесь только ночью. Мы добрались до канала в первую треть ночи, и ночь была лунной.

Рассказ о лошадях, которые водятся в Ниле

Когда мы добрались до канала, я увидел на его берегу шестнадцать животных огромного размера. Они меня удивили, и я думал, что это слоны, так как слонов там много. Затем я увидел, как эти животные входили в реку, и спросил Абу Бакра ибн Йа'куба: «Что это за животные?» Он же сказал: «Это морские лошади, которые выходили на землю пастись». Они толще обычных лошадей. У них есть гривы и хвосты, головы же похожи на головы лошадей. Ноги же у них, как у слонов.

В другой раз я видел этих лошадей, когда мы ехали по Нилу из Тунбукту в Каукау. Они плавали в воде, поднимали свои головы и пыхтели. Люди на судне боялись их и старались держаться ближе к берегу, чтобы животные их не потопили. При охоте на них жители страны пользуются хорошей уловкой. Дело в том, что у них есть копья с отверстием. В отверстия копий они пропускают надежные веревки. Такими копьями они бьют этих лошадей. Если удар попадает в ногу или в шею животного, копья пронзают тело. Они же тянут за веревку, пока не доведут его до берега и не убьют его. Они едят его мясо, и на берегу много костей этого животного.

Мы остановились на берегу этого канала, в большой деревне, правителем которой был один из суданцев, достойный хаджжий, которого звали Фарба Мага.[250] Он один из тех, кто совершил хаджж вместе с султаном манса Муса, когда тот совершил свой хаджж.

Рассказ о поедании людей[251]

Фарба Мага сообщил мне, что, когда манса Муса достиг этого канала, с ним вместе был кади из белых по имени Абу-л-'Аббас, известный под нисбой ад-Дуккали. Султан сделал ему подарок в четыре тысячи мискалей золота на его расходы. Когда же они добрались до Мима, он пожаловался султану, что четыре тысячи мискалей были у него украдены из его дома. Султан распорядился, чтобы к нему явился эмир Мима, и грозил тому смертью, если он не приведет того, кто украл деньги. Эмир искал вора, но никого не мог найти, так как в этой стране нет воров. Тогда он вошел в дом кади, и оказал давление на его слуг, и угрожал им. И тогда одна из его невольниц сказала ему: «У него ничего не пропало, ведь он собственноручно зарыл деньги в этом месте», и указала ему место. Эмир извлек оттуда деньги, и принес их султану, и рассказал ему обо всем. Султан разгневался на кади и выслал его в страну неверных, которые едят людей, и тот находился там четыре года. Затем султан вернул его в свою страну. Неверные не съели его только из-за его белого цвета. Они говорят, что есть мясо белых вредно, так как оно еще не дозрело. Мясо же черных, по их утверждению, дозрело.

Рассказ о (суданцах,) съевших служанку султана[252]

Однажды к султану манса Сулайману пришла группа людей из числа тех суданцев, которые едят людей, и вместе с ними их эмир. У них обычай вставлять себе в уши большие серьги, так что отверстие кольца серьги бывает равно половине шибра. Они заворачивают свое тело в шелковые покрывала. В их стране есть золотой рудник.

Султан почтил их и подарил им в знак гостеприимства служанку. Они же ее зарезали и съели. Затем они вымазали себе лица и руки ее кровью и пришли к султану благодарить его. Мне рассказали, что они обычно делали так каждый раз, когда приходили к султану. Мне рассказали также о них, что они говорят, что самые хорошие куски мяса тела женщины — это кисти рук и груди.

Затем из этой деревни, расположенной на берегу канала, мы отправились в путь и добрались до города Кури Манса.[253] Здесь у меня подох верблюд, на котором я ехал. Когда пастух сообщил мне об этом, я отправился посмотреть на верблюда, но нашел суданцев, которые его уже съели, соответственно своему обычаю есть падаль. Тогда я послал двух гулямов, которых я раньше нанял в качестве слуг для себя, купить для меня верблюда в Загари. А это место расположено на расстоянии двух дней от Кури Манса. Со мной остались некоторые из спутников Абу Бакра ибн Йа'куба, в то время как сам он уехал, чтобы ожидать нас в Мима. Я оставался в этом городе шесть дней, в течение которых был гостем нескольких хаджжиев, пока не вернулись оба моих гуляма с верблюдом.

Рассказ о моем сне[254]

В дни моего пребывания в этом городе[255] ночью в сновидении я увидел, как видит спящий, как будто бы некий человек говорил мне: «О Мухаммад ибн Баттута! Почему ты не читаешь суру ”Йа син”[256] каждый день?» И с тех пор я никогда не пропускаю ее чтения, ни во время путешествия, ни во время моей жизни на одном месте.

Затем мы отправились в город Мима.[257] Там мы остановились за городом, около колодцев. Затем оттуда мы направились в город Томбукту.[258] Между этим городом и Нилом четыре мили. Большая часть жителеи города— массуфа, люди лисама. Правителя города зовут Фарба Муса. Я был у него в один из дней, когда он назначал одного человека из племени массуфа эмиром группы воинов. Он надел на него одежду, чалму и штаны, и все эти вещи были цветными. Затем он приказал ему сесть на щит, и знатные люди его племени подняли его над своими головами.

В этом городе находится могила выдающегося поэта Абу Исхака ас-Сахили ал-Гарнати, известного в своей стране под именем ат-Тувайджин. В городе также находится могила Сирадж ад-дина ибн ал-Кувайка, одного из самых богатых купцов из числа жителеи Александрии.

Рассказ об эмире, который не любит плача[259]

Когда султан манса Муса совершал хаджж, он сделал остановку в саду, которыи принадлежал этому Сирадж ад-дину, в местности Биркат ал-хабаш в окрестностях Мисра. В нем-то и остановился султан. Манса Муса тогда нуждался в деньгах, занял их у Сирадж ад-дина. У него же заняли деньги и его эмиры. Сирадж ад-дин послал вместе с ними своего доверенного, дабы потребовать эти деньги. Но тот остался в Маллй. Сирадж ад-дин тогда сам отправился требовать деньги, и вместе с ним один из его сыновей. Когда он прибыл в Томбукту, его принял в качестве гостя Абу Исхак ас-Сахили. Но в ту же ночь Сирадж ад-дину была определена смерть. Люди много говорили об этом и подозревали, что это было действие яда. Но сын Сирадж ад-дина сказал им: “Подлинно, я ведь ел вместе с ним и ту же самую пищу. Если бы в неи был яд, то он убил бы нас обоих. Очевидно, что истек срок его жизни”. Сын Сирадж ад-дина доехал до Малли, потребовал свои деньги и вернулся в Египет.

От Томбукту я ехал по Нилу на маленьком судне, выдолбленном из одного ствола дерева. Каждую ночь мы останавливались в деревнях и покупали то, что нам было нужно из еды и масла, за соль, пряности и стеклянные украшения. Затем мы достигли города, название которого я забыл. Эмир в этом городе — достойныи хаджжий. Имя его — Фарба Сулайман. Он известен своей храбростью и силой. Никто не в состоянии натянуть его лук, и я не видел среди суданцев человека более высокого и более крупного телом, чем он. В этом городе мне понадобилось немного дурры, и я пошел к нему. А день этот был днем рождения посланника Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует. Я приветствовал эмира, и он спросил у меня о цели моего прихода. Вместе с эмиром был законовед, которыи служил ему как писец. Я взял дощечку, которая была перед ним, и написал на ней: “О факих! Скажи этому эмиру, что нам нужно немного дурры для пропитания. С миром”. Я передал дощечку законоведу, чтобы он про себя прочитал то, что в неи написано, и сказал об этом эмиру на его языке. Но законовед стал читать громко, и эмир его понял. Он взял меня за руку и ввел меня в свои мешуар. В мешуаре было много оружия, такого, как щиты, луки, копья. Я нашел у него книгу “Китаб ал-мудхиш” (“Книга удивительных вещей”), принадлежащую перу Ибн ал-Джаузи, и начал ее читать. Затем принесли напиток, которыи употребляют в этои стране и который называется ад-дакну.[260] А это вода, в которои толченая дурра смешана с небольшим количеством меда и кислого молока. Они пьют его вместо воды, так как, когда они пьют чистую воду, она им вредит. Если же у них нет дурры, они смешивают воду с медом или кислым молоком. Потом принесли зеленый арбуз, и мы поели от него. Затем вошел гулям, ростом в пять вершков.[261] Эмир подозвал его и сказал мне: “Это тебе подарок как гостю, стереги его, чтобы он не убежал”. Я принял подарок и хотел уйти, но эмир сказал мне: “Побудь, пока принесут еду”. К нам вошла одна из невольниц эмира, арабка, происходившая из Дамаска. Она говорила со мной по-арабски, и пока мы так разговаривали, вдруг услышали вопли в доме эмира. Невольница пошла осведомиться об их причине. Она вернулась к эмиру и сообщила ему, что скончалась одна из его дочерей. Тогда эмир сказал мне:

“Подлинно, я не люблю плача. Давай-ка пойдем к морю”. Он имел в виду Нил. А на берегу Нила у него есть дома. Привели лошадь, и эмир сказал мне: “Садись верхом”. Я же ответил: “Я не поеду верхом, когда ты будешь идти пешим”. И мы пошли пешком оба, и пришли к его домам на берегах Нила. Принесли еду, и мы поели. Затем я попрощался с ним и ушел. Я не видел в Судане человека более благородного и более достойного, чем он. Гулям же, которого он мне подарил, остается у меня и доныне.

Затем я отправился в город Каукау. Это большой город на Ниле, один из лучших городов Судана и один из самых больших и самых изобильных припасами. В нем много риса, есть кислое молоко, куры, рыба. В нем есть дыни ал-'инани, подобных которым нет на свете. Люди Каукау в продаже и купле употребляют раковины. Так же делают и жители Малли. Я оставался в Каукау около месяца. В Каукау меня пригласил в гости один житель Мекнеса Мухаммад ибн 'Умар. Он был человеком изящным, остроумным и достойным. Он скончался в Каукау после моего отъезда оттуда. В Каукау меня приглашали в гости ал-Хаджж Мухаммад ал-Уджди ат-Тази — он один из тех, кто ездил в Йемен, и законовед Мухаммад ал-Филали, имам мечети белых.

Затем из Каукау я отправился посуху с намерением попасть в Такадда с большим караваном, состоявшим из жителей Гадамеса. Их проводником и их руководителем был Уггин.[262] Значение этого имени на языке суданцев — волк. У меня был верблюд для верховой езды и верблюдица для переноса запаса продовольствия. Но когда мы прошли первый переход, верблюдица стала. Тогда ал-Хаджж Уггин взял все, что она несла, и распределил между своими товарищами из Гадамеса, и они разделили ее груз. Среди попутчиков был магрибинец, житель города Тадла, и он отказался взять на своих верблюдов хоть что-нибудь, как это сделали другие. Однажды мой гулям захотел пить, и я попросил у него воды, но он не захотел дать и воды.

Затем мы добрались до страны бардама, а бардама[263] — это берберское племя. В тех местах караваны двигаются только под их охраной. И покровительство женщин имеет у них большее значение, нежели покровительство мужчин. Они кочевники и не живут на одном месте. Их дома имеют удивительную форму. Они ставят деревянные шесты и кладут на них циновки. Поверх этого они кладут деревянные решетки[264] и на них натягивают шкуры или хлопчатобумажные ткани. Их женщины красивее всех женщин на свете и наиболее совершенны среди них телосложением. Они обладают ослепительно белым цветом кожи и полнотой. Я не видел ни в одной стране женщин столь полных.[265] Их пища состоит из свежего коровьего молока и толченой, но не вареной дурры, которую они пьют смешанной с водой по утрам и вечерам. Тот, кто хочет взять их в жены, должен жить с ними в странах, наиболее близких к их стране, и никогда не выезжать с ними ни за пределы Каукау, ни за пределы Ийвалатана.

Из-за сильной жары в этой стране и разлития[266] желчи меня постигла болезнь. Мы стремились ускорить наше путешествие, пока не достигли города Такадда. В Такадда я остановился по соседству с шейхом магрибинцев Са'идом ибн 'Али ал-Джазули. Меня приглашал кади Такадда Абу Ибрахим Исхак ал-Джанати. А он — один из достойных людей. Меня приглашал в гости также Джа'фар ибн Мухаммад ал-Массуфи.

Дома города Такадда построены из красного камня. Воды города текут через медные рудники, и от этого изменяется их цвет и вкус. В городе Такадда нет посевов, кроме небольшого количества пшеницы, которую едят купцы и чужестранцы. Она продается из расчета двадцать муддов (из тех, что употребляются среди них) за один мискаль золота. А их мудд равен одной трети мудда в нашей стране. Дурра же продается у них из расчета девяносто муддов за один мискаль золота.

В городе Такадда множество скорпионов. Тамошние скорпионы убивают детей, которые еще не достигли зрелого возраста. Что же касается взрослых людей, то они редко умирают от их уколов. Однажды утром, когда я находился в Такадда, скорпион ужалил сына шейха Са’ида ибн 'Али и тот умер тотчас же. Я присутствовал на его похоронах.

У жителей Такадда нет иного занятия, кроме торговли. Каждый год они совершают путешествие в Египет и привозят оттуда красивые ткани всех сортов, которые там есть, и другие товары. Жители города Такадда живут в роскоши и богатстве и кичатся множеством рабов и невольниц. Так же и жители Малли и Ийвалатана. Образованных служанок из числа своих невольниц они не продают, разве что редко и за большую цену.

Рассказ об образованных невольницах[267]

Когда я приехал в Такадда, я хотел купить образованную служанку, на не нашел такой. Затем кади Абу Ибрахим прислал мне служанку, принадлежавшую одному из его друзей, и я купил ее за двадцать пять мискалей. Но затем ее бывший хозяин раскаялся в ее продаже и захотел расторгнуть сделку. Но я сказал ему: «Если бы ты указал мне другую такую служанку, которую я мог бы купить, я бы расторг для тебя сделку». И он указал мне служанку, которая принадлежала 'Али Агйулу, а это тот магрибинец из Тадлы, который отказался взять что-нибудь из моих вещей, когда пала моя верблюдица, и не захотел напоить водой моего гуляма, когда тот хотел пить. Я купил ее у него, и она была лучше, чем первая, и я расторг сделку с хозяином первой невольницы. Затем раскаялся в продаже служанки этот магрибинец, и также потребовал расторжения сделки, и стал настаивать на этом, но я отказал, чтобы наказать его за то зло, которое он сделал. Он же едва не сошел с ума от сожаления. Но потом, впоследствии, я расторг все же для него сделку.

Рассказ о медном руднике

Медный рудник находится вне города Такадда. На руднике роют землю, затем отвозят ее в город и плавят в своих домах. Это делают их рабы и их невольницы. Они расплавляют красную медь и делают из нее полоски длиной в полтора шибра. Некоторые из полос тонкие, некоторые толстые. Толстые полосы продаются из расчета четыреста полос за один мискаль золота. Тонкие же полосы из расчета шестьсот и семьсот штук за один мискаль. Эти тонкие полосы служат им разменным средством, и они покупают за них мясо и дрова, а за толстые покупают рабов, невольниц, дурру, масло и пшеницу.

Из города Такадда медь вывозят в город Кубар, в стране неверных, в Загай и в страну Борну. Эта страна расположена на расстоянии сорока дней пути от города Такадда, и ее жители — мусульмане. У них есть царь. Его имя Идрис. Он не показывается людям и разговаривает с ними только из-за занавески. Из этой страны приводят красивых невольниц, юношей и окрашенные шафраном ткани. Из Такадда медь привозят также в Джауджау и в страну ал-муртабун и в другие страны.

Рассказ о султане города Такадда

В дни моего пребывания в Такадда кади Абу Ибрахим, хатиб Мухаммад, преподаватель Абу Хафс и шейх Са'ид ибн 'Али отправились к султану Такадда. А он — бербер и его зовут Изар.[268] Он находился на расстоянии дня пути от Такадда. Между ним и ат-Такаркари — а это также один из берберских султанов — произошел спор. Они же поехали ради примирения между этими султанами. Я также хотел встретиться с султаном, и поэтому нанял проводника, и отправился к нему. Названные выше лица известили его о моем приезде, и он приехал ко мне верхом на коне без седла — таков у них обычай, — а на место седла был положен превосходный красный ковер. На султане были надеты плащ, штаны и чалма, и все это было голубого цвета, вместе с ним были сыновья его сестры. Они — те, кто унаследует его царство. Мы встали при его приближении и пожали ему руку. Он спросил меня о моих обстоятельствах и о моем приезде, и ему сообщили об этом. Он поместил меня в одном из шатров[269] ал-йанатибун. Это те люди, которые в нашей стране бывают чем-то вроде слуг. Он прислал мне жареную на вертеле баранью голову и ведро свежего коровьего молока. По соседству с нами находился шатер его матери и его сестры. Обе они пришли к нам и приветствовали нас. После первой трети ночи[270] мать султана прислала нам свежее молоко. У них это время доения, и они пьют молоко в это время и утром. Что же касается хлеба, то они его не едят и даже не знают. Я пробыл у них шесть дней, и каждый день султан присылал мне двух жареных баранов — утром и вечером. Он подарил мне также верблюдицу и десять мискалей золота. И я уехал от него и вернулся в город Такадда.

Рассказ о прибытии ко мне высочайшего повеления

Когда я вернулся в Такадда, прибыл гулям ал-Хаджжа Мухаммада ибн Са’ида ас-Сиджилмаси с повелением господина нашего, повелителя правоверных, помощника веры,[271] полагающегося на Господа миров, с повелением, приказывающим мне прибыть в его высокое присутствие. Я поцеловал его и немедленно подчинился. За тридцать семь мискалей с третью я купил двух верховых верблюдов, чтобы ехать верхом, и стал готовиться к путешествию в Туат. Я взял провизии на семьдесят ночей, так как на пространстве между Такадда и Туатом еды не найти. Там есть только мясо, кислое молоко и мясо, которое покупают за ткани. Я выехал из города Такадда в четверг в одиннадцатый день месяца ша'бана пятьдесят четвертого года[272] вместе с большой группой спутников. Среди них был Джа'фар ат-Туати, один из достойных людей. С нами был также законовед Мухаммад ибн 'Абдаллах, кади города Такадда. В караване было около шестисот девушек, невольниц. Мы добрались до Кахура, что в стране султана ал-Каркари, а это местность со множеством трав, где люди покупают баранов у берберов, ее населяющих, и режут их мясо на ломти и сушат. Жители Туата привозят это мясо в свою страну. Оттуда мы вступили в пустыню, в которой нет ни населения, ни воды. Пустыня простирается на[273] три дня пути. После этого пятнадцать дней мы передвигались по пустыне, в которой нет населения, но в которой есть вода. Мы добрались до места, в котором дорога, идущая на Гат, разветвляется, и одна ветвь приводит в Египет, а другая ведет в Туат. Там встречаются скопления воды, которая течет по железу, так что, когда в ней вымоют белую одежду, цвет ее становится черным.

Оттуда мы шли десять дней и дошли до страны 'хаггар, а эти хаггар — одна из групп берберов, закрывающих лицо лисамом. Добра у них нет.[274] Мы встретили там одного из старейшин. Он задержал караван и держал его, пока ему не дали в виде пошлины ткани и другие вещи, несмотря на то что наше прибытие в их страну выпало на месяц рамадан, в который они не совершают набегов и не препятствуют передвижению караванов. Даже их воры, если найдут во время рамадана на дороге товары, они к ним не прикасаются. Так же поступают все берберы, которые живут вдоль этой дороги.

По стране хаггар мы шли месяц. В этой стране мало растений и много камней, и дорога по ней трудна. В день праздника разговения[275] мы добрались до страны берберов, носящих лисам, как и те, которых мы только что миновали. Они сообщили нам известия о нашей стране и известили нас, что племена аулад харадж и ибн йагмур возмутились и находятся в Тасабите, что в стране Туат. Люди каравана испугались этого.

Затем мы добрались до Буда,[276] а это одна из самых больших деревень Туата. Земля ее состоит из песков и солончаков. В ней много фиников, но они не хороши. Тем не менее ее жители предпочитают их финикам из Сиджилмасы. В ней нет ни посевов, ни масла, ни оливкового масла, и все это туда привозят из стран Магриба. Жители ее едят финики и саранчу, которой у них так много, что они делают ее запасы, как делают запасы фиников, и этим кормятся. Они выходят на охоту за саранчой до восхода солнца, потому что в это время она не может летать из-за холода.

Мы пробыли в Буда несколько дней. Затем мы двинулись в путь вместе с караваном и в середине месяца зу-л-ка'да[277] добрались до города Сиджилмаса. Во второй день месяца зу-л-хиджжа[278] я выехал из Сиджилмасы. Это был сезон сильного холода, и на дорогу выпало много снега. Я видел трудные дороги и много снега в Бухаре, в Самарканде, Хорасане и стране тюрок, но я не видел дороги более трудной, чем дорога Умм Джунайба. В ночь под праздник жертвоприношения мы добрались до Дар ат-Тама', и я оставался там в день жертвоприношения. Затем[279] я выехал оттуда и добрался до столичного города Феса и господина и властелина нашего, повелителя правоверных, да поможет ему Аллах. Я поцеловал его благородную руку и увидел доброе предзнаменование в лицезрении его благословенного лика. Я пребывал там под сенью его благодеяний после долгого путешествия, и Аллах всевышний да возблагодарит его за то обилие его благодеяний и его щедрых милостей, что были мне оказаны. Да продлит Аллах его дни и да усладит мусульман долготой его жизни.

Здесь заканчивается описание путешествия, названное «Подарок наблюдающим, сообщающий о достопримечательностях городов и чудесах путешествий». Окончание его записи произошло в третий день месяца зу-л-хиджжа семьсот пятьдесят шестого года.[280] «Хвала Аллаху и мир над его рабами, которых Он избрал!».[281]

Сказал Ибн Джузай

Закончилось мое изложение записи рассказа шейха Абу 'Абдаллаха Мухаммада Ибн Баттуты, да почтит его Аллах. От того, кто обладает умом, не будет скрытым то, что этот шейх является путешественником эпохи, а если кто-либо сказал бы «путешественник этого мусульманского народа», то он также был бы недалек от истины. Он сделал целью своего путешествия страны нашего мира и избрал местом для своего пребывания и проживания столицу Фес только после своих долгих странствий, когда убедился, что господин наш, да укрепит его Аллах, — самый великий из царей этого мира делами, самый значительный среди них достоинствами, самый щедрый среди них на благодеяние, самый внимательный из них к лицам, его посещающим, и самый большой покровитель и защитник тех, кто посвятил себя исканию знаний.

Человеку, подобному мне, надлежит восхвалять Аллаха всевышнего за то, что он помог такому человеку, как я, в начале его молодости и его странствия поселиться в той же стране, какую выбрал этот шейх после двадцати пяти лет странствий по свету. Воистину это милость, величину которой не измерить и благодарность за которую не воздать сполна.

Аллах всевышний да уделит нам от своего содействия ради службы нашей нашему господину, повелителю правоверных, и да задержит он над нами тень его уважения и милосердия, и да вознаградит он его за нас, которые суть лишь собрание чужестранцев, преданных ему, наидостойнейшей частью своих благодеяний.

О Боже! Подобно тому как ты почтил господина нашего над другими царями двумя достоинствами: знанием и верой — и отличил его добротой и спокойным умом, простри также и над царством его узы силы и мощи, и дай ему познать дары славной помощи и явной победы, и оставь царство в руках потомков его до дня веры, и дай ему лицезреть радость его души, его детей, его царства и его подданных. Даруй ему все это, о Милосердный из милосердных!

Да благословит Аллах и да приветствует нашего государя, господина и пророка Мухаммада, печать пророков и имена посланников! Хвала Аллаху, господу миров.

Переписка этой книги была закончена в месяце сафаре семьсот пятьдесят седьмого года.[282]

Да вознаградит Аллах тех, кто ее писал!

Путешествие по Южной Аравии

Подарок созерцающим относительно диковин городов и и чудес путешествий (пер. Л. Е. Куббеля)

ТУХФАТ АН-НУЗАР ФИ ГАРАИБ АЛ-АМСАР ВА-АДЖАИБ АЛ-АСФАР[283]

Абу Абдаллах Мухаммед ибн Абдаллах ибн Баттута ал-Лавати ат-Танджи по праву считается величайшим путешественником мусульманского средневековья. За почти 30 лет странствий, с 1325 по 1354 г., он посетил практически все страны ислама, побывал в Золотой Орде, Индии и Китае. Описание его путешествий служит одновременно и первоклассным историческим источником, и на редкость живым и непосредственным культурным памятником: эпохи.

В Африке Ибн Баттута побывал дважды. В первый раз это было в начале 30-х годов XIV в., когда он посетил крупнейшие портовые города восточного побережья континента — Могадишо, Килву, Момбасу. Вторично Ибн Баттута оказался в субсахарской Африке уже в 1352–1354 гг., когда по поручению маринидского султана Марокко Абу Инана он отправился в Мали., переживавшее в ту пору наивысший расцвет.

Сведения, сообщаемые Ибн Баттутой, представляют огромную ценность, прежде всего как живое свидетельство очевидца. Перед нами — яркая картина тех сторон жизни африканских государств, которые успел увидеть путешественник (и которые он далеко не всегда мог понять). В отличие от трудов предшественников, даже лично бывавших в той или иной африканской области к югу от Сахары, таких, как ал-Масуди, сообщения Ибн Баттуты совершенно свободны от общетеоретических рассуждений на географические темы.

Приводимые далее отрывки из книги Ибн Баттуты (точнее, записи его рассказов) “Подарок созерцающим относительно диковин городов и чудес путешествий” (“Тухфат ан-нуззар фи гараиб ал-амсар ва-аджаиб ал-асфар”) даются по изданию: Voyages d'Ibn Batoutah. Texte arabe accompagne d'une-traduction par C. Defremery et le Baron R. Sanguinetti. I–IV (P., 1853–1858) — с привлечением нового перевода: Extraits tires de “Voyages d'Ibn Battuta”. Traduction annotee: R. Mauny, V. Monteil, A. Djenidi, S. Robert (Dakar, 1966).

Подарок созерцающим относительно диковин городов и чудес путешествий

Из города Адена я плыл морем четыре дня и прибыл в город Зейлу. Это город ал-барбара, а они — народ из числа черных, шафииты по мазхабу.[284] Их страна — пустыня протяженностью в два месяца пути; ее начало — Зейла, а окончание — у Макдашу. Вьючные животные этих людей — верблюды; есть у них и овцы, прославленные своей жирностью. Люди Зейлы черны цветом, и большинство их рафидиты.[285]

Это крупный город, в нем есть большой рынок. Но это и самый грязный город в обитаемом мире, самый грустный и самый зловонный. Причина их зловония — обилие в городе рыбы и крови верблюдов, коих жители режут (прямо) на улицах. И когда пришли мы в Зейлу, то выбрали ночлег в море, хоть оно и сильно волновалось, но не ночевали в городе из-за грязи его.

Потом мы шли из Зейлы морем в течение пятнадцати суток и прибыли в Макдашу… Это город, обширный размерами; у жителей его множество верблюдов, и сотни последних режут ежедневно. И есть у них и многочисленные овцы. Жители Макдашу — богатые торговцы. В городе изготовляют называемые по нему одежды, которым нет подобных; из Макдашу их привозят в области Египта и прочие.

К обычаям жителей этого города относится то, что, как только в гавань приходит корабль, к нему подходят самбуки (а это небольшие лодки), и в каждом самбуке находится группа молодых людей из числа жителей Макдашу. Каждый из них привозит с собой накрытое блюдо, на коем находится еда, и подносит его (какому-нибудь) купцу из числа тех купцов, что находятся на корабле, приговаривая: “Это мой жилец!” Так поступает каждый из молодых, и купец с корабля поселяется только в доме своего “хозяина” из числа этих юношей (разве только он бывал в городе многократно и хорошо знаком с его жителями такой поселяется где пожелает). Когда же купец “останавливается у своего “хозяина”, тот за него продает, что есть у (этого) купца, и покупает для него. Если же кто купит (что-либо) у купца со скидкой или продаст ему без присутствия “хозяина” его, то такая сделка у жителей считается предосудительной: им этот обычай выгоден.

Когда юноши поднялись на корабль, на котором я был, какой-то из них подошел ко мне, но спутники мои сказали ему: “Это не купец, а только факих!” Молодой человек окликнул своих товарищей и сказал им: “Это гость кади!” Среди них был один из знакомых кади, и он дал тому знать об этом. Кади пришел на берег моря с группой талибов[286] и послал за мною одного из них. Я сошел на берег со своими спутниками и приветствовал кади и его товарищей, он же сказал мне: “Во имя. Аллаха, мы отправимся приветствовать шейха”. Я спросил: “А кто такой шейх?” — и кади ответствовал: “Государь!” Ибо обычай их — именовать государя шейхом. Я было сказал кади: когда-де размещусь, отправлюсь к нему. Но кади мне ответил: “Ведь таков обычай: когда приезжает факих, или шериф, или праведник, он не размещается, пока не повидает государя”. М я вместе с кади пошел к тому, так же как и талибы.

Рассказ о султане Макдашу. Как мы это сказали, они называют его только шейхом. Имя его — Абу Бекр, сын шейха Омара, и по происхождению он из бербера; говорит он по-макдашийски,[287] но знает и арабский язык. У него обычай: как только приходит корабль, к нему подходит самбук султана и справляется об этом корабле — откуда пришел, кто владелец его и кто руббан (а это — капитан), каков его груз и кто прибыл на нем из купцов и прочих. Людям государя обо всем этом сообщают, и это передают султану, а тот поселяет у себя того (из прибывших), кто заслуживает быть у него поселен.

Когда я вместе с помянутым кади — а его зовут Ибн Бурхан (ад-дин), и он египтянин родом, — пришел к дому султана, вышел какой-то из слуг и приветствовал кади. А тот сказал ему: “Возвратись и извести шейха, государя нашего, что этот человек приехал из земли Хиджаза!” Слуга это исполнил, потом вернулся и принес поднос, на коем были листья бетеля и орехи арековой пальмы, и поднес мне десять листьев вместе с небольшим количеством орехов. И подобное же подарил он кади, а моим спутникам и талибам кади поднес то, что осталось на блюде. Он принес кувшин дамасской розовой воды и окропил меня и кади, сказавши: “Государь наш повелел, чтобы поселился он в доме талибов!” — это дом, предназначенный для размещения талибов.

Кади взял меня за руку, и мы пошли к тому дому; он находится по соседству с домом шейха, устлан коврами и снабжен тем, что может пригодиться. Потом тот слуга принес из дома шейха еду, и вместе с ним был один из везиров государя, отвечающий за устройство гостей. Везир сказал: “Государь наш вас приветствует и говорит вам: "Добро пожаловать!"” Тут он разложил яства, и мы поели.

Их пища состоит из риса, сваренного в жире. Они его помещают на большое деревянное блюдо, а поверх риса ставят плошки с ал-кушан — а это варево из курятины, мяса, рыбы и овощей. Они варят недозрелые бананы в свежем молоке и кладут их в миску, а кислое молоко наливают в плошку и кладут в него засахаренный лимон и грозди перца, сваренного в уксусе и рассоле, зеленый имбирь и манго (а они похожи на яблоки, однако имеют косточку). Когда (плод) манго созреет, он очень сладок, и ты его ешь как плод; но до созревания он кисел, как лимон, и его варят в уксусе. Жители Макдашу, съевши горсточку риса, едят после него эти соления и маринады. И один житель Макдашу съедает столько, сколько едят несколько на нас — по своему обычаю, и они крайне дородны телом и тучны. Когда же мы напитались, кади от нас ушел.

Мы пробыли (там) три дня; трижды в день нам приносили еду — таков их обычай. Когда же наступил четвертый день, а это была пятница, ко мне пришли кади, талибы и один из везиров шейха и принесли мне одеяние. Их одежда — это юбка в виде набедренной повязки, которую мужчина закрепляет на талии вместо шаровар, коих они не знают; накидка из египетской льняной ткани с каймой; широкий балахон из иерусалимской ткани на подкладке и египетский тюрбан с каймою. Спутникам моим принесли подобающие им одежды. Мы пошли в соборную мечеть и молились там позади решетчатой загородки. Когда из двери загородки вышел шейх, мы вместе с кади его приветствовали; он же сказал: “Добро пожаловать!” — и заговорил с кади на их языке. А потом сказал мне по-арабски: “Добро пожаловать, ты почтил нашу страну и порадовал нас!”

Шейх вышел во двор мечети, стал над могилою родителя своего (он погребен там), прочел (суру) из Корана и призвал благословение (на покойного). Затем пришли везиры, эмиры и начальники войск и приветствовали государя. Их обычай приветствовать похож на обычай жителей Йемена: человек касается земли указательным пальцем, потом возлагает его на голову, говоря: “Аллах да продлит величие твое!”

Затем шейх вышел из дверей мечети, надел свои сандалии и велел обуться кади и мне. Он пошел пешком к своему жилищу (оно неподалеку от мечети), а все прочие люди шли босиком. Над головой шейха подняли четыре цветных шелковых зонта; и на верхушке каждого зонта было изображение птицы из золота. Одеждой государя в тот день был балахон из зеленой иерусалимской ткани, а под ним — красивое одеяние из египетской парчи. На шейхе была надета шелковая юбка, из голове же большой тюрбан. Перед ним били в барабаны, трубили в трубы и рожки. Эмиры войск шли перед ним и позади его, а кади, факихи и шерифы — вместе с ним.

В таком порядке государь вошел в помещение совета. Везиры, эмиры и начальники войск сели на бывшее там возвышение, а для кади расстелили ковер, на котором уселись с ним вместе только факихи и шерифы. Так они оставались до послеполуденной молитвы. Когда же они ее совершили вместе с шейхом, явилось все войско и построилось рядами в соответствии со своими; рангами. Тут ударили в барабаны, заиграли на рожках, трубах и флейтах. При исполнении этой музыки никто не шевелится и: не двигается со своего места, а тот, кто шел, останавливается и не движется ни взад, ни вперед. А когда кончили играть военную музыку, люди приветствовали (государя) своими перстами так, как мы это рассказали, и удалились. Таков обычай: их по пятницам.

Когда же пришла суббота, люди явились к дверям шейха уселись на возвышениях снаружи дома. Кади, факихи, шерифы, праведники, старейшины и побывавшие в хадже вошли во второе помещение совета и уселись на помостках из дерева, предназначенных для того. Кади сидит на помосте один, а каждый разряд — на особом помосте, на коем никто не сидит, помимо них. Затем шейх садится на свое место и посылает за кади; тот садится слева от него. Тут входят факихи, и их старшие садятся пред государем, остальные же приветствуют (его) и удаляются. Потом входят шерифы, и главные из них садятся перед шейхом, а прочие приветствуют и удаляются; но если это гости государя, они садятся от него справа. Тогда входят старейшие и паломники, главы их садятся, остальные — приветствуют и удаляются; далее входят везиры, эмиры, начальники войска — одна группа за другой, приветствуют шейха и уходят.

Приносят еду, и кади, шерифы и те, кто сидит в зале приемов, едят перед шейхом, а шейх ест с ними вместе. Если же он пожелал почтить (какого-нибудь) одного из главных эмиров своих, то посылает за ним, и тот ест вместе с ними. Остальные же едят в трапезной, и едят они по рангам, соответственно порядку их при входе к шейху.

Потом шейх входит в свой дом. Кади же, везиры, тайный секретарь и четверо главных эмиров усаживаются, дабы рассудить людей и жалобщиков. То, что относится к законам шариата, судит кади, а то, что помимо того, судят советники, то есть везиры и эмиры. По поводу же того, что требует суждения государя, пишут ему (записку), и он тут же высылает им свой ответ на обороте записки, в соответствии с тем, как рассудит взгляд его. Таков их постоянный обычай.

Затем из города Макдашу я поехал морем, направляясь в страну ас-Савахил и в город Кулву в стране зинджей.[288] Мы пришли к острову Манбаса… это большой остров; между ним и землей ас-Савахил два дня пути морем. У Манбасы нет суши[289] а ее деревья — это бананы,[290] лимоны и апельсины. У жителей его есть также плод, который они называют ал-джаллун, он похож на оливки. В нем есть ядро, подобное оливковому ядру; но этот плод очень сладок. У жителей этого острова нет посевов, зерно им доставляют лишь из ас-Савахиля; основная их пища — бананы и рыба. По мазхабу это шафииты — верующие, целомудренные и благочестивые. Мечети их из дерева, крепко построены, и возле каждой двери в мечетях — колодец или два. Глубина их колодцев 1–2 локтя; воду из них черпают деревянной плошкой, к коей прикреплена тонкая палочка длиною в локоть. Земля вокруг колодца и мечети выровнена. Кто желает войти в мечеть, омывает ноги свои и входит. Возле входа есть кусок грубой циновки: ею человек вытирает ноги; тот же, кто хочет (совершить) омовение, держит плошку между колен, сливает (воду) себе на руки и совершает омовение. Все люди ходят здесь босиком.

Мы провели на этом острове одну ночь и направились морем к городу Кулва… Это большой прибрежный город, большинство его жителей — зинджи, очень черные; у них на лицах надрезы, подобные тем, что есть на лицах ал-лимийюн в Джицаве.[291]

Некий купец рассказал мне, будто город Софала лежит в полумесяце пути от города Кулва и будто бы между Софалой и Юфи в стране ал-лимийюн месяц пути, а из Юфи в Софалу доставляют золотой песок.[292]

Город Кулва принадлежит к красивейшим и наилучшим образом застроенным городам. Весь он деревянный, а кровли их домов — из камыша. В городе бывает много дождей. Люди эти занимаются джихадом, ибо на суше они прилегают к стране неверующих зинджей; преобладающие их свойства — вера и благочестие, по мазхабу же они шафииты.

Рассказ о султане Кулвы. Ее государем в пору моего приезда был Абу-л-Музаффар Хасан, прозванный также Абу-л-Мавахиб (Букв. “Отец щедрот”.) из-за многих его даров и проявлений щедрости. Он совершал много набегов на землю зинджей, воевал их и захватывал добычу, забирая из нее пятую часть, каковую расходовал способами, предусмотренными книгою Аллаха Всевышнего (т. е. Кораном.). Он предоставлял долю родственникам пророка из отдельной казны. Когда приходили к нему шерифы, он им эту долю передавал; и шерифы к нему устремлялись из Ирака, Хиджаза и прочих стран. Я сам видел при нем группу шерифов из Хиджаза… А в Макдашу встретил я (шерифа) Табля б. Кубайша б. Джаммаза, и тот собирался отправиться к нему. Государь этот очень скромен, он сидит вместе с бедняками и ест с ними вместе, почитает людей веры и благородства…

Тегазу[293] населяют лишь рабы (берберов) — месуфа, которые добывают соль, а питаются тем, что к ним привозят из фиников Дра и Сиджилмасы, мясом верблюдов и просом, доставляемым! из страны черных. Черные же приезжают из своей страны и увозят из Тегазы соль. Соль из Тегазы продается в Айвалатене[294] по цене от 8 до 10 мискалей за вьюк, а в городе Малли — от 20 до 30, часто же доходит и до 40 мискалей. Соль служит черным средством обмена подобно тому, как служат средством обмена золото и серебро: черные режут соль на куски и торгуют ею. Несмотря на ничтожность селения Тегаза, в ней покупают и продают множество кинтаров золотого песка…

Айвалатен — первый из округов черных, наместник государя в нем — Фарба Хусейн… смысл этого слова — “наместник”…

Когда решился я на путешествие в Малли (между этим городом и Айвалатеном 24 дня пути при быстрой езде), то нанял проводника из месуфа, ибо нет нужды путешествовать большим караваном из-за безопасности этой дороги…

Когда кто-нибудь из жителей путешествует, за ним следуют его рабы и невольницы, несущие его циновки (для постели) и посуду, из которой он ест и пьет, а эта посуда сделана из тыкв. Путешествующий по этой стране не везет (с собой) ни продовольствия в дорогу, ни приправ, ни динаров, ни дирхамов. Везет он только куски соли, стеклянные украшения, которые люди именуют анназм, и некоторые ароматические вещества.[295] Из последних жители более всего бывают рады гвоздике, мастичной смоле и тарасганту, а это — их благовоние.[296] Когда путешественник прибывает в (какое-нибудь) селение черных, женщины выносят просо, молоко, кур, муку из пальмовой сердцевины, рис, фонио (а оно подобно зерну горчицы, из него приготовляют ал-кускусу[297] и густую похлебку) и фасолевую муку. Из этих вещейу них покупают то, что путнику понравится. Однако для белых вредно употреблять в пищу рис, и фонио — лучше его.

После десятидневного перехода от Айвалатена мы прибыли в селение Дьягари… Это большое селение, его населяют черные купцы; называются они “ванджарата”[298]… Вместе с ними живет группа белых, принадлежащих к мазхабу ибадитов из числа хариджитов; они называются “саганого”… Сунниты же маликиты из числа белых именуются у них “туре”… Из этого селения вывозят в Айвалатен просо.

Затем мы вышли из Дьягари и прибыли к большой реке, а это — Нил. На нем расположен город Карсаху… От этого города Нил спускается к Кабаре… затем — к Дьяге… В Кабаре и Дьяге два (самостоятельных) султана, оба они подчиняются царю Малли.[299] Жители Дьяги давно приняли ислам; они благочестивы и ищут знания.[300]

Потом от Дьяги Нил спускается к Тунбукту, затем — к Гао-гао; оба эти города мы еще упомянем…

Затем из Карсаху мы отправились и прибыли к реке Сан-сара… Эта река находится примерно в 10 милях от Малли.[301] Обычай жителей таков, чтобы (посторонним) людям запрещать въезд в этот город без разрешения. Но я уже раньше написал нескольким белым, чтобы они сняли для меня дом… Когда же достиг я помянутой реки, то переправился в лодке, и никто мне “е препятствовал. Я приехал в город Малли, местопребывание царя черных, остановился возле городского кладбища и поехал в квартал белых…

Рассказ о султане Малли, а это — государь манса Сулейман. Манса… означает “государь”, а Сулейман — его имя… Он устроил пир в знак соболезнования (по случаю кончины) государя нашего Абу-л-Хасана,[302] да будет доволен им Аллах! — пригласил эмиров, факихов, кади и хатиба, и я присутствовал (там) вместе с ними. Были принесены списки Корана, и его прочитали целиком. Была произнесена (и) поминальная речь в честь нашего господина Абу-л-Хасана, да помилует его Аллах, а (затем) — хвалебная речь в честь мансы Сулеймана…

Манса повелел, чтобы меня поселили в доме и чтобы: мне выплачивали содержание. Затем вечером 27 рамадана (6 ноября 1352 г.) он раздал кади, хатибу и факихам деньги, которые они именуют “закат”,[303] а вместе с этими чинами дал и мне 33 мискаля с третью. При отъезде же моем пожаловал он мне 100 мискалей золота.

Рассказ об аудиенции его в его купольной постройке. У государя есть высокая купольная беседка, вход в нее находится внутри его дворца; государь чаще всего сидит в ней. Со стороны помещения совета в беседке три арочных проема из дерева, выложенного листами серебра, а под ними — три (арки), выложенные листовым золотом (или же это вызолоченное серебро). На арках шерстяные завесы, и, когда наступает день аудиенции государя в его купольной беседке, завесы поднимают — и оттого делается известно, что он дает аудиенцию. Когда же государь уселся (там), из-за решетки одного из окон выставляют шелковую веревку, а к ней привязан египетский полосатый платок. Когда люди видят платок, они бьют в барабаны и дуют в рожки.

Затем из ворот дворца выходят около 300 рабов; у некоторых из них в руках луки, а в руках других — короткие копья и щиты. Копьеносцы из их числа становятся справа и слева, а лучники садятся подобным же образом. Затем приводят двух лошадей, оседланных и взнузданных, а с ними — двух баранов, ибо черные утверждают, будто они приносят пользу против сглаза. А когда царь уселся, трое из его рабов поспешно выходят и зовут его наместника Кандья Мусу. Приходят фарарийя… то” есть эмиры, приходят хатиб и факихи и садятся перед стражей справа и слева в помещении совета. Дуга же, переводчик, стоит в дверях помещения совета.[304] На нем прекрасные одежды и” ткани аз-зардхана и других, на голове его тюрбан с каймою (черные очень искусны в свивании тюрбанов). На шее дуги висит мечь в золотых ножнах, на его ногах сапоги со шпорами, В этот день никто, кроме него, не надевает сапоги. В руке дуг” два небольших копья, одно из них золотое, второе — серебряное, а острия их из железа. Военачальники же, правители, отроки й (люди из) месуфа и прочие сидят снаружи помещения совета" на широкой улице, где растут деревья. И перед каждым ал-фарари — его воины с копьями и луками, барабанами и рожками (а рожки их сделаны из слоновых бивней) и с музыкальными инструментами, сделанными из тростника и тыкв: по ним бьют палочками, и звук их удивителен.[305] У каждого ал-фарари есть колчан, который он вешает между лопаток, в руке он держит свой лук и сидит верхом на лошади. А его люди — кто пеший, кто верхами.

Внутри помещения совета, под арками стоит человек; кто желает говорить с султаном, тот обращается к дуге, дуга говорит этому стоящему, а стоящий обращается к государю.

Рассказ об аудиенции государя в помещении совета. В иные дни он также заседает в помещении совета. Там есть скамья под деревом, у нее три ступени, и называется она ал-банби… Ее покрывают шелком, кладут на нее подушки и поднимают балдахин — он похож на купол из шелка, а на нем золотая птица размером с ястреба. Государь выходит из двери в углу дворцовой ограды. В руке у него лук, а колчан у него за спиной; на голове государя золотая шапочка, закрепленная золотой повязкой, края шапочки тонкостью своей напоминают ножи, а длина ее больше шибра. Одежда его чаще всего — красная и ворсистая накидка из румийской ткани, именуемой ал-мутанфас

Перед государем выходят певцы, в руках у них золотые и серебряные свистки (Букв, “жаворонки”.), а позади него — около 300 вооруженных рабов. Государь идет медленным шагом, неспешно и даже порой останавливаясь. Когда он дошел до, ал-банби, то останавливается, озирая людей, потом неторопливо поднимается, подобно тому как поднимается на мимбар хатиб. Когда он усядется, бьют барабаны, играют рога и трубы. Быстро выходят трое рабов и зовут наиба и ал-фарарийя — те входят и усаживаются. Приводят двух коней и вместе с ними двух баранов. Дуга становится в дверях, прочие же люди находятся на улице под деревьями…

Когда султан в своем присутственном месте говорит речь, присутствующие снимают со своих голов тюрбаны и в молчании выслушивают его речь. Иногда же какой-нибудь из них встает пред государем и вспоминает о своих деяниях на его службе, говоря: “Сделал я то-то тогда-то, и убил я того-то тогда-то…” Истинность его слов подтверждают те, кто это знает; подтверждение это заключается в том, что один из них натягивает тетиву лука своего, потом отпускает ее — вроде того, как делают, когда стреляют. Когда же государь говорит первому: “Ты сказал правду!” или благодарит его, тот срывает с себя одежды и посыпает себя прахом…

Рассказ о поступках государя при молитве по праздникам. Я присутствовал в Малли в праздники жертвы и окончания поста.[306] Люди вышли к месту молебствия — оно находится поблизости от дворца государя, — на них были красивые белые одежды. Государь приехал верхом, и на голове у него был тайла-сан….[307] Затем хатиб спустился, сел перед султаном и произнес длинную речь; и стоял там человек с копьем в руках, разъясняя людям речь хатиба на их языке….[308]

В дни обоих праздников после послеполуденной молитвы государь садится на ал-банби. Приходят оруженосцы с прекрасным оружием — золотыми и серебряными колчанами, выложенными золотом мечами в золотых ножнах, золотыми и серебряными копьями и хрустальными палицами. Около государя стоят четыре эмира, отгоняющие мух; в их руках серебряные украшения, похожие на стремена у седла. Ал-фарарийя, кади и хатиб усаживаются, как требует того обычай. Приходит переводчик дуга со своими четырьмя женами и с невольницами, а последних около ста; на всех них красивые одеяния, на головах золотые и серебряные повязки, а в повязках золотые и серебряные яблоки. Для дуги ставят кресло, на которое он садится; он ударяет по инструменту, который (сделан) из тростника, а нижняя часть — из маленьких тыкв. Дуга поет стихи, в коих восхваляет султана и говорит о его походах и подвигах. Жены и невольницы поют вместе с ним, играя луками. Вместе с ними (там находятся) около 30 юношей-рабов дуги, на которых (надеты) рубахи из красной ткани, а на головах — белые шапочки. На шее каждого из них висит барабан, по коему он бьет. Затем идут помощники дуги из числа детей, они играют и крутятся в воздухе вроде того как делают жители Синда. В этом у них есть ловкость и удивительная легкость. Они играют мечами в прекраснейшую игру. Дуга (также) играет мечом удивительную игру; а государь в это время жалует его милостью — приносят кошелек, в котором 200 мискалей золотого песка, и при всех говорят дуге, что в кошельке. Ал-фарари встают и натягивают свои луки в (знак) благодарности султану. А на следующее утро каждый из них подносит дуге подарок в меру своих возможностей. Каждую пятницу по окончании послеполуденной молитвы дуга проделывает церемониал, подобно тому как мы описали.

Рассказ о смешных обстоятельствах при декламации поэтами стихов государю. Когда бывает день праздника и дуга заканчивает свою игру, приходят поэты (а они называются “ал-джула”… единственное число от него — “дьяли”[309]). Каждый из них входит, (находясь) внутри изображения, сделанного из перьев и похожего на шишак; к личине приделана голова из дерева, а на ней — красный клюв, как будто это голова известной птицы. Поэты становятся пред султаном в этом смешном виде и произносят свои стихи. Мне сообщали, что их стихи — нечто вроде увещевания, в нем они-де говорят государю: “Вот это — ал-банби, на коем ты пребываешь. На нем сидел такой-то из царей, а из его благородных деяний (было) то-то, некий (царь), совершивший такие-то дела. Делай же ты (тоже) такое добро, которое бы вспомнили после тебя!” Затем старший из поэтов поднимается на ступени ал-банби и кладет свою голову на грудь султану, потом он всходит на верх ал-банби, кладет голову свою на правое плечо государя, затем на левое, говоря что-то на их языке, потом спускается. Мне рассказали, что это дело не прекращается у них с давних пор, ранее ислама, и что они в нем постоянны…

Однажды в пятницу я присутствовал на проповеди, как вдруг один купец из числа ученых-месуфа, коего звали Абу Хафс, поднялся и сказал: “О присутствующие в мечети, призываю вас в свидетели моей жалобы на мансу Сулеймана, (обращенной) к посланнику Аллаха…” Когда он это сказал, из-за загородки государя вышли несколько человек и сказали купцу: “Кто твой обидчик? Кто у тебя что взял?” Он ответил: “Мансадьон Айвалатена, то есть его правитель,[310] взял у меня ценностей на 600 мискалей, а взамен хочет мне заплатить всего 100 мискалей!” Государь сразу же послал за тем, правитель через несколько дней приехал, и султан отправил их обоих к кади. Последний подтвердил правоту купца и взятие у него (ценностей). После этого государь сместил правителя с должности его…

Случилось, что в дни моего пребывания в Малли государь разгневался на свою главную жену, дочь дяди своего по отцу, называемую Каса (а на их языке “Каса” означает “царица”). По обычаю черных, она соправительница султана (в делах) царской власти и имя ее упоминают на мимбаре вместе с именем даря.[311] Государь ее заточил в тюрьму у одного из ал-фарарийя, а вместо нее поставил другую свою жену — Бандью; но та не принадлежала к числу царских дочерей. Люди много о том говорили и порицали поступок Сулеймана. Дочери его дяди по отцу явились к Бандью поздравить ее с царским достоинством и посыпали прахом свои предплечья, но не посыпали прахом головы свои.

Позднее государь освободил Касу из-под ареста, и его двоюродные сестры пришли к ней, поздравляя ее с освобождением, и осыпали себя пылью, согласно обычаю. Но Бандью пожаловалась на то государю, он разгневался на дочерей дяди своего, те его убоялись и нашли убежище в соборной мечети. Но Сулейман их простил и призвал их к себе.

Каса же каждый день выезжала верхом со своими невольницами и рабами, головы их были посыпаны пылью. Она останавливалась перед помещением совета, лицо ее было закрыто покрывалом и не видно. Эмиры много говорили о ее деле. Государь собрал их в помещении совета, и дуга от имени султана сказал им: “Вот вы много говорите по поводу Касы; но ведь она совершила великий грех!” Затем привели одну из ее невольниц со связанными ногами и с колодкой на шее и сказали ей: “Говори, что у тебя!” И та рассказала, будто Каса послала ее к Дьяте, сыну дяди государя по отцу, бежавшему от государя в Канбури; что призывала Каса Дьяту свергнуть султана с его царства и говорила ему — я — де и все войска покорны приказу твоему.

Когда эмиры это услышали, они сказали: “Это великое преступление, и она за него заслуживает смерти!” Каса этого испугалась и укрылась в доме хатиба: обычай черных таков, что они ищут убежища в мечети, а если это невозможно, то в доме хатиба…

Рассказ о том, что я одобрил из поступков черных, и о том, что мне из них не понравилось. К числу добрых их поступков относятся: малое число несправедливостей — они самый далекий от несправедливости народ, ее их государь не прощает никому. Сюда относится (также) полная безопасность в их стране: ни путешествующий, ни оседлый житель в ней не боятся ни вора, ни притеснителя. К достоинствам их принадлежит и то, что они воздерживаются от захвата имущества того из белых, кто умирает в их стране, даже если бы это были огромные суммы. Они только оставляют это имущество в руках надежных людей из белых, пока не заберет его тот, кто на него имеет право. Из числа их достоинств — упорство их в молитвах и преданность им в собраниях; они по этому поводу бьют (за небрежение) своих детей. Когда наступает пятница, человек, не пришедший рано утром в мечеть, не находит (позднее места), где помолиться, из-за множества толп: их обычай таков, чтобы посылать в мечеть своего раба с циновками из ветвей дерева, похожего на финиковую пальму, но не дающего плодов. Достоинством их служат я их одежды, какие они надевают по пятницам, белые и красивые; даже если у какого-нибудь из них была лишь поношенная рубаха, он мыл ее и чистил и появлялся в ней в пятницу. Наконец, достоинство их — это рвение в заучивании наизусть великого Корана. Они надевают детям своим путы, когда обнаруживают небрежение в его заучивании, и не снимают эти путы, пока дети его не выучат…

К числу же дурных их поступков относится то, что прислужницы, рабыни и маленькие девочки предстают перед людьми нагие, с открытыми срамными частями… Дурно и то, что женщины входят к государю нагие, без покрывала на лице; и “его дочери (тоже) ходят обнаженными. Вечером 27 рамадана видел я около 100 невольниц, выносивших из его дворца еду нагишом, и были среди них две дочери Сулеймана — полногрудые, без покрывал на них. К плохому принадлежит и то, что в знак хорошего тона возлагают они прах и золу на головы свои; и то из шутовства при декламации (стихов) поэтами, о чем рассказывал я; и то, что многие из них едят мертвечину, собачину и ослятину…

… Мы остановились в большом селении, над которым стоит правитель из черных, достойный и совершивший хадж, по имени Фарба Мага… Он принадлежит к тем, кто был в хадже вместе с государем мансой Мусой, когда тот совершал хадж.[312]

Рассказ. Фарба Мага рассказал мне, что, когда манса Муса дошел до этого рукава (реки), с ним вместе был кади из белых, с куньей Абу-л-Аббас, прозванный ал-Дуккали. Султан пожаловал ему на его расходы 4 тысячи мискалей (золота). Но когда они прибыли в Мему,[313] кади пожаловался государю, что 4 тысячи мискалей были у него украдены из его дома. Султан призвал эмира Мемы и пригрозил ему смертной казнью, ежели эмир не доставит (ему) того, кто эту сумму украл. Эмир искал укравшего, но не нашел никого, ибо в этой стране нет ни единого вора. Он явился в дом кади, сурово допросил его слуг и застращивал их. И одна из невольниц кади сказала эмиру: “Ничего у него не пропало, просто он собственной рукою зарыл эту сумму в таком-то месте!” — и показала место эмиру. Эмир извлек золото, принес его султану и сообщил государю всю историю. Султан разгневался на кади и изгнал его в страну неверующих, которые поедают людей. Кади пробыл у них четыре года, потом государь вернул его в страну свою. А черные не съели кади лишь из-за белого цвета его кожи, ибо они говорят, будто поедание белого вредно, так как он не созрел, черный же, по их мнению, созревший…

Затем отправился я в город Мема… Мы остановились возле колодцев за пределами города. Потом из него мы направились в город Тунбукту… Между этим городом и Нилом 4 мили.[314] Большая часть его жителей — месуфа, носители лисама. Правителя города зовут Фарба Муса. Однажды я у него был, а он как раз поставил одного из месуфа эмиром над отрядом: он надел на того одеяние, тюрбан и штаны, все это — цветное, и посадил его на щит. А старейшины племени, из которого был” новый змир, подняли его над головами…

Из Тунбукту я поплыл по Нилу в маленьком суденышке, выдолбленном из одного дерева. Каждую ночь мы останавливались в селениях и покупали то, в чем нуждались из продовольствия и жира, за соль, пряности и стеклянные изделия…

Затем я выехал в город Каукау. Это большой город на Ниле, (один) из прекраснейших городов черных, из крупнейших и богатейших. В нем есть рис во множестве, молоко, куры и рыба. В нем встречается огурец ал-инани, коему нет равных. Средством платежа при продаже и покупке жителям служат раковины.[315] Так же поступают и жители Малли…

Потом из Каукау отправился я в сторону Такедды по суше, с большим караваном гадамесцев. Их проводником был совершивший хадж Вуджжин… значение этого имени на языках черных — “волк”…

Затем прибыли мы в область бардама. Это племя берберов; караваны идут только под их покровительством, и женщина в этом отношении имеет у них больший вес, нежели мужчина….[316]

Дома Такедды построены из красного камня; вода их протекает по месторождению меди, и поэтому ее вкус и цвет изменяются. В Такедде нет посевов, кроме небольшого количества пшеницы, которую едят купцы и чужестранцы. Продается она по цене в 20 муддов (из их муддов) за мискаль золота; их мудд. составляет треть мудда нашей страны.[317] Дурра же у них продается по цене в 90 муддов за мискаль золота… У жителей Такедды нет иного занятия, кроме торговли. Каждый год они ездят в Египет и привозят все, что там есть из красивых одежд, и тому подобного. У жителей — большой достаток; они гордятся множеством рабов и слуг, (принадлежащих им). И точно-так же поступают жители Малли и Айвалатена. Лишь изредка и за большую цену продают они обученных рабынь из их числа.

Рассказ. Когда я приехал в Такедду, то пожелал купить-обученную служанку, но не нашел ее. Потом кади Абу Ибрахим послал мне служанку, принадлежавшую одному из его друзей, и я ее приобрел за 25 мискалей…

Рассказ о медном руднике. Месторождение меди расположено вне Такедды. На нем копают землю и медь доставляют в город; в домах жителей ее плавят — это делают их рабы и слуги. Когда выплавлена красная медь, из нее делают слитки длиной в полтора шибра, одни из них тонкие, другие толстые. И толстые продаются по 400 слитков за мискаль золота, а тонкие продают по 600–700 за мискаль. Для жителей (Такедды) слитки эти служат платежным средством. На тонкие покупают мясо и дрова, а на толстые — рабов, слуг, дурру, жир и пшеницу.

Медь из Такедды вывозится в город Кубар в стране неверующих, в Загай и в страну Барну — последняя расположена в 40 днях пути от Такедды.[318] Ее жители — мусульмане; у них есть царь, имя которого — Идрис. Он не показывается людям и не говорит с ними иначе, как из-за завесы. Из этой страны привозят красивых невольниц и одежды.


Примечания

1

Текст воспроизведен по изданию: Путешествие шейха Ибн-Батуты в Золотую Орду, в половине XIV века // Русский вестник, Том 2. 1841

2

См., например, у А. Ю. Якубовского

3

Ибн Халдун (ум. 1406) — знаменитый арабский ученый XIV в. О нем см.: Бациева С. М. Историко-социологический трактат Ибн Халдуна «Мукаддима». М., 1965.

4

Ибн Хаджар ал-Аскалани — известный палестинский правовед и историк XV в. (ум. 1448), автор биографического словаря «ад-Ду-рар ал-Камина фи айани-л-миати-с-самина»

5

Правильное написание имени Ибн Баттуты с двумя «т» было установлено в 1918 г. А. Фишером

6

Описание Ибн Баттутой братства ахи послужило темой специального исследования турецкого ученого М. Джевдета

7

Пора (паре) — участок земли.

8

Гута — название долины в окрестностях Дамаска.

9

У И. Ю. Крачковского (107,IV,420) приведена неверная дата окончания путешествия — конец 1353 г. В действительности он вернулся в Фес 10 зу-ль-хиджжа 754 г. х., что соответствует 8 января 1354 г.

10

Таковы, например, «Рассказ о великом чуде в Бодаке (Багдаде) и о горе, о видении епископа, о чуде, случившемся с христианами Самарканда», и т. д.

11

Текст воспроизведен по изданию: Ибн Баттута и его путешествия по Средней Азии. М. Наука. 1988

12

Ас-Сара — так Ибн Баттута называет столицу Золотой Орды г. Сарай. Были два города, носившие это имя: Сарай-Бату, старая столица Золотой Орды, названная по имени хана Батыя (1227–1255), и Сарай-Берке, основанный братом Батыя Берке-ханом (1257–1287), куда была перенесена столица при Узбек-хане (1312–1340), очевидно еще до прибытия туда Ибн Баттуты. В исторической литературе эти города известны как Старый и Новый Сарай. Развалины Сарай-Берке (Нового Сарая) находятся вблизи нынешнего поселка Ленинск, Волгоградской области. Этот город был разрушен Тимуром в 1395

13

Сараджук или Сараджик («Сарайчик») — Малый Сарай. Развалины этого средневекового города находятся в 1,5 км от современного поселка Сарайчика (в 58 км от г. Гурьева Каз. ССР). В XV–XVI вв. это был важный торговый центр, куда приезжали иностранные и русские Купцы, которые вели торговлю с народами Средней Азии.

14

Улусу — р. Урал.

15

Судя по описанию, это понтонный мост, но по стилистическим соображениям мы не употребляем этого слова. В Багдаде, например, было два больших понтонных моста — «Верхний» и «Нижний»). Одно из лучших и самых подробных описаний у Иакуби

16

Арбаату дананир дарахим. В. Г. Тизенгаузен переводит это сочетание «4 серебряных динара», однако возникают следующие соображения: вряд ли даже в разговорном языке может быть допущено употребление существительного дарахим в значении прилагательного «серебряный», тем более что по происхождению дирхем — слово не арабское, а заимствование из греческого языка (драхма). Зато во множественном числе дарахим получило широко распространенное обобщенное значение «деньги», употребляясь именно в арабском разговорном языке и в марокканском диалекте в первую очередь, входя в состав пословиц и поговорок (ад-дарахим — марахим — «деньги — лекарство от всех бед»). Здесь, как и во всех прочих многочисленных случаях его употребления, это выражение означает «четыре динара денег» или «четыре динара деньгами». Это утверждение подкрепляется тем фактом, что далее у Ибн Баттуты не раз встречаются слова миату динар дарахим («сто динаров деньгами»), где слово динар стоит в ед. ч., а слово дирхем во мн. ч. Отсутствие согласования в арабском языке в подобных случаях совершенно невозможно, тем более что слово динар — мужского рода.

17

Завии были широко распространены в XIV в. в СреднейАзии и Хорасанс. Судя по описаниям источников, завия представляла собой и дервишскую «обитель», и странноприимный дом, где бесплатно кормили проезжих, в особенности возвращавшихся из паломничества. Большая часть завий находилась там, где были мазары (т. е. места поклонения) — гробницы местных «святых».

18

В оригинале хаси, известное во многих западных арабских диалектах, имеющее значение «дождевая и колодезная вода»

19

Здесь имеется в виду не Хорезм — область, расположенная в нижнем течении Амударьи, которая в эпоху Ибн Баттуты входила в состав Золотой Орды, а столица Хорезма — город Ургенч, который тоже носил имя Хорезм. Развалины Ургенча подробно описаны А. Ю. Якубовским. Используя данные Ибн Баттуты, А. Ю. Якубовский устанавливает их идентичность с уцелевшими до наших дней памятниками Ургенча и его окрестностей — мавзолей Наджм ад-Дина Кубра, мавзолей Турабек-хатун, минарет Ургенчской мечети и т. д. (памятники, уцелевшие от эпохи Ибн Баттуты). Он доказывает, что минарет был построен при Кутлуг-Тимуре. Титулатура Кутлуг-Тимура (передача имени по А. Ю. Якубовскому) говорит о большом значении, которое имел Хорезм в Золотоордынском государстве, и это подтверждается описанием Хорезма, которое имеется у Ибн Баттуты. Об архитектурных памятниках Ургенча см. также книгу В. И. Пилявского, где очень широко использованы сведения Ибн Баттуты.

20

Этот небольшой отрывок, написанный рифмованной прозой, несомненно, принадлежит «редактору» Ибн Баттуты — Ибн Джузаййу. Правда, рифма здесь очень простая, далекая от литературной изысканности.

21

Французские издатели Ибн Баттуты предполагают здесь персидское слово шур («волнение», «спор», но также «конный базар»)

22

Здесь идет речь о пятнице — праздничном дне у мусульман, когда часть лавок или даже весь рынок были закрыты, Поэтому нам представляется неверным перевод следующего предложения, сделанный Тизенгаузеном, которому следует и В. В. Бартольд: «Потому что они (хорезмцы) запружают (в этот день) Кайсарийский базар и другие рынки». Между тем слово садда имеет основное значение не «запружать» в значении «заполнять», а именно «закрывать». Мы переводим: «в этот день они закрывают базар Кайсариййа и другие базары».

23

Кайсариййа — своего рода гостиный двор, где купцы складывали все свои товары под государственной охраной и с гараитиек

24

Слово Мадраса у Тизенгаузена переводится «училище», однако, очевидно, это слово лучше оставить без перевода (медресе) ввиду специфики термина (мусульманское учебное заведение).

25

Речь идет о султане Узбеке — девятом хане Золотой Орды, который правил с 1312 по 1349 г. В русской народной литературе он известен как царь Азвяк.

26

А. Ю. Якубовский дает это имя как Кутлуг-Тимур. По словам Ибн Дукмака, он был назначен наместником Хорезма в 721 (1321) г., жил в Хорезме постоянно. Ибн Халдун отмечает, что Кутлуг-Тимур был наместником в Хорезме с некоторыми перерывами, так как, будучи отстранен в 721 (1321) г, от наместничества в Крыму, в 724 (1323) г. вновь был назначен туда. Он умер, по словам Мирхонда, в 763 (1361) г. Но А. Ю. Якубовский замечает, что «слова эти неверны, ибо в надписи на каменной плите, сохранившейся в Огузах (Крым), сказано: "Этот благословенный колодезь построен… указанием великого эмира Кутлуг-Тимур-бека… 767 г. х." (1368 г. н. э.)», и ссылается на Осман-Окгак-Раклы. «Старокрымские и огузские надписи», с. 7, Кутлуг-Тимур, как близкий родственник Узбек-хана, которому тот помог при восшествии на престол, играл значительную роль при дворе Сарая. «Судя по описанию Ибн Баттуты и особенно по сохранившимся памятникам Ургенча, долгое правление Кутлуг-Тимура было временем, когда город не только значительно вырос, по и украсился первоклассными постройками». Как показывают археологические раскопки, минарет в Куня-Ургенче тоже был построен при Кутлуг-Тимуре

27

О Турабек-хатун Ибн Баттута упоминает ранее, описывая свое путешествие по Ирану и говоря о подарке, который она послала индийскому царю

28

В тексте маристан — слово персидского происхождения, «больница»

29

Муаззин (муэдзин) обычно ограничивался тем, что возвещал о наступлении часа молитвы с минарета.

30

Штраф за недостаточную набожность был больше цены лошади (лошадь, по сообщению Ибн Баттуты, стоила 4 динара).

31

Речь идет о р. Амударье. Согласно мусульманской мифологии, складывавшейся в эпоху позднего средневековья, четыре главные реки мира берут начало в раю, вытекая из-под хрустального купола: Нил, Джайхун, Тигр и Евфрат.

32

Итил — одно из названий р. Волги. Так называлась река в ее среднем и нижнем течении

33

Наджм ад-Дин ал-Кубра — Ахмад ибн Умар ал-Хиваки, основатель религиозного братства Кубравиййа, известный хорезмский шейх и поэт. В 618/1221 г. был убит монголами при захвате Хорезма. По данным археологии, его могила находится в ближайших окрестностях Ургенча, несколько сотен саженей севернее северной стены города, что вполне совпадает со свидетельством Ибн Баттуты

34

См о Наджм ад-Дине ал-Кубра: Абд ар-Рахман Лжами. Нафахат ал-унс. Рук. ИВАН Уз. ССР, инв. № 4409, л. 224а— 2246; Камус ал-алам, IV, с, 4568; Хондамир. Хабиб ас-сийар, литогр. изд. Бомбей. 1857, т. III, ч 1, с. 31—32

35

Слово муджавир постоянно употребляется у Ибн Баттуты в его суфийском значении — «мистик», «отшельник».

36

Абу-л-Касим Махмуд ибп Умар аз-Замахшари — известный среднеазиатский ученый — философ, литературовед, филолог, географ, поэт и писатель (1075–1144); см. о нем подробно

37

Замахшар (Измихшир, Змухшир, Зумукшир) — средневековое селение, расположенное в области Хорезм, нынешний Тахтынский район Ташаузской области Туркменской ССР

38

Постоянное упоминание Ибн Баттутой своей прислуги позволяет представить себе, что он ездил с довольно большим числом сопровождающих, т. е. обладал достаточными средствами.

39

Тизенгаузен переводит титул садр словом «старшина» («кадий-старшина»), Вероятно, следует переводить его «старейшина» или же лучше всего оставить без перевода. Дози, которому мы вообще отдаем предпочтение ввиду того, что он использовал главным образом западные (т. е. магрибинские и андалусские) источники, дает значение «старейшина», но в данном случае Ибн Баттута употребляет восточноарабскую терминологию, которая не всегда совпадает с западной.

40

Мавлана (араб.) — дословно «наш господин», употребляется как почетное обозначение наиболее уважаемых, авторитетных лиц в значении «почтенный».

41

Тизенгаузен правильно переводил: «В учении их преобладает итизаль», но комментирует слово итиза как «уклонение от существующих догматов, раскол». Однако учение мутазилитов — вовсе не уклонение от существующих догматов, а рационалистическое течение в исламе, провозглашенное официальным вероисповеданием при дском халифе ал-Мамуне (813–833), позже подвергавшееся преследованиям. Основными теоретическими положениями мутазилитов были отрицание божественных качеств, утверждение о сотворенности Корана; они также развили учение о свободе воли. Основатели этого учения — басрийцы Васил ибн Ата (ум. 749) И Амр ибн Убайд (ум. 762).

42

Сунниты — последователи одного из основных направлений ислама. В данном случае те, кто не признавал учения мутазилитов.

43

«Оповеститель» — придворное должностное лицо, в обязанности которого входило оповещать присутствующих о приходе того или иного знатного посетителя. В данном случае Ибн Баттута обозначает этот титул термином муарриф вместо более употребительного тогда музаккир.

44

Этот отрывок весьма интересен с точки зрения средневекового этикета. Настолько велико было уважение к мусульманину, посетившему «святые места», побывавшему во всех крупных мусульманских городах, что эмир отговаривается болезнью. Очевидно, это сообщение соответствует действительности, хотя, может быть, здесь есть и желание показать Абу Инану, с каким почетом принимали магрибинского путешественника правители Востока.

45

Байалун — третья жена Узбек-хана, дочь византийского императора. О ней Ибн Баттута подробно рассказывает

46

В средние века Ирак славился производством стеклянных чаш.

47

Вероятно, имеется в виду йазгуджи — «пишущий», «писец».

48

Очевидно, этот метод не был известен Ибн Баттуте ранее.

49

Это сообщение вызвало большой интерес историков и нумизматов. Так, советский ученый Г. Ф. Федоров-Давыдов на основании этого высказывания пришел к выводу, что «отношение цен серебра и золота в Хорезме в 1330-е годы было равно 1: 3,65»

50

мусульманского

51

Малагский инжир — от названия андалусского города Малаги, славившегося экспортом сушеных фруктов.

52

Кербела (Машхад Хусайн) — город в Ираке, один из священных городов шиитов. В этом городе находится могила шиитского мученика, внука Мухаммада, имама Хусайна — объект поклонения многочисленных паломников-шиитов. О Кербеле имеются многочисленные упоминания ат-Табари, Нбн ал-Асира и других арабских авторов. Из исследований нашего времени наиболее полные принадлежат Нбльдеке, ле Стренджу и Дональдсону. Слово шариф имеет терминологическое значение. Шарифы. разделялись на несколько ветвей (ды и алиды), и нередко к числу шарифов или саййидов причислялись люди, не имевшие никакого отношения к «дому Пророка»

53

Алмалык — город, расположенный на берегу р. Или к северо-западу от современного города Кульджи в Китае, важный торговый центр на караванной дороге, которая вела из Золотой Орды и Средней Азии в Монголию и Китай. Резиденция ханов Чагатайского улуса

54

наместничества

55

Мавераннахр (букв. «то, что за Рекой», т. е. за Амударьей) — наиболее общее наименование Средней Азии во времена Ибн Бат-туты.

56

Араб. фундук. Дози дает значение «Склад для купцов, приезжающих в город для продажи зерна». Однако, очевидно, значение этого слова шире — и постоялый двор со складами для товаров. У Ибн Баттуты слово использовано именно в этом значении. Словарь Муина, приводя это слово, дает помету о его арабском происхождении. Это слово происходит от греческого «постоялый двор», «гостиница». На Востоке употреблялось в этом значении слово «хан» — «постоялый двор».

57

Хама — город в Сирии на берегу реки Эль-Аси (Оронт).

58

У Тизенгаузена «где нет ни села, ни города единого» — перевод неверен. В действительности: «Есть только одно селение». Ср. у В. В. Бартольда: «Насколько Хорезм времени монгольского владычества отличался от Хорезма эпохи Саманидов, лучше всего видно из слов Ибн Баттуты, что между столицей Хорезма (Ургенчем) и Бухарой простиралась степь, где был только один населенный пункт — небольшой город Кят»

59

Почетная одежда, может быть необязательно собственно халат, а любая верхняя одежда. У дских халифов существовали специальные мануфактуры для изготовления одежды, раздававшейся как почетные подарки.

60

Кат (Кят) — город, расположенный на правом берегу Аму-дарьи, в конце Х в. — столица Хорезма; назывался также Хорезм, а в XIX в. — Шаббаз (шейх Аббас Вали). В 973 г. здесь родился крупнейший ученый средневековья Абу Райхан ал-Бируни; в 1372 г. разрушен Тимуром. Ныне на месте г. Кят находится район Бируни Каракалпакской АССР Узбекистана. Йакут уделил этому городу несколько строк, указав координаты Кята и упомянув, что на хорезмийском языке кят означает «стена»

61

Шейх города (шайх ил-мадина) — должностное лицо, своего рода «городской голова».

62

Сибай; (сепая, или в современном таджикском произношении сепоя) означает «треножник, тренога», также технический термин; так называется специальная связка из бревен, предохраняющая берег от размывания водами реки. Возможно, что указанная местность получила название по таким сепоя, укреплявшим здесь берег Аму-Дарьи

63

Вабканат (Вабкант) — селение в 26 км к северо-востоку от Бухары

64

Глава мухаддисов — ученых, занимавшихся передачей хадисов — устных преданий, составляющих сунну.

65

Абу Абдаллах Мухаммад ибн Исмаил ал-Бухари (810–870) — один из наиболее известных авторов сборников хадисов, автор канонического труда «ал-Джами ас-сахих», составленного на основе 600 тыс. хадисов.

66

«Проклятый Тингиз» — Чингиз-хан. Эпитет «проклятый» Ибн Баттута часто применяет к Чингиз-хану, хотя ни к одному другому монгольскому правителю не решается применить его, говоря о них с большим уважением, даже если они немусульмане.

67

Ибн Баттута имеет в виду Ильханидов, потомком Чингиз-хана, правивших в Ираке.

68

«Их свидетельство не принимается…», т. е. они не являются юридически полноправными лицами, но в данном случае Ибн Баттута говорит, что оно не принимается главным образом в Хорезме. Может быть, это отражение старого политического соперничества между Бухарой и Хорезмом.

69

Хата (Хатай) — северная часть современного Китая (к северу от р. Янцзы)

70

Хотан — город в Китае

71

Кашгар — город в Китае

72

Джалал ад-Дин Манкбурны (о чтении последнего компонента как «Манкбурны» и толковании его значения см. — последний из Хорезмшахов, правил с 1220 по 1231 г. В 617/1221 г. Мавераннахр завоевали монголы Чингиз-хана, и правление его прошло в тщетных попытках преградить монгольской лавине путь на Средний Восток

73

Утрар (Отрар) — небольшой город (Ибн Баттута даже называет его балда — «селение»). В Отраре были задержаны купцыизМонголии (Отрарская катастрофа).

74

Махалла — одно из слов марокканского диалекта, встречающихся у Ибн Баттуты, в значении «военный лагерь» султана или эмира.

75

Балх — город в Северном Афганистане. В древности этот город носил имя Бактра. Монгольское нашествие положило конец его расцвету. Вблизи Балха построен новый город, получивший название Вазирабад

76

Бамийан — город в горах между Кабулом, Хульмом и Балхом. В Х в. Бамийан считался главным городом области, в состав которой входили Кабул и Газна, находившейся под управлением местного правителя, Он был разрушен Чингиз-ханом и до XVIII в. не восстановлен. Бамийан примечателен своими памятниками древности, многочисленными огромными изваяниями.

77

«Персидский Ирак» — северо-западная часть Ирана, иногдавесь Иран.

78

«Он разрушил (город) до основания» — кораническоевыражение (62. ii, 261), ставшее общепринятым и употреблявшееся часто в разговорной речи. У Ибн Баттуты встречается постоянно.

79

Халиф ал-Мустасим биллах ал-Аббаси — последнийдский халиф (1242–1258).

80

Улемы (араб. Улама) — мусульманские богословы.

81

Фатхабад — селение в 1 км к востоку от Каршинских ворот Бухары. Ныне входит в черту города

82

Сайф ад-Дин ал-Бахарзи (Сайф ал-Хакк ва-д-Дин Абу-л-Ма-ани Сайд ибн ал-Мутаххар ибн Сайд ал Бахарзи) — бухарский шейх (1190–1261)

83

«Он былиз величайших святых». Слово аулийа (мн. ч. отвили) перешло в тюркские языки со значением единственного числа — «угодник», «святой»; арабские толковые словари объясняют его как «друг бога», «сосед бога». Отсюда под влиянием суфийской терминологии слово вали приобрело значение «святой», особенно в период позднего средневековья с расцветом житийной, или агиографической, литературы. Признаком «святого» является карами, значение этого слова восходит, очевидно, к Корану. Слово шрама можно объяснить как «чудесный дар, благодать, которыми Аллах отметил своих святых и угодников», т. е. чудом. В житийной литературе XI–XIV вв. на арабском и персидском языках рассказывается о карамат местных вали, причем самый обычный случай часто истолковывается как проявление карама, что очень часто встречается и у Иби Баттуты. Даже Ибн Халдун, современник Ибн Баттуты, признавал карамат

84

Йахйа ал-Бахарэи (Йахйа ибн Бурхан ад-Дин Ахмад) — внук знаменитого шейха Сайф ад-Дина (см. примеч. 70). Он приехал в Бухаруиз Кермана в 712/1312- 13 г. жил в завии, построенной при могиле Сайф ад-дина Ал-Бахарзи в Фатхабадр; умер в 736/1335- 36 г.

85

Ала ад-Дин Тармаширин — султан Мавераннахра. девятнадцатый из Чагатаидов; правил с 726/1326 по 734/1334 г. Тармаширин — иранизированная форма буддийского прототипа его имени Дхармашила («следующий дхарме», т. е. буддийскому закону). Он принял ислам, но слишком решительный разрыв с кочевыми традициями вызвал восстание кочевых монголов восточной части ханства, которые были противниками ислама. Восставшие убили Тармаширина. После его смерти резиденция ханов на несколько лет была перенесена на берег Или

86

Нахшаб — древний город в Средней Азии, находится в 10–12 км к северо-западу от современного города Карши. В средние века назывался Насафом

87

Акика — мусульманский обряд, совершаемый через неделю после рождения ему впервые стригут волосы.

88

Ал-Джагатай — так называет Ибн Баттута султана Мавераннахра Элджигидея, который правил несколько месяцев в 1326 г.

89

Кебек ("Пес") — тотемистическое имя султана Мавераннахра из Чагатаидов, правил в 709/1309 и вторично с 718/1318 по 1326 г. Он обосновался в Мавераннахре первым после Мубарак-шаха (1266) и Барака (1266–1270) и построил себе дворец в двух фарсахах (12–16 км) or Пахшаба. Название г. Карши происходит от монгольскою «дворец»

90

Фи аййи суратин ма шаа раккабак — слова из Корана (LXXXII, 8) Здесь имеется звуковое соответствие с именем Кебек. Для того чтобы получить имя Кебек, проповеднику пришлось слова раккабака произнести раздельно в паузальной форме г конечным сукуном (рак-кабак).

91

Это рассказ типа хикайат, типичный для агиографической литературы и характерный для Ибн Баттуты, который, рассказывая о «хорошем» правителе, подчеркивает его доброжелательное и уважительное отношение к мусульманам, несмотря на то что этот правитель — «язычник». Думается, этот рассказ очень ярко показывает, каким образом складывались легенды о «правителях язычниках и проповедниках», которые в большинстве случаев добиваются успеха.

92

Это — «поучительный рассказ», смыкающийся по стилю, как и предыдущий, с агиографической литературой и отличающийся определенной слащавостью, несмотря на «грубость» сюжета (явление, вообще характерное для житийной литературы).

93

Ибн Баттута далее очень точно объясняет значение всех приводимых слов и не менее точно их «транскрибирует»: здесь он воспроизводит тюркское хош-ми-cen? — «Хорошо ли ты себя чувствуешь?»

94

Каба — верхняя одежда, соответствующая более поднему фарджийии

95

Очевидно, здесь следует читать йакиннуна от глагола канна — «скрывать», «скрываться». Сакаиф — «крыши» (здесь "навесы"), сийаб ал-кутн здесь не «хлопчатобумажная одежда», а «хлопчатобумажная ткань». В связи с этим мы переводим: «Там сделаны навесы из хлопчатобумажных тканей, под которыми они укрываются».

96

Хеброн, город в Палестине, где якобы похоронены пророки Ибрахим, Исхак и Иакуб.

97

ан-Насир — Насир ад-Дни Мухаммад, мамлюкский султан, правил трижды — 1294–1295 гг.; 1299–1309 гг.; 1309–1340 гг.

98

«Он не пропускални утренних, ни вечерних молитв с общиной». — Тармаширин представлен Ибн Баттутой как чрезвычайно набожный мусульманин с этойцелью подчеркивается, что дело происходит во время «сильного, губительною холода».

99

Каба — «халат, подбитый хлопком», т. с. «стеганый халат»

100

Калансува — остроконечная шапка «в форме сахарной головы». Такие головные уборы носили на западе арабской империи (в Испании, в Марокко).

101

Кират — мелкая мера вeca = 1/110 дирхема, употреблявшаяся для измерения веса драгоценных металлов.

102

Бузун (правильное произношение Бузан) — султан Мавераннахра (1334–1338).

103

Йасак (яса) — сборник установлений Чингиз-хана, отражающий монгольское родовое право

104

"Он обращался к нему, называя его братом". Согласно сложному этикету, в общении между феодальными правителями имело большое значение обращение в посланиях. Обращение «брат» означало равного, «сын» — младшего вассала, «отец» — суверена. Вопрос обращения при переписке нередко служил причиной политических осложнений и даже войн.

105

Синд — область, расположенная в низовьях р. Инд.

106

«Гулам царя Индии». Гулам — молодой невольник, часто из тюрков. Институт гуламов существовал с IX в., гуламы «часто … составляли гвардию мусульманских правителей», но из их числа выходили также крупные военачальники, правители, основатели династий (напр., Сабуктегин, отец Махмуда Газнави, основателя династии Газнавидов, был гуламом Бундов).

107

Мултан — город в Пенджабе (Западный Пакистан), на левом берегу реки Ченаб, в XIII в. центр небольшого княжества, завоеванного затем Делийским султаном

108

Ибн Баттута объясняет неизвестное, очевидно, в Магрибе слово сирраджа знакомым ему словом афрадж, означающим «ограждение вокруг лагеря султана».

109

«…вышел (или выехал) к нему навстречу» — согласно феодальному этикету, высшая почесть, оказываемая высшему или равному. Далее в тексте: «он спешился перед ним», т. е. оказал ему почет. Спешиваться полагалось только перед высшим по положению или происхождению. Въезжать во двор замка имели право только правители.

110

«…приказал ему стоять перед ним». Подчиненные (вассалы) или придворные низшего ранга были обязаны в присутствии правителя стоять, обычно скрестив руки на груди, если только правитель не приказывал им сесть. Так можно было обращаться только с низшими по рангу, и в данном случае было актом унижения.

111

Мазаркани — букв. «осквернитель могил».

112

Имеется в виду провинция Мекран, которую иногда называли Кедж-Мекран

113

«…позволял христианам и иудеям строить их храмы». Мусульмане обычно не разрешали иноверцам строить новые церкви и синагоги, можно было лишь производить их ремонт — по особому разрешению

114

Хусайн, сын Гийас ад-Дина ал-Гури — султан Герата (1331–1370) Муизз ад-Дин ал-Карт.

115

Шариф, чья родословная восходит к Хусайну, внуку Пророка

116

Тараз (Тираз) — нынешний город Джамбул Каз. ССР.

117

Каракорум — средневековый город в верховьях р. Урхун (Орхон) в нынешней Монголии. Этот город был построен после смерти Чингиз-хана Угедеем, когда он был избран великим ханом и переехал в Монголию

118

Бешбалиг (Бешбалик) — джиласарские развалины вблизи нынешнего города Гучен в Западном Китае. Махмуд Кашгари объясняет это название так: Бишбалык значит пять городов. Уйгуры называют другой город Янги Балык, т. е. новый город (Махмуд Кашгари. Девону луготит-турк., перевод С. М. Муталлибова, Таш., 1961, т. 1, с. 145).

119

«…написал ему, чтобы его имя поминали в хутбе и чеканили на динарах и дирхемах в стране Хусайна», т. е. потребовал признания вассальной зависимости от него. Хутба — пятничная проповедь, в начале которой провозглашается имя верховного правителя страны (области), затем престолонаследника и наместника. Что касается чекана монет, то лишь самостоятельный правитель имел право чеканить свое имя на монетах.

120

Т. е. в 1347 г.

121

Букв. «река стиралыциков».

122

Наур (нории) — водяные колеса с лопастями-ковшами, употреблявшиеся для орошения; иногда мы оставляем это слово без перевода (нория), так как в этой форме оно вошло в некоторые западноевропейские языки.

123

Кусам ибн ал-Аббгс ибн Абд Мутталиб — известный арабский военачальник, захвативший Самарканд в VIII в. Его гробница до сих пор находится в некрополе Шахи-Зинда в Самарканде.

124

Садр ал-Джихан (садр-и джихан) — букв. «столп (центр) мира». Монголы, завоевав Туркестан, в первое время не вмешивались во внутреннее управление страной. Еще в начале XIV в. местное управление находилось частью в руках владетелей из династии домонгольского происхождения, частью в руках представителей мусульманского духовенства, причем в последнем случае звание садра часто переходило по наследству от отца к сыну. Еще тридцатью годами позже при Ибн Баттуте самаркандский кади, подобно бухарским садрам XII в., носил титул садр-и джихан

125

Сахиб ал-хабар — официальный осведомитель. В более раннюю эпоху глава осведомителей области (города) в Халифате (он же — глава почтового ведомства) назывался сахиб ал-барид.

126

Абу Хафс Умар ан-Насафи — мусульманский ученый-богослов, родом из города Насаф (Нахшаб), автор труда «Сочинение о спорных вопросах между факихами четырех толков». Имеются в виду четыре ортодоксальных толка в исламе, названные по именам их основателей: маликиты, ханбалиты, шафииты и ханафиты, которые отличались друг от друга рядом особенностей.

127

Тафл (марокканский диалект) — своеобразное «глиняное мыло», иногда в виде шариков, сделанных из высушенной глины, смешанной с благовониями

128

Каззан — строительный камень наподобие туфа

129

Аккаша ибн Михсан ал-Азади — один из сподвижников (асхабов) Мухаммада («посланника Аллаха»). Асхабы — жители Мекки, последовавшие за Мухаммадом после его переселения из Мекки в Медину, в более широком значении — все те, кто был его сподвижником, т. е. бывал с ним. Согласно мусульманской традиции, считается, что мухаджиры и ансары (жители Медины, поддерживавшие Пророка, и спутники Мухаммада по хиджре), а также «святые» (авлийа) войдут в рай без отчета на Страшном суде.

130

Мазарат — букв. «места посещения», т. е. «места поклонения» гробницы святых, мазары.

131

Хизкийл (Иезекиил) — библейский пророк, гробница которого, естественно, никак не могла находиться в Балхе. Каким образом сложилась такая легенда, неясно, однако XII–XIV вв. вообще богат такого рода преданиями, создававшимися обычно во время больших политических потрясений и характерными для средневекового мировоззрения.

132

Ибрахим ибн Адхам — знаменитый аскет родом из Балха. Большую часть жизни провел в Сирии, зарабатывая на жизнь физическим трудом, переезжая из одного города в другой, читая проповеди. Погиб между 776 и 783 гг. во время одного из морских походов против Византии. Очевидно, если дом, виденный Ибн Баттутой в Балхе, действительно принадлежал Ибрахиму ибн Адхаму, то последний некоторое время проживал и в Балхе. Однако, возможно, здесь имеет место явление, отмеченное выше; усиленное создание агиографической литературы в эпоху Ибн Баттуты требовало подробной разработки биографии «праведников». Может быть, здесь такая же фальсификация, как и в случае с могилой пророка Иезекииля (см. примеч. 119): было известно, что Ибрахим бин Адхам родом из Балха

133

Интересно, что далее маршрут Ибн Баттуты в основном совпадает с маршрутом Марко Поло, который также посетил Герат, Балх и другие города, Тем не менее у Марко Поло нет упоминаний ни о Герате, ни о Нишапуре. Балх он описывает следующим образом; "Балх большой, знатный город, а прежде он был и больше, и еще лучше. Татары и другие народы грабили его и разрушали; в старину, скажу вам, тут было много красивых дворцов, много прекрасных мраморных домов; все они разорены, разрушены. В этом городе Александр (Македонский) женился на дочери Дария. Рассказывали мне в этом городе, что здешний народ молится Мухаммеду. До самого этого города земли царя восточных татар и тут же пределы Персии на восток и северо-восток". Балх — древняя Бактра, после 250 г. до н. э. — столица Греко-Бактрийского царства. В 1221 г. город разрушен монголами. Ныне переименован в Вазирабад. Находится на севере современного Афганистана.

134

Найсабур (Нишапур) — главный город Хорасана, родина Омара Хайяма и Фарид ад-Дина Аттара, крупный культурный и религиозный центр в эпоху средневековья.

135

В средние века этот город называли иногда Марви Шахиджан. В 1220 г. был полностью разрушен монголами. Руины Мерва находятся вблизи г. Мары Туркменской ССР

136

Следует заметить, что Ибн Баттута пропустил царствование Шамс ад-Дина Мухаммада, старшего брата Хафиза и Хусайна. Согласно Хондемиру, царствование Шамс ад-Дина длилось около десяти месяцев

137

Рафидиты — шиитская секта. Ал-Ашари в своем сочинении «Макалат ал-исламиййин» объясняет это наименование тем, что будто бы рафидиты (от глагола рафада — «отказывать, отвергать») отказывают в праве на власть халифам Абу Бакру и Умару. По Ашари, рафидиты лишь иное название имамитов

138

Шуттар (мн. ч. от шатир) — «молодцы», «ловкачи». В эпоху позднего средневековья были широко распространены рассказы о шуттар — ловких мошенниках, обманывающих простаков Слово шатир наряду с отрицательным получило и положительное значение — «молодец».

139

Мараши пишет, что битва произошла 13 сафара 743 года (18 июля 1342 г.) в двух фарсахах от Завэ и длилась три дня и три ночи

140

Далее идет рассказ о Низам ад-Дине, гератском праведнике, никак, казалось бы, не связанный с основной тканью повествования, Однако для Ибн Баттуты наиболее важны именно такие рассказы, составляющие для него «событийную» часть его «Путешествия». в которых значительное место занимают «праведники», «святые», рассказы о чудесах, совершенных ими.

141

Хатиб ал-Мадина — главный проповедник, читающий хутбу в соборной мечети. См. также примеч. 107.

142

«В сопровождении… рабов», т. е. (мамлюков). Возможно, термин мамлюк. восходит к кораническому употреблению слова (XVI, 75): «То, чем владеют ваши десницы». Отсюда мамлюк — раб (собственность господина, т. е. общее определение раба без более подробных указаний, напр., абд — чернокожий раб, хадим — домашний слуга, гулам — белый раб, купленный специально для несения военной службы). Слово мамлюк никогда не употреблялись в религиозном значении, как употреблялось слово абд.

143

Суйстан — город на притоке р. Инд, современный Суй (Сой).

144

Джарийа — «девушка» и «молодая невольница». Поскольку в данном контексте трудно отдать предпочтение какому-либо из этих значений, оба они возможны. Мы переводим более общим значением «девушка».

145

Этот рассказ представляет собой типичный образец «житийного» жанра. Сюжет рассказа характерен не только для «житий» (сийар) мусульманских святых и праведников — он типичен и для христианской агиографической литературы, а также восточного и европейского фольклора (сюжет «раскаявшегося грешника»). Этот сюжет восходит ко времени новых христиан, распространен в византийской литературе и в легендах и преданиях разных народов (в русском фольклоре и русской литературе разработан в острой форме: см. (89а, 215. гл. VI, «Спор о великом грешнике», где указаны варианты легенды о грешниках в фольклоре народов Восточной и Западной Европы). Правда, у Ибн Баттуты этот сюжет потерял характер сказочности, легендарности и приобрел весьма «реальный» и прозаический вид, которым отличается вообще все повествование Ибн Баттуты (поэтому странно, что его все еще иногда называют «фантазером»). Ибн Баттута вовсе не хочет рассказать сказку, он повествуег о подробностях биографии «святого» как о вполне реальной.

146

Ислах халbхи маа раббихи — букв. «уладить дела (помириться) со своим господом». Мы оставляем такой перевод ввиду его наивного «делового» оттенка, который характерен для Ибн Баттуты, рассматривающего «примирение с господом» как своего рода торговую сделку.

147

Абу Хамид ал-Газали (1059–1111) — крупнейший мусульманский богослов, мистик и философ-идеалист, родился в Тусе. учился в Нишапуре, был приближенным известного визира сельджуковНизум ал-Мулка, преподавал философию в медресе «Низамиййа» в Багдаде. Он совершил путешествие в Сирию, Египет, Палестину, наАравийский полуостров. Наиболее известный его труд — «Йхйаулумад-дин» («Воскрешение наук о вере»)

148

Накиб — «сотник», глава какой-либо группы (сословнойилиремесленной); см также примеч. 138.

149

ар-Риду

150

Абу Инан принял титул халифа, называя себя «повелителем правоверных» и «царское имя» — ал-Мутаваккил ала-л-Лахи («Полагающийся на Аллаха»). Этот отрывок, содержащий стандартные восхваления Абу Инана, явно выделяется из общего стиля повествования, почти дословно повторяя некоторые фрагменты предисловия к «Путешествию», и, без сомнения, вставлен Ибн Джузаййем, который счел невозможным упомянуть о Фесе, не восхвалив Абу Инана.

151

В эпоху Ибн Баттуты уже окончательно сложилась сложная иерархия суфизма. Из суфийской иерархической лестницы, соответствующей духовному восхождению тарика с его ступенями ахвал и макамат, можно выделить основные иерархические степени: накиб — «сотник» (слово, имеющее и бытовое и религиозно-терминологическое значение), всего может быть 300 накибов; бадал-абдал — «замена» (40 абдалей); амин-умана — «верный» (семь аминов); амуд — «столп» (четыре амуда) и один кутб — «полюс», «центр». Эта иерархия, видимо, не всегда строго соблюдалась, и был не один, а несколько кутбов (по территориальному признаку), хотя известно, что суфии имели широкие международные связи. В данном случае Кутб ад-Дин ан-Найсабури был, очевидно, главой хорасанских суфисв (Хорасан вообще играл значительную роль в развитии мистических учений в исламе).

152

Араб. Ариф — букв. «знающий». Один из суфийских терминов, происхождение которого идет от греческого слова «гностик» («гносис» — марифа). Мы переводим «суфий».

153

Абу Йазид (Байазид) Тайфур ибн Иса, родился в Бистамс, один из самых известных суфиев IX в. О его жизни известно очень мало, но он был героем множества легенд. Таким образом, его биография имеет в основном легендарный характер. Известно, что Байазид подвергался преследованиям со стороны ортодоксальных суннитов, был в изгнании, большую часть жизни провел в Бистаме, где вел аскетический образ жизни. Он — основатель суфийского ордена тайфуриййа. Умер в 847 г. В 1313 г по приказу монгольского султана Улджайту над могилой Байазида был возведен мавзолей. До нас дошли «Откровения» Байазида, в которых в форме мистических изречений излагается путь совершенствования суфия «тарика». (О нем см.).

154

«Следы которого стерлись…» Очевидно, это выражение принадлежит Ибн Джузаййу, поскольку представляет собой обычную формулу, применявшуюся еще в доисламской поэзии (следы жилища возлюбленной) и перешедшую в средневековую арабскую поэзию. Говоря о Бухаре, Ибн Баттута постоянно употребляет «разговорное» слово хараб. Выражение «следы которого стерлись», относящееся к другому стилю, привычному для Ибн Джузаййа, очевидно, употреблено им так же, как и элементы рифмованной прозы.

155

Речь идет о Махмуде Газнави (998—1030) — газнийском султане-завоевателе. Его отец Сабуктегин был гуламом Саманидов, затем стал главой тюркских войск, отложился от Саманидов и основал самостоятельное государство. Махмуд, сын Сабуктегина, захватил Афганистан, Пенджаб, часть Средней Азии и Ирана. Под предлогом «священной войны» Махмуд подвергал опустошительным нападениям Северную Индию и соседние государства.

156

В тексте «йулиу» — июль. Название месяца июля по юлианскому календарю, распространенному в Магрибе с римских времен.

157

Текст воспроизведен по изданию: Древние и средневековые источники по этнографии и истории Африки южнее Сахары. Т. 4. Арабские источники XIII–XIV вв. Восточная литература. 2002

158

Т. е. «эфиоп».

159

Т. е. по дороге, проходившей через Хиджаз, Синайскую пустыню и т. д.

160

Т. е. к мекканской мечети.

161

Т. е. из города Иена. В тексте Д: «я отправился».

162

В тексте Д добавлено: «Его название — хамза с фатхой, даль с сукуном без точки и фа' с даммой» (t. I, p. 108).

163

В тексте Д добавлено: «'айн с точкой» (t. I, p. 109).

164

В тексте Д добавлено: «фа' без точки с фатхой, даль с сукуном, ра' с фатхой, ба' с одной точкой и йа'» (t. I, p. 110).

165

Оба издания дают в данном случае глагол харака (ха с точкой), который мы и переводим как «потопить». Если же видеть здесь ошибку и предположить необходимость глагола харака (ха без точки), то перевод будет «сжег их», что, может быть, по смыслу подходит больше.

166

В издании Д слово «семьсот» отсутствует (t. I, p. 111).

167

3 июля 1326 г., если за половину месяца считать 15 число.

168

В издании Д: «Рассказ» (t. 1, р. 361).

169

Бейрутское издание дает огласовку этого имени с даммой, что отражено в нашем переводе. Перевод Д дает огласовку 'Атифа (t. I, p. 361).

170

В переводе Д (t. I, p. 362) дана огласовка «Вашл». Мы даем огласовку бейрутского издания.

171

В перевод Д включено объяснение: «После слова джалба добавлено в скобках: ”большая барка или гондола, сделанная из досок, соединенных веревками из нитей кокосовой пальмы”».

172

Мы даем огласовку этого имени согласно бейрутскому изданию. В издании Д всюду последовательно дана огласовка «Неми» (t. 2, р. 158).

173

В издании и переводе Д: «Рассказ» (t. 2, р. 159).

174

Букв. «Мыс водоворотов».

175

Букв. «рыжей масти».

176

Бейрутское издание дает огласовку «Савакин».

177

В тексте слово сахаридж, мн. ч. от сихридж, которое имеет значение и «цистерна», и «водоем».

178

В издании и переводе Д: «'Атифа» (t. 2, р. 162).

179

В издании Д добавлено: «Название его пишется следующим образом: ха' без точки с фатхой, лам с кесрой без удвоения» (t. 2, р. 163).

180

Далее пропуск в тексте перевода. Возможный вариант перевода с именем собственным: «аскет, Кабула ал-Хинди».

181

Бейрутское издание дает в огласовке фатху над шином и вав с сукуном, что должно передавать звук «б».

182

В издании Д добавлено: «Точное написание этого слова — мим с фатхой, каф с сукуном, даль с сукуном, даль с фатхой и без точки, шин с точками и вав с сукуном» (t. 2, р. 180).

183

В издании Д: «Бурхан ад-дин» (t. 2, р. 184).

184

В переводе Д: «евнух».

185

В издании Д добавлено: «Точное написание этого названия: мим с фатхой, нун с сукуном, ба' с одной точкой и с фатхой, син без точек с фатхой и иа'» (t. 2, р. 191), т. е. Манбаса.

186

Букв. «между бедер».

187

В издании Д добавлено: «Точное написание этого названия: каф с даммой, лам с сукуном и вав с фатхой» (t. 2, р. 192), т. е. Кулва.

188

В издании Д дано еще одно возможное написание этого слова: «Нуфи», восходящее к одной из рукописей (t. 2, р. 193).

189

Так в тексте перевода. Возможный вариант чтения: дайс 'камыш'.

190

Букв. «Отец подарков».

191

В издании Д: «Табл ибн Кубайш».

192

В издании Д добавлено; «Точное написание этого названия за точкой и фатхой, фа' и в конце ра', неизменяемое и с конечной кесрой» (t. 2, р. 196).

193

Пропуск в тексте издания. Перевод дан по изданию Д.

194

В тексте Д добавлено: «каф и лам с кесрой» (t. 4, р. 185).

195

В тексте Д добавлено: «Точное произношение этого названия: каф и лам с фатхой, нун с сукуном и ба' с одной точкой и даммой», т. е. Каланбу (t. 4, р. 185).

196

Маринидский султан Абу 'Инан Фарис (1348–1359).

197

Мухаррам 753 — 18 февраля — 18 марта 1352 г.

198

В тексте Д добавлено: «Точное произношение этого названия: та' с двумя точками и фатхой, гайн с точкой, алиф, зайн также с фатхой» (t. 4, р. 377).

199

В издании Д добавлено: «та' с двумя точками и фатхой, син без точек, ра' и ха' с сукуном» (t. 4, р. 381).

200

Ибн Баттута очень точно описывает впечатления, которые вид пустыни, особенно в утренние часы, вызывает у смотрящего на ее просторы, как я могу свидетельствовать, опираясь на собственный опыт.

201

Д: «Рассказ» (t. 4, p. 383).

202

В тексте Д добавлено: «фа' с фатхой, р. с сукуном, ба' с одной точкой и фатхой» (t. 4, р. 385).

203

В переводе Д: «его стража» («ses gardes»).

204

В тексте Д добавлено: мим с фатхой, нун с сукуном, шин с точками и фатхой, алиф, джим с даммой и вав» (t. 4, p. 386).

205

В переводе Д: «около семи недель» (t. 4, р. 381).

206

В переводе Д: «арбузы и дыни» (t. 4, р. 387).

207

Перевод Д: «… мужчин-чужестранцев или неродственников… женщин, чужих в семье» (t. 4, р. 388–389).

208

Д: «Рассказ» (t. 4, р. 389).

209

В переводе Д добавлено: «круглое и ноздреватое» (t. 4, р. 392).

210

В издании Д добавлено: «… пишется так: гайн с точкой и фатхой, ра' с су-куном и та' с двумя точками и кесрой» (t. 4, р. 392).

211

Букв. «стеклянные бусы», т. е. бисер.

212

В издании Д добавлено: «… точное написание ее названия таково: зайн с фатхой, гайн с точкой и ра' с кесрой» (t. 4, р. 394).

213

В издании Д добавлено: «… вав с фатхой, нун с сукуном, джим с фатхой, ра', алиф, та' с двумя точками и та' — показатель женского рода» (t. 4, р. 394).

214

В издании Д добавлено: «… сад без точки с фатхой, первый гайн с точкой, нун, второй гайн с даммой и вав» (t. 4, р. 395).

215

В издании Д добавлено: «… та' с двумя точками и даммой, вав, ра' с кесрой» (t. 4, р. 395).

216

В издании Д добавлено: «каф с фатхой, ра' с сукуном, син без точек с фатхой, ха' с точкой и даммой и вав» (t. 4, р. 395).

217

В издании Д добавлено: «ба' с одной точкой и с фатхой, и pa'» (t. 4, р. 395).

218

В издании Д добавлено: «за' с фатхой и гайн с точкой» (t. 4, р. 395).

219

В издании Д добавлено: «мим с даммой и лам с кесрой» (t. 4, р. 395).

220

В издании Д добавлено: «в его названии — последняя буква алфавита йа' с даммой, вав, и фа' с кесрой» (t. 4, р. 395).

221

В издании Д добавлено: «точное его название: даль с даммой и каф, нун с сукуном между ними, и лам с фатхой» (t. 4, р. 396).

222

В издании Д добавлено: «два сада без точек с фатхой, ра' и нун с сукуном» (t. 4, р. 397).

223

Возможный вариант перевода: «Малли, столицы Судана».

224

В издании Д добавлено: «даль с даммой, вав и гайн с точкой» (t. 4, р. 398).

225

издании Д добавлено: «… с кафом. алифом и фа'» (t. 4, р. 399).

226

В издании Д добавлено: «… ба' с одной точкой и фатхой, последняя буква йа' с сукуном, даль без точек с фатхой и pa'» (t. 4, р. 399).

227

В издании Д добавлено: «… мим с фатхой, нун с сукуном и син без точек с фатхой» (t. 4, р. 399).

228

Десятый маринидский султан Абу-л-Хасан 'Али (1331–1352).

229

В издании Д добавлено: «фа' с фатхой» (t. 4, р. 404).

230

В тексте Ибн Баттуты употреблено персидское слово, происходящее от ед. ч. силахдар, что по-персидски значит «оруженосец» (букв, «имеющий оружие»), чем и объясняется перевод Д. (porteurs d'armes ou ecuyers — t. 4, p. 404). Мы отказываемся от такого перевода, так как он привносит ассоциации, связанные с европейской историей, хотя буквально он и ближе к оригиналу.

231

В издании Д — «фитиан».

232

В издании Д добавлено: «первая буква ба', которое произносится как ”п” с фатхой, а вторая с кесрой, между ними — нун с сукуном» («penpi», t. 4, p. 405).

233

Маринидский султан Абу-л-Хасан 'Али I (1331–1351).

234

Праздник 'ид ал-адха.

235

Праздник 'ид ал-фитр.

236

с мимбара

237

В переводе Д добавлена фраза, которой нет в издании: «или двести раз по две драхмы с половиной» (t. 4, р. 412).

238

В издании Д добавлено: «джим с даммой» (t. 4, р. 413).

239

В издании Д: «Рассказ» (t. 4, р. 414).

240

Букв. «шею».

241

В издании Д: «Рассказ» (t. 4, р. 416).

242

В издании Д: «Рассказ» (t. 4, р. 417).

243

В переводе Д: «… с руками, привязанными к шее» (t. 4, р. 418).

244

В издании Д: «Рассказ» (t. 4, р. 420).

245

Коран, сура 6, стих 161 (160). Стих гласит: «Кто придет с добрым делом, для того — десять подобных ему…» Эти же последние слова Корана вставлены в название раздела.

246

добродетелей относится

247

добродетелей относится

248

14-й день месяца джумада первая 753/28 июня 1352 г.

249

22-й день месяца мухаррама 754/27 февраля 1353 г.

250

В издании Д добавлено: «… мим с фатхой и гайн с точкой» (t. 4, р. 427).

251

В издании Д: «Рассказ» (t. 4, р. 427).

252

В издании Д: «Рассказ» (t. 4, р. 429).

253

В издании Д добавлено: «Кури (читается) каф с даммой и ра' с кесрой» (t. 4, р. 429).

254

В издании Д: «Рассказ» (t. 4, р. 430).

255

Т. е. в Кури Манса.

256

Коран, сура 36.

257

В издании Д добавлено: «В начале — мим с кесрой, второй мим с фатхой» (t. 4, р. 430).

258

В издании Д добавлено: “Точная передача этого названия — та' с точками наверху и с даммой, нун с сукуном, ба' с одной точкои и с даммой, каф с су-куном, второе та' с точками наверху и с даммой, и вав” (I. 4, р. 430). Т. е. название читалось как “Тунбукту”.

259

В издании Д: “Рассказ” (I. 4, р. 431).

260

В издании Д добавлено: “даль без точек с фатхой, каф с сукуном, нун с даммой и вав” (I. 4, р. 434).

261

Т.е. юноша или подросток. Числом вершков мерили не столько рост, сколько возраст. Раб в шесть вершков должен был быть молодым мужчиной, в семь — уже сложившимся (и, соответственно, не столь дорогим) мужчиной.

262

В издании Д добавлено: «вав с даммой и джим, читаемый как ”r”, с ташдидом» (t. 4, р. 436).

263

В издании Д добавлено: «его точное произношение — ба' с одной точкой и фатхой, ра' с сукуном, даль без точки с фатхой, алиф, мим с фатхой и та' — показатель женского рода» (t. 4, р. 437).

264

Букв, «переплетенные шесты» (t. 4, р. 437).

265

Полнота берберских женщин есть цель, которой они специально добиваются с помощью особых, главным образом молочных диет, и этот обычай, или эта мода, продолжают существовать в Сахаре еще и сейчас.

266

Букв. «преобладания».

267

В издании и переводе Д: «Рассказ» (t. 4, р. 439).

268

В издании Д добавлено: «хамза с кесрой, за', алиф и pa'» (t. 4, р. 442).

269

Букв, «домов» (и в этом случае, и далее, до конца раздела).

270

В тексте: 'атама, что значит «первая треть ночи». В переводе Д: «после завершения ночной молитвы» (t. 4, р. 443).

271

Маринидский султан Абу 'Инан Фарис (1351–1359). Первый султан, принявший титул повелителя правоверных, в маринидской династии.

272

11-й день месяца ша'бана 754 г. (в тексте опущено упоминание «семьсот») соответствует 12 сентября 1353 г.

273

расстоянии в

274

В переводе Д добавлено: «они негодяи» (t. 4, р. 446).

275

Праздник после окончания поста в течение месяца рамадана, первого шавваля 754/30 октября 1353 г.

276

В издании Д добавлено: «ба' с одной точкой и даммой» (t. 4, р. 447).

277

12 декабря 1353 г.

278

Второй день месяца зу-л-хиджжа 754/29 декабря 1353 г.

279

В переводе Д: «… на другой день» (t. 4, р. 448).

280

9 декабря 1355 г. В переводе Д ошибочно указано 13 декабря 1355 г.

281

Коран, сура 27, стих 60 (59).

282

Месяц сафар 754 г. соответствует периоду с 4 февраля по 3 марта 1356 г.

283

Текст воспроизведен по изданию: История Африки в древних и средневековых источниках. М. 1990

284

Шафииты — один из четырех правоверных толков суннитского ислама, названный по имени Мухаммеда б. Идриса аш-Шафии (ум. в 820 г.).

285

Рафидиты — собственно, “еретики”; название одной из шиитских сект.

286

Талиб — букв, “ищущий”, обозначение учащегося мусульманского учебного заведения или ученика какого-либо авторитетного юриста и богослова.

287

“Говорит он по-макдашийски” — по-видимому, это первое указание на язык сомали в арабской литературе, свидетельствующее к тому же о преобладании в районе Могадишо в середине XIV в. автохтонного этнического элемента.

288

Страна ас-Савахил — населенное предками современных суахили побережье современных Кении и Танзании: собственно, слово “ас-савахил” — мн. ч, от “сахил”, т. е. “берег, побережье”. Кулва соответствует г. Килва-Кисиванн в совр. Танзании.

289

“У Манбасы нет суши” — имеется в виду, что противолежащая городупорту часть материкового побережья независима от города.

290

Банан — не дерево, а многолетняя трава рода Musa.

291

Джинава — в европейской передаче это название звучит “Гвинея”. Аллимийюн — точная идентификация этого народа затруднена, однако можно предположить, что речь идет о какой-то группе сонгаев или хауса.

292

Юфи — предлагалась идентификация этого пункта с государством народа нупе на нижнем течении Нигера.

293

Тегаза, Тегазза, — соляная копь в районе колодца Тегазза на крайнем северо-западе совр. Мали. Дра — плато и историческая область на юге Марокко.

294

Айвалатен — Валата, город в области Восточный Ход (Мавритания).

295

Ан-назм — имеются в виду стеклянные бусы, пользовавшиеся большим спросом в Западной Африке; в частности, большое их количество обнаружено при раскопках на городище Тегдауст (средневековый Аудагост).

296

Тарасгант — Corrigiola telephiifolia, растение, распространенное в Марокко.

297

Ал-кускуса — кускус, густая каша, чаще всего просяная, которую едят с мясными и другими соусами, одно из самых распространенных блюд западноафриканской кухни.

298

Ванджарата — то же, что ванкара более ранних авторов; ко времени Ибн Баттуты уже можно, видимо, соотносить это название с мандеязычным народом диула. “Ибадиты из числа хариджитов” — ибадиты составляют самую многочисленную и самую умеренную из хариджитских сект; хариджитство — первоначально политическое течение в раннем исламе, отвергавшее правомерность Омейядского халифата, впоследствии — религиозное течение. “Туре” — в языке хауса “ба-туре” и ныне означает белое население, т. е. арабо-берберов.

299

Наиболее вероятные идентификации: Карсаху — район на правом берегу Нигера в 20 км к юго-западу от Ке-Масина; Кабара — в данном случав район Диафарабе; Дьяга — здесь селение Диа в районе Диафарабе (территория совр. Мали).

300

“Искать знания” — специальный термин для обозначения занятий различными богословскими дисциплинами в исламе.

301

Река Сансара — имеется в виду р. Санкарани, правый приток Нигера.

302

Абу-л-Хасан — маринидский султан Марокко (1331–1348).

303

Закат, т. е. “милостыня”, — один из столпов мусульманской веры: средства, предназначенные в теории для распределения между неимущими членами общины.

304

Дуга, переводчик, — речь идет о царском гриоте, т. е человеке, принадлежавшем к специальной касте, выполнявшей функции певцов, герольдов, скоморохов и т. п. Из дальнейшего описания того, чем приходилось заниматься этому персонажу, очень хорошо видна как раз многофункциональность сана царского гриота.

305

Речь идет о балафоне — музыкальном инструменте, состоящем из деревянных клавиш и резонаторов из калебас.

306

Праздник жертвы — в честь построения Авраамом храма Каабы в Мекке, отмечается в 10-й день зу-л-хиджжа, последнего месяца мусульманского лунного года. Праздник окончания поста, праздник разговенья, второй из великих мусульманских праздников; отмечается в первый и несколько после дующих дней шавваля, десятого месяца года.

307

Тайласан — платок, носимый поверх тюрбана и прикрывающий шею.

308

Хатиб — проповедник в мечети. Поскольку проповедь читается по-арабски, в странах Западного Судана распространен обычай перевода проповеди на какой-нибудь из местных языков, отмечаемый Ибн Баттутой.

309

Дьяли — точнее, “дьели”, мандингское обозначение касты гриотов (см. выше, примеч. 21).

310

Мансадьон — букв, “царский раб” на языке мандинго; наместник Валаты происходил скорее всего из царских вольноотпущенников, которых правители из династии Кейта обычно назначали на важнейшие административные посты.

311

Речь идет о весьма распространенном во всей субсахарской Африкепорядке замещения высших постов в том или ином государственном образовании двумя правителями — мужчиной и женщиной. При этом обычно последняя должна была быть сестрой царя, действительной или классификационной. Другой вариант этого же обычая — формально равноправное с царем положение матери правителя; известны и случаи сочетания обоих вариантов.

312

Манса Муса I предпринял хадж в 1324 г. Он привлек большое внимание своим размахом, особенно в Египте.

313

Мема — район озер (Фагибин, Дебо и др.) к юго-западу от Томбукту.

314

Тунбукту, Томбукту, — первое упоминание этого города, возникшего на рубеже XI–XII ее.

315

Речь идет о мелких раковинах-каури, впервые упоминаемых в качестве платежного средства у ал-Бекри в XI в. Впоследствии служили едва ли не главным видом монеты при розничной торговле в основных коммерческих центрах Западной Африки.

316

Исключительно высокое общественное положение женщины в туарегском обществе в эпоху Ибн Баттуты сказывалось не только в вопросах охраны караванов.

317

Мудд — мера объема, равнявшаяся в Фесе примерно 4,32 л пшеницы (3,328 кг); позднее, к началу XVI в., мудд в Марокко составлял только — 3,62 л/2,786 кг пшеницы. Следовательно, в Такедде мудд в середине XIV в… мог быть равен 1,44 л, или 1,11 кг пшеницы.

318

Первое упоминание Борну (здесь — в форме “Варну”) в арабской географической литературе. Идрис — имеется в виду май (правитель) Борну Идрис б. Ибрахим Никале из династии Сефава, пришедший к власти около 1325 г. и царствовавший около 25 лет. Сообщения о затворничестве царя притом царя Канема, но не Борну! — восходят в арабской литературе еще к Ибн Сайду и в пространной форме изложены у ал-Омари. Кубар — по всей вероятности, имеется в виду хаусанское княжество Гобир на территории совр. Нигерии. Точная и однозначная идентификация Загай затруднительна; однако, вероятнее всего, речь идет о другом хаусанском городе-государстве — Заззау (совр. Зариа).