sci_history Михаил Нестеров Посланники Великого Альмы (Книга 1) ru Юрий Сиренко jodic2000 rusec lib_at_rus.ec LibRusEc kit, FB Editor v2.0 2013-06-11 Tue Jun 11 15:58:56 2013 1.1

v.1.1 — структурирование документа, оформление сносок, чистка jodic2000


Нестеров Михаил

Посланники Великого Альмы (Книга 1)

"И придут с дальних земель люди. Будут одеты они в железо и принесут они зло. Будет их мало. Но увидев богатство ваше, приведут с собой других. Приведут скоро. Но все равно их будет мало. И посчитает гордый и отважный вождь, что правда и сила на его стороне, и проиграет. Вместе с женщинами и детьми проиграет и правда. Не послушает упрямый и доблестный вождь моих предостережений, погубит свой народ, ибо не захочет становиться на колени. Посчитает он, что умереть в бою лучше, чем быть покоренным. Будет злиться на меня вождь за предупреждение мое, но не я, силы высшие заставят меня сделать это. И, зная судьбу, не пойдет гордый вождь и ей, и себе наперекор. Будет он безумен в храбрости своей, несмотря на знание о поражении. И не будет это безумство отчаянным, но — правым. Не все падут с оружием в руках — останутся беззащитными женщины, старики и дети. И будут они безжалостно уничтожены пришельцами. Громом и молнией станут они поражать людей ваших, холодным огнем рассекут тела воинов. И не будет спасения слабым в лесах, настигнет их стрела племени вражьего. И будет у вас время уйти — но вы не уйдете. И будут вам предостережения мои — но вы их не примете. И буду оплакивать я убитых…"

Из завещания пророчицы Дилы.

Часть I

Глава I

1

Бразилия, район средней части бассейна р. Топажос, 11 ноября 2003 года

Ричард Харлан вздрогнул, услышав за парусиновой стеной палатки чей-то вздох. Нервы были напряжены до предела, и он невольно взялся за ручку индийского ножа.

Вздох повторился, к нему добавился ещё один, и скоро рядом шептались уже несколько человек. Харлан до ломоты в висках стал прислушиваться, чтобы разобрать слова, но поднявшийся ветер зашумел кронами деревьев и спрятал голоса в общем гуле.

Ричард внезапно успокоился, вспомнив, что его палатка стоит над купами бамбуков. Конечно, он и раньше слышал эти вздохи, которые издают листья пальмы, едва к ним прикоснется самый легкий ветерок — начинают вздыхать и перешептываться между собой.

Харлан ждал одного события. Хотя его уверяли, что оно не произойдет, но уж очень большой была вероятность. И ещё это многоликое "а вдруг?". Именно оно окончательно заострило его нервы: простой шорох листьев испугал его. Ему показалось, что они ошиблись, что за ним все-таки пришли.

Он немного выждал и вышел из палатки.

Ночной воздух приятно освежил лицо, и Харлан понемногу начал успокаиваться. Неслышно ступая, он обошел палаточный городок, проверяя, все ли уснули.

2

Лэнгли,[1] ЦРУ, 12 ноября 2003 года, 10.30

Сутулый пожилой мужчина, одетый в серый костюм, старался идти в ногу с дежурным офицером, бойко шагавшим по длинному коридору. Они миновали широкий пролет — и снова коридор.

Сильвио Мелу даже в мыслях не мог себе представить, что когда-нибудь окажется в главном офисе разведки США. Аббревиатура из трех букв всегда ассоциировалась у него с красным цветом, а само здание виделось серой глыбой с редкими зарешеченными окнами. Все это развеялось, когда симпатичный дежурный встретил его у стеклянных дверей вестибюля и с улыбкой на лице осведомился:

— Мистер Мелу?

Сильвио пробормотал, что да, это он, только слегка волнуется и просит простить его неважный вид.

— Все в порядке, мистер Мелу, следуйте, пожалуйста, за мной. Вас ждут.

И вот он шаркает пыльными, основательно стоптанными ботинками по наборному паркету пола.

— Одну секунду, — офицер остановился у одной из многочисленных дверей кабинетов и конференц-залов здания, постучал и, не дожидаясь ответа, шагнул внутрь.

Крепкий лет пятидесяти мужчина с агрессивным подбородком вопросительно поднял голову:

— Вы привели его?

— Да, сэр, — излишне бодро ответил дежурный.

Вначале, когда Сильвио Мелу вел предварительные переговоры, связавшись с центральным управлением по телефону, его хотели спихнуть ФБР, но он как-то заученно-грамотно сообщил, что это неправильно с технической точки зрения: у него не ВНУТРЕННЕЕ дело. И его направили к следователю Челси Филду.

— Очень хорошо, давайте его сюда.

Дежурный красиво развернулся и открыл дверь.

— Пожалуйста, мистер Мелу.

Тот на секунду прикрыл глаза и шагнул в кабинет.

Хозяин кабинета сделал два жеста: одним отпустил сопровождающего, другим усадил напротив себя гостя.

— Здравствуйте, мистер Мелу. Меня зовут Челси Филд, — представился он, пряча бумаги в ящик стола. — Вижу, вы немного нервничаете. Я распоряжусь, чтобы принесли кофе.

Он снял трубку телефона и позвонил.

— Большое спасибо. — Мелу суетливо полез во внутренний карман пиджака и извлек из него блокнот. Протягивая Филду сложенный вчетверо листок бумаги, он пояснил: — Вот, собственно, что меня привело к вам.

Капитан нацепил очки и, развернув бумагу, прочел: "Дорогой Сильвио, меня похитили. Приблизительный район — у водопада. Прошу тебя, не обращайся за помощью к властям Бразилии. Срочно лети в Вашингтон, в ЦРУ. Ричард Харлан".

— Харлан, Харлан… — Филд потер виски. — Знакомая фамилия. Он американец?

— Да, конечно. Профессор археологии Ричард Харлан.

— Что ж, возможно, я о нем слышал.

— Непременно слышали, — горячо отозвался Мелу. — Знаменитый американский ученый, известный всему миру палеоантрополог.

Филд громко позвал, обращаясь к закрытой двери смежной комнаты кабинета:

— Саймон, зайди.

Потом он набросал несколько слов на бумаге и вручил записку вошедшему помощнику. Тот, прочитав, кивнул и удалился.

— Давайте продолжим, мистер Мелу, и начнем со знакомства с вами.

Мелу решился устроиться в кресле удобнее, расправляя сутулую спину. Рукой он пригладил свою растрепавшуюся седую шевелюру. Филд неотрывно смотрел на него, и гость смутился. Он несколько раз сухо кашлянул в кулак и начал:

— Ну, мое имя вы уже знаете. Родился я в 1936 году в Бразилии, в городе Белен, где до сих пор проживаю и работаю. Руковожу Историческим музеем имени Эмилио Гоэльди. В свое время окончил французский университет в Клермон-Феррана, получил образование антрополога, затем три года проработал младшим сотрудником в парижском Национальном музее естественной истории. Потом были археологические экспедиции, работа по филогенезу млекопитающихся и т. д. В 1967 году стал научным консультантом в музее Гоэльди, а вскоре его директором.

— А Ричард Харлан — вы с ним учились? — Челси Филд продолжал внимательно разглядывать чуть желтоватое лицо собеседника с серыми выразительными глазами, его седые усы под крючковатым носом.

— Нет, мы закончили разные университеты, Ричард учился в Нью-Йорке. А познакомились мы в Бирме, если не ошибаюсь, в 1972 году. Там велись совместные археологические работы. В них принимали участие ученые Америки, Бразилии, Австралии.

— Если я правильно понял, то подобные работы ведутся и сейчас.

— Вы совершенно правы, только работаем мы в настоящее время в Бразилии. Но чтобы как-то сразу окунуть вас в положение дел, прочтите ещё вот это.

Сильвио Мелу полез в другой карман и вытащил пухлую газету. Глядя на хозяина кабинета, начавшего шелестеть страницами, он решился, наконец, взять со стола чашку кофе.

— Это на первой полосе, — подсказал он Филду.

Недоумение на лице следователя сменилось улыбкой.

— Для меня все едино — первая или последняя. Я не знаю бразильского языка.

Мелу сокрушенно взял газету назад.

— Простите великодушно, как-то не сообразил. Это наиболее читаемая газета в Бразилии "Жорнал до Бразил". Статья называется "Сокровища золотого касика". Интервью брала журналистка Елена Карера. Я сейчас переведу вам статью.

В это время вошел Саймон и вручил шефу лист бумаги. Тот часто закивал и предложил помощнику остаться.

— Мне можно начинать? — спросил Мелу, оглядывая слушателей.

— Да-да, профессор, начинайте.

Снова сухое покашливание. Газета слегка подрагивала в руках бразильца, голос заметно вибрировал, и Мелу начал злиться на себя. Чтобы голос звучал ровнее, он взял на пару тонов выше обычного:

— "Елена Карера: — Доктор Харлан, во-первых, я хочу поблагодарить вас лично от своего имени и от имени многочисленных читателей нашей газеты за интервью, которое обещает быть весьма интересным. Ведь археология — это всегда тайны, всегда открытия и всегда неожиданности.

Ричард Харлан: — Спасибо за лестные отзывы о нашей действительно интересной профессии.

Е. К.: — Доктор Харлан, давайте поближе познакомимся с нашими читателями. Расскажите вкратце ваш путь от студента университета до ученого с мировым именем.

Р. Х. (смеется): — Вкратце, говорите вы? Ну что ж, попробую. Хотя, смею вас заверить, это не так интересно, как вам представляется. Этот путь называется формированием систематизированных особенностей будущего творца новых знаний. Лично я ещё в пору студенчества стал разрабатывать свои теоретические идеи почти безо всякой поддержки, интегрируя несколько направлений возле одного — палеоантропологии. Это уж потом я ездил на раскопки в Бирму, Китай, Индию. Сначала же были многочисленные годы учебы. Мне несказанно повезло с учителем, им был профессор Вильям Кинг Грегори, который преподавал в Колумбийском университете в Нью-Йорке и работал в Музее естественной истории. Учиться у него было наслаждением, это были незабываемые годы.

Е. К.: — Вы говорили о раскопках в Бирме и Китае. Но я знаю, что вы уже давно перенесли свою деятельность в Южную Америку.

Р. Х.: — Вы совершенно правы. Четыре года назад при поддержке Национального географического общества США я возглавил экспедицию в эти места. С некоторыми её членами я работаю до сих пор. А примкнувший к нашей работе Сильвио Мелу — директор музея Эмилио Гоэльди, является моим давним другом.

Е. К.: — Я знакома с ним.

Р. Х.: — Сильвио на неделю оставил раскопки, чтобы вернуться к неотложной работе в Белене. И тут такое потрясающее открытие! Он будет очень огорчен, что это случилось в его отсутствие.

Е. К.: — А вы не могли бы…

Р. Х. (улыбается): — Рассказать вкратце о моем открытии? Пожалуй, я рискну. Но начну издалека, чтобы более-менее посвятить читателей в предысторию.

Е. К.: — Это уже загадочно, доктор Харлан.

Р. Х.: — И я не обману ваших надежд.

Е. К.: — И надежд наших читателей"…

Мелу оторвался от газеты.

— Я единожды встречался с этой журналисткой у себя в музее. Она писала статью о культуре моражоара и консультировалась со мной. Крайне болтливая особа с пронзительным голосом.

— У неё была аккредитация от газеты на интервью с Харланом? — спросил Филд.

— Право, не знаю. Могло и не быть. Ведь газетчики проникают всюду, у них какой-то особый нюх на подобные вещи.

— Хорошо, мистер Мелу, продолжайте.

— "Ричард Харлан: — Мы начали раскопки близ города Сантарен, который, как вы знаете, расположен у слияния рек Топажоса и Амазонки. Само название Топажос имеет несколько вариантов происхождения. "Воды темной реки" — от индейского племени тюпана, или тюпаюирапарана. Но с этим можно поспорить, так как река очень прозрачна, имеет множество перевалов и водопадов. Я склоняюсь в сторону другой версии: у слияния Топажоса и Амазонки, предположительно, жило племя индейцев, которые назывались топажо. В хронике немецкого ученого Батендорфа из Боннского музея, который в 1923 году открыл, что в долине реки Топажос существовала цивилизация, равная инкам и ацтекам, я нашел запись об этих индейцах. Это рушило теорию о том, что в Бразилии в незапамятные времена была единственной только культура моражоара. Доказательства тому находятся в университете Иллинойса и в музее Гоэльди — коллекции произведений искусств индейцев топажо. И мы с профессором Сильвио Мелу тоже смогли откопать амфоры, предметы домашней утвари и т. д. Все это было выполнено в реалистичной манере, отличающейся от изделий моражоара. Подобные находки не редкость, их можно увидеть и в частных коллекциях, и на стендах музеев Бразилии и США. И это, конечно, не самое интересное, что мы здесь нашли. Некоторые находки подтолкнули нас подняться вверх по Топажосу, и в джунглях мы обнаружили останки древнего города.

Е. К.: — Да, я вижу разрушенные каменные здания. Как вы думаете, доктор Харлан, что могло произойти здесь?

Р. Х.: — Вероятнее всего предполагать, что здесь произошло землетрясение. Я датирую это событие между 1550 и 1600 годами. Мы не обнаружили здесь останков жителей этого весьма цивилизованного народа. По-видимому, они заблаговременно сумели покинуть город.

Е. К.: — Вы не представляете, куда могли переселиться эти люди?

Р. Х.: — Работа ещё только началась, и мне трудно пока судить об этом. Но проследить путь загадочного племени — работа весьма благодарная и интересная.

Е. К.: — А пока никаких следов?

Р. Х.: — О людях — нет. Но мне удалось обнаружить нечто такое, что вскоре станет сенсацией во всем мире. Я уже пережил это, когда нашел амфору в подземелье одного из разрушенных зданий. Амфора была прочно запечатана, и когда мне с большими предосторожностями удалось открыть её, я обнаружил там листы бумаги, исписанные мелким почерком.

Е. К.: — Не может быть, доктор! Выходит, что эти люди были грамотными, умели писать?

Р. Х.: — Именно! И писать, и читать, и многое другое.

Е. К.: — Вам удалось прочесть этот манускрипт?

Р. Х.: — Довольно легко. И ломал я себе голову не над тем, как прочесть слова, а после — когда пытался уложить их смысл в свою черепную коробку. Я думаю, что это взволнует весь научный мир.

Е. К.: — Вы не поделитесь с читателями своими соображениями?

Р. Х. (задумчиво): — Не знаю, как и быть… Из этого манускрипта можно понять, куда ушли люди из этих мест, но… Но более отчетливо в нем сказано, где они спрятали свои сокровища.

Е. К.: — Сокровища?! Как интересно! И вы знаете, где они? Может быть, здесь, непосредственно у нас под ногами?

Р. Х.: — Нет, они довольно далеко отсюда, но я знаю то место. Уже знаю. Это племя было очень развито, они добывали золото в огромных количествах, и почти все оно сохранилось до наших дней. Я буду продолжать работу и надеюсь, что это не последняя наша с вами встреча. Буду рад снова видеть вас.

Е. К.: — Спасибо, доктор Харлан, за очень интересный рассказ. Уверена, что такой материал достоин первой полосы нашей газеты".

Сильвио Мелу окончил чтение и выжидающе смотрел на Филда. Тот минуту-другую молчал, катая по столу ручку.

— Я не знаю характера вашего друга Харлана, — наконец сказал он, — но у меня сложилось определенное впечатление, что он намеренно заговорил о золоте. Напрашивается термин «проболтался». Вначале интервью было гладким, но в конце статьи — резкий скачок в сторону: я знаю, где спрятаны сокровища. Скажите, мистер Мелу, профессор Харлан — болтливый человек? Нет, я спрошу по-другому: как ученый он наивный человек, весь в себе? Понимаете, о чем я?

— Понимаю. Да, порой он бывает рассеянным — возраст к тому же, бывает, что и уходит в себя. Но я его просто не узнал, когда в Белене прочел эту статью. Вы правильно заметили — вначале статьи это был мой друг, а заключительная часть интервью будто бы сказана другим человеком.

— Хорошо. Вопросов много, поэтому неважно — в какой последовательности я буду их задавать. Ответы потом сами встанут на свои места. Саймон, обратился Филд к помощнику, — пусть быстро переведут статью и принесут мне, я хочу прочесть её глазами. Одно дело слушать, другое — читать.

Пока Саймон отсутствовал, хозяин кабинета раскрыл окно и молча курил. Мелу, робко попросивший минеральной воды, доканчивал второй стакан. Когда помощник вернулся, Филд задал первый вопрос:

— По какой причине вы оставили работу на раскопках? Мне помнится, Харлан упоминал о срочных работах в вашем музее. Что это за дела?

— Видите ли, — смутился Мелу, — это неправда. Ричард очень тактичный человек и не захотел говорить в интервью о моих личных делах. Моя жена, Луиза, очень больной человек, человек уже в возрасте. Она страдает легочным заболеванием. Четвертого ноября поздно вечером со мной по радио связался мой сын Филиппе и просил меня срочно приехать. У Луизы был сильный приступ астмы.

— Надеюсь, все обошлось?

Мелу глазами поблагодарил собеседника и добавил:

— Да, спасибо. И вот спустя неделю после того как я приехал домой, увидел газету с этой статьей.

— Какого числа вышла газета?

— 10 ноября.

— И вы сразу вернулись?

— Немедленно! Во-первых, я абсолютно ничего не знал ни о каких сокровищах и об упомянутой Ричардом амфоре. Во-вторых, это было рискованным заявлением с его стороны. Ведь ни для кого не секрет, что во многих отелях или кафе по вечерам идет торговля наркотиками, драгоценными камнями, золотом, а в контрабанде участвует полиция. У них везде свои люди, сплошь доносчики, а Сан-Паулу, к примеру, большая деревня: чихни в одном конце города, в другом, за 50 километров, скажут "будь здоров". И я, если честно, не удивился, когда обнаружил в палатке Ричарда его записку о похищении.

Филда в этом монологе заинтересовало только откровение Мелу, а не деревенская структура Бразилии.

— Ну, положение дел в вашей стране нам хорошо известно. Но все равно спасибо за откровенность. Когда вы прибыли на место раскопок? Кстати, расскажите, что там у вас, лагерь?

Мелу оживился.

— Небольшой палаточный городок. Шесть или семь палаток и походная кухня.

— Сколько человек в экспедиции?

— Ричард Харлан, три археолога — все они из Америки, пять человек рабочих. Они же готовят пищу.

— Есть поблизости населенные пункты?

— Очень далеко. Там, где мы работаем, по сути, джунгли. Кроме коренного населения, которое ушло оттуда лет четыреста назад, там практически никого не было.

— Так когда вы прибыли в лагерь?

— 11 ноября в два часа ночи я самолетом добрался до Итаитубы. Нанял лодку — и в семь часов утра был на месте.

— Как отреагировали на случившееся другие археологи?

Мелу, отвечая на вопросы, глядел на широкий узел бордового галстука Филда и лишь теперь посмотрел тому в глаза.

— Никак. Я им ничего не сообщил. Вернее, я сказал, что Ричард срочно вылетел в Штаты. Они обменялись ничего незначащими фразами, но лица у них были отнюдь не довольные.

— Мне не совсем понятен один момент, — подал голос Саймон Освальд, который представлял точную копию ирландского певца Криса де Бурга. — Вы прибываете в лагерь, ещё ничего не зная, все спят. Вы читаете записку Харлана, в которой не проставлена дата. Когда все встали, кто первый задал вопрос "а где профессор?", вы или они?

Помощник Филда внимательно наблюдал за сухощавым, морщинистым лицом Мелу. Тот, не колеблясь, ответил:

— Этот вопрос разрешила Сьюзи Форман, археолог. Она первой проснулась в то утро. Сьюзи улыбнулась мне и поздоровалась. Я тут же сделал два вывода: они ничего не знают о похищении — не читали эту записку; Ричарда похитили именно этой ночью.

— Как вы повели себя дальше?

— Я поздоровался и сказал, что только что вернулся. Сьюзи дала мне знать, что поняла это. Следующие мои слова были примерно такого содержания: "Ричард Харлан сейчас на пути в Нью-Йорк". Я ждал реакции Сьюзи, и она последовала незамедлительно: "В Нью-Йорк? Так спешно? Что-то случилось?" Я сказал, что ничего серьезного. Просто ему срочно надо было уехать, я взял ему билет на самолет. "Странно. Он нам ничего не говорил об отъезде", сказала Сьюзи. "Видимо, у Ричарда была на то причина", — ответил я.

— Продолжайте, пожалуйста.

— В первую очередь я решил выяснить об упомянутом в интервью манускрипте. У меня было немного времени, и я тщательно обыскал палатку Ричарда, но никакой рукописи не нашел. Сьюзи повела меня к раскопкам возле одного здания, которое, хоть и полностью разрушено, носит явные признаки некоего колонного дворца. Это или культовый храм или храм воинов. Рабочие за время моего отсутствия успели снять верхний слой земли, под которым был обнаружен довольно длинный подземный ход. "Вот здесь, — сказала Сьюзи, — мы нашли амфору с манускриптом". — "Я читал об этом в газете, — ответил я. Ему действительно удалось прочесть, что там было написано?" Она ещё более подозрительно посмотрела на меня. "Разве профессор Харлан не поделился с вами об этом?" Я что-то говорил ей о спешности, о дефиците времени. Не знаю, по-моему, она не поверила мне.

— Но она хотя бы как-то подтвердила, что текст того документа стал ясным для Харлана? — спросил Освальд.

— Только с его слов. Манускрипт она видела мельком, Ричард сказал ей то же самое, что и журналистке. Этот документ, мол, произведет сенсацию.

— И все?

— Да.

— А упоминание о сокровищах?

— Сьюзи впервые услышала об этом от профессора во время интервью.

— Вот это очень важно, мистер Мелу. — Филд подался вперед, облокотившись о стол. — Журналисты, мягко говоря, имеют привычку утрировать, склонны к преувеличению. Иногда пишут то, чего на самом деле не было. Лично мне показалось, что разговоры вокруг золота — это не от профессора Харлана. Может, это вольность журналистки?

— Я тоже так думал, мистер Филд. Но Сьюзи находилась рядом во время интервью. Я дал ей газету, она прочла статью и сказала: "Слово в слово".

Челси Филд вновь откинулся на спинку кресла, ненадолго задумавшись. В работу включился Освальд.

— Рабочие вашей экспедиции — они местные, из Бразилии?

— Все американцы.

— Значит, из местных — никого?

— Кроме меня.

— Вы не узнавали у Сьюзи Форман — так, кажется, её фамилия? — как попала в ваш лагерь журналистка? Не отлучался ли сам Харлан из лагеря на какое-то время?

— Спрашивал, конечно, но получить ответы на все вопросы у меня не хватило времени. Спустя пять часов я уже был в Итаитубе.

Освальд куда-то позвонил, шепнул несколько слов Филду и вышел. Следователь снова подошел к окну и закурил.

Через 15 минут появился Освальд, неся в одной руке бумажный пакет, в другой — огромную по размерам книгу.

— Угощайтесь, — он разложил перед профессором сэндвичи с ветчиной и маринованым луком и сок.

Сильвио Мелу проголодался. К тому же в еде и в компании он был без комплексов. Сказывалась кочевая жизнь археологов.

— Спасибо.

Саймон и Челси Филд тоже взяли по бутерброду, и помощник, сдвинув немного в сторону бумажные стаканчики с соком, раскрыл атлас Бразилии. Это оказалось уникальное издание. Пожалуй, только в разведывательном управлении можно было найти такие карты.

— Давайте вместе поищем, — громко чавкая, произнес он. — Итаитуба, Итаитуба…

— Вы не здесь ищете, предоставьте это мне. — Мелу откусил сэндвич и по-хозяйски развернул атлас к себе. — Это не тут… Вот она, Итаитуба. Сейчас найдем местоположение нашего лагеря. По-моему, оно на следующей странице. Вот здесь. Какой роскошный атлас! Я удивляюсь, что в нем не отмечен наш палаточный городок.

Саймон усмехнулся:

— Всему свое время, мистер Мелу. Действительно, рядом — никаких населенных пунктов. Джунгли, сказали вы?

— Да. Абсолютно затерянный край. И таких белых пятен ещё много в бассейне Амазонки. Необъятный плацдарм для археологов, путешественников. Великолепная перспектива.

— Харлан в записке упоминает о водопаде, где он?

— Наверное, на следующей странице.

— Так далеко? — удивился Освальд.

— Да нет, несколько миль. — Мелу освоился в необычной для себя компании, был уже раскован и спокоен. — Вот он. Но он не единственный. Выше от этого места Топажос представляет из себя строптивую реку с множеством порогов и водопадов. Но этот самый крупный. Он прекрасен, а прилегающая к нему местность просто первозданна. Дика, я бы сказал.

— Значит, вы плохо знаете его окрестности?

— Совершенно не знаю.

Освальд промокнул губы бумажной салфеткой и вытер руки.

— Судя по всему, что-то в манускрипте натолкнуло Харлана искать сокровища у водопада.

— Ты делаешь поспешные выводы, Саймон, — сказал Филд. — В записке Харлан попросту упоминает о водопаде. Итак, мы имеем водопад, но это не означает, что Харлан повел похитителей непосредственно к месту захоронения сокровищ. Последнее пока очень туманно. Он мог намеренно выбрать противоположный маршрут, чтобы таким образом увести бандитов от истинного места клада.

— Логично, шеф.

— Логично. Но место, за которым теперь следует закрепить Харлана, это, несомненно, водопад. Сколько ни думаю, никак не могу понять, почему наш ученый так подставился? Это было сделано намеренно. Это был вызов: я знаю все о сокровищах, берите меня. Кстати, мистер Мелу, он хоть приблизительно представляет положение вещей в вашей стране?.. Я говорю о ваших откровениях.

— Он, безусловно, в курсе. Поэтому я и был так обеспокоен. Даже напуган его заявлением прессе.

— Да-а. Непонятно. Но причина все же есть, и мы должны до неё докопаться. Я зря задал вам предыдущий вопрос. Если бы Харлан не знал криминального положения дел в вашей страны, он бы не упомянул в записке о нашем ведомстве. Он написал бы по-другому: меня, дескать, похитили, я там-то и там-то, сообщи в полицию. У вас нет никаких соображений?

Сильвио Мелу покачал головой.

Принесли газету и перевод статьи. Филд надел очки и погрузился в чтение. Мелу с интересом листал атлас. Через пять минут Челси передал текст перевода Освальду и отвлек внимание Мелу от карт.

— У меня возникло ещё несколько вопросов, — сказал он. — Вот один, на мой взгляд, странный момент. Вы как специалист, возможно, рассеете мои сомнения. Итак, Харлан убеждает журналистку, что смог довольно легко прочесть манускрипт почти 500-летней давности неведомого ему народа. Меня это смущает. До этого вы расшифровывали подобные письмена?

Когда вопросы были связаны непосредственно с профессией Мелу, он оживлялся. Вот и сейчас его глаза загорелись.

— Конечно, — откликнулся он. — Но вы снова совершенно правы, довольно легко нельзя прочесть ни один древний документ, если он не написан на каком-нибудь, скажем, европейском языке.

— Но, как я понимаю, европейские языки в данном случае отпадают, резюмировал Филд. Мелу на этот раз не согласился с ним.

— Это не совсем так, — мягко заметил он. — Землетрясение произошло в середине или в конце XVI века. А в те годы многие испанские экспедиции уже достигли тех мест.

— Значит, можно предположить, что рукопись испанская?

— Вполне. Но вот никак не вспомню, какой же отважный мореход смог в то время добраться до тех мест. Среди громких имен — никого.

— А этот, как его, — Филд, вспоминая, пощелкивал пальцами. — Ну, он ещё сражался с амазонками.

— Франциско де Орельяно? — помог ему Мелу. — Нет, он не заходил в притоки и рукава Амазонки. Исследовал только среднее и нижнее течение. Разве только кто-то из неизвестных. Но отсюда следует вывод: об этом парне никто ничего не знает. Стало быть, он в Испанию не вернулся.

— Если рукопись испанская, это значит, что сокровища были уже испанскими, отвоеванными, правильно? Ваш неизвестный мореход покорил обитавший там народ, но по неизвестным причинам — болезни, например, остался там навсегда. Нашел свой конец, если проще. Не исключаете такого поворота событий?

— Не исключаю.

Филд удовлетворенно потер руки.

— Вот видите, профессор, кое-чего мы уже добились. Туманные сокровища уже начали посверкивать, а манускрипт получается легко читаемым. И это серьезно. Еще несколько вопросов, чтобы увериться до конца. Вы не определили по размерам руин города или по каким-то другим признакам численность населения того народа?

— Да, мы прикидывали это, и у нас получилось что-то около 15 тысяч.

— А сколько у них могло быть золота, вы, конечно, не знаете.

— Я не берусь довольно точно определить это. Но я ещё и геолог и, опираясь на некоторые геологические факторы и признаки, не забивая вам голову специфическими терминами, все-таки допускаю, что золота в тех местах хватает.

— Следовательно?

— Это племя было очень богато. Вы хотите знать хотя бы приблизительное количество?

— Не мешало бы, мистер Мелу.

— Тогда послушайте немного истории и сделайте соответствующие выводы, — профессор оседлал любимого конька. — Вы слышали, конечно, выражение "ночь тристе"?

Филд удивленно поднял брови.

— "Ночь тристе"?.. Не могу вспомнить.

Мелу улыбнулся и покачал головой. Теперь он уже не обращался к галстуку Филда, а смотрел тому в глаза.

— Значит, — сделал он вывод, — эта дисциплина хромала у вас в школе. А о сокровищах Монтесумы слышали?

— Вот это — что-то знакомое. Слышал несколько раз.

— Тогда вы легко вспомните, как только я начну. А начну я с Эрнандо Кортеса, покорившего Мексику. — Мелу сцепил пальцы и начал рассказ: Суеверие погубило ацтекский народ, богом которого был Кецалькоатль. О нем было сложено множество легенд. Изображали его, в частности, в виде бородатого великана — сами ацтеки были безусыми. Они видели воплощение своего бога в бородатых пришельцах. Кортес, узнавший о легенде, уверил индейцев в неземном происхождении и якобы бессмертии испанцев. К тому же ацтеки с ужасом взирали на лошадей, которых до этого не видели ни разу. Один конь мог обратить в бегство целый полк ацтекских воинов. Кортес, призвав в союзники бога ацтеков и ржание лошадей, легко поставил империю Монтесумы на колени.

Мелу немного передохнул и продолжил:

— Далее следует сказать о чинампас — знаменитых плавучих садах ацтекской столицы. Это были легкие плоты, на которые наносили слой плодородной почвы. На них сажали фруктовые деревья и выращивали овощи. И вот представьте себе озера и каналы столицы, как бы замаскированные плавучими садами. Теперь — забытый вами термин "ночь тристе". Одной из темных ночей около тысячи испанских солдат и четыре тысячи индейцев-носильщиков, нагруженных сокровищами Монтесумы, нашли свой конец в озерах ацтекской столицы. Плоты не выдержали веса золота и погребли под собой и его, и испанцев, и союзников-индейцев. Вот и прикиньте, сколько золота могут унести пять тысяч сильных мужчин.

— Впечатляет, — отозвался Филд.

А Мелу продолжил:

— Племя, которое интересует нас, по численности раз в десять меньше населения ацтекской столицы. Это вам мой приблизительный ответ.

— Да, это серьезно, — ещё раз повторил хозяин кабинета. — Предположим, что некий испанский отряд завоевал тот город, где вы ведете раскопки, но не сумел вернуться на родину и спрятал сокровища, оставив как бы предсмертную записку — где, что и как.

Теперь настала очередь Мелу удивиться стройному выводу Филда.

— Идея недурна. Но мы пока не обнаружили останков ни индейцев, ни европейцев. Город пуст, мертв. А так вы хорошо подвели черту, — Мелу похвалил-таки Филда. Тот, довольный, принял комплимент.

— Спасибо, профессор, работа такая. Теперь — хоть в школе преподавай. А сейчас последний, наверное, вопрос — и закончим. Харлан рассказывает, что экспедицию что-то подтолкнуло на то, чтобы приостановить часть работ возле Сантарена и отправиться выше по Топажосу. Он упоминает о каких-то находках.

— Находок таких не было, тут Ричард допустил неточность. Просто мы собирали легенды и притчи. Из некоторых явно улавливался смысл, что один из притоков Топажоса, недалеко от водопада, ведет в страну духов, или великих людей. Я трактую это не как великие, а как большие, в смысле высокие, отличающиеся от других индейцев ростом. Также были упоминания и об амазонках. Нам стало интересно, и нам повезло. Повезло в том смысле, что первая, выбранная наугад притока привела нас к городу.

— Значит, вещественных доказательств у вас не было?

— Не было.

— Ну что ж, мистер Мелу, давайте на этом закончим. Предстоит долгий анализ и долгая работа.

Лицо профессора вытянулось.

— Долгая, вы сказали? А как же Ричард?

Филд поспешил успокоить его.

— Долгая работа значит оперативная. Смотрите, мы не так много времени провели в беседе, а сумели выжать из нескольких слов записки Харлана если не все, то почти все. Вам не о чем беспокоиться. Сейчас Саймон проводит вас в гостиницу, вы будете под наблюдением, отдыхайте спокойно. Вот номер телефона, по которому вы сможете связаться со мной. И мы, в свою очередь, при необходимости будем беспокоить вас. Еду вам будут приносить в номер, так что никуда не отлучайтесь. До свидания.

Сильвио Мелу пожал руку Филду и вышел в сопровождении Освальда.

3

Бразилия, район средней части бассейна р. Топажос, 12 ноября 2003 года

42-летняя Сьюзи Форман не была единственной женщиной в археологической экспедиции Ричарда Харлана. Часть археологов и рабочих осталась близ Сантарена, продолжая начатую работу. В их числе находилась её подруга археолог Эмели Маттис. Сегодня Сьюзи связалась с лагерем по радиостанции и поговорила с Эмели. Ее беспокоили некоторые события, плотная череда которых заставляла морщить лоб ассистентки Харлана.

Первым шел, конечно, внезапный отъезд профессора, который по спешности напоминал бегство. Да и само его поведение начиная с момента находки манускрипта было неузнаваемым. Харлана словно подменили: он был то бледен и угрюм, то вдруг на его лице проступала розовая наэлектризованность; иногда — не в меру весел. И еще: профессор стал скрытен. За многие совместные годы работы Сьюзи не могла вспомнить ни одного случая, когда бы шеф что-то скрывал от нее. Во всяком случае, по работе. А тут даже не показал содержимого амфоры, которую она лично, с помощью рабочего Бена Троупа, извлекла из подземелья.

Широкое горлышко амфоры было закупорено пробкой и залито прозрачной, отвердевшей со временем смолой. Сьюзен так обрадовалась находке, что не стала дожидаться, пока Харлан откроет её, а рьяно продолжила раскопки, согнувшись в три погибели в полуразрушенном коридоре. А он, освободив сосуд от тайны, уединился и вечером на её законный вопрос ответил весьма странно. Вы, мол, Сьюзи, извините меня покорно, но пока вам ничего сказать не могу. Он даже удручающе вздохнул, и вид у него был бледно-виноватый. Но Сьюзи обиделась всерьез. Она взяла ужин в палатку и из еды почти ничего не тронула.

Потом, спустя два дня, её обида раздулась и стала просто огромной: то, чего в свое время нельзя было узнать ей, он хвастливо поведал этой пигалице из "Жорнал до Бразил". В её же, Сьюзи, присутствии. Это было похоже на пощечину. Она, сгорая от стыда и ненависти, бросилась под защиту брезента палатки и долго плакала. А он даже не поинтересовался, где она. И вот вчера, под утро, возвратился из Белена Сильвио Мелу, сказав невероятную вещь: Ричард Харлан вылетел в Нью-Йорк. Ага, ночью, тайком. Давай-давай. Сьюзи строила из себя дурочку, подыгрывая Мелу. Потом и этот в таком же духе испарился.

Было очевидно, что старики что-то замышляют, и сегодня Сьюзи решилась осмотреть палатку Харлана. Она не нашла там его фонарика, рюкзака; не было на месте и матраца, отсутствовала также «Моторола» — портативная рация, какой они иногда пользовались. Она ещё тщательней обыскала палатку и не нашла знаменитого булата профессора — подарка коллег из Индии. Так. Она села, скрестив ноги, и попробовала представить профессора с набором отсутствующих вещей. Получилось что-то комичное, если брать в расчет то, что в таком вот снаряжении он отправился в аэропорт. Нет, подумала Сьюзи, он никуда не улетел. Поэтому она и связалась с Эмели Маттис.

Если он не в Сантарене, то где? Вдвоем с Мелу ведет индивидуальные раскопки? Она нашла бригадира рабочих Томаса Флетчера и спросила у него, сколько у них свободных палаток, — он после долгих поисков сообщил, что одной палатки не хватает. И добавил: "Странно, однако".

Весь следующий день она провела у развалин, носящих следы здания пирамидальной формы. Предварительно его определили как усыпальницу вождей. Развал земли произошел точно под основанием усыпальницы, и она как бы вывернулась наизнанку, уйдя вершиной в разверзшуюся пропасть. Камни, имевшие кубическую форму, были скреплены между собой глубоко вросшими корнями деревьев. Рабочие до вечера трудились только лишь над одной каменной глыбой, но не напрасно. Уходящее за горизонт солнце блеснуло лучами на золотой поверхности погребальной урны в руках Сьюзи.

Глава II

1

Лэнгли, ЦРУ, 12 ноября 2003 года, 19.20

Директор ЦРУ Артур Шислер, дожив до шестидесяти, имел, пожалуй, всего один недостаток: он очень медленно говорил. Но думал он быстро. Его массивная, подстриженная «бобриком» голова, казалось, была напичкана сверхбыстрыми процессорами, безукоризненно выполняющими свою работу. За четыре года правления разведкой он, работая по восемнадцать часов в сутки семь дней в неделю, не сделал практически ни одной ошибки. Правильнее было бы сказать, что не ошибались руководители многочисленных отделов его ведомства, чьи подчиненные, в свою очередь, не допускали промахов. И так далее. Он не прощал небрежности в работе и устраивал подчиненным по этому поводу настоящий террор. Воля Артура Шислера, его ум, четко организованная работа, ответственность за каждый шаг и жесточайший личный контроль сделали центральный орган разведки действительно органом, где малейшее отклонение от норм пагубно влияло на все в целом. Правда, перечисленные факторы присутствовали в работе ЦРУ всегда, делая его мощнейшей из разведок мира. Но все же благодаря Шислеру работа пошла не то чтобы по-новому, а стремительнее, может быть, вдохновеннее. Это — как замена старого кондиционера на новый: старый хоть и исправно гонял воздух, но новый был мощнее.

Директор внимательно выслушал Челси Филда и за те полчаса, в которые уложился подчиненный, рассказывая о деле Ричарда Харлана, подолгу не сводил глаз с огромных напольных часов своего кабинета.

— Я бы назвал это дело тривиальным, — как всегда, медленно начал Шислер, — если бы не сама записка Харлана. Не её содержание — к нему мы ещё вернемся, — а просто текст. Лично я делаю три вывода по поводу её генезиса. И начну с наименее вероятного её происхождения. Первое: Харлан написал её в тот промежуток времени, когда шел процесс его захвата. По логике — это невозможно. Похитили его ночью, тихо и без шума, очень организованно. Его взяли спящего. Просто абсурдно предположить, что ему дали время на сборы, оставив наедине. Отбрасываем это, чтобы не возвращаться никогда. Второе: записка была написана после похищения. Кто и когда доставил её в лагерь, в палатку профессора? Неожиданный союзник среди похитителей — вряд ли. Скорее всего, если брать за основу второе, Харлана заставили написать её под диктовку, чтобы сбить со следа и увести поиски в другом направлении. Но для этого похитителям нужны были неопровержимые доказательства существования клада и его точное местоположение. Профессор — человек старый, «расколоть» его труда не составит, применив к нему несколько способов давления вплоть до физического. Теперь имеет смысл вернуться собственно к содержанию записки. Тут явно прослеживается оттяжка времени: предостережение Мелу не обращаться к властям Бразилии, а связаться с нами. Я делаю вывод: клад ещё не найден, но его существование доказано. Доказано в очень короткий промежуток времени. Значит, сокровища вовсе не у водопада, до которого восемь миль, а совсем близко от лагеря. Тогда появляется противоречие: Харлан в интервью говорит, что драгоценности довольно далеко от места раскопок.

— Вероятнее всего, — подал голос Филд, пользуясь паузой, когда директор прикуривал сигару, — что Харлан намеренно сказал об этом. Чтобы на место раскопок не хлынули энтузиасты-кладоискатели.

— Да, я тоже так считаю, — сказал шеф, окутываясь облаком дыма. Второй вариант пока оставим как наиболее удобоработаемый. Теперь третье. Подумаем о том, что записка была написана до похищения. Челси, выскажите свои соображения. Это очень интересный, на мой взгляд, пункт.

Филд в отличие от шефа не считал этот пункт очень интересным. Ответ был простым, но он на несколько секунд задумался.

— Харлан знал или догадывался, что его похитят.

— А что могло вызвать подобные мысли? Что могло насторожить профессора, чтобы он принял столь неадекватные меры, — ведь что значит простая записка? Он мог бы, к примеру, предупредить коллег или хотя бы поделиться с ними своими опасениями.

— Вероятно, у него не хватило на это времени. Записка была написана непосредственно перед похищением.

— И опасения похищения родились у Харлана в опасной близости самого действия. Да и местоположение клада он указал намеренно — водопад. И так же намеренно уводил похитителей от истинного места. В нескольких вариантах все сводится к тому, что клад все-таки находится очень близко от места раскопок.

— Только мы не знаем, что заставило Харлана насторожиться. Зато мы почти уверены, что профессор подставился через прессу. Это очевидно. Он словно просил, чтобы его похитили.

— Не совсем убедительная просьба, — как бы случайно обронил директор, но глядел на собеседника пристально.

Лицо Филда начало проясняться.

— Вы имеете в виду «утку», шеф?

— Да. Статья, в которой сквозит откровением, всегда вызывает недоверие. И наоборот, прозрачный намек рождает ажиотаж. Вот этим и интересен пункт номер три. Харлан через газету раздувает шумиху вокруг себя, заранее зная, что вряд ли кто-то — за исключением эмоционального Мелу — всерьез примет его заявление на веру. Профессора никто не собирался похищать, нет оснований. Газетная «утка» — это ещё не повод. Харлан пишет записку — и скрывается. Все головы заняты его освобождением, а он спокойно сидит в надежном месте. Мы ведь толком не знаем ни Харлана, ни Мелу. Вполне возможно, что это согласованный тандем. Если не сказать более категорично. Но бросать вызов ЦРУ… Поднимем брошенную нам перчатку, Филд?

Тот не перенял энтузиазма директора.

— Нам нельзя сбрасывать со счетов второй вариант, шеф.

— Это тоже перчатка, только с другой руки. И в том и в другом случае это вызов.

— Мне непонятно поведение Харлана, его цель, если он действительно морочит нам голову. Он, безусловно, умный и одаренный человек, его мозг прекрасно просчитывает ситуации. Тут что-то другое, непонятная пока нам причина.

Директор сдвинул на край стола перевод статьи из бразильской газеты. Во время доклада Филда он пару раз прочел текст.

— Вы сделали запрос о членах археологической экспедиции?

— Да, и вполне возможно, что ответ уже пришел. Графологи работают сейчас с запиской и с полученным по факсу рукописным отчетом Харлана из его университета. Но предварительный анализ показал, что почерки идентичны.

— Ну что ж, независимо от того, положительный Харлан герой или отрицательный, но личность он известная и весомая. И мне придется докладывать об этом деле в аппарат Президента. Бразильские власти, естественно, пусть остаются в неведении. До поры до времени.

Шислер взглянул на часы: 20.55. Через пять минут он должен выйти на связь с ежевечерним докладом помощнику Президента по национальной безопасности.

— Побудьте ещё некоторое время у себя, — попросил директор ЦРУ Филда. — Примерно полчаса. Я соединюсь с вами.

2

Вашингтон, округ Колумбия, 12 ноября 2003 года, 21.00

Помощник Президента по национальной безопасности отсутствовал в Белом доме в связи с захватом в Ки-Уэсте, штат Флорида, пассажирского лайнера ДС-11. Сейчас он находился в аэропорту этого города и вел переговоры с террористами. Поэтому докладывал Шислер первому помощнику Президента.

Блез Курно, занимающий этот высокий пост, буквально соловел от тягучей речи Шислера. Монотонные слова шефа разведки больничной капельницей просачивались в сознание первого помощника, и он с тоской смотрел на невидимый флакон системы: тот явно опорожнился только наполовину. Курно пришла в голову идея: впредь записывать доклады Шислера на магнитофонную ленту и слушать потом в режиме перемотки. Блез улыбнулся своим мыслям. Но улыбка тут же сбежала с его внезапно побледневшего лица.

Могучий бас Артура Шислера вязью вырисовывал перед глазами сцену объяснения с Президентом. А сцена будет точно, так как он не мог ослышаться: археолог Ричард Харлан похищен в Бразилии. Конечно, Блез Курно знал, что Харлан сейчас ведет раскопки в Южной Америке. Да и как не знать, когда…

— Что вы предприняли по этому поводу? — прервал он директора.

— Отрабатываем несколько версий, пытаемся понять сущность Харлана.

От этих слов лоб первого помощника приобрел температуру включенного в сеть утюга. "Чего?! Сущность?"

— Да вы что там, со своей потешной командой, рехнулись, что ли?!

— Я не пойму вашего недовольства, господин первый помощник, — тяжело выговорил Шислер. — Мы работаем, и пользу от нашей продукции разве вы не ощущаете ежесекундно?

Кто-то невидимый крутил реостат утюга, все больше прибавляя напряжение. Нет, не кто-то, это директор ЦРУ заживо жарил сейчас Блеза Курно! Чтобы не сгореть совсем, он выпустил пар:

— Ощущаю, чувствую, но, Бог мой, Шислер, неужели вы не знали, что Ричард Харлан — родной брат матери жены Президента?.. Не поняли? У Президента есть, к сожалению, теща, а у неё родной брат — Ричард Харлан. О Господи, как не повезло мне сегодня! Босс с визитом в Северной Корее, помощник по национальной безопасности во Флориде. Знаете что, Шислер, я жду вас. Возьмите с собой все имеющиеся у вас материалы этого дела и приезжайте.

Блез Курно повесил трубку секретной линии связи с ЦРУ и слепо посмотрел на свое отражение в зеркале — в безукоризненно сидевшем костюме и темно-зеленом галстуке. То же самое делал и Артур Шислер, но уже в машине, быстро доставившей его из Лэнгли в Вашингтон. Когда водитель свернул на Пенсильвания-авеню, чтобы проехать полуторакилометровый участок от здания конгресса до Белого дома, директор окончил свое созерцание в дверном стекле автомобиля.

Спустя час Блез Курно ещё больше возненавидел Шислера за его утомительную речь. Получалась какая-то глупая игра, в которой первому помощнику предлагалось угадывать слова: пока Шислер выговаривал одно, Курно уже лез ему в рот за другим, отчаянно думая — угадал или нет; тихо радовался, когда угадывал, и тихо кипел от злобы, когда нет.

Наконец — спустя вечность — в Овальном кабинете, где в отсутствие Президента Курно принимал Шислера, раскатом миниатюрного грома прозвучало заключительное слово. Первый помощник мысленно перекрестился. Он ещё раз бегло пробежал глазами справку, предоставленную Нью-Йоркским музеем естественной истории, которая вместе с другими материалами дела Ричарда Харлана лежала перед ним на столе.

"Ричард Харлан родился 15 сентября 1931 года. Закончил университеты Нью-Йорка и Иллинойса по специальности "палеоантропология и археология".

С 1969 года — научный сотрудник Колумбийского университета, Дортмундского университета и ряда исследовательских центров США, Франции, Великобритании и Австралии. С 1972 по 1980 годы — заведующий кафедрой естественной истории. В 1980 году вступил на должность заместителя директора Колумбийского университета. Является его Почетным профессором. Занимался проблемами эоценовых приматов, филогении, естественной истории Америки и др.".

— А сейчас я вам скажу, что за человек Ричард Харлан, — сказал Блез Курно. — Моих показаний вам будет достаточно?

Шислер кивнул: вполне.

— Харлан даже от своих коллег по работе скрывал свое родство с Президентом, только несколько близких друзей знали об этом. Вам нужна полная характеристика или частичная? Может, вы будете задавать мне вопросы? — язвительно предложил Курно.

Директор ЦРУ был непроницаем.

— Пожалуй, нет. Но ситуация в корне меняется. Если пару часов назад я мог самостоятельно принимать решения, то теперь, не посоветовавшись с вами, не сделаю и шагу. Дело перестает быть интересным, становится просто серьезным.

— В вас, Артур, преобладают шпионские страсти, а тут такой оборот. Не знаю даже, как его назвать. Здесь нужен другой подход.

— Поставьте в известность Президента. Существует, пожалуй, единственный и приемлемый план по освобождению Харлана, и только Президент может не утвердить его, а дать согласие или указание. Другие способы менее болезненны для Президента, но более — для профессора.

— Объясните, — тихо попросил Курно, закрывая глаза и чувствуя, что вот-вот потеряет терпение.

Шислер несколько дольше, чем того требовало простое приличие, смотрел в черные глаза первого помощника.

— Президент захочет выслушать меня лично. К чему повторяться, тем более что я вас раздражаю.

Блез Курно покраснел и поднялся с кресла.

— Простите меня, Артур. Но в этом деле дорога каждая секунда, а вы… Складывается впечатление, что вы намеренно затягиваете время. Поймите, мое раздражение подсознательно.

Шислер простил первого помощника. И, будто намереваясь исполнить древний ритуал индейцев — выкурить трубку мира, достал сигару, не обращая внимания на недовольную мину некурящего Курно. "Пусть нюхает и терпит, теперь эта проблема больше его, чем моя".

Курно пультом дистанционного управления отрегулировал работу кондиционера по-новому, после чего сказал:

— Я поставлю Президента в известность только тогда, когда услышу от вас конкретные предложения. Ведь не смогу же я связаться с ним, имея только плохие известия! Он сразу спросит: что вы предприняли? Итак, слушаю.

— Дело в том, господин Курно, — начал Шислер, — что, кроме показаний бразильского археолога, записки Харлана и статьи в газете, мы ничем не располагаем. Мы, конечно, можем узнать больше, у нас мощные агентурные связи, но будет потеряно время. Самое разумное действие в этой ситуации официально предъявить бразильскому правительству ноту о незаконно удерживаемом или похищенном в их стране гражданине США. Но подобный шаг привлечет широкое внимание со стороны прессы, телевидения и станет достоянием тех структур, которые совершили акт похищения. Действия этих структур решительны, и, скорее всего, Харлана они не отдадут. Переведут в другое место, чем усложнят нашу задачу. Я предлагаю, не теряя времени, силами диверсионного отряда освободить профессора.

Блез Курно встал и медленно прошелся по кабинету. Секунду-другую постояв у темного окна, вернулся на место.

— Я знал, что именно это вам и придет на ум. Президент не пойдет на такой шаг.

— То, что я предлагаю, не такая уж редкая процедура. У нас богатый опыт по внедрению диверсионно-разведывательных групп в различные страны.

— Этого требовала национальная безопасность США, — возразил Курно. — А тут совсем другое дело.

— Я вынужден не согласиться с вами, Блез. Профессор Харлан — гражданин нашей страны, её достояние, ученый с мировым именем, фигура стратегическая. Вот так, приблизительно, вы скажите Президенту.

— А он мне ответит: вы преувеличиваете.

Шислер достал ещё сигару, первый помощник схватился за пульт.

— Вот вы, Блез, не так давно обвинили меня в том, что во мне преобладают шпионские страсти. В Президенте будут бороться два чувства. Пусть откинет одно, то, что Харлан — его родственник, и все встанет на свои места. И это вы тоже скажите Президенту.

— Спасибо, Артур, я воспользуюсь вашими советами. Но как быть, если диверсионный отряд провалится? Тогда уже Президенту наверняка придется вспомнить о своем родстве с Харланом. Вы представляете, что будет?

— Представляю, но доля вероятности провала настоящих профессионалов ничтожна. И другого, более радикального пути я не вижу. А время идет.

— Да-да, время идет… А скажите, Артур, вы не думали о том, что похищение Ричарда Харлана носит чисто провокационный характер?

Шислер сдвинул брови, досадуя в душе. Обманывая себя, он ответил:

— Не было времени. Но давайте подумаем вместе. Если это провокация, то перед нами тонкая работа спецслужб Бразилии. Итак, что они делают? Они собирают информацию о Харлане, узнают, кто он и кому приходится родственником. Похищают его и ждут от нас тех самых действий, которые они удивительным образом просчитали в этой игре. Достигнута некая цель: Президент США из-за своего родственника дает добро на проведение на территории Бразилии диверсионного акта.

— Ваши слова совпали с моими мыслями.

Шислер успокаивающе приподнял руку.

— У этой широкой, многоплановой операции отсутствует главное сколько-нибудь полезный для них итог. Уверяю вас, шуму было бы достаточно, но он рассеется в трех основных направлениях: сам Президент, ЦРУ, политика. Я намеренно отделил Президента от политики, потому что проигравшие на выборах республиканцы составляют чуть ли не половину общего политического лагеря. Демократы сцепятся с республиканцами, будет словесная бойня, в которой хоть и будут на все лады склонять имя Президента…

Курно нетерпеливо перебил его:

— Я понимаю, о чем вы хотите сказать. Дальше, пожалуйста.

— Так вот, будет три небольших толчка в разных местах, но сотрясения не будет. Отсюда я делаю вывод: похищение Ричарда Харлана не может носить провокационный характер за недостаточностью качества. И другое: часть информации такого акта бразильских спецслужб мне давно была бы уже известна. Говорю это как руководитель разведки. Я, глазами своих секретных агентов, читаю документы с грифом "совершенно секретно". Это я о Бразилии. Но пойдем дальше, чтобы развеять все ваши сомнения. Допустим, что на территории Бразилии действует диверсионный отряд некой страны, которой не нравятся наш Президент, ЦРУ и политика. Они похищают Харлана. Но чтобы обнародовать сам факт нашего диверсионного акта, им придется открыться в своем действии. Что это им дает? Опять тот же рассеянный удар, который рикошетом бьет в них: они усложняют или вообще теряют дипломатические связи с Бразилией. В этом я логики не вижу. Тем более что цели обоих диверсионных актов диаметрально противоположны.

— Вынужден согласиться с вами, Артур. Но все равно, — помощник многозначительно поднял указательный палец, — положение Президента нельзя назвать даже просто щекотливым.

— Мы рискуем потерять человека.

— А Президент как руководитель страны должен действовать в определенных рамках.

Шислеру хотелось сказать, что все это от лукавого, но он не выказал иронии даже в глазах.

— Не всегда, — пробасил он. — Уничтожение руководящего ядра исламской группировки "Красный джихад" официальным никак не назовешь. Вы не хуже меня знаете, сколько подобных акций было проведено. Того требовала безопасность и политика нашей страны. Но не забывайте и о том, что Харлан заявил прессе: его открытие произведет сенсацию в ученых рядах. Что это за открытие — мы не знаем. Но оно может оказаться очень ценным — для нашего же государства. Самое разумное в этой ситуации дать мне указание спасти Ричарда Харлана, сделавшего на территории Бразилии важное научное открытие, не спрашивая о том, как я буду это делать. Позже я представлю вам отчет. Не понравится составлю другой. У нас есть возможность варьировать, а вы лучше знаете вкусы Президента.

— Вы далеко не идеальный человек, Артур, — кисло скривился первый помощник.

— Идеальных людей нет, есть идеальные намерения, — ответил директор афоризмом.

— Мудрое изречение. Я знал его, но, к сожалению, забыл. — Курно нервно побарабанил пальцами по столу и сухо изрек: — Надеюсь, разговор о том, чтобы в группу вошли лучшие профессионалы своего дела, будет излишним.

— Говоря спортивным языком, это будет слаженная команда, годы работающая единым составом. О сборной не может быть и речи.

— То есть вы уже определились в выборе?

Шислер даже кивал медленно.

— Думаю, да, — сказал он. — Учитывая особенности этого дела, мой выбор пал на универсальную спецгруппу, созданную на базе отряда SEAL, аналог специального подразделения — "Группа № 6", которая создана для борьбы с терроризмом. И не только с терроризмом.[2] Она приписана к ведомству военно-морской разведки. Отличный послужной список.

— Тогда не теряйте времени, Артур.

— Я не потрачу ни одной лишней секунды. Но сначала я должен получить личное распоряжение Президента.

— Считайте, что вы его уже получили. — Блез Курно положил свою узкую ладонь на полировку письменного стола и, немного подержав, резко оторвал, задумчиво созерцая, как тает на гладкой поверхности влажный след.

Шислер несколько секунд в упор смотрел в сросшееся черными бровями переносье первого помощника. Пожалуй даже, первого друга Президента. Он понимал Блеза Курно и уважал уже принятое им решение.

— Вы, Блез, не хотите вводить Президента в курс дела?

— Я беру всю ответственность на себя. Помогите мне, Артур, и Ричард Харлан лично расскажет Президенту обо всем.

— Вы рискуете местом. Хорошим местом, черт возьми! Президент будет в ярости.

— Надеюсь, что так не случится, — Курно улыбнулся. — А скажите, Артур, что бы вы предприняли, если бы так и не узнали, что Харлан — родственник Президенту? Ведь до нашего с вами телефонного разговора у вас сложился какой-то определенный план?

— Хотите откровенно, Блез? Я — разведчик со стажем и большим опытом. Мое взаимопонимание с моим же чутьем давно переросло в дружбу. Мы никогда не подводили друг друга. Вот мы с вами беседуем ровно один час и сорок три минуты, перебрали множество версий этого дела, были взаимны, хотя и не очень искренни, в том, что профессор — стратегическая фигура для США, но думали только о Президенте. Мой друг — чутье, говорит мне, что Харлан не думает о Президенте, своем родственнике. Ему зачем-то понадобилось, чтобы его похитили. Ему непременно нужно то, что мы сейчас делаем — посылаем в Бразилию спецотряд. Он ему нужен. Мне непонятна пока игра Харлана, но я ему подыгрываю. Потому что это единственное, что я могу сделать. Зачем я это делаю — затем, что не чувствую подвоха. Я помогаю Харлану решать пока только ему известную задачу, смысл которой знает только он. Я делаю ставку на серьезное научное открытие, но сумею выжать выгоду из любой возникшей ситуации. И ещё одно я знаю точно: если профессора не похитили, как он того хотел, то он сам имитировал свое похищение. Записка играет одинаковую роль в обоих случаях. Итак, определенный этап в непонятной игре Харлана им достигнут — он вскоре встретится со спецотрядом. И у меня такое впечатление, что он знает все наперед.

— Вы большой фантазер, Артур. Харлан не такой человек, чтобы спекулировать на вещах подобного рода. Он — трезвый ученый, преданный науке и своему любимому делу. Его похищение я связываю либо с ценностями, либо, действительно, с каким-то открытием. И как бы нам не опоздать. Сколько его ещё могут держать в том месте, у водопада?

— Ровно столько, сколько пожелает сам Харлан. Пока не прибудет спецгруппа.

— Ну вот, вы опять за свое… — Курно взял с письменного прибора ручку. — Вам нужно письменное распоряжение от меня?

— Дело приняло такой оборот, что мне не нужны от вас ни письменные команды, ни устные. Считайте, что я действую самостоятельно.

Это было самое приятное, что услышал Курно за сегодняшний вечер. Он кивком головы поблагодарил директора, отдавая ему должное.

— Теперь рискуете вы, Артур.

— Надеюсь, доктор Харлан поможет нам обоим. — Шислер встал, застегивая пуговицу на пиджаке и поправляя галстук.

— Держите меня в курсе, — попросил помощник, протягивая руку. Его ладонь почти скрылась в мясистой лапе шефа разведки.

3

Лэнгли, ЦРУ, 13 ноября 2003 года, 01. 50

Челси Филд удобно устроился на кушетке в маленькой комнате отдыха своего кабинета. Он позвонил домой и предупредил жену, что задержится; связался с дежурным внизу и попросил доложить, когда вернется шеф.

Филд, наверное, в двадцатый раз перечитывал копию статьи. Перевод был сделан лучшими специалистами с учетом специфики обоих языков. Он, закрывая глаза, пытался представить себе лицо профессора Харлана, его выражение в том или ином эпизоде интервью.

"Рассказать вкратце о моем открытии?" Здесь, отмечает журналистка, Ричард Харлан улыбается. Что скрывается за этой улыбкой? Зачем вам, мистер Харлан, понадобилась организация собственного похищения? — думал Филд, роняя пепел сигареты на рубашку.

ЦРУ. Именно ЦРУ предназначалась эта статья. Именно этому органу предлагал Харлан расшифровать смысл слов, заложенных в интервью. Он словно готовился к нему. Те некоторые значения, которые он не мог передать открытым текстом, понять удалось.

Например, Харлан явно предлагает подумать о том, как он "довольно легко" сумел прочесть манускрипт 500-летней давности. Он словно говорит: "Ну, что же вы? Неужели так трудно догадаться, что этот язык мне знаком?" К тому же он присылает помощника в виде благообразного бразильского профессора, с помощью которого эта задача почти решена: это скорее всего европейский язык, испанский. Но это не все. Над чем ещё Харлан предлагает подумать? Он прочел манускрипт, узнал из него что-то необычайно важное, что подтолкнуло его на столь неординарный шаг, как организация или инсценировка собственного похищения.

Филд вернулся к началу интервью.

Биография… Похоже, тут нет подтекста."…Рассказать вкратце о моем открытии?" Улыбается.

Челси решил, что улыбка Харлана должна быть как у Моно Лизы: загадочная, чуть ироничная; глаза насмешливо просящие: знаю, но сказать не могу, не поверите.

Не поверите…

Филд почувствовал, что пульс слегка участился. Капитан находился где-то рядом с пониманием.

Не поверите…

Профессор опасается, что в чем-то ему не поверят. В чем-то очень важном, поэтому он пытается решить задачу самостоятельно. Однако просит помощи.

Чем же мы можем помочь вам, мистер Харлан? Что стоит выше нашего понимания и что смогли понять вы? Что в этом манускрипте? Что движет вами?

Движет… Движет… Движет вами.

Филд почувствовал мурашки на коже и зябко передернулся. Вами движет мнускрипт, доктор. Вы руководствуетесь им. Это инструкция.

Мистика.

Но почему мистика? Разве старинные карты о зарытых сокровищах не содержали определенных инструкций, и не вызывали ли они подобную дрожь?

Может быть. Но время уже не то. Сейчас начало нового века, где мир иллюзий существует только в бесконечных лабиринтах виртуальной реальности Сети. Но коль скоро такой великий муж науки опасается, что его не поймут, не поверят, то тут действительно что-то сверх понимания.

Филд снова углубился в текст.

Предыстория. Археологические раскопки. Останки древнего города. Землетрясение.

Как там пульс? Пульс нормальный.

"И никаких следов?" — спрашивает журналистка, которая, судя по всему, в этом деле сбоку припеку. О людях — нет, говорит Харлан. Но ему удалось найти нечто такое… Листы, исписанные мелким почерком… Эти люди умели писать, считать и многое другое… Прочел довольно легко… Запрятали свои сокровища… Сохранились до наших дней.

Конец. Интервью получилось скомканным: профессор сообщил все, что хотел, и быстренько сделал ручкой госпоже Елене.

Да, задает загадки профессор палеоантропологии Ричард Харлан. Подставился — и ждет помощи.

На столе зазвонил телефон, и Филд, зевая, отметил время: 3.08.

Звонил дежурный: Артур Шислер вернулся.

— Вижу, не спали, — прогудел директор, отпуская дежурного, принесшего кофе.

— Наука спать не дает. — Челси Филд положил в чашку три куска сахара и, подумав секунду, ещё один. — Чувствую себя в вакууме. А сквознячок незримо присутствует, но вот где?..

— Идем на поводу у профессора. И глупым это кажется, и смешным, но чертовски интересно, — заключил Шислер. — Что думается по этому поводу?

Филд поделился своими мыслями с шефом, соблюдая их первоначальный ход. Закончил он словами:

— Я двадцать лет в разведке, но такой набор — записка о похищении, инструкции, сокровища, древние племена, Президент и его родственники, разведка, наконец, — встречается мне впервые.

— Наша работа была бы неинтересной, если бы все наборы были на одно лицо, — произнес директор задумчиво. — Но к вашему списку я добавлю ещё одно и повторю сначала: записка, инструкция, сокровища, древние племена… и спецотряд. Профессор, ставя в конце списка многоточие, подразумевает спецотряд.

— Но на кой черт он ему понадобился? Не собирается же он с его помощью откапывать клад? От такого ассорти, до которого мы тут докопались, просто неловко смотреть друг другу в глаза.

— Есть немного, — Шислер снова слегка приподнял уголки губ. — Но не будем смущаться. Дело чрезвычайно серьезное. Краткость послания Харлана, которое адресуется непосредственно нам, теоретически доказывает важное открытие. Он опасается, что его записка может попасть в чужие руки. Более того, он делает упор на сокровища, давая интервью. И еще: ему нельзя покидать Бразилию, он на месте стережет тайну. Значит — у него на руках есть что-то вещественное, о чем не должен знать даже его друг Мелу. Очень тонкая и умная игра. Нам с вами даны рекомендации первого помощника Президента — подобрать отряд для внедрения на территорию Бразилии. В разговоре с ним я упомянул о ликвидации «верхушки» террористической группировки "Красный джихад".

— Вы хотите послать туда «Нью-Эй»?

— А почему нет? Если имеет место действительно похищение — и тогда каждый глаз от Сантарена до Итаитубы будет отмечать всех мало-мальски подозрительных лиц, — то они самая подходящая кандидатура. Обычная американская группа туристов — вот и вся легенда. Сейчас они, кажется, базируются в Эверглейдс?

— Да, на военно-морской базе «Атолл».

— Свяжитесь с полковником Кертисом. Ему сейчас, правда, не до этого.

Шислер позвонил дежурному и попросил сводку из аэропорта в Ки-Уэсте. Пока дежурный находился в пути, Челси Филд успел разыскать полковника Кертиса. Прикрыв трубку ладонью, он сказал:

— "Нью-Эй" задействован сейчас в операции по освобождению заложников.

Шислер нахмурился.

4

Бразилия, район средней части бассейна р. Топажос, 12 ноября 2003 года

Профессор Харлан, без особых усилий пробиравшийся сквозь довольно жидкую зелень кустарников, вспугнул стаю диких голубей. Невольно прикрывшись рукой от близости десятков хлопающих крыльев, он остановился. Под ногами были камни — где совсем голые, где-то покрытые лишайником; но было видно, что и лилейные растения, и древовидные кустарники — лишь недавние гости на этой обширной каменной равнине. Когда-то здесь была каменоломня и Ричард Харлан искал рабочий поселок, вернее, то, что от него осталось.

Тошнотворно-теплая вода из фляжки неприятно дернулась в горле, и он, поморщившись, продолжил свой путь.

Было десять часов утра. Солнце, ослепительным пятном сиявшее на кристально чистом небе, заставляло двигаться воздух. Но не столько палящие лучи утомляли путника, сколько раскаленная каменистая почва под ногами. Она представлялась ему сейчас противнем ада. Однако старый археолог, закаленный в бесчисленных экспедициях, почти не потел, лишь под мышками и под воротником легкой рубашки темнели влажные пятна.

Несмотря на свой стовосьмидесятисантиметровый рост при весе семьдесят килограммов, он казался внушительным; движения были легкими и рассчитанными. Защитного цвета панама, открывающая ровно подстриженные виски, делала его похожим на отставного военного.

Харлан снова остановился, прикидывая, сколько он прошел от берега реки.

"Где-то здесь, — сказал он сам себе. — Но нужно взять чуть севернее".

Он отклонился от прежнего маршрута, срезая влево. Пустив в ход длинный, с широким лезвием нож, он расчистил путь в плотной стене лиан и вышел к зарослям колючей акации. Нагнувшись, сорвал пучок светло-зеленой травы и понюхал. Полынь. Он больше всего любил именно этот запах. Трава полетела в сторону. Чуть позже профессор проделал это и с другим растением, чей запах тоже обожал: эстрагон. Сейчас он мечтал о другом запахе — пива. И вообще о пиве — холодном, ледяном, сводящем скулы. Он сплюнул и вновь приложился к фляге.

Обойдя поросль акации, Харлан оказался на опушке с бугристой желтоватой землей, над которой висел горьковатый запах мелиссы и полыни. Обзор был хороший, поэтому в глаза сразу бросились остовы каменных сооружений.

"Удача", — тихо шепнул он себе, направляясь к заросшему травой фундаменту, расположенному севернее остальных. Сбросив легкий рюкзак на шероховатую поверхность камней, профессор оглядел небольшую территорию древнего поселка. Потом присел и стал зарисовывать план, отрывисто черкая в блокноте. Закончив набросок, он вынул из рюкзака футляр темной кожи и осторожно извлек из него несколько исписанных листков. Он наизусть знал текст, но все же ещё раз прочитал одно интересовавшее его место.

Сложив все обратно в рюкзак, он подошел к углу крайнего здания, держа наготове компас, отметил взглядом наиболее удобный ориентир — макушку высокого кедра — и сделал первый шаг в северо-западном направлении. Шагая, Харлан считал вслух: два шага — около полутора метров. Недоходя до кедра, отметил следующий визуальный ориентир.

Когда счет шагов достиг шестисот, в виду показалась его палатка, раскинутая в тени хвойных деревьев. Еще четырнадцать шагов — и он остановился. Примерно в тридцати метрах слева от него было заметное нагромождение камней.

"Это может быть только здесь", — уверенно проговорил он, широко зашагав по высокой траве и радуясь, насколько точно он произвел предварительный расчет. Эти камни он отметил ещё вчера, когда тайно покинул лагерь и пришел на место. Что ж, это даже очень хорошо, не придется переносить палатку.

Профессор поставил ногу на холм, поросший серо-зеленым лишайником, и застыл, слушая рокот водопада. Все приготовления были закончены, оставалось только ждать. А вообще, это было раз плюнуть — найти место захоронения сокровищ, намного труднее было инсценировать свое похищение. Хотя ему точно передали, может быть, дословно, что нужно сказать в интервью и написать в записке. Он был только исполнителем.

После беглого знакомства с манускриптом Харлан понял, как сходят с ума. А после его тщательного изучения и долгого анализа к нему пришло ещё одно знание — как исцеляются сумасшедшие. Они выздоравливают сразу, правда, с идиотской улыбкой на лице, которая постепенно превращается в серьезный изгиб губ; и руки у них подрагивают, и язык, готовый выщелкнуть изо рта нечто такое, от чего окружающие будут заботливо хлопотать вокруг, предлагая холодные компрессы и успокоительное.

Вначале Харлан решил поделиться своим знанием со Сьюзи Форман, но вовремя одумался и продолжал носить груз тайны в себе. Первым подтверждением его реанимированного рассудка был вызов Сильвио Мелу в Белен, а вскоре — появление в этих глухих местах вездесущей Елены Карера. Вот тогда-то профессор и окунулся с головой в холодную воду; спустя два дня — контрастный душ: он, профессор Ричард Харлан, известный всему миру ученый-археолог, инсценирует собственное похищение! Тайно собирается, пишет записку, покидает в ночных сумерках лагерь и бредет темными джунглями. Чувство ненормальности в то время снова возникло в его мозгу. Но вот сейчас — новое подтверждение. Харлан не сомневался, что под каменным сводом находится именно то, ради чего его потревожили; ради этого в абсолютном неведении направляется сейчас сюда спецподразделение США. Через два дня они будут здесь — небольшая группа туристов с открытыми визами, зашедших слишком далеко. Слишком далеко.

Харлан рассмеялся, подняв резким звуком стайку маленьких пернатых. Они шумно взмыли вверх и исчезли в кронах деревьев. А может быть, их испугал не столько хриплый смех, сколько взгляд человека, который отразился в их маленьких глазках жуткой остекленелостью.

Профессор прошел в палатку и плеснул в стакан коньяку. Горло обожгло, и снова мучительно захотелось пива. Вообще Харлан довольно редко употреблял пиво, но сейчас желание выпить ледяного напитка было почти непреодолимым. Интересно, думал он, у них с собой будет пиво? Чувствуя, что начинает зацикливаться, он вылил из фляжки теплую воду и пошел к ручью. Тугой поток остудил зудящие ноги, потом — лицо, шею, грудь. Напившись прямо из ручья, он вернулся в относительную прохладу палатки и устроился на надувном матрасе.

"Спать, — уговаривал он себя, — спать и поскорее прожить этот отрезок времени в два дня". В его возрасте такое желание было непростительным, и он понимал это, но гнал глазами невидимую стрелку часов. Эти два дня были для него смехотворными по сравнению с пропастью лет, когда неведомые люди захоронили здесь свои сокровища и идола. Харлану даже показалось, что через толщу земли он на себе чувствует его холод и энергию.

Глава III

1

Ки-Уэст (о-ва Флорида-Кис), штат Флорида, КДП аэропорта, 13 ноября 2003 года

В 00.15 минут в диспетчерской аэропорта города Ки-Уэст, временно ставшей штабом по освобождению заложников, раздался телефонный звонок из службы справочного бюро аэровокзала: с ними только что связался некто Говард Петри из Нового Орлеана и попросил соединить его с кем-нибудь из руководителей по проведению операции.

Полковник Кертис, кося глазами на помощника Президента по национальной безопасности, который торчал тут, в Ки-Уэсте, разве только для того, чтобы покрасоваться перед телекамерами и объективами журналистов, принял трубку от лейтенанта Крибса.

— Полковник Кертис, — представился он неизвестному. — Вы можете сообщить мне все, что хотели. Мы рады любой полезной информации.

— Меня зовут Говард Петри, я — жених Эмили Нэш, стюардессы захваченного лайнера. Несколько минут назад она звонила мне.

— Звонила откуда?

— Из самолета. Всего несколько секунд разговора. Когда она убирала подносы после ужина, кто-то из пассажиров положил на поднос сотовый телефон. Эмили не знает номера телефонов аэропорта, поэтому позвонила мне. Из кабины туалетной комнаты.

— Что она сообщила вам? — Кертис знаком потребовал у Крибса авторучку.

— Ничего. Вернее, я узнал, что она тоже среди заложников. Примерно через полчаса она снова выйдет на связь со мной.

— Ваш номер в Новом Орлеане, — потребовал Кертис.

— 641-11-61.

— Большое вам спасибо, мистер Петри, мы возьмем ваш телефон под контроль и будем ждать звонка от мисс Нэш. Она больше ничего не передавала?

— Нет, только сказала, что любит меня.

— Отлично. Вы достойны этого, — полковник не мог сдержать улыбки, прощаясь с Говардом Петри.

— Похоже, что у нас скоро будет связь с самолетом? — равнодушно спросил помощник.

— Надеюсь, что да.

Кертис не знал, как спровадить из диспетчерской маячившего бесполезной тенью помощника Президента. Переговоры с террористами, впрочем, он провел грамотно и спокойно, выслушал требования, обещал рассмотреть их в ближайшие часы и обещал также быть на очередном сеансе связи в 8.00.

— Ого! — нарочито громко воскликнул Кертис, взглянув на часы, потом на тень. — Половина первого! Телевизионщики, наверное, убрались отсюда.

— Я буду в номере отеля, — заторопился помощник Президента, не вникая в недвусмысленное восклицание полковника военно-морской разведки. Из ступора его вывели два слова: «телевизионщики» и «уехали».

Кертис облегченно вздохнул, провожая глазами импозантного чиновника, и отдал соответствующие распоряжения относительно абонента в Новом Орлеане.

Спустя двадцать минут раздался ожидаемый звонок.

— Здравствуйте, мисс Нэш. Вы очень рискуете.

Стюардесса, трясясь от возбуждения, тихо отвечала на вопросы полковника. Она закрылась в туалетной кабине да ещё на всякий случай оперлась ногой о дверь. Ее пристрелят, если, не дай Бог, террористы узнают, чем она тут занимается.

"Их семеро, — шептала она в телефон. — Да, заминировали. Бомба в 14-м ряду, под креслом «А». В кресле «В» неотлучно находится один из террористов". Нет, в минах она не разбирается. Они вооружены короткими автоматами. Пассажиры внешне спокойны, но напуганы. Сильно переживают особенно те, у кого на руках дети.

После паузы в три-четыре секунды Кертис сказал:

— Вы уже здорово помогли нам, Эмили, но можете помочь еще. Вам удастся незаметно для террористов передать несколько слов пассажирам с детьми?

Точно такая же по продолжительности пауза — и ответ:

— Думаю, да.

Полковник быстро заговорил, уложившись в одну минуту. Договорившись о следующем звонке примерно на 6.00, он дал отбой. Далее он вышел на связь с военно-морской базой «Атолл», откуда вызвал спецгруппу «Нью-Эй». Пожалуй, есть шанс, хотя раньше такой план не срабатывал. Но пробовать нужно, задействовав все имеющиеся силы и средства.

Полковник Кертис руководил отделом морской разведки на базе «Атолл» в Эверглейдс. Именно там находилось ближайшее к Ки-Уэсту спецподразделение по борьбе с терроризмом, вот почему ФБР пошло на то, чтобы привлечь его. Кертис был вызван вместе со спецотрядом в Ки-Уэст, чтобы возглавить бригады изоляции и взять контроль над операцией в свои руки. Он не вел переговоров с террористами, он слушал, наблюдал, анализировал. Помощник Президента на данном этапе сделал все, что от него требовалось, но со стороны террористов никаких уступок не последовало: ни один человек, заявили они, не покинет лайнер до полного выполнения их требований.

Главная задача, как понимал её Кертис, — это чтобы не пострадал никто из заложников. Еще одна задача — не дать уйти террористам безнаказанными, и полковник, объединяя их, видел общую цель — путем переговоров освободить как можно больше заложников, чтобы во время штурма на борту находилось минимальное количество людей.

Сработает ли сейчас план, в котором примет участие диверсионно-разведывательная группа, специализирующаяся в основном на территории других стран? Полковник желал этого и боялся одновременно. На то была особая причина. Что ж, сценарий, разработанный совместно с высококлассными психологами, известен, отработан до мелочей. Оставалось ждать утра, когда небольшая группа сделает попытку освободить заложников.

2

Директор аэропорта в Ки-Уэсте Майкл Форест оторвал усталый взгляд от окна, в которое просматривалось все летное поле, и посмотрел на полковника Ричарда Кертиса.

Полковник, будто ничего не случилось, невозмутимо курил вонючую сигару и выбивал пальцами на столе какой-то бравый ритм. Его взгляд был прикован к самолету, который одиноко стоял на рулежной дорожке. На его борту находилось 62 человека, 14 из которых были дети. Вчера в 11.07 местного времени экипаж самолета, собиравшийся вылететь рейсом в Новый Орлеан, вышел на связь с командно-диспетчерским пунктом и сообщил, что на самолете находится группа террористов. Спустя несколько минут Майкл Форест коротко побеседовал с главарем террористов Киримом Сужди, который требовал личного контакта с представителем аппарата Президента Соединенных Штатов.

Сейчас шел десятый час утра, и прошли почти сутки, но ситуация до сих пор оставалась напряженной. Кирим Сужди от имени исламской организации "Дети Аллаха" выдвинул правительству США безоговорочное требование: отпустить из тюрем страны 67 членов группировки, арестованных при попытке проведения террористических актов на территории США.

Представитель морской разведки в Ки-Уэсте лейтенант Крибс протянул полковнику Кертису рацию.

На связи был капитан Уоткинс, терпеливо сдерживающий в зале аэропорта натиск журналистов, встревоженных родственников находящихся на борту людей, а также доморощенных профессионалов, рвущихся поделиться своими навыками по борьбе с терроризмом.

Уоткинс за эти сутки охрип, поэтому в трубке его голос походил на львиное рычание.

— Полковник, вы сами велели докладывать. Тут… — Уоткинс закашлялся.

Кертис, не глядя, ткнул окурок сигары в массивную пепельницу.

— Что там у вас?

— У нас — рок-группа.

— Что у вас? — переспросил полковник.

— Рок-группа из Майами. Какие-то "Ди-Ди-Эс Бэд". Чересчур нахальные парни. Они — участники движения "Рок против террора".

— Ну-ну, — полковника начинал забавлять этот разговор. — И что они хотят?

— Выступить, черт побери!

— Выступить где? На летном поле?

— Тише, полковник, а то они вас услышат, — устало пошутил Уоткинс. Слава Богу, эта идея не приходила им в голову. Они притащились в аэропорт с аппаратурой и в любое мгновение готовы дать концерт. В здании аэровокзала, разумеется.

— По вашему голосу, капитан, я понял: вы не любите рок.

— Я люблю рок, — прохрипел Уоткинс, — но я ненавижу рок-музыкантов.

Кертис рассмеялся.

— Пусть играют. Только не очень громко.

— Веселитесь? — Майкл Форест красными глазами мигнул на телефон. К этому времени он уже с неприязнью смотрел на развалившегося в кресле полковника морской разведки, сменившего вчера в полдень местного фэбээровца. И тот и другой, по его мнению, ничего путного за это время не сделали. Все оставалось, как 23 часа назад: 62 заложника, семь членов экипажа, семеро исламских фанатиков, заминированный самолет.

"И вот это, черт возьми, пресловутые спецы?" — с раздражением думал Форест, глядя в окно на здоровенных парней, одетых в камуфляж. Они, увешанные оружием, были, казалось, везде, но тоже бездействовали.

Кертис ничего не ответил, ещё раз придавив в пепельнице дымящуюся сигару.

Ровно через пять минут снизу, из зала ожиданий аэропорта, раздались первые аккорды рок-н-ролла.

— Да, — Кертис одобрительно кивнул головой, — ребята действительно готовы были начать в любой момент.

— Чего не скажешь о вас, — не удержался Форест.

— Послушайте, Майк… Можно я вас так буду называть?

— Да называйте как хотите, — досадливо отмахнулся директор аэропорта.

— Так вот, Майк, знаете, чем отличается пессимист от оптимиста?

Форест мрачно посмотрел на полковника, но все же ответил:

— Знаю. Еще со студенческих времен знаю. Вы это про коньяк и клопа?

— Чего? — полковник недоуменно поднял седые брови. — Про какого клопа?

— Который коньяком пахнет! — в сердцах выдохнул Форест.

Кертис с минуту тупо смотрел на директора аэропорта, а потом вдруг захохотал. Он буквально рыдал от смеха, запрокинул голову, и на его худой шее резко обозначился острый кадык.

— Я понял, — сквозь выступившие на глазах слезы, проговорил Кертис.

— Ну и прекрасно. — Форест смотрел на полковника, как на сумасшедшего.

— Так вот, говоря вашим студенческим языком, коньяк у вас пахнет клопами. — Кертис успокоился. — Вы, Майк, пессимист.

— А вы…

Шея Фореста приобрела малиновый оттенок, и он старался подобрать подходящее в этот момент определение полковнику.

— Не тужьтесь, Майк, не нужно. Я прекрасно понимаю вас. Хотите честно и откровенно?

— Сейчас я хочу только одного: чтобы освобождены были люди и чтобы никто из них не пострадал.

— Вы не оригинальны. Абсолютно все этого хотят, кроме террористов, конечно.

— Господи, да вы циник!

— Отнюдь. Просто я хладнокровнее вас, увереннее и… — Кертис сделал небольшую паузу. — И ещё я — профессионал.

Форест хотел прервать никчемную браваду полковника и обозвать его болтуном, но на связь снова вышел капитан Уоткинс.

— Полковник, — раздраженно проговорил он, — у нас ещё одна делегация, опять из Майами, теперь уже "Женщины против террора".

— А эти что хотят, тоже играть?

— Нет, эти рвутся в бой, хотят пройти на летное поле. Их человек пятнадцать-двадцать, прямо кошки какие-то. Кое-кому из наших ребят уже досталось. И вообще мне не нравится атмосфера в аэропорту.

— Это все?

— Куда там! Не хотите взглянуть на активистов-анималистов?

— А эти-то с какого боку там?

— На борту, в грузовом отсеке, клетки с кошками и собаками. Простите, полковник, но здесь сущий бардак!

— Спокойнее, Уоткинс, спокойнее. Сейчас я спущусь к вам. — Кертис вернул «Стандарт» лейтенанту Крибсу. — Я буду внизу, связь держите через Уоткинса.

— Да, сэр, — Крибс послушно боднул головой.

Форест, глядя вслед удаляющейся фигуре полковника, бросил:

— Не все в вашей команде стоики.

— Что делать, что делать… — Кертис уже спускался по лестнице, и Майкл Форест не услышал его. Он снова смотрел на летное поле, на одиноко стоящий авиалайнер.

3

В здании аэровокзала было относительно спокойно, и Кертис не увидел тут бардака, который посулил ему Уоткинс. Пассажиры и встречающие стояли немногочисленными группами и оживленно переговаривались, бросая взгляды через стекло на взлетную полосу. Единственное людное и шумное место было возле двух широких лестниц, ведущих в нижние этажи, где находились камеры хранения и подземный гараж.

Толпа, человек в 70–80, щербатым кольцом окружила четверку лохматых парней, производящих на свет грохочущие звуки рок-н-ролла.

Полковник, проходя мимо импровизированной сцены, сильно прижал ладонь к уху; хриплый голос солиста, вещавший на весь зал что-то о деньгах и ночи, был не очень-то приятен для прослушивания именно в такой аудитории, где бетон и стекло искажали звуки, играя в пинг-понг с высокими и напрочь поглощая низкие тона.

Кертис на минуту остановился, чтобы ради любопытства разобрать слова песни.

"Ты очень богатый? — надрывно вопрошал солист, сморщась и надув на шее готовые лопнуть вены. И продолжал:

Отлично! Ночь начинается с заката.

Все от тебя зависит — насколько ночь зависнет.

Если в деньгах ограничений нет

Ты долго не увидишь свет! А-а-а!"

Полковник только крякнул, прикидывая — при чем тут эта песня и террор? А другим, похоже, нравилось. Десятка полтора молодых людей энергично вращали телами и, к удивлению Кертиса, подпевали:

Лишь пара свечек — и ночь твоя навечно.

Есть наличность?

О'кей! Сомненья прочь!

Добро пожаловать в темень!

Господи, подумал Кертис, чем они сочиняют такие песни? Он ещё раз окинул взглядом танцующих, которые равнодушны были к тому, что происходит всего в нескольких десятках метров от них, и пошел к месту выдачи багажа.

Капитан Уоткинс, часто мигая воспаленными глазами, ждал его возле транспортерной ленты. Кертис, подойдя ближе, наконец увидел обещанный бардак.

Двенадцать парней из спецназа с ленивыми ухмылками поглядывали на пеструю толпу женщин. Последние производили не меньший, наверное, шум, чем рокеры в зале.

— Террор не пройдет! Террор не пройдет! — кричали они, притопывая ногами на слогах «рор» и «дет». Плакаты, которые они держали в руках, выражали тот же смысл: "Руки прочь от детей!", "Смерть исламским террористам!"

— Неужели надо так кричать? — в свою очередь крикнул Кертис. Но собственный голос показался ему шепотом, утонувшим в мощных призывах активисток. Он поманил пальцем Уоткинса и заорал ему в ухо: — А что, капитан, все участники движения против чего-то такие шумные?

— Тихие бывают только в психушках, — просветил его Уоткинс. — А когда их выпускают, они становятся в ряды "Против Чего-Нибудь" и делаются шумными.

Кертис кивнул: понял.

Он протиснулся к спецназовцам и повернулся лицом к женщинам. Подняв вверх руки, он скрестил их над головой.

— Стоп!.. Одну минуту, леди! Да бросьте вы орать, Бога ради!

Голоса постепенно смолкли. Активистки, наконец, обратили внимание на человека в форме полковника морской пехоты. Десантники облегченно выдохнули и чуть отстранились от широких решетчатых ворот, ведущих на летное поле.

— Леди, я — полковник Кертис, руковожу операцией по освобождению заложников. Кто старший в вашей группе?

— Я, — сказала нахального вида невысокая негритянка. На вид ей было лет тридцать пять или чуть меньше.

— Представьтесь, пожалуйста, как сделал это я.

— Присцилла Перильяк. Я — руководитель движения "Женщины Флориды против террора". Наша штаб-квартира находится в Майами, телефон нашей организации…

— Довольно, — сморщился Кертис. — Я же просил только представиться. У меня к вам законный вопрос: зачем вы здесь находитесь?

— Как — зачем?! Это акция протеста! Мы требуем немедленного освобождения заложников!

— У кого вы требуете?

Негритянка только что не подпрыгнула от изумления.

— Конечно, у террористов!

Десантники дружно заржали.

— Понятно. — Кертис снял пилотку и промокнул платком влажный лоб. — И как вы думаете, положа руку на сердце, добьетесь чего-нибудь?

— Издали — нет. Но вот если нас пропустят к самолету…

— Да ещё дадут по пулемету, — вставил Уоткинс.

— А ты вообще молчи! — прикрикнула на него Перильяк.

— Похоже, что вы сильно сблизились за это время, а, капитан?

Тот, с досадой глядя на чернокожую демонстрантку, покрутил у виска пальцем.

Кертис продолжил:

— Своими действиями вы дестабилизируете обстановку, мешаете проведению операции по освобождению…

Договорить полковнику не дали. От толпы отделилась стройная блондинка, явно крашеная.

— Послушайте, дядечка, о какой операции вы тут болтаете? Всем наперед известно, что вскоре вы выполните требования террористов, и они, удовлетворенные и безнаказанные, вместе с заложниками улетят на самолете.

— Назовите хоть один подобный случай. — Кертис зло глядел на молодую блондинку. Снять бы ремень и отхлестать её по заднице.

— А не надо никаких случаев. Этот будет первым — и то достаточно.

— Знаете что, мисс…

— Называйте меня миссис. Я замужем и у меня двое детей.

— Хорошо, миссис. Объясните тогда вы, что вообще вы хотите предпринять? Я не кажусь себе тупоумным, но, ей-богу, никак не возьму в толк.

— Мы хотим обменять себя на детей.

— Чего?! — полковник сделал круглые глаза.

— Обменять! — крикнула блондинка так, что у Кертиса снова заложило уши.

— Вы в своем уме, леди? Да вы и десяти шагов не сделаете, как по вам откроют огонь. Ну, вы-то ладно, сами на рожон прете, а заложники? Что если террористы после вашей так называемой акции будут выводить по одному человеку и расстреливать?

— Не думаю.

— Зато я думаю, потому и нахожусь здесь. Чтобы, во-первых, провести операцию высококвалифицированными людьми и, во-вторых, не допустить подобных экспериментов.

— Так вы не пустите нас к самолету? — поинтересовалась Перильяк.

— Хватит, а? — устало попросил Кертис. — Вы и так уже шуму наделали. Смотрите, сколько журналистов рвутся сюда. Уоткинс, чтоб ни один не прорвался!

— Не беспокойтесь, сэр.

Капитан, отвечая на вызов, поднес рацию к уху и, выслушав, передал её Кертису. На волне был лейтенант Крибс.

— Сэр, со мной на связи Сужди. Он спрашивает о причинах сутолоки возле багажного отделения. Подозрительные действия, сказал он, и они начнут расстреливать заложников.

— Передайте ему, лейтенант, что я лично контролирую ситуацию здесь. Просто сюда просочилась делегация "Женщины против террора" — лозунги, призывы, ничего серьезного.

— Хорошо, сэр. — Крибс отключился.

Кертис зло бросил:

— Ну что, я был прав или нет? Прошу, уходите отсюда. — Он повернулся к спецназовцам: — Откройте ворота, я выйду на площадку.

Щелкнул замок, и одна створка ворот открылась на большее расстояние, чем понадобилось бы полковнику.

Темнокожая, словно готова была к этому, ринулась вперед, отталкивая Кертиса. За ней проскочили ещё четверо. При этом блондинка сунула туфлей солдату в подколенную чашечку. Пока обалдевший страж ворот, присевший от неожиданного удара, приходил в себя, женщины оказались на летном поле.

Ответная реакция была мгновенной. В проеме двери самолета показался силуэт мужчины с поднятыми руками, сзади, приставив дуло пистолета к его голове, стоял террорист.

Раздались звонкие голоса женщин, беспорядочной толпой бежавших к самолету.

— Террор не пройдет! Освободите детей!

Террорист отстранил рукой заложника и навскидку дал длинную очередь. Женщины упали на бетон.

— Готовность номер один второй бригаде! — крикнул Кертис. — Пожарные готовы? "Скорая"?..

Он побледнел, худые руки мелко дрожали, глаза, казалось, ввалились, глядя на распростертые на бетонной дорожке тела.

Еще не успели упасть последние осколки стекла, лопнувшего на втором этаже здания аэровокзала, как лежавшая впереди всех энергичная негритянка приподняла над головой плакат и стала медленно подниматься на ноги.

Глава IV

1

Аэропорт г. Ки-Уэста, борт ДС-11, 13 ноября 2003 года, 10.38

Кирим Сужди, близоруко щуря глаза, смотрел поверх головы своего приятеля.

— Что там написано? — спросил он.

— "Свободу заложникам".

— А вон у той, у блондинки?

— "Смерть исламским террористам".

Сужди недовольно покосился в сторону салона, откуда его выгнали крики и плач уставших детей. Он прошел в кабину пилотов и вызвал командно-диспетчерский пункт.

— Если это провокация, в первую очередь будут расстреляны дети, пообещал он Крибсу.

— Это не провокация, Кирим, это недоразумение. Ты же знаешь, что мы выполнили бы ваши требования, будь на борту хоть один заложник. Зачем нам рисковать, подумай сам?

Сужди думал, глядя в аккуратно постриженный затылок командира лайнера. Рядом, прижавшись к двери спиной, стоял боевик его отряда, державший в напряженных руках английский автомат «стерлинг». Сужди продолжил:

— Эти женщины требуют освобождения заложников от вашего имени?

— Совсем нет. Это их инициатива, личная. Сейчас мы выясняем, откуда они, где находится штаб-квартира их организации, цели, устав и прочее.

— Мне это ни к чему. Разрешаю подойти к самолету двум безоружным, чтобы увести отсюда этих сумасшедших. Ни один заложник, повторяю, ваша это инициатива, их ли, не будет освобожден до полного выполнения наших требований.

Он вышел из кабины. Слух снова резануло детским плачем.

— Зачем они подослали их? — спросил у него террорист по имени Абдул, все ещё держа в дверях заложника.

— Отпусти его, — приказал Сужди и улыбнулся, глядя в растерянное и обрадованное лицо заложника. — Нет, не туда. Туда ещё рано. Возвращайтесь на место.

— Так зачем?

Абдул повторил вопрос, открыто рисуясь в проеме под прицелами десятков снайперских винтовок.

— Затем, чтобы мы прониклись жалостью и отпустили женщин и детей. Они будут стремиться сократить число заложников до минимума, чтобы потом взять самолет штурмом.

Он прошел в конец салона, оттуда доносился плач ребенка.

Пожилая дама, пытаясь успокоить двухгодовалого малыша, заискивающе заглядывала в его заплаканное лицо. Она называла его маленьким ковбоем, сладкой конфеткой, нехорошим мальчиком и плаксой. Тот отбивался от назойливых рук бабушки, норовя попасть кулачком по её очкам.

Сужди остановился подле их кресла.

— Почему ваш ребенок плачет? — спросил он, недовольно глядя на престарелую леди.

— Это не мой ребенок.

— Не ваш ребенок? А чей же тогда, где его родители, там? — он указал рукой в начало салона. — Позовите их.

— Его родители сейчас, наверное, наблюдают за самолетом из здания аэропорта.

В глазах женщины было написано пренебрежение, даже презрение к террористу; в них отсутствовал страх и растерянность, которая сквозила в глазах почти всех заложников.

Отважная дама продолжала смотреть в лицо Сужди.

— А вообще, мистер террорист, это мой внук, и мы собирались лететь в Новый Орлеан. Джонни ещё ни разу не был на родине своих родителей.

— Почему ваш внук плачет? — терпеливо переспросил он.

— А вы сами спросите у него, если только… если только он не съездит вам по физиономии.

Сужди тяжело засопел, раздувая крылья носа. Если поставленные им условия не будут выполнены в срок и ему придется идти на крайние меры расстреливать каждые полчаса по одному заложнику, — то первым, кому он пустит пулю в затылок, будет эта старуха.

Он сделал несколько шагов вперед, отметив, что большинство заложников не одобряют поведение пожилой женщины, возмущенно оглядываясь в её сторону, и остановился через три ряда кресел.

— Почему ваш ребенок плачет?

Этот вопрос он адресовал загорелой американке, которая прижимала к груди светловолосую девочку лет пяти.

— У ребенка температура, — сказала мать. — Она только недавно лежала в больнице с катаром.

— Салих! — крикнул Сужди, подзывая к себе высокого бородатого товарища. — Позови сюда стюардессу.

Тот кивнул и вскоре появился с бортпроводницей.

— Принесите какое-нибудь жаропонижающее. Ведь на борту есть лекарства?

— Я уже приносила аспирин, но, как видите, малышке он не помог. Эмили Нэш дотронулась тыльной стороной ладони до лба девочки и покачала головой: — Похоже, температура стала ещё выше.

— Дайте ей ещё одну таблетку.

Стюардесса пожала плечами и пошла за лекарством. Сужди неторопливо двинулся вслед за ней.

— Мама, — зашептала девочка на ухо матери, — я правильно плачу?

— Ты делаешь все очень хорошо, — так же шепотом ответила мать. И маленькая Люси заревела ещё громче.

Эмили Нэш, идущую по проходу, остановила ещё одна молодая женщина, и Сужди услышал, как та попросила принести гигиенический пакет: её малыша тошнит.

— А ваш ребенок не может не плакать? — со злостью спросил Кирим, подходя к ним.

— Представьте себе, нет. Все дети, когда им плохо или нездоровится, плачут.

В середине салона с кресла поднялся мужчина и, взяв за руку мальчика, направился в сторону туалета.

— Почему вы встали?! — закричал Сужди, недобро сощурившись. Он начинал терять терпение.

За мужчину ответил Абдул, расположившийся в отсеке камбуза.

— Они уже пятый раз идут. У них понос.

— Ой, папа, — захныкал мальчик, — быстрее, я не могу терпеть.

— Так нам можно идти? — спросил мужчина.

Кирим Сужди снял очки и сдавил лицо сильными пальцами. Голова раскалывалась он невыносимых воплей. Его Рахмон и Теймур не такие, как эти хлипкие американские выродки. Они совсем ещё маленькие, но уже сильные, характером — в отца. Кирим попытался вспомнить, слышал ли он хоть раз от своих детей болезненные стоны, капризные жалобы, — и не вспомнил. Может быть, грудными они плакали, но он не мог знать этого, в то время он сидел в тюрьме немецкого города Лейпцига. А когда его выпустили, близнецам было уже по четыре года.

— К борту направляются два человека, — громко предупредил Абдул.

— Держи их на мушке.

Сужди посмотрел на две приближающиеся фигуры и вновь переключился на стоящих на бетоне женщин. У афро-американки была тупая рожа с глазами навыкат, и она, словно исполняя ритуальный танец, ритмично припадала то на одну, то на другую ногу. Просторный короткий сарафан колыхался на ветру, прильнув спереди к её телу.

— Освободите детей! — кричала стоявшая чуть сзади толстозадая еврейка. Ей вторил голос худой блондинки:

— Вы не имеете права! — Ее пышная шевелюра, чернеющая у корней волос, в протестующем режиме раскачивалась из стороны в сторону вместе с головой. — Освободите заложников!

Еще у четырех чернявых женщин надписи были сделаны и на майках. Сужди, сильно прищурившись, на этот раз прочел сам: "Террор не пройдет!"

— Абдул, отбери самых горластых детей — и на выход. Мы обменяем их на этих женщин. В количестве не проиграем, но избавимся от шума.

— Если только эти не продолжат галдеть в самолете.

— Ну, их мы успокоим быстро. — Он вновь окинул блондинку долгим оценивающим взором и сделал широкий жест внутрь самолета: — Леди, вы можете присоединиться.

От него не ускользнуло явное замешательство среди демонстранток. У негритянки лицо сразу вытянулось и посерело; еврейка опустила глаза; остальные вопрошали друг на друга растерянными глазами. Их воинственный пыл испарился, срезанный коротким предложением. Только блондинка сохраняла непринужденность и спокойствие.

— Освободите детей, — в который раз повторила она, — и мы примем ваше предложение.

— Лично я не полезу в самолет, — отказалась молодая девушка в джинсовом комбинезоне с обрезанными штанинами.

— Правильно, Мон, — поддержала её одна из подруг. — Наше дело требования путем митингов и демонстраций. Я, например, могу даже поголодать.

— Ну и валите отсюда! — зло прикрикнула на них крашеная. — Кто ещё обкакался?

Похоже было, что из остальных — никто.

Сужди ухмыльнулся.

— Сейчас подадут трап, и вы сможете подняться на борт.

Негритянка воспрянула духом.

— Конечно! — сказала она. — Но пока самолет не покинут все дети — мы туда ни ногой!

— Вы деловая женщина, — иронично заметил Сужди. — Но обмен будет равный — семь на семь.

Блондинка кокетливо улыбнулась.

— А я не потяну за двоих?

— В другой обстановке я бы ответил «да».

— Придется соглашаться, — объявила старшая и остановила свой взгляд на понурой еврейке. — Изольда, хочу тебе сказать, что я никому ничего не навязываю. Ты вольна покинуть нас.

Последние её слова прозвучали излишне театрально.

2

Сужди хоть и обещал произвести равный обмен, но сделал больше. Через десять минут по трапу спускались шесть взрослых со своими детьми. Мужчина, сын которого маялся животом, держал на руках ревущего Джонни: Кирим наказал-таки вредную старуху. Но она оказалась действительно железной бабкой. Церемонно поцеловав малыша в лоб, она передала его из рук в руки счастливому мужчине.

Кертис и сержант Маккинзи стояли в десяти шагах от трапа, ожидая освобожденных заложников.

— Должен высказать вам свою благодарность и выразить восхищение по поводу вашего мужества, — громко сказал полковник, обращаясь к уже поднимавшимся по трапу женщинам.

Неугомонная блондинка обернулась.

— Лучше бы вам, папаша, восхититься нашей женственностью, — посетовала она с грустной улыбкой, а глаза её поймали мелькнувший яркий блик оптического прицела снайперской винтовки.

Сужди остановил её, провел рукой по груди, спине, совсем необязательно — по внутренней стороне бедер; из кармана шорт извлек водительское удостоверение: Памела О'Нили. Он указал рукой на эластичную ленту, державшую её высокую прическу.

— Снимите.

Она пожала плечами и освободила себя от ленты.

— Прошу вас, Памела.

Обыск носил чисто формальный характер, так как женщины одеты были легко и одежда была облегающей. Кроме сарафана негритянки; когда Абдул залез к ней под подол, она завращала глазами и хихикнула. А идя по проходу между кресел, несколько раз обернулась на него.

— Все в конец салона, — говорил каждой Сужди. — Занимайте освобожденные места. Сидеть тихо, разговаривать только по-английски. Передвижение запрещено, у кого возникнет надобность — поднимать руку. Всем в конец салона…

Чернокожая уселась в двенадцатом ряду рядом с потным, нервничающим толстяком, который слепо читал "Ти-Ви гайд" — телевизионный вестник. Таким образом, она возглавила группу заложников. Положив ногу на ногу, она бросала заинтересованные взгляды на Абдула. Остальные расположились ближе к хвосту самолета.

Блондинка плюхнулась в кресло в последнем ряду по соседству с "железной бабкой".

— Не знаю, как вас и благодарить, — соседка положила сухую ладонь на руку девушки. — Вы освободили моего внука.

— Работа такая, — сокрушенно вздохнула она, внимательно вглядываясь в лицо женщины. — Я сильно растрепана?

— Есть немного. Хотите, я дам вам расческу?

— Именно её я и хотела попросить.

Старушка полезла в сумку и достала щетку для волос. Тряхнув головой, девушка начала расчесываться, поправляя свободной рукой волосы. Когда она привела себя в порядок, пожилая дама с удивлением обнаружила у неё на коленях небольшой пистолет.

— Вы не боитесь выстрелов? — тихо спросила девушка и зачем-то подмигнула.

Старушка некоторое время молчала, но потом улыбнулась, и морщинки разбежались по её лицу.

— Мой муж — бывший военный, — сообщила она. — А как вас зовут?

— Называйте меня Памела. Только говорите громче, мы же с вами просто знакомимся.

— Очень приятно, Памела. А я — Барбара Квин, 67 лет.

— Рада познакомиться, Барбара, — девушка перешла на шепот, одолжив у соседки зеркальце и губную помаду. — Я спрашиваю — вы коротко отвечаете. Если понадобится что-то или куда-то показать, укажите глазами, я пойму.

Она пожевала губами и отвела зеркальце подальше, поймав в отражении скучающего террориста. Он стоял позади неё в проеме открытой двери, ведущей в хозяйственный блок.

— Спасибо, Барбара, — она положила ей в сумку помаду, зеркало и пистолет. — Сумку не закрывайте. Нет-нет, не разворачивайте её ко мне, неожиданно выхватывать и палить я не буду.

После нескольких вопросов-ответов Памела поинтересовалась, имея в виду террористов:

— Они нервничают?

— Нет. Хотя… Главный, похоже, излишне возбужден.

Девушка посмотрела на террориста, сидевшего в 14 ряду в кресле «В», потом посчитала остальных. Номер второй достался Абдулу. "У него пульт управления миной". Такой сигнал она получила от капитана Джулии Мичиган, той самой негритянки, которая дважды обернулась на террориста. Третий номер достался Сужди, четвертый — парню, стоящему позади нее. Террорист, маячивший у пищеблока, получил оценку «отлично». Шестого и седьмого не было видно. Но один был точно внутри пищеблока, а другой, по всей вероятности, в кабине пилотов.

Теперь она сделала перерасчет для себя, вернее для своего девятимиллиметрового «браунинга», распределив всех по очередности. Номер первый — Абдул, второй — тот, что сзади, третий — постоянно сглатывающий бледный тип на мине, четвертый — Сужди, пятый — «мерцающая» фигура.

Она прикинула ещё немного и поменяла местами четвертого и пятого: "Сначала достану дальнего".

В меткости и скорострельности Глории Кертис не было равных на всей морской базе «Атолл», где базировалась их диверсионная бригада. И напрасно лихие "морские котики" вызывали её на соревнования. Она только ухмылялась и выигрывала. Сержант Рой Патрик, прозванный за меткость Мухобоем, принес неделю назад в её домик цветной телевизор «Универсум». Она сказала ему тогда: "Если ты проговоришься кому-нибудь о том, что ты проиграл телевизор, я отстрелю тебе… большой палец на ноге. Я купила его у тебя, понял? На, держи доллар".

Патрик ответил: "А можно, я буду говорить, что это не я проиграл, а ты выиграла?" — "Нельзя, Муходав". И на пороге окликнула: "Мухозвон, ты не одолжишь мне доллар? Понимаешь, с деньгами туго". Патрик потребовал расписку. Она вытащила кольт «Коммандо». Патрик ушел.

А вообще Лори Кертис славилась не только отличной стрельбой. До того как её зачислили в отряд Джулии, она была профессиональным телохранителем и умела практически все, начиная с секретных дисциплин — в частности, обнаружения яда в пище посредством нехитрых химических реакций. Но, пожалуй, лучше, чем стреляла, Лори управляла автомобилем. Практически защитное вождение автомобиля — наиболее значимая дисциплина для телохранителя-профессионала. Лори на огромной скорости закладывала такие виражи, такие внезапные развороты торможением, которые, наверное, и не снились пилотам гонок «Индианаполиса».

Полковник Кертис как-то «проболтался» дочери о новом секретном подразделении своего небольшого ведомства. Он посчитал, что работа в отряде «амазонок» будет более спокойной, нежели почти каждодневное внутреннее напряжение; не расслабляться ни на минуту и ждать, ждать, подвергаясь "из-за какого-нибудь нефтяного магната" — неоправданному риску. Лори моментально согласилась, в один день уволясь из Национальной организации телохранителей. Может быть, он, поворачивая судьбу Лори в иное направление, был прав в том смысле, что избавил её от ежедневного напряжения. Но теперь душевные перегрузки за дочь давили на него, понимающего весь риск и сложность им же разрабатываемых операций, непомерным грузом. Когда террористы открыли огонь по «демонстранткам», у него едва не случился сердечный приступ. В этот короткий миг он задал себе бесчисленное количество вопросов, все из которых начинались со слова «почему»: почему моя двадцатишестилетняя дочь здесь, почему я сделал ей это предложение, почему вмешался в её жизнь, почему нет уже в живых её матери, почему она, такая безрассудно смелая… воспитывал, как мальчишку… не вышла замуж?..

Лори ещё раз неторопливо прикинула все и подняла руку.

— Что вам? — спросил сзади номер второй.

— У меня есть зажигалка, но нет сигареты, — громко сказала она. Можно, я попрошу у кого-нибудь закурить?

"Внимание! — прозвучало для остальных. — Работаем одиннадцатую комбинацию".

— Возьмите у меня. — Сидевший впереди мужчина через голову протянул пачку "Лоес Сиетрс".

Она так же взяла у него любезно предложенную зажигалку. Потом, прикурив, вернула.

— Спасибо.

3

Это была удача. Иного слова не придумаешь. Джулия, едва ступив на борт, увидела пульт радиоуправляемой мины ТМ-700 с пластиковой начинкой. Уютно устроившись в нагрудном кармане рубашки террориста, обыскивавшего её, пульт виднелся лишь на четверть или даже чуть меньше, но и этого было достаточно.

Если бы не этот счастливый факт, пришлось бы долго выяснять и характер взрывного устройства, и где находится пульт; предстояла бы продолжительная работа по наблюдению за поведением террористов, их настроения; нужно было бы внимательно ловить каждый жест и взгляд, вслушиваться в разговоры между ними, чтобы случайно брошенное незначительное слово вывело на человека, державшего в руках десятки жизней.

Кроме этого, существовал другой способ — сбор информации у заложников. Но это был крайний вариант. Потому что заложники почти всегда вставали на сторону террористов, поддерживая их требования. Это и понятно — их жизни находились все-таки не в руках штурмовых бригад. Именно последние приводили в трепет заложников. Психологи считают, что умственные способности людей очень быстро деградируют, когда они бессильны перед лицом обстоятельств. Все это называлось "стокгольмским синдромом", и невозможно предугадать, как поведет себя тот или иной заложник, узнав, что рядом с ним находится человек из группы захвата. Если он не во всеуслышание заявит об этом боясь, что начнется стрельба и лично он или близкие ему люди могут погибнуть, то может выдать себя нервозным поведением. Поэтому Джулия, намеренно сев впереди всех заложников, лишь бросила взгляд на своего нервничающего соседа.

Активные действия можно было начинать сразу, как только она обнаружила пульт; трое террористов в этом случае были бы легко обезврежены, равно как и само взрывное устройство — посредством захвата пульта управления, но внутри самолета оставались ещё четыре вооруженных бандита, и вооруженных основательно. Во всяком случае, двое и тот, который обыскивал её, имели при себе английские автоматы серии «стерлинг», которые Джулия знала очень хорошо, — они состояли на вооружении специальных подразделений США. Сдвоенные массивные магазины показали ей, что даже эти двое могут выпустить ни много ни мало 136 пуль. Да ещё оставшиеся четверо — у них наверняка подобное оружие. Вопрос, как сумели террористы пройти контроль с таким количеством оружия, у капитана Мичиган не возник. Компетенция расследования этого дела принадлежала совсем другому ведомству.

Джулия чувствовала разгоряченное пространство вокруг себя от десятков снайперских взглядов, ожидавших в любое мгновение команды к действию. Но она выбрала другой вариант. Его и ещё десяток других они сотни раз отрабатывали на самолетах-тренажерах, где имитировались захваты судов. Поэтому Джулия, дважды оглянувшись на Абдула, показала остальным, что пульт у него.

Но если говорить честно, то главной удачей было то, что её группа вообще была допущена террористами в самолет, пошли на обмен заложниками. За последние два года трижды делались подобные попытки, но все оказались неудачными — террористы даже близко не подпускали посторонних к самолетам. И вот…

Мичиган села впереди, остальные стали располагаться (насколько позволяла обстановка) по заранее продуманной схеме так, чтобы оказаться как можно ближе к террористам. Потом нужно было ждать подходящего момента и активизировать действия. Маленький микрофон, сработанный под пуговицу на сарафане Джулии, щепетильно фиксировал и передавал все звуки в салоне самолета на пульт в штабе по проведению операции. Когда террористы расположатся так, что можно будет взять их с наименьшей долей риска, она даст команду к началу операции, и снайперы снимут тех, кто в проходе и в поле их зрения. Оставался, правда, ещё один террорист, находящийся в кабине пилотов, и это был риск, но риск, сведенный до минимума.

Оружия у девушек не было, потому что это тоже был риск, при обыске его легко обнаружить, и тогда крах: пришлось бы скоропалительно брать только троих у трапа, подвергая заложников смертельной опасности.

Так размышляла командир спецгруппы, вырабатывая план операции. Свой план. Вот почему сигнал Лори прозвучал в ушах Джулии взрывом гранаты. Да и для остальных тоже.

В этот раз Лори уже ничто не спасет, и её выгонят из подразделения и вообще не допустят к работе в военных ведомствах. Если наказание не будет более жестоким. "Ведь как никто знаю её натуру! — ругала себя Джулия. — Нет чтобы самой обыскать её перед началом операции. Вот почему она соорудила на голове такую «башню». Но вместе с тем Джулии стало легче. Она и её группа сами являлись оружием и без особого труда взяли бы террористов, но все же риск был: слишком мощно они были вооружены. А Лори, которая владеет пистолетом как пианист пальцами, легко выполнит задачу, не прибегая к помощи остальных. И Джулия стала ждать, когда прогремят выстрелы.

Джулия родилась в 1968 году в городе Монтогомери, штат Алабама. Она была шестым по счету ребенком в семье, вместе с родителями насчитывающей десять человек. Отцу Джулии повезло, он сумел устроиться на одну из фабрик корпорации "Большой цыпленок" по производству бройлеров. Денег, зарабатываемых им, едва хватало на скудную пищу, но на большее черная семья и не рассчитывала.

Когда Джулии пошел девятый год, она пришла в школу, где училось всего несколько чернокожих детей. По завершении учебы была работа на заводе реактивных двигателей "Пратт энд Уитни" в Колумбусе, откуда она перешла в так называемую Академию армии США и обосновалась на военной базе форта «Беннинг». Именно там её заметили, и начались долгие курсы на авиабазе «Роббинс» в Мейконе. Теперь Джулия принадлежала к морской разведке. В 1996 году она побывала в Пентагоне, где ей предложили организовать и возглавить спецотряд, состоящий исключительно из женщин. Идея не отличалась свежестью, но она ей понравилась, и Джулия рьяно взялась за работу, объезжая морские базы для подбора кандидатов в свой отряд. Условия приема были жесткими вплоть до семейного положения, идеальный вариант — сирота. Еще требовалось владеть тремя-четырьмя языками, отлично стрелять практически из любого оружия, уметь управлять всем, что движется, минировать, разминировать, изготавливать взрывные устройства, владеть приемами рукопашного боя и многое-многое другое. Но главными признаками, которыми руководствовалась Джулия при подборе кандидаток, являлись выносливость и самообладание. Остальному можно было научиться. Ей были предоставлены все необходимые полномочия для совершенствования "Новых Амазонок" (впоследствии название сократилось до "Нью-Эй"): спортивные залы, тренажеры, первоклассные инструкторы, преподаватели иностранных языков и т. д. В общем, полный набор.

Военно-морская база «Атолл» находилась на западном побережье Флориды, которое по сравнению с восточной частью полуострова, где расположились самые престижные курорты, можно было бы назвать захолустьем. От мыса Ист-Кейп до озера Окичоби простиралась необозримая болотистая местность, кишащая крокодилами и сотнями видов гнуса, огромный плацдарм нетронутой природы, плацдарм для выживания. Именно в этих болотах периодически проходили многодневные учения «амазонок». Там не было красивых очертаний гор и холмов, роскошных нарядов лесов, зато хватало топей, непроходимых мангровых зарослей, бездонных трясин.

Как ни странно, но «амазонки» неплохо чувствовали себя наедине с дикой природой. Здесь они учились не замечать постоянного гула серых облаков комаров, которые поначалу отравляли им жизнь, смело отпихивали туши крокодилов с открытыми на жаре пастями, словно это были обыкновенные бревна, не боялись устраиваться на ночь возле хлюпающей зяби. Такие походы укрепляли, делали их выносливыми и приучали к экстремальным ситуациям.

Словом, девушки из спецгруппы «Нью-Эй» были настоящими амазонками в настоящих джунглях. И не только.

Сейчас, сидя в кресле небесного лайнера, Джулия ждала, когда прозвучит первый выстрел.

4

В самолете стояла духота. Стюардессы разносили охлажденную минеральную воду, выстроив на подносах пластмассовые стаканчики.

Барбара Квин взяла один стаканчик, потом попросила другой. На верхней губе у неё выступили бисеринки пота. Все же она заметно волновалась. Ее соседка, оставив на своем стаканчике почти всю помаду с губ, попросила зеркальце.

Так… Номер второй положения не изменил: правая рука на прикладе, левая — на цевье. А где четвертый?.. Вот он.

— Спасибо, Барбара.

Рукоятка пистолета привычно вписалась в левую ладонь. Барбара сжалась в кресле и закрыла глаза. А Лори в последнюю секунду изменила решение, побоявшись, что задний террорист может внезапно изменить положение, облокотившись о другую сторону алюминиевого косяка. А она, стреляя вслепую, должна не ранить, а точно обезвредить его, чтобы потом, ведя огонь и стоя к нему спиной, не получить очередь в спину.

Итак, в салоне ещё одна замена: номера первый и второй поменялись местами.

Напряженный взгляд, фотографирующий расположение пяти целей и…

Лори все-таки обернулась, стреляя из-под локтя правой руки, и ею же, опираясь о подлокотник кресла, резко подняла тело. Еще два сухих щелчка по окаменевшим террористам, четвертый выстрел — по «уходящей» цели: маячивший в проходе террорист моментально среагировал, бросаясь вправо. Лори коротко повела стволом. Выстрел. Легкая отдача в руку, и мушка совпала с переносицей Кирима Сужди. Ну уж нет! Лори прострелила ему оба предплечья и в мгновение оказалась в проходе.

Только бы не повыскакивали заложники со своих мест. Но те сидели, не шелохнувшись, ещё не осознавая, что происходит.

Еще три пули полетели в невидимую цель. Лори очень даже хорошо знала расположение самолета, по нескольку часов в месяц отрабатывая варианты как освобождения заложников, так и захвата самолетов. Свинец прошил легкую дверь на расстоянии полутора метров от пола — там, куда она не раз стреляла в самолетах-тренажерах.

Пять секунд — и восемь выстрелов.

Дороти Джордан была уже возле мины, Джулия держала мертвую руку Абдула, так и не успевшего воспользоваться пультом.

Руки Кирима Сужди безжизненно висели вдоль туловища, и он готов был потерять сознание. Ему в этом помогла «Изольда», неуловимым движением кисти ударяя под ухо. Кирим рухнул на пол, а девушка вооружилась его автоматом.

Потный толстяк, изучающий путеводитель телевизионных программ, видимо, нашел то, что так долго искал: перед ним молниеносно разворачивались события захватывающего боевика. Его недавняя соседка звонко крикнула:

— Паола, дверь!

И он увидел, как другое крепко сбитое женское тело, перекатываясь через себя, скрылось в коридоре у выхода.

Паола Бенсон оказалась лежащей на спине в позе заведенной пружины. Вот и номер шесть. Она, готовая свалить его с ног, равнодушно бросила взгляд на то место, где раньше был лоб террориста. И тут же коротко выругалась: пуля снайпера, пройдя навылет, ударила где-то позади её головы.

Рядом уже была Джулия. Она кивнула головой, и Паола резко распахнула дверь в кабину пилотов. Оттуда вывалилось тело седьмого террориста.

Джулия перешагнула через него.

— Дай-ка командно-диспетчерский пункт, — сказала она потерянному радисту. — Да не шарь руками, сначала встань с пола.

Тот, тряся головой, а может быть, так часто кивая, вышел на связь с лейтенантом Крибсом.

— Это «Нью-Эй-один», дайте мне полковника Кертиса, — сказала Джулия. Полковник? Пусть тот засранец, который стрелял в проход, застрелится. Иначе мы сами застрелим его. У Лори остался ещё один патрон. Специально для него.

— Я скажу ему. Только не продырявьте невинных, — голос Кертиса слегка дрожал, — они в двух шагах от вас.

— О'кей. Полковник, ты не забыл номер телефона моего мужа?

— Помню наизусть, Крибс сейчас же свяжется с ним. Думаешь, он переживает?

— Да он, наверное, стал уже белым! Отбой.

На пороге появилась Лори Кертис.

— Никому я тут уши не отстрелила?.. Они что, глухонемые? — спросила она Джулию, бегло взглянув на пилотов.

— Они дохлые. Не чувствуешь разве, что уже запах пошел. Пошли отсюда.

— Ффффу! — Лори заткнула нос и вышла, закрывая за собой дверь.

В салоне уже было полно «спецов», эвакуирующих пассажиров. Она грубо подтолкнула в спину сапера их базы Пола Прохадку.

— Дай-ка пройти… Что там, ТМ-700?

— Не видишь, что ли? — обиделся Прохадка.

— Ну-ну… — Лори мельком взглянула на горящие ненавистью глаза Кирима Сужди, которого быстро привели в чувство, и потянула за руку Барбару Квин. Вынув из пистолета последний патрон, она протянула его старушке. — Вы здорово нам помогли, Барбара. А это — сувенир.

— Спасибо. А вы возьмите на память зеркальце, — не осталась в долгу пожилая леди.

Глава V

1

Борт транспортного самолета ВМС США

Полковник Кертис и Джулия Мичиган неспешно беседовали на пути в Вашингтон. Когда их срочно вызвали в столицу, Джулия удивилась.

— В таком виде?! — она, демонстрируя нелепый цветастый сарафан, как топ-модель, покрутилась перед полковником.

— Так даже лучше, — успокоил он её. — Прямо с места событий. Там оценят.

— Меня не подбросите? — попробовала навязаться Лори.

— Ты возвращаешься вместе со всеми на базу, — сухо отрезал полковник.

Глория грустно улыбнулась.

— А ведь ты даже не поцеловал меня, па…

Кертис секунду помедлил, прежде чем подойти к дочери и поцеловать её. Потом прижал к себе и долго держал в объятиях.

На борту самолета, устроившись напротив Джулии, он сказал:

— Ну и что ты прикажешь с тобой делать?

Она артистично выкатила глаза.

— Со мной?!

— Да, да, лично с тобой. С Лори вопрос уже решен, это была её последняя операция. Она не собой рисковала, прихватив с собой пистолет, и не вами, вы знали, на что шли. Она заложников подвергла смертельной опасности. Она со своим пистолетом могла усугубить ситуацию в один момент. Ты это понимаешь?.. Но Лори работает в твоем подразделении, и ты в первую голову отвечаешь за нее. И за остальных тоже. Я не хочу сейчас говорить как её отец, я говорю как руководитель операции.

— Послушай, Ричард, — спокойно заговорила Джулия, — ты ведь не хуже меня знаешь неписаное правило: невозникшую ситуацию нельзя подвергать разбору. Сейчас ты начнешь ахать и тыкать в меня словами, которые я не люблю. Я просто ненавижу все эти «если» да «кабы». И хорошо еще, что наши законодатели не додумались ввести их в качестве поправки в Конституцию. Этими словами можно обвинить кого угодно, и от них никак не защититься. Поэтому считаю: твоя позиция противозаконна. Она не по правилам, и я не приму в свой адрес ни одного обвинения.

— Примешь, Джу, ещё как примешь! Была установка — проводить операцию без оружия? Чего ты молчишь? Была или нет?

— Ой, Ричард, оставь ради Бога, — отмахнулась Джулия. — Ты только что сказал — это я целиком и полностью отвечаю за Лори. Я действительно отвечаю за неё и всеми правдами и неправдами буду защищать и выгораживать её. Ты знаешь одно, а я в рапорте напишу совсем другое, не так, как было на самом деле. Скажу заранее, что тебе глупо против этого выступать. Наш отряд — это тесная семья, и я поступлю по совести. Это будет честно.

— О какой честности ты говоришь?! Обман — это честность?!

— Успокойся, Ричи, выслушай меня до конца. Вот сейчас ты мне не командир, ты — друг. Скажи мне как другу — операция прошла успешно? Хоть один из заложников пострадал? Погиб? Лори своими, как ты говоришь, "нетрадиционными методами", завалила дело? Нет, Ричард, она облегчила нам задачу. И она никогда не раскается в нарушении, пусть даже это была её последняя операция.

— Ты заполнишь на Лори соответствующую форму и передашь мне, раздраженно сказал Кертис, пытаясь закончить неприятный для себя разговор.

— Допустим, я это сделаю. Но Рич, тебе ли не знать Лори! Она спокойно, заметь, спокойно соберет вещички и уберется с базы ко всем чертям! Подальше от нас, от таких подруг.

Кертис вскипел.

— Какая к чертям дружба! Ты находишься на военной службе и первым делом должна выполнять приказы! От ваших действий зависят порой десятки, сотни человеческих жизней.

— Сейчас я тебе все объясню. — Джулия прикурила сигарету и пустила в потолок струю дыма. — Только ты меня не перебивай, пожалуйста. Командой образцовой — в чистом виде этого слова — добьешься меньшего, потому что в ней сплошь образцовые, идеальные личности. Ты можешь себе представить такую команду? Вообще хочешь иметь такую? Если да, то это твоя ошибка. Мне было поручено отбирать людей, и я руководствовалась не соображениями начальства, а своими собственными. Я правильно делала, что привлекала разных людей, разноплановых, каждого — со своим характером, манерами, особенностями. Похожие, одинаковые люди совершают и одинаковые поступки, их действия идентичны. Мне, повторяю, нужны были индивидуальности. Почему, к примеру, в моем отряде появилась Сара Кантарник? Да потому, что я вспомнила свою «ненормальную» соседку по комнате, с которой училась в университете. Эта «ненормальная» оригинально смотрит на вещи, разбирается там, где другой ногу сломит. И, что важно, этому нельзя научить. Нельзя, Ричард, научить мыслить абстрактно, видеть то, чего не видят другие. Это от природы. Мне нужен был такой человек. Вот потому-то Сара и оказалась в моем отряде, а не потому, что у неё черный пояс по карате. А вот Паола Бенсон — та оправдывает свое прозвище — Танк. Не каждый мужчина из групп изоляции сможет противостоять ей. Это действительно танк, крейсер, её можно только взорвать. Теперь поговорим о Лори. Ее место определили не умение отлично стрелять и крушить кулаками кирпичи, а некое безрассудство и чуточку избалованности.

— Постой, постой, ты хочешь сказать, что тебе необходим был избалованный человек?

Джулия неприлично обрадовалась.

— Точно, Рич! Она доукомплектовала отряд, который без неё был в чем-то ущербным.

Кертис недовольно покосился на собеседницу.

— Ты говоришь глупости.

— Может быть. Но я за них отвечаю. Лори — наша часть. Как отдельная частица она, конечно, слаба, но вкупе — это букет. Понимаешь?

Еще бы он не понимал! Его глаза сделались грустными.

— Понимаю. Этот цветок скоро доконает меня совсем. Но это моя ошибка, было бы лучше, если бы она продолжала работать телохранителем.

— И твоя душа была бы спокойна, да? Не обманывай себя, Рич. По крайней мере, ты стал чаще видеться с ней, почти каждый день. Тебя это не радует?

— Радует, но давай вернемся к теме начатого разговора. Ты мне все твердишь о разноплановости, об избалованности, которую я, ей-богу, принять не могу. От этого ты меня уволь. Я хочу поговорить о согласованности. Я на сто процентов уверен, что при очередной операции каждая из вас будет думать о другой: что там выкинет эта Лори или эта Сара? Появится тревога, чувство неуверенности, пропадет другое чувство — чувство локтя.

Он не мигая смотрел на Джулию и ждал, что она скажет на это. А она, точно грозя ему, покачала указательным пальцем и нравоучительно произнесла:

— Так вот, Ричард, чтобы так не случилось, я напишу в рапорте, что все было спланировано заранее.

Кертис почувствовал нарастающий гул в голове. Он психанул:

— Что спланировано?!

— Пистолет.

— Я не приму такого рапорта.

— Примешь. Я отмечу в нем, что мы делали ставку на лучшего снайпера.

Он побагровел.

— Вы только о себе думаете! О своих задницах, а мою подставляете! Я приму от тебя рапорт — и тут же получу… под дых, потому что не согласовал это с руководством. Мало того, они инкриминируют мне сокрытие такого важного обстоятельства, которое они не одобрили бы никогда. Ни-ког-да! Чем это пахнет?

— Ничем. Тебя и не спросят об этом. Они просто отдадут нам должное.

Кертис сердито хмыкнул.

— Победителей не судят, так, что ли?

— Что-то в этом роде, — она неопределенно пожала плечами. — Однако ты можешь доложить не о тщательно разработанной операции, а о случайности. Если хочешь — о полном отсутствии дисциплины в нашем подразделении. Потом это сделают на другой базе, на третьей, десятой… И вы тут же получите результат: мы потерям авторитет, нас перестанут боятся одни и доверять другие — вы сами, и те, кому вы в деталях преподнесете правдивый рапорт.

Кертис смотрел на Джулию будто впервые.

— Значит, у тебя правильный отряд?

Джулия широко улыбнулась.

— Ты большой лицемер, Ричард. А теперь признайся, что наш разговор был просто для души и рапорт от меня ты принял бы только один. Не догадывешься, какой?..

Через несколько часов тем же самолетом они возвращались на базу «Атолл». Джулии, которая смотрела на дремавшего в кресле самолета полковника Кертиса, показалось, что они не покидали борт; не были в Вашингтоне, не обсуждали детально с Артуром Шислером и Челси Филдом план действий «Нью-Эй» в Бразилии. Даже спящий Кертис сохранил на лице недовольное выражение: он был категорически против участия Лори в предстоящей операции. Но Джулия была не менее категорична в своем решении. Кертис сдался. И она с улыбкой смотрела на его мину.

Сборы будут, как всегда, короткими, и она едва сумеет обнять своего мужа — Самуэля Мичигана, сержанта подразделения "морских котиков". А потом налегке, одевшись сообразно увеселительному путешествию с туристическими визами в паспортах граждан США, семеро женщин взойдут на борт лайнера, чтобы через несколько часов оказаться в Бразилии, в городе Сантарене. Мощный аппарат ЦРУ включился в работу, и в забронированном номере 206 гостиницы "Бест Отел", в названии которого явственно сквозило подражание великой державе, они найдут все необходимое: портативные радиостанции, универсальные бинокли, карты, «левинсонские» ножи выживания и американские полуавтоматические пистолеты «уивер».

Лететь до базы оставалось ещё около двух часов, и Джулия последовала примеру полковника Кертиса.

Глава VI

1

Бразилия, г. Сантарен, 14 ноября 2003 года, 10.25

Худой негр неопределенного возраста сиротливо сидел на корме своей лодки. Из одежды на нем были только лишь видавшие виды спортивные брюки «Пума» да амулет в виде заячьей лапки на шее. В душе с тактовой частотой вечного двигателя непрерывно возился червячок-надоеда с ворчливым именем Порабызаработать. И обладатель странного амулета, чуть склонив голову набок, с тайной надеждой ждал приближения группы туристок. С легкими рюкзаками за плечами они шли загорелой шумной толпой, указывали пальцами в сторону лодок, видимо, выбирая, какую же зафрахтовать. Негр быстро спрыгнул на мостки и поспешил навстречу. Непринужденность путешественниц, их полная раскомплексованность точно подсказали ему, что это американки.

— Хелло, мисс, — приветствовал он старшую из них, темнокожую даму. Туристы, travellers?

И широко осклабился, услышав положительный ответ.

— Это ваша лодка? — спросила Джулия, указывая на белоснежный борт внушительных размеров с навесом и стационарным мотором.

Негр довольно бойко заговорил по-английски, хотя и с акцентом, но слова не путал. Джулия была уверена, что он неплохо знает ещё пару европейских языков.

— Йес, мэм, это лучшая лодка в Сантарене. Отбоя нет, вы уж поверьте, убедительно врал он. — Я только что вернулся с Кастаньо, у меня была большая группа туристов из Франции, очень устал. Но для вас, так и быть, я сделаю исключение. Где вы хотите побывать — Кастаньо, Перикана?

— Это далеко? — спросила Джулия.

— Рукой подать, — отмахнулся негр. — За два дня дойдем. — Он прибавил как минимум сутки.

— А дальше вы не ходите?

О, Господи, неужели может так повезти!

— Итаитуба, — как заклинание прошептал он. — Четверо суток!

— У нас много времени, целая неделя. Мы хотим путешествовать по этой реке, осмотреть её, побывать у настоящих аборигенов. Сделаете?

Негр поцеловал заячью лапку и трепетно провел ею под мышкой. Как повезло, Господи, как повезло!

— Только я на всем побережье сумею сделать это для вас. Извините, мисс, но у меня категорическое условие: половина денег вперед.

"Ну, — думал он, — удача к удаче. Давайте, платите "гринами"!"

И ахнул, увидев уже у себя в руках несколько небрежно смятых купюр. Вот оно, счастье!

— Прошу на борт моей гайолы, леди. Вы только взгляните, какая красавица! Ни одна ватикано не сравнится с моей «Эсмеральдой»! Вещи можете положить на носу лодки, а сами располагайтесь на лавочках под тентом. Стол к вашим услугам. Удобно, правда? Солнцу ни за что не достать вас под навесом. Прошу, проходите!

Туристки дружной гурьбой ввалились на чистую палубу, громко и весело споря о том, кто и какое место займет. Защелкали затворы фотоаппаратов, наведенные на ликующего капитана, который самодовольно ловил завистливые взгляды конкурентов на пристани.

"Эсмеральда" оказалась действительно удобным судном, просторным и, если подходит это слово, комфортабельным. А горячее, совсем иное, чем в любом другом месте, солнце, быстрая и чистая река с хижинами — серингейрос — по берегам, экзотическая, неповторимая природа, наконец, сам капитан, не менее экзотичный, со своими манерами и амулетом на шее, делали путешествие незабываемым.

Почти неслышно заработал мотор, и капитан со странным именем Жерар оттолкнулся от мостков длинным шестом.

Если на пристани и находились наблюдатели, они ничего не смогли заподозрить в разудалых американках, которые, начиная знакомство с этими краями, уже разливали шампанское по пластмассовым стаканчикам.

— Вы откуда, леди? — поинтересовался Жерар, направляя гайолу к противоположному берегу. — Нью-Йорк, Вашингтон?

— Нью-Йорк, — ответила бойкая светловолосая девушка. — Давайте знакомиться. Меня зовут Дарби.

— Жерар. Жерар-Карлос-Мария-Эмильо-Жозе-Луис.

— Какое длинное имя! — восторженно воскликнула Дарби-Лори.

— Что вы, мисс, я ещё не до конца назвал его. Оно состоит из шестнадцати имен.

— Да что вы!

— Ей-богу, мисс Дарби. А у некоторых до тридцати в одном.

— Хотите шампанского?

— Я не очень-то его жалую, кислое. — И веско докончил: — К тому же я на работе.

Она одобрительно закивала.

— А крокодилы здесь есть?

— Сколько угодно, мисс. Мы зайдем в один из притоков Топажоса, в Кастаньо например, и вы даже сможете посмотреть, как охотятся на крокодилов.

Девушка недоверчиво заглянула ему в глаза.

— Вы это серьезно?

— Да, только я, мисс, только я сумею сделать это для вас. Ай вил ду ит.

— А как на них охотятся — с ружьем? — наивно спросила Лори, делая большие глаза.

Жерар улыбнулся и направил гайолу вдоль берега.

— Нет. На крокодилов охотятся со специальной рогатиной с двумя остриями, — он изобразил пальцами «козу», показывая, какой бывает рогатина. — Охота производит впечатление особенно ночью. Представьте себе: темень, луна и красные глаза аллигатора в воде. Они горят словно два угля.

— Мне что-то не по себе, Жерар.

— Ничего, — ухмыльнулся капитан, подсмеиваясь над боязливой американкой. — Вы по-настоящему испугаетесь, когда увидите их вживую, совсем рядом с собой. Вы будете стоять по колено в воде, а опытный индеец-охотник — рядом. Вот уже крокодил совсем близко от ваших ног, он гипнотизирует вас, вы онемели от ужаса и не можете сдвинуться с места…

Жерар отпустил штурвал и стал изображать охотника на крокодилов, вещая страшным голосом.

— А индеец не поддается гипнозу — у него специальный амулет на этот случай. Он подпускает чудовище ближе… Ближе… Крокодил уже касается ваших ног холодным носом. И индеец словно просыпается! — Жерар повысил голос до крика. — Он стискивает древко копья, поднимает над головой, и, когда усаженная ужасными зубами пасть готова сомкнуться на вашей ноге, удар! Хрясть!!!

Лори-Дарби покачнулась.

— Но крокодил уже не опасен, — лениво закончил Жерар. — Рогатина индейца сломала хребет чудовищу, и тот едва-едва приподнимает свой убийственный хвост. Вот такое зрелище я вам обещаю.

— Нет, спасибо, я уже насмотрелась. Это была отличная телепостановка! Впечатляет ужасно, спасибо, Жерар. Спать я приду к вам.

Рука капитана дрогнула на штурвале, и он сглотнул.

— Скажите, Жерар, — подала голос Джулия, стягивая с себя майку и оставаясь в одном купальнике шафранового цвета, — а нельзя побыстрее добраться до… Как вы назвали то место?

Лицо капитана вытянулось. Он-то хотел подольше растянуть путешествие, надеясь на дополнительную плату.

— Итаитуба, — еле выговорил он.

— Вот-вот, Итаитуба. Нельзя ли добраться до неё быстрее?

Нет, он так просто не упустит денежки, которые фактически были уже его. И он ринулся в атаку.

— Все можно, мэм, но вы пропустите удивительные вещи, которые я хотел вам показать. Вы лишитесь удовольствия видеть поселения, настоящие поселения аборигенов, и не узнаете, как добывают бальзам. Это коронный номер моей программы.

Джулия поспешила успокоить его.

— И вы его исполните, даю слово. Просто мы хотели охватить все мимолетным взглядом, получить первоначальное представление. А когда будем возвращаться, намеренно оттянем время и насладимся вашей программой.

— Обратно пойдем без мотора, — поставил условие капитан, прикидывая, сколько он сэкономит на бензине.

Джулия обворожительно улыбнулась:

— Договорились.

Он потянул рукоятку «газа» на себя, и «Эсмеральда» бойко устремилась вперед.

За время следования Жерар два раза останавливал лодку, давая путешественницам возможность искупаться. Он терпеливо наблюдал, как, отталкиваясь от борта, они ныряют в реку, после чего ручьями таскают воду на палубу.

"Удивительно беззаботные люди, никаких проблем".

Он исподволь сравнил с ними себя — беспокойного, непоседливого, подвластного внезапным импульсам чисто бразильского характера.

Несколько столетий назад предки Жерара были вывезены сюда из Африки в качестве рабов. Они расчищали леса под сахарные плантации; их потомки горбатились на золотых и алмазных приисках в Минас-Жераисе; следующее поколение исходило потом над кофе и каучуком; дальше — апельсины, какао, хлопок… Все это жило в крови Жерара, и ему хотелось продать лодку, бросить ставшую уже неинтересной жену, которая только и делает, что день ото дня жиреет, и заболеть "золотой лихорадкой" где-нибудь в Штатах.

"Счастливые люди", — ещё раз позавидовала американкам цыганская душа Жерара.

— Скоро вечер, — крикнул он купающимся женщинам. — Вечер в этих краях очень короток. Нужно заблаговременно подготовиться к ночлегу.

— Что вы предлагаете? — спросила Джулия, подплыв к лодке и ухватившись за леер.

"О Боже, какая грудь! — вздыбились мысли Жерара. — Совсем не оплывшая, не как у моей старухи".

У него появилось лишенное тормозов желание запустить руку под купальник чернокожей красотки.

Джулия повторила вопрос:

— Так что вы предлагаете?..

Тишина.

— Эй, капитан!

Видимо, Жерар воспользовался ручным тормозом, и его немного осадило.

— А?.. Что вы имеете в виду?

— Кто кого спрашивает — вы меня или я вас?

— Ну да, конечно, это я вас спрашиваю.

— Вот и я вас спрашиваю, вы ведь предлагали переночевать?

— С вами? — Жерар снова намертво приколотил свой взгляд к груди Джулии, отказываясь соображать вообще.

— Почему только со мной? — удивилась темнокожая соблазнительница.

— Что за шум? — спросила вынырнувшая рядом с лодкой голова Лори.

Глаза обезумевшего Жерара зацепились за новый объект, ещё более заманчивый.

— Ступор, — подытожила Джулия, неосмотрительно ловко выбрасывая свое тело из воды в лодку.

Заночевать решили неподалеку от маленького рыбацкого поселка. Рыбаки сначала продали им рыбу, а потом предложили приготовить из неё блюдо по собственному рецепту.

Под соблазнительный, выделяющий слюну запах готовившейся на костре рыбы была разбита палатка и устроен походный стол. На столе тут же появились две бутылки виски «Сигрэм» и знакомые пластмассовые стаканчики.

Вечер прошел шумно и весело, с необыкновенно мелодичными песнями рыбаков и обязательной "Happy birthday". Именинником выбрали Жерара и накачали его виски. К тому же он пил вино из агавы, в которое рыбаки примешали порошок из сушеных гусениц.

Вечер закончился за полночь, и хмельной капитан, лежа в крохотной каюте «Эсмеральды», старался не пропустить момент, когда к нему прикоснутся руки той американки. Нет, лучше другой. Или обеих, самоотверженно подумал он. И уснул.

— Что-то серьезное? — Дороти Джордан подсела к Жерару, по локоть погрузившего руки в чрево двигателя. Совсем недавно, в отсутствие капитана, играющего с остальными в волейбол на песчаной косе, она напрочь вывела из строя мотор лодки. Так что шансов самому починить двигатель у Жерара не было.

— Ничего не пойму! — сокрушался негр, вытирая масляной рукой лоб. — Я только на днях сменил водяную помпу. И…

Дороти сделала озабоченное лицо.

— И что?

— Стуканул движок.

— Это как — стуканул?

— Заклинило, помпа полетела! Я, когда завел, сразу уловил — что-то не так. Мне бы, дураку, заглушить, а я подумал, что такой звук от мелководья.

— Я надеюсь, вы быстро почините.

— Быстро?! Да тут ремонта на триста долларов! Или вообще придется новый движок покупать. Ох, сеньоры, не в обиду будь вам сказано, зря я предложил вам свои услуги.

Жерар вытер руки тряпкой, мертвыми глазами глядя на черноту поршней.

Дороти, что-то соображая, спросила:

— Триста долларов?

— Да никак не меньше пятисот, — сообщил он новую цифру. — Никак не меньше, сеньора. Если не больше. Ох, святой Януарий, отведи от меня гневные глаза жены моей. Она — сущий дьявол, сеньора, сущий дьявол. Да ещё пять дьяволят. Они, правда, уже взрослые, но все — не в меня, в мамашу. Они точно встанут на её сторону и обрушат на мою голову столько проклятий, столько проклятий, сеньора, что уж лучше сразу в ад. Что будет! Ей уж, наверное, сказали на пристани, что я отправился вместе с женщинами. Вы представляете? Я с женщинами — да ещё запорол двигатель! Нет, об этом лучше не думать.

Жерар закатил глаза, вышибая слезу и деньги.

Похоже, ему это удавалось.

— А если мы вам дадим пятьсот долларов, за какой срок вы почините мотор?

— Боюсь, что даже за день не уложусь. Мне ведь придется на веслах идти до Итаитубы, потом найти ремонтную мастерскую, договориться там. А вдруг они за такие деньги не возьмутся? Ох, убьет меня старуха!

Дороти продолжила торги.

— Семьсот долларов.

— Согласен, — вздохнув, сказал Жерар. — Восемьсот.

— Договорились. Отправляйтесь немедленно, а мы останемся здесь и будем с нетерпением ждать вас. — Дороти несколько секунд смотрела на потрясающе красивый водопад, распыляющий водяную пыль за милю от них. — Тут очень красиво. Я в жизни ничего подобного не видела.

Жерар сделал над собой нечеловеческое усилие, чтобы не схватить деньги, а принять их спокойно, нарисовав на своем лице озабоченность с примесью отчаяния.

Его попросили поторопиться, чтобы завтра днем они смогли пуститься в плавание: им не терпится насладиться его программой.

Жерар поцеловал заячью лапку и макнул ею под мышкой. Он починит на эти деньги мотор да ещё купит новый! Да ещё покутит вечерок в ресторане в компании со смазливой девчонкой. Как повезло, Господи, как повезло!

2

Убежище профессора было обнаружено в 5.20. «Амазонки» проделали долгий путь к водопаду через лагерь археологов, для чего углубились в джунгли, сделав пятнадцатимильный крюк. Там царила деловая, рабочая обстановка. Все археологи и рабочие находились на месте, Харлана не было. В 23.00, после трехчасового наблюдения, отряд разделился на две группы, обходя разрушенный город с южной и северной сторон. Все так же держась порознь, они продвинулись почти до реки, где Фей Грант, шедшая в авангарде, увидела вместе с восходящим солнцем одинокую палатку.

Просторная поляна была тут же взята в кольцо. Беглая разведка показала, что вокруг никого нет. И не было. Бесси Нильсен обнаружила следы, уходящие строго на юго-восток. Они вывели двух разведчиц к развалинам небольшого поселка; там следы резко поворачивали на запад, вплотную подходя к Топажосу, а от него — снова выводили к палатке. Человек, проделавший этот путь — который жирной чертой в виде почти идеального прямоугольника лег на карту, — был один.

Джулия была уверена, что хозяин палатки — профессор Харлан. Он и сам подтвердил это, выйдя наружу в 8.10.

В течение двенадцати часов Ричард Харлан дважды прикладывался к мясным консервам, запивая их водой, взятой из ручья; произвел какие-то замеры, пройдя от кучи камней на краю поляны, неразумно близко придвинувшись к бушующему обрыву; остальное время он, по-видимому, работал, исписав около трех десятков страниц в блокноте.

Профессор был абсолютно спокоен, сосредоточен, не проявлял никаких признаков нервозности и обеспокоенности. Джулия в мощный бинокль видела его лицо, которое носило отпечаток благородства, даже породистости; слегка удлиненное, оно заканчивалось тяжелым подбородком, крутые залысины делали его голову ещё больше. Она подумала, разглядывая крупные черты его лица, что, если хочешь иметь хоть какое-то представление о внешности такого человека как доктор Харлан, фотографий, конечно, какого бы они высокого качества ни были, недостаточно.

Но как бы удивилась Джулия, узнав, что Харлан думает сейчас о ней именно о ней, с её именем и фамилией.

А ещё он думал о Лори: "Интересно, как выглядит самая непредсказуемая из всего отряда? Такая непредсказуемая, что и сама об этом не догадывается".

И мысли о всех: "Самое удивительное то, что, если даже я первым войду в пещеру, сокровища первыми увидят они".

Паола Бенсон и Сара Кантарник спустились вниз по течению реки, дойдя до того места, где их оставил капитан «Эсмеральды», и вернулись обратно: предположение Артура Шислера о том, что Ричард Харлан в силу каких-то причин мог инсценировать похищение, подтверждалось стопроцентно.

В 19.50 профессор окинул взглядом темную полоску неба на юге и вошел в палатку. Джулия Мичиган направилась следом за ним.

Глава VII

1

— Здравствуйте, профессор, — поздоровалась Джулия с именитым ученым.

Он резко поднял голову. Его внимательные глаза напомнили ей взгляд известного американского гипнотизера Адама Зикмана. Создавалось странное впечатление, что они принадлежат не лицу, а непосредственно мозгу, который у профессора был, наверное, размером с пару боксерских перчаток. Родилось довольно точное определение Ричарда Харлана: киборг.

— Здравствуйте, — прозвучал его маслянистый бас, и профессор встал в полный рост в высокой, большой палатке. С интересом разглядывая гостью, он задал вопрос: — Значит, это вы?

Джулия попробовала удивиться.

— В каком смысле?

— Простите, я немного волнуюсь. Я в том смысле, что это вы пришли мне на помощь. Вы моя соотечественница?

— Да.

Джулия выбросила свое определение профессору: киборги не волнуются, а он ещё и нервничает.

— Очень рад, что правительство так заботится о своих гражданах.

Удивляясь казенной сухости последней фразы профессора, гостья пробормотала:

— Добавьте сюда деньги налогоплательщиков.

— Что вы говорите?

— Нет, ничего.

"Ну что ж, док, поиграем, коль вы настроены на игру, — подумала она. Сейчас я буду задавать дурацкие вопросы и получать умные ответы".

— Скажите, док, а где же ваши похитители?

Харлан встал в театрально-героическую позу.

— Они ничего от меня не добились и ушли ни с чем.

Джулия слегка склонила голову и присела на раскладной парусиновый стульчик. Пусть профессор подурачится, а она послушает. Что он, интересно, скажет на это.

— Как вы себя чувствуете, с вами хорошо обращались?

— Превосходно! То есть я хочу сказать, нормально. Они относились ко мне терпимо.

Врать Харлан не умел. Почти не умел, и Джулия не могла скрыть улыбки:

— Знаете, а вот в это я верю. Вы впервые столкнулись с террористами? Как они вам?

— У меня было время наблюдать за ними, — неожиданно сообщил он. — Как вы правильно заметили, я впервые встретил таких людей. Мне было интересно все — их происхождение, проблемы, смысл бытия, их целостные характеристики как биологических, сознательных существ.

— Вот как? — она постаралась скрыть иронию. — Не поделитесь со мной своими соображениями? Меня эти проблемы тоже занимают.

Харлан сделал мрачное лицо.

— Боюсь вас огорчить… Как вас зовут?

— Абигейл. Вы можете называть меня Эбби.

Он принял это имя: "Пусть будет Эбби".

— Боюсь вас огорчить, Эбби, но я могу быть неискренен с вами. Вы, наверное, ждете от меня жесткой, категоричной оценки, примите только отрицательные их стороны. Но я вижу по существу — с проникновением и синтетической способностью, я гляжу в центр перспективы. Вы понимаете меня?

— Пока только пытаюсь, — ответила она, подумав, что сейчас нужно бы позвать Сару: вот кто бы понял его с полуслова.

— Давайте, я попроще. Я смотрю на человека не глазами, а мозгами, — он постукал себя пальцами по голове. Джулия мысленно похвалила себя за удачное сравнение Харлана с Адамом Зикманом. Профессор продолжал: — Поэтому видимое становится для меня не просто видимым, а как бы структурным. Рассматривая таким образом человека, я не забываю его природу и глубокие связи, не впадаю, как многие, в антропоцентризм. Ведь человек не только материя, но и дух.

— Вы хотели проще, профессор. — Джулия явно страдала от духоты палатки. Впрочем, за её пределами было не лучше: приближалась гроза, и влажный жар проникал в каждую клетку.

— Хорошо. Это вам может не понравиться, но в этих людях, бандитах, я прочитал умение и желание, радость в действиях, коллективное единство и энергию. Духовную энергию. Об этике я сейчас не говорю, этика основывается на реальности психологических усилий, но природа её неуловима.

— Подождите, — Джулия в знак протеста подняла руку. — Вы их оправдываете, они вам симпатичны?

Харлан ринулся в дебри.

— Только с математической точки зрения. Но в четырехмерной среде я, как натуралист…

Джулия застонала.

— Док, давайте выйдем из палатки, я просто задыхаюсь здесь.

— Конечно, конечно, — он несколько суетливо поспешил за ней, довольно резко распахнувшей полу палатки. А Джулия отметила, что он нисколько не удивился, увидев чисто женский отряд. Он довольно низко наклонил голову, приветствуя своих спасительниц. В ответ прозвучало «здравствуйте».

Джулия, боясь свихнуться от его заумных речей, переменила тему разговора, начатого в палатке. Она простерла вперед руку.

— Вы что-то измеряли здесь, док.

Харлан преобразился.

— Да. Видите небольшой каменный холм, поросший лишайником? Так вот, если разобрать камни, мы увидим сокровища.

Его глаза загорелись, и он оглянулся на крепких девушек. Вероятно, он сейчас смотрел по существу и в самый центр перспективы. Джулия, беря пример с него, тоже врубила на полную мощь свою синтетическую способность и испробовала её на Харлане.

— Вижу, док, вы хотите предложить нам первыми взглянуть на сокровища.

— Это нетрудно, — извиняющим голосом попросил он. — Всего несколько камней. Но вы увидите то, что скрывается под землей сотни лет. Представляете? Вы первой увидите.

— Вообще-то я не тщеславна, но все равно хочется. Несколько камней, говорите?

— Да, несколько.

— Хорошо, тем более что это входит в наши планы. Но перед этим я бы хотела поговорить серьезно. Мне интересны были ваши высказывания о террористах, но, к сожалению, я не могу оценить ваш талант наблюдателя. Ведь никого не пришлось наблюдать, док. Не было террористов, не было похищения. Зачем вы это сделали?

Харлан приосанился и наморщил лоб.

— Я отвечу вам, но будем взаимно откровенны. Вы не Эбби, ваше имя Джулия. Джулия Мичиган. Хотите, я назову остальных, Лори Кертис, к примеру, или Сару Кантарник?

Джулия в любых ситуациях умела владеть собой. Вот и сейчас она ничем не выдала своего изумления, разве что щеки приобрели ежевичный оттенок. Она показала язык своему ошарашенному мозгу: "Сверхсекретный отряд… Но откуда, черт возьми, он это знает?"

— Вижу, что не ошибся, — продолжил Харлан. — Поэтому давайте доверять друг другу. Но!.. Коль скоро инициатива в моих руках, то я не объясню пока своей осведомленности. Скажу лишь только, чтобы прояснить ваше недоумение: я не резидент ЦРУ и вообще никогда ни на кого не работал; я не телепат и не умею читать мысли.

К нему вплотную подошла Лори.

— Ничего себе, док, вот это вы прояснили! Вот теперь-то нам все понятно! Осталось узнать и ваше настоящее имя. Джеймс Бонд?

— Нет, Глория, меня зовут Ричард Харлан. — Он попал в точку, угадав в этих насмешливых глазах взгляд самой непредсказуемой. Профессор неприлично долго смотрел на нее.

— Что-то не так? — спросила она.

— Нет, все именно так. Но давайте оставим этот разговор, все равно он никуда не приведет. Скажу лишь, что, вызывая вас сюда, я надеялся на помощь, неоценимую помощь. Действительно, меня никто не похищал, но я, руководствуясь определенными инструкциями и благодаря своим трезвым расчетам, сумел повести игру так, что в двух реальных вариантах сюда должен прибыть спецотряд, и именно ваш. Был какой-то чисто теоретический риск, что меня похитят на самом деле, но я твердо знал, что этого не будет. Но душа есть душа, и я все-таки переживал, меня жег тот теоретический риск, заставлял вздрагивать. Я обещаю вам, что немного позже вы все поймете. Вам остается только доверять мне.

— Похоже, док, что инициатива действительно в ваших руках, резюмировала Джулия и повторила недавно сказанную фразу: — Несколько камней, говорите вы? Девочки, поищите что-нибудь наподобие рычага.

2

— Черт меня раздери! — прошептала Лори, освещая фонариком пещеру. Как это земля не провалилась под такой тяжестью…

Пятнадцать статуй в человеческий рост и груды украшений отливали золотом под яркими лучами фонарей. На ум сразу пришла сказка из "Тысячи и одной ночи" о волшебной пещере. Лори даже оглянулась назад, боясь, что камни у входа примут вид монолитной, многотонной двери и, не зная заветных слов, она с подругами останется здесь навсегда — посреди неслыханного богатства.

Она подошла к статуе, изображающей лежащую женщину, и опустилась на колени. Золотая… Точно, золотая. Вместо глаз — бирюзовые камни.

Под сводами пещеры — примерно сто на семьдесят футов — слышалось прерывистое дыхание вперемежку с восторженными вздохами. Все разбрелись по каменному залу, но не сразу заметили, кого окружают золотые изображения женщин.

Харлан первым подошел к каменному пьедесталу и прикоснулся рукой к небольшому серебристому идолу.

— Это их божество, — прошептал он.

Но его слова довольно громко прозвучали в гулком пространстве, хотя и под землей гул водопада был ощутимым.

Джулия тут же оказалась рядом.

— Похоже на то, — заметила она. — Языческие боги почему-то всегда имеют отталкивающий вид, оставляют неприятное впечатление, порой даже какой-то подсознательный страх. Смотрите, у него по семь пальцев на руках, а глаз почти нет, они впалые, пустые.

— Это игра света, — Харлан продолжал говорить шепотом. — Напротив, они у него выпуклые.

— Точно, — Джулия тоже понизила голос.

— Удивительная, трагичная, невероятная судьба этих сокровищ. Начало этой истории я вам расскажу, когда поднимемся наверх.

— Боюсь, док, нам не все будет понятно.

— Сейчас я вам скажу последнюю туманную фразу, а дальше вы все поймете. По сути, я — историк, но типологии ученых ещё никто не придумал. Можно, конечно, сосредоточиться на одной идее — под которой в данный момент я подозреваю узкую специальность или ученого-одиночку, — либо генерировать идей множество. Но, даже работая в одной специальности, ученые далеко перешагивают её рамки. Там, наверху, я предстану перед вами как специалист по истории Америки до и после колумбовой эпохи. Так что не беспокойтесь.

— Хорошо, док. — Джулия посмотрела в сторону и нахмурилась. — Лори, пожалуйста, ничего не трогай. Зачем ты взяла эту маску?

— Тяжелая, — Лори взвесила на руке золотую маску в виде оскаленной звериной морды. — Фунтов пятьдесят, не меньше. А вот браслеты, смотрите, какие красивые!

— Сейчас же положи на место. Давайте возвращаться, профессор, а то пройдет немного времени, и мы, отяжеленные, не сможем выбраться наружу, невесело пошутила Джулия.

— Скажите, профессор, — спросила Лори, — неужели у одного племени могло быть столько золота?

— Я не считаю, что золота здесь слишком много. К примеру, один из маяйских императоров давал испанцам откуп за свою жизнь. Он предлагал столько золота, сколько вмещал тронный зал его дворца, набитый доверху.

— Испанцы отказались?

— Нет, они забрали и золото, и его жизнь. Но давайте подниматься наверх. Только у меня к вам просьба: помогите мне вынести этого идола.

— Это ещё зачем?

— Не беспокойтесь, просто я хочу рассмотреть его поближе. К тому же он придаст некий колорит моему рассказу, будет немым свидетелем правоты моих слов. Введет, так сказать, вас в ту эпоху.

Спустя сотни лет таинственное божество снова увидело свет заходящего за темный горизонт светила. Его поместили посреди палатки, профессор встал за ним, расположив слушателей полукругом. Получился оживленный вариант картины в пещере; но фигур было семь, а идол продолжал отсвечивать серебром.

"Сейчас Джулия должна отослать Бесси Нильсен" — пронеслось в голове Харлана.

И тут же подтверждение:

— Бесси, займи пост у входа. — Джулия проводила глазами бойца своего отряда и снова принялась изучать лицо профессора.

Харлан похож был на старого, доброго лектора в университете. Только глаза какие-то чересчур торжественные. И они снова напомнили глаза Адама Зикмана.

— Могу вам с уверенностью сказать, — начал профессор, — что этот идол был запрятан на рубеже XVII–XVIII веков.

— Откуда такая уверенность? — спросила Джулия, ожидая вначале услышать о том, откуда он их знает. Но прежде всего ей надлежало выяснить причину, по которой Харлан инсценировал свое похищение, и завтра вечером выйти на связь с резидентом ЦРУ в Итаитубе. Отголоски щемящей неудовлетворенности создавали внутри дискомфорт, нашептывая ей на ухо: что-то не так… что-то не так…

Из задумчивости её вывел голос Харлана.

— Я отвечу вам одним словом: христианство, — сказал он. — Католические миссионеры и ассоциации, начавшие активную пропаганду, уже к концу XVII века обратили в христианство почти все племена, живущие в этих местах. Теперь перед индейцами, молящимися в храмах и капеллах, стоял другой лик Иисуса Христа. Мне представляется трогательная процессия, которая на руках несет своего бога, чтобы укрыть его в надежном месте. Но это не похороны, это совсем другое, это — великое таинство. Идола помещают в условное место, где его давно ждут золотые скульптуры.

— Значит, золото поместили в пещеру раньше, чем этого идола?

— Конечно, Лори.

— Объясните, — несвойственно для себя строго попросила девушка.

— Это очень просто. Золото спрятали во времена первых крестовых походов испанских и португальских экспедиций в начале XV века. Такое количество золота, которое в те времена сулило его обладателям только несчастья, нельзя было утаить от жадных взоров. Поэтому его заблаговременно убрали. И смело добавлю: прятали его два раза. А идол — он не представлял особой ценности, хотя сделан из красивого, но неизвестного, по крайней мере мне, металла. Колонизаторы благодушно разрешили индейцам молиться своему богу. До поры до времени.

Вы заметили, с каким искусством и изяществом выполнены золотые фигуры и другие украшения? Да, очень умелая работа. Когда-то давным-давно здесь жило довольно многочисленное и цивилизованное племя, подобное инкам. Я не могу с большой долей вероятности определить их общественный строй, но хочу вам рассказать немного об инках. Иерархическая система инков была совершенна…

Джулия хмурилась все больше и больше, её внутренний голос постепенно набирал силу и темп: что-то не так, что-то не так.

Зачем ей нужно знать, к примеру, как инки отодвигали границы своего государства; "как совокупность их культуры и совершенное государственное устройство ассимилировали покоренные народы"? А зачем профессор рассказывает о правителях Испании, сыплет датами, снова возвращается к инкам, и опять бесстрашные и жестокие завоеватели — Эрнандо Кортес, Писсаро, Франциско де Орельяно?

Она прервала его, когда он снова начал говорить об инках.

— Это интересно, профессор, но так ли необходимо? Вы словно проводите курс по истории.

Харлан не согласился.

— Я продолжу, а потом отвечу на ваш вопрос. Без моего рассказа вы не сможете ничего понять и разобраться в одном деле. Короче — у каждого народа инков было свое место: одни отвечали за землю, другие — за скот, и так далее, и все были мастерами своего дела. Инки, и это не только мое мнение, стояли гораздо выше испанцев во многих отношениях. Но на сторону испанцев встали обстоятельства, и они покорили великий народ. А новое государство инков так и не возникло.

— Вы считаете, что жившее здесь племя тоже было уничтожено?

— Да, я считаю так. И ещё — победители не вернулись на родину. Это необходимо знать. Я знаю это точно, а вот мой коллега Сильвио Мелу, к примеру, дошел до этого путем простых умозаключений. К тому же среди индейцев племени топажо — это урукуи и иругены — ходят об этом легенды. В частности, об отважных жрицах, защищавших свой народ.

— Амазонки… — скривилась Лори. — Конечно, опять амазонки. Возьмите любую древнюю историю, и вы обязательно услышите слово «амазонка».

Харлан улыбнулся.

— Будьте, пожалуйста, снисходительны к ним. Ведь ваш отряд носит то же название.

— Он все знает, — уважительно отозвалась Лори о профессоре.

Она посмотрела сначала на Джулию, сидящую по правую от неё руку, потом — на напряженную Сару по другую сторону. Сара не сводила глаз с профессора, видно, нашла родственную душу, с которой можно общаться непонятными словами, составляя из них непонятные фразы. Фей явно скучала, безо всякого интереса слушая Харлана. Паола Бенсон, скрестив ноги, похоже, медитировала, но глаза были открыты. Дороти Джордан боролась со сном. А Харлан продолжал мягкий натиск, защищая амазонок:

— О первых амазонках поведал ещё Аполлоний Родосский. Читали, наверное, о поисках "золотого руна"? Даже в странах Азии живут легенды о женском племени, покорившем целый континент. У арабов тоже есть подобные предания. А Франциско де Орельяно, который первым прошел в 1542 году рекой Амазонкой, — он лично видел, как управляются с луками и стрелами женщины некоторых племен. Его вы, надеюсь, не сбросите со счетов? Это ведь он записал легенду о королеве Конори, которая живет в большой стране с каменными домами; у её народа много золотых скульптур в виде женских фигур, живет он по своеобразным обычаям…

В ночном небе громыхнуло. И почти сразу же в парусиновую палатку врезались первые капли дождя.

— Профессор, не томите, откуда вы нас знаете? — взмолилась Джулия. Беспокойство росло. Они расслабились, допустили ошибку, сконцентрировавшись в одном месте, успокоились тем, что Харлан признался в самопохищении. И Джулия решила отправить к Бесси Паолу и Фей.

— Откуда вы нас знаете? — повторила она. — Кто вам сказал о нас?

— Люди. Вы их хорошо знаете. Сейчас я попробую рассказать все, что знаю о племени, некогда обитавшем здесь. — Он пристально вгляделся в лицо каждой. — Вот так же, как и вы сейчас, только несколько веков назад — я называю год тысяча пятьсот третий, — сидели возле этого идола жрицы, неотрывно глядя в глаза своему богу. Они молились, просили у него прощения… и помощи. Попробуйте представить себя на их месте, загляните в очи идола.

Все шестеро неосознанно воззрились в холодное, серебристое лицо, чувствуя спиной ночь и мурашки на теле.

"Нужно послать Паолу и Фей", — снова прогудел в голове Джулии её же искаженный голос.

Решение было принято слишком поздно.

Что-то с шипением вторглось в палатку, и металлическая фигура идола ослепительно вспыхнула. Харлан закрылся руками от нестерпимого света. А когда открыл — все было кончено: девушки из «Нью-Эй» лежали вповалку, не подавая признаков жизни.

Харлан, бледный и возбужденный, нервно потер руки и улыбнулся.

В палатку ворвалась Бесси Нильсен и, коротко взглянув на подруг, направила ствол пистолета на профессора. Тот, не двигаясь с места, мягко посоветовал ей:

— Не делайте глупостей, Бесси. Левой рукой вы сможете дотянуться до кожаного футляра. Достаньте из него листок бумаги, тот, что лежит сверху. Это письменный приказ лично вам, Бесси. Ну! — повысил он голос.

Бесси отступила к выходу и кивнула Харлану.

— Подойдите ближе, только не делайте резких движений. Медленно откройте футляр и положите листок на стул. Потом возвращайтесь на свое место, повернитесь ко мне спиной и опуститесь на колени. Руки за голову.

Харлан выполнил приказ. Бесси взяла бумагу, не отводя ствола от спины Харлана.

— Вы узнаете, чей это почерк? — спросил он после долгой, пожалуй, слишком долгой паузы, во время которой Бесси читала. Харлан, не поворачивая головы, поторопил ее: — Узнаете?

Бесси молчала.

Он ещё раз повторил свой вопрос.

— Да, — наконец ответила она тихо.

— Тогда выполняйте приказ. — Он опустил руки и повернул голову. — И уберите оружие, теперь оно ни вам, ни им уже не пригодится.

Харлан и Бесси собрали в мешок оружие, бинокли, рации, фонари — все, что указывало бы на их принадлежность к спецвойскам, — и сбросили в ревущие воды водопада. Бесси и шесть безжизненных тел были только туристами, которых внезапно постигло несчастье.

Харлан вышел на связь с лагерем и сообщил свои координаты. Его место займет Сьюзи Форман, а он — вот только теперь — поспешит в аэропорт Итаитубы, чтобы через несколько часов встретиться с Артуром Шислером.

Теперь он мог сказать, что часть задания выполнена.

3

Утром того же дня Челси Филд у себя в кабинете беседовал с Сильвио Мелу. После этой беседы профессор должен был вернуться в Бразилию. А сейчас он с большим уважением взирал на собеседника. Тот, похоже, все больше интересовался историей. В частности, испанскими экспедициями начала XV века.

— Мистер Мелу, — повел разговор Филд, — вы не думали, случайно, на досуге, какой же все-таки неизвестный конкистадор мог побывать в интересующих нас местах?

Профессор явно смутился.

— Право, мне неловко перед вами. Нет, не думал, но если бы вы мне сказали…

— Понимаете, в чем дело, меня очень заинтересовал тот манускрипт. Кто его составил? Если бы мы могли установить имя испанского завоевателя, это, может быть, пролило бы свет на нашу историю… Сейчас события разворачиваются полным ходом и даже подходят к финалу. Мы разгадаем тайну очень скоро. Но я такой человек, что сам хочу, своими силами разобраться в ней.

— Понимаю вас. И, честно говоря, не ожидал. Это очень похвально.

— Спасибо, док. Вы поможете мне?

Мелу на минуту задумался.

— Если вы помните, я говорил о том, что этот человек неизвестен истории, скорее всего, он не вернулся в Испанию. Можно, конечно, попробовать установить его имя, тем более вы правы: это очень интересно и важно — вернуть истории одно из имен, его личную, так сказать, историю.

— Это, наверное, трудно?

— Во-первых, мы должны установить хотя бы приблизительное время, в которое безвестный мореплаватель совершил столь беспрецедентный поход. Потом поднять королевский архив тех времен и узнать из него, кому выдавались королевские патенты и кто не вернулся из похода. Таких наберется немало. Некоторые вообще не доходили до земель Нового Света, погибнув в море при шторме, некоторые, уже исполнив свою миссию, разделили участь своих товарищей, но уже во время возвращения. Искать среди последних — не имеет смысла, они все упомянуты в летописях тех времен, и я не припомню, чтобы кто-то из них побывал на самой Амазонке.

— Значит, экспедиции, отправляющиеся в Америку, отмечались у кого-то по прибытии?

— Безусловно. Все прибывали на Эспаньолу,[3] к губернатору, вручали ему распоряжение короля и получали соответствующие инструкции. Я склонен считать, основываясь на легендах индейцев топажо и мондурукусов, беря в расчет кое-какие знания о тех событиях, что некто отважный, строптивый, не прибывший к губернатору для получения инструкций, жаждущий лавров Колумба, самостоятельно отправился в незнакомые земли.

— Или заблудился в океане при неблагоприятных погодных условиях, очутившись вдалеке от резиденции губернатора.

Мелу уважительно склонил голову перед догадливым следователем.

— Совершенно верно. И если верно первое предположение, то второе послужило бы ему оправданием перед королевским судом, возвратись он на родину. Итак, это было до похода Франциско де Орельяно, потому что путешествие этого конкистадора было сопряжено с активными действиями индейцев обоих берегов Амазонки, которые были настроены весьма враждебно против европейцев. Подобные действия могли сложиться только из одного: кто-то из предшественников Орельяно уже побывал там, соответственно себя зарекомендовав. Это смелая гипотеза, которую ещё не выдвигали. Орельяно прошел Амазонкой в 1542 году, значит, у нас есть верхняя планка интересующего нас времени. Я вспоминаю конфликт между Колумбом и его бывшим капитаном — Винсентом Пинсоном, который в 1502 году открыл устье Амазонки. Колумб считал, что, кроме него, никто не может ходить в неизвестные земли, что этот приоритет принадлежит только ему. Вот у нас и нижний предел, потому что со времени открытия Пинсона появились карты восточного побережья Южной Америки. Думаю, мы на верном пути. Мне нужно связаться с моими коллегами из национального музея Испании. Я уверен, они нам помогут.

— Связывайтесь, профессор.

Поздно вечером Челси Филд имел на руках несколько имен; несколько безликих имен, чьи дела история обошла стороной. Эти люди отправились в земли Нового Света, имея королевские патенты, но ни один из них обратно на родину не вернулся.

Челси Филд ещё раз прочел имена и даты:

Хуан де Иларио — отправился из города Кадиса в 1503 году;

Гарсия де Агиляр — отправился из города Кадиса в 1503 году;

Диего де Ордунья — 1505 год;

Лукас де Инохос — 1507 год…

Часть II

Глава I

1

Испания, Севилья, 30 марта 1503 года

В девять часов утра король Фердинанд вышел из своих покоев. Пышные кружева, пряжки с чистейшей воды карбункулами на подвязках и башмаках, выполненные лучшими ювелирами и стоящие, наверное, не меньше всей его резиденции в городе Севилье, где в данный момент он находился со своим двором, делали Его Величество ещё величественнее. Он окинул взглядом просторный зал приемной и, не увидев там своей супруги Изабеллы, направился в покои королевы.

Многочисленные придворные низко склонились перед Фердинандом; в то утро их было человек сорок, готовых каждым взглядом и жестом напомнить царствующим особам о своей преданности. Их застывшие в низком поклоне фигуры отражались в натертом паркете пола.

Стекла окон, преломляя солнечный свет, брызгали ослепительными лучами. Фердинанд вынул на ходу из-за манжеты белый платок и приложил его к виску, чтобы бросить тень на заслезившиеся глаза; черная короткополая шляпа с довольно простым плюмажем не спасала короля от ослепительного света. Вдыхая аромат лести и комплиментов дворян-корыстолюбцев, король быстро пересек зал.

Салон королевы блистал облаками кружев и пудры, сверкал бриллиантами, которыми щеголяли придворные дамы.

Изабелла, одетая в дорогое коричневое платье, улыбнулась алыми губами. Она улыбнулась громкому шепоту фрейлин, легким ветром донесшим до нее: король!..

Дамы присели в грациозном реверансе и, не поднимая голов, расступились, пропуская Фердинанда к креслу королевы.

Изабелла в это прекрасное утро была очень красива. Золото, мрамор, кружева, благовония, роскошные ковры — все это великолепие было лишь умелым дополнением к её красоте. Об этом и сказал Фердинанд, касаясь губами протянутой руки супруги.

Она благодарно улыбнулась:

— Вы, как всегда, поэтичны, государь.

Ревнивые к похвалам государыне придворные дамы, постоянно напрягавшие свой ум для излияний красноречивых комплиментов в её адрес, усиленно замахали веерами.

Оправдывая все ещё слезившиеся глаза, Фердинанд, устроившись в соседнем кресле, произнес:

— Сегодня удивительное утро, сударыня. Давайте поскорее покончим с делами и отправимся на прогулку. — Король сделал паузу и соврал, ибо эта идея только что пришла ему в голову: — Я уже дал распоряжение, чтобы все приготовили для верховой езды.

Он испытующе посмотрел на вошедшего вслед за ним обер-церемониймейстера, стоящего в дверях салона. Тот быстро удалился.

— Отличная идея, государь, но… Мы сможем освободиться только к обеду.

— Да, — печально вздохнул Фердинанд, — дела, дела… Тогда давайте поскорее покончим с ними.

Изабелла согласно кивнула.

Сегодня было довольно много просителей. В основном людей, которых Фердинанд не знал. Будучи неплохим физиономистом, он не ленился развивать в себе этот дар, вглядываясь в лица, следя за произведенным впечатлением своей королевской власти. В этом он находил некое развлечение, сочетал приятное с полезным — забавлялся и исполнял свои королевские обязанности, решая судьбы и верша государственные дела.

Вести прием правители решили в салоне королевы, месте, весьма подходящем для этого.

Первым по списку, который огласил секретарь Их Величеств Фернан Альварес, был нотариус Себастьян Доминго. Но вместо него в зал разнузданной походкой ввалился шут — любимец королевы.

— Ты свободен, — небрежно бросил он покрасневшему придворному дворянину. — И вот ещё что. Не пускай сегодня больше никого — у меня будет довольно долгая аудиенция. Король и королева решили покаяться.

Шут повернулся в их сторону и тряхнул головой в нелепом трехрогом колпаке с бронзовыми колокольчиками. Салон наполнился мелодичным перезвоном.

— Но их совесть столь загружена, — продолжил шут, — что для этого понадобится очень много времени. Здравствуйте, ваше величество, — он поклонился Изабелле.

— А почему ты не поздоровался со мной, дурак? — спросил недовольный король: морда наглого шута и его выходки ему порядком надоели.

— Здороваться — значит желать здравия, — мудро изрек шут.

— Значит, ты не желаешь здравия своему королю?

— Нет. Ведь я единственный претендент на ваше королевское место. Я хоть и старше вас, Ваше Величество, но надеюсь все же прожить с очаровательной Изабеллой несколько счастливых лет.

— Да ты, дурак, похоже совсем рехнулся! — Король исподлобья взглянул на придворных дам, прячущих улыбки за спасительными веерами.

— Увы, Ваше Величество, мой мозг, так же как и ваш, опасно болен.

— Ну, довольно! — Фердинанд хватил ладонью по подлокотнику кресла.

— Не сердитесь на дурачка, государь, — вступилась за шута Изабелла. А ты, — она вытянула в сторону фигляра руку, — если действительно хочешь занять трон, для начала устраивайся у моих ног.

— О Ваше Величество! — шут опустился на четвереньки и подполз к креслу. — Я буду собакой, прежде чем стану вашим супругом.

— Я прикажу его повесить! — вскричал король.

Изабелла рассмеялась:

— Хорошо, хорошо. Только после обеда.

Шут лег возле её ног и, далеко высунув язык, стал громко дышать.

Фернан Альварес сделал знак придвернику, и тот во второй раз произнес:

— Нотариус Себастьян Доминго.

Нотариус обращался с жалобой на алькальда[4] города Севильи, который, по словам Доминго, из личной неприязни всячески притеснял последнего.

Фердинанд, едва взглянув в жирное лицо нотариуса, в его заплывшие глаза-щелки и на подобострастную фигуру, ощутил острую неприязнь к этому человеку. А шут, громким лаем и тяжелыми с присвистом выдохами "врет!", прерывал нотариуса через каждые два-три слова, заставляя его то краснеть, то бледнеть.

Фернан Альварес, знавший короля много лет и понимающий его с полувзгляда, слегка склонил перед Себастьяном Доминго голову:

— Хорошо, дон Доминго, Их Величества вскоре сообщат вам свою волю, — и жестом руки отпустил нотариуса.

2

К полудню число принятых посетителей перевалило за двадцать; король явно устал от столь скучного занятия и с тоской в глазах смотрел на тень от высокой спинки кресла, которая к этому моменту начала укорачиваться.

— Хуан де Иларио, — объявил Фернан Альварес, скручивая список. Он изобразил на лице обнадеживающую улыбку и добавил: — Этот дворянин последний, Ваше Величество.

Короля подобное известие явно обрадовало.

— Иларио? — переспросил он. — Кто это?

— Ваше Величество изволили забыть. Этот сеньор просит вашего разрешения на организацию экспедиции в земли Нового Света. Вы на прошлой неделе дали согласие, и я уже успел подготовить соответствующие бумаги.

— Ах, да… — Фердинанд потер кончиками пальцев лоб. — Я начинаю вспоминать. Он небогат, но его финансирует…

— Некто Франциско де ла Вега, судовладелец из Кадиса, — помог королю Альварес, — и дон Педро Игнасио, уважаемый и состоятельный дворянин. А Хуан де Иларио действительно небогат — ни крупных земельных владений, ни доходных синекур.

— Но вы, как я вспоминаю, говорили, что он доблестный воин.

— Да, Ваше Величество. При непосредственном его участии десять лет назад пала крепость Альхамбра.[5]

Фердинанд задумчиво кивнул.

Да, десять лет назад, в январе 1492 года, пала Гранада — последний оплот испанских мусульман. Именно в крепости Альхамбре, цитадели мавританского государства, эмиром были подписаны условия капитуляции, при которых он сдавал город: неприкосновенность мавров и свобода отправления мусульманского культа. И именно с этого дня большинство испанских рыцарей, которых кормили войны реконкисты, осталось не у дел. Они пребывали бы в этом состоянии очень долго — незначительные стычки на итальянской территории не в счет, — если бы не Христофор Колумб, открывший в том же году земли Нового Света. «Безработные» воины, оказавшиеся в тяжелом материальном положении, неудержимым потоком ринулись за океан, их манили яркие и заманчивые рассказы очевидцев о несметных сокровищах далекого края.

В тот кульминационный 1492 год Изабелла и Фердинанд не могли на свои средства организовать многочисленные экспедиции, как они делали это для Колумба, так как зависели от своих богатых союзников — купцов и банкиров. Но и содержать оставшихся не у дел воинов — занятие весьма опасное. Поэтому Изабелла и Фердинанд избрали тогда единственно верное решение: прибегли к помощи частных лиц. Они стали заключать договоры на новые открытия с предприимчивыми рыцарями, судовладельцами, купцами. При этом, правда, пришлось поступиться своими интересами, и много усилий ушло для того, чтобы установить регламентацию и контроль над деятельностью "новых испанцев": пусть не ограничить, но хоть подвергнуть контролю. А вот чего не смог сделать Фердинанд вместе со своей супругой, так это укротить будущих конкистадоров, которые подобно саранче кинулись на индейские поселения.

Воинам, отправляющимся в Индии за свой счет, ставились непременные условия: отдавать в казну две трети добытого золота и десятую часть иных доходов. В разрешении Хуану де Иларио, подготовленном Фернаном Альваресом, стояла совсем другая цифра: одна пятая. Что касается "иных доходов", то секретарь о них вообще не упомянул, как делал это по личному распоряжению правящей четы на протяжении последних двух лет. За десять лет непрерывных заморских экспансий в казну мало что поступило. И поэтому, чтобы увеличить вливания денежных средств, налог был снижен сначала до одной трети, потом до одной пятой. Удовлетворяя желания других, Изабелла и Фердинанд хотели иметь собственную выгоду — но получалось это не совсем удачно.

— Просите его, — король устремил неподвижный взгляд на дверь.

Хуан де Иларио оказался невысоким и слегка худощавым. На нем красиво смотрелся светло-коричневый камлотовый[6] костюм с пышным жабо; не менее пышные банты поддерживали шелковые чулки. Он не был похож на военного. Но жесткий взгляд и резко очерченные скулы все же выдавали в нем солдата.

Фердинанд, склонив голову набок, пытался выжать все из облика пятидесятилетнего дворянина. Он внимательно разглядывал короткую, аккуратно постриженную бородку, длинный шрам на правой щеке, широкие сильные ладони. Впрочем, король мыслил категориями, и беглый взгляд выдал короткую информацию: жесток, честолюбив, жаден.

Изабелла также с интересом смотрела на дона Иларио и заговорила с ним первой.

— Подойдите ближе, сударь.

Дворянин поклонился и подступил на два-три шага.

— Мы наслышаны о вашей доблести в войне с маврами. Вы — храбрый воин.

Снова почтительный поклон. И ни слова. Казалось, что Хуан де Иларио боится открыть рот.

"Ну, что же вы? — говорил взгляд королевы, — хоть поблагодарите за комплимент".

— Сеньор, наверное, глухонемой, — подал голос шут, который отлежал бока на глянцевом паркете. — А скажите, сударь, это не вы приехали на шикарной карете, запряженной четверкой гнедых с горбатым форейтором на правой пристяжной?

Дон Иларио перевел взгляд с королевы на шута и обратно.

— Говорите, — подбодрила его Изабелла.

— Да, Ваше Величество. — Его голос оказался мягким, но звучным.

— Оказывается, он не глухонемой, он — слепой, — сказал шут, бесстрашно глядя в колючие глаза просителя. — Но он, Ваше Величество, делает вид, что зрячий. — Шут зачем-то понюхал туфлю королевы и продолжил свою безрассудную речь: — Дело в том, что нынче утром, когда не было ещё и восьми, я видел, как этот господин, сидя в карете, читал книгу.

— Извините этого дурака, — снисходительно попросила королева.

— Да, я — дурак. Но один мудрец сказал: если дурак назовет себя дураком, значит — он умный. И наоборот. Вот вы, Ваше Величество, можете сказать, что вы умная?.. Погодите! — вскричал он, прерывая попытку Изабеллы заговорить. — Предупреждаю: если вы скажете, что вы умная — все! Нам обоим придется влачить жалкое существование и оставшиеся дни питаться отбросами. Ибо вы словом «умная» возведете себя в ранг…

Король вскочил с кресла.

— Прекратится сегодня эта бессмысленная болтовня или нет?!

Придворный буффон понял, что шутки кончились, и с громким лаем умчался в заботливо открытую лакеем дверь.

Король сел.

— Этот дурак прежде времени загонит меня в могилу. Надеюсь, вы не обиделись, дон Иларио?

— Нет, Ваше Величество. Тем более ваш шут прав: я действительно читал книгу, дожидаясь аудиенции.

— Вот как? И что же вы читали, если это не секрет?

— Я читал Петра Каместора, магистра схоластической истории.

— Вы?! — брови Фердинанда поползли вверх.

— Да, Ваше Величество.

Король начал по-новому смотреть на визитера. Может, он ошибся, его подвел дар физиогномиста, или он не до конца понял свой внутренний голос? "Этот человек не так прост, как кажется," — решил он и спросил:

— А чем вызван ваш интерес к истории, излагаемой столь великим ученым?

— Если позволите, я скажу, что читаю не только Петра Каместора. Я, например, недавно прочел некоторые из трудов Беды Достопочтенного и Исидора Севильского. А интерес вызван тем, что эти уважаемые ученые очень точно излагают мысль о местоположении земного рая.

— Господи Иисусе! — Изабелла даже подалась вперед. — Вы просите нас о разрешении на организацию заморской экспедиции и в то же время подумываете о рае!

— Вы неправильно истолковали мои слова… Простите, Ваше Величество, спохватился дон Иларио. — Я поясню. Дело в том, что Петр Каместор и другие названные мной ученые, в своих трудах поместили земной рай на Востоке земли там, по их мнению, выше западных. Святой Амвросий, например, ссылается на произвольное толкование одного места в латинском переводе библии. Он полагает, что рай — самая высокая точка земли. И он не одинок в своих суждениях. Исидор Севильский и Петр Каместор также говорят об этом.

— Боже правый, как много вы знаете! — воскликнула Изабелла. — Уж не обладаете ли вы степенью лиценциата, уважаемый дон Иларио?

— Нет, Ваше Величество. Я даже не имею чести называться бакалавром.[7]

— А я этого совершенно не помню, — нахмурился король, — хотя тоже читал и Беду Достопочтенного, и других. А ну-ка, скажите нам, сеньор Иларио, откуда они взяли, что рай обязательно должен быть на Востоке.

— Это не они, Ваше Величество, это Аристотель.

— Час от часу не легче! Так они или Аристотель?

— Все же «виноват» в этом Аристотель. Он утверждал, что восточные страны выше стран западных. А Исидор Севильский и другие историки просто увязали его мнение с этим толкованием библейского текста.

Дон Иларио не рисовался перед королем и королевой, изображая из себя ученого или, во всяком случае, весьма осведомленного в истории мужа. Для него этот ряд средневековых деятелей науки был непререкаемым авторитетом, и он свято верил им.

Христофор Колумб, так ловко открывший земли Нового Света, в частности землю Парии,[8] и не подозревал — по мнению дона Иларио, — что эта земля и есть тот самый рай. Нужно только спуститься ещё ниже, к экватору, где экспедиции Алонсо де Охеды и Винсенте Пинсона открыли обширный берег восточной части Парии вплоть до Пресного моря.[9] Сейчас Колумб ищет в Верагуа[10] копи царя Соломона — ну и пусть ищет. А он, Хуан де Иларио, будет искать их в другом месте. Пусть они будут называться по-другому — это не важно, но он их найдет. Он и так слишком долго взвешивал все «за» и «против» и мог ещё в далеком 1493 году сделать первую попытку осуществления своих честолюбивых планов — сразу после выхода в свет буллы папы Александра VI "Inter Caetera". Этот документ появился 3 мая 1493 года. В нем папа предоставил кастильской короне права на земли, которые она открыла или откроет в будущем. Поистине обладая талантом оптимиста, дон Иларио был тихо обрадован перспективой самому открывать и покорять новые земли, естественно, давать им названия — может, даже своим именем — и, чем черт не шутит, заложить город. Чем он хуже этого выскочки адмирала Колумба! У которого отряд состоит из многочисленных бездельников. Они даже себе не добыли золота, зато гордятся проектом организованной работорговли да ещё пишут об этом мемуары. Дураки!

Хуан де Иларио не сомневался, что скоро адмирал окажется в опале, ему не поможет даже католическая церковь с её духовными орденами, благодаря Колумбу приобретшая многомиллионную паству. А скорее всего сама церковь и станет главной гонительницей великого пионера.

Король и королева с интересом дослушали рассказ почтенного идальго о знаменитых ученых.

— Вы, конечно, не сидели сложа руки, пока мы рассматривали ваш вопрос? — спросила королева. — Позвольте узнать о численности вашей экспедиции. Нам это небезразлично.

— Конечно, Ваше Величество. Сейчас в Кадисе стоят три корабля — три прекрасных галиона, и двести превосходных солдат ждут с нетерпением попутного ветра.

— Ого! — проронил Фердинанд. — Значит, вы готовы отплыть при попутном ветре и без нашего на то разрешения?

— Наверное, под попутным ветром дон Иларио подразумевает нас с вами, государь, — предвосхитила ответ дона Иларио королева.

Тот снова низко склонил голову, соглашаясь с Изабеллой.

— Что ж, прекрасный ответ, — похвалила она себя. — Ваши компаньоны тоже отправляются вместе с вами?

— Нет, Ваше Величество. Франциско де ла Вега слишком занят на своих верфях, но представлять его будет доверенное лицо — некто Родриго Горвалан, которого он посылает в экспедицию. Честно говоря, я его ещё не видел. А дон Педро Игнасио намного лучше чувствует себя на суше, чем на море.

В последних словах дона Иларио прозвучала неумело скрытая ирония: дон Педро страдал морской болезнью, следовательно, ни о каком путешествии по воде речи быть не могло.

— Иначе говоря, возглавлять экспедицию будете вы. Что ж, это справедливо и разумно. Такой смелый солдат уже давно должен стать командором.

Слово «командор», произнесенное королевой, напомнило в этот момент королю Христофора Колумба, и он по какому-то наитию неожиданно спросил:

— А нет ли в вашей эскадре корабля под названием "Санта Мария"?

— Есть, Ваше Величество. Это новый галион.

Дон Иларио подчеркнул слово «новый», так как каравелла Христофора Колумба носила то же название.

— А другие?..

— Другие, — подхватил дон Иларио, — это "Мария Глориоса", которой будет командовать капитан Химен Франциско и «Тринидад» — под началом Гарсии де Сорья.

— "Санта Мария" — под вашим командованием?

— Не совсем так, Ваше Величество. Боюсь показаться невежественным, но в морском деле я мало что понимаю. Зато вместе со мной на корабле будет опытный шкипер Диего Санчес.

— Ну что ж, любезный дон Иларио, я думаю это все, что мы хотели узнать. Ваши бумаги в полном порядке, и сеньор Альварес незамедлительно вручит их вам. Помимо нашего личного разрешения, вы получите письмо к губернатору Николасу Овандо.[11] Когда прибудете на Эспаньолу, передайте его и следуйте полученным инструкциям.

Фернан Альварес взял в руки грамоту и стал зачитывать текст, а на лице дона Иларио промелькнула довольная усмешка. В ушах уже гудел морской ветер — не призрачный, как это было ещё утром, а самый настоящий: крепкий и соленый, такой, каким он бывает при величественном появлении прекрасной Авроры.[12] И у этого ветра даже был цвет — цвет золота.

Он отогнал будоражащее ум видение и дослушал последние слова секретаря:

— "…идти и обосновываться в Индиях. Я — король. Я — королева. По приказу короля и королевы — Фернан Альварес".

Дон Иларио принял из рук секретаря грамоту и положил её в широкий карман камзола.

— Ну вот, дорогой командор, попутный ветер у вас в кармане, — пошутила Изабелла. — С ним вы можете спокойно пускаться в плавание.

— Спасибо, Ваше Величество, — командор отвесил ей глубокий поклон и так же низко поклонился Фердинанду: — Благодарю вас, Ваше Величество, — и твердой походкой вышел из салона королевы.

— Ну, как вам новоиспеченный командор, государыня?

— С глаз долой, — лаконично ответила королева.

— Ну и отлично. А теперь, — Фердинанд встал и подал Изабелле руку, долгожданная прогулка.

Глава II

1

А дон Иларио тем временем направлялся в Кадис. Там была назначена встреча трех главных участников авантюрной кампании, которые неделей раньше определили предварительную дату отплытия — 12 апреля 1503 года. Из них двое снарядили экспедицию на свои деньги, а третий был инициатором, умелым воином и главным исполнителем.

Дон Иларио не строил на будущее стратегических планов, разумно решив, что на месте будет виднее. А сейчас он думал о том, с каким удовольствием снимет шерстяной костюм и наденет хлопчатый камзол и простые чулки.

Две недели назад он побывал в Эсихе — городе, где прошло его детство. Оно оставило неяркие, размытые образы монотонно пролетевших лет. В памяти был провал — между ним, маленьким мальчиком, и уже крепким юношей, впервые примерившим кирасу.[13] С этого момента память работала безукоризненно. Дон Иларио, как наяву, мог увидеть своего учителя фехтования португальца Ван де Мира; искаженное смертельной маской лицо итальянского солдата, который судорожно сжимал горло, распоротое дагой[14] испанского ровесника. Своего лица в тот момент, когда он впервые убил противника на итальянской границе, дон Иларио, конечно же, видеть не мог. Но перед глазами стояла отвратительная лужа ядовито-желтой рвоты, в которую столбами вросли его руки. И толчки: внутренности просились наружу, выражая гневный протест против убийства. Ему, хоть и прошло более тридцати лет, до сих пор жаль этого парня. Больше никого. Ни молодую беременную мавританку, ни чернокожих босоногих мальчишек, пытавшихся убежать от мощных копыт его коня у реки Хениль; взрослые воины не в счет. Все они были «неверными», исповедующими другую религию, — значит, они должны были умереть. Война стала его жизнью, а профессия солдата — сущностью. Вот и там, куда он скоро отправится, язычники. Значит, жизнь продолжается, и он — существует.

К тому же это шанс разбогатеть, купить землю, построить богатый, просторный дом и подумать о женитьбе.

Дон Иларио определил сроки заморской экспансии в два года. Что ж, придется уложиться. Когда он вернется в Испанию обеспеченным, ему будет всего 52 года. "Ерунда, а не возраст", — думал он.

Меньше двух недель — и поход начнется. Три огромных галиона — не чета легким каравеллам Колумба! — при попутном ветре оставят порт Кадис и поплывут в незнакомые и далекие Индии, где — если верить магистру схоластической истории — восток выше запада. Там, если не ошибся Исидор Севильский, находится земной рай…

2

Ровно сорок дней ушло на удивление спокойное, без поломок плавание. У южного побережья острова Тринидад,[15] не входя в пролив Пасть Дракона, экспедиция Хуана де Иларио пополнила запасы пресной воды и дров. Сделав двухдневную остановку и пользуясь новыми картами Охеды и Винсенте Пинсона, эскадра вошла в пролив, оставила слева от себя остров Улитки и благополучно вплыла в тихие воды Китового Залива.

Конечно, ни на какую Эспаньолу корабли не заходили. Зачем? Получать инструкции от какого-то Овандо? Бросьте! Не такой человек кавальеро Иларио. Хватит, наслужился под началом короны. Теперь он сам себе начальник и корона, открыватель и покоритель новых земель.

Кстати, для покорения Хуан Иларио подготовился основательно. На трех судах, кроме команд общей численностью 76 человек, находилось десять мелкопоместных дворян, около двухсот солдат, закаленных кто в долгих битвах реконкисты, кто в жестких потасовках с итальянцами, двадцать добровольцев-строителей и полтора десятка рабочих. Кроме них — разумного поголовья — находилось поголовье иное: тридцать лошадей и двадцать свирепых псов, молосских догов тигровой окраски, чья порода считается яростной, непривязчивой и малопонятливой; их злобный нрав и страшная сила будут незаменимым оружием для подавления туземцев.

Итак, обогнув мыс Песчаный и пройдя проливом Змеиная Пасть, корабли взяли курс на юго-восток и направились вдоль восточного побережья земли Парии. Идти пришлось левым галфвиндом,[16] так как постоянно дул западный ветер.

После недельного плавания дон Иларио приказал бросить якоря в устье реки Эссекибо, которую тут же звучно окрестил «Эскудеро» в честь копейщиков Св. Эрмандады, ополчения союза кастильских городов.

Один из трех крупных островов, на который высадились 20 кирасиров во главе с командором, оказался густонаселенным; жители толпами выбегали на берег. Среди них были и взрослые, и дети, и все как один — голые. Для ознакомления индейцев с кастильским оружием, гости выстрелили по толпе из аркебуз,[17] а когда те в ужасе бросились бежать, подстрелили ещё несколько человек из арбалетов и спустили с цепей привезенных на остров двух собак. Те, в бешеном исступлении, загрызли не менее пяти туземцев. Захватив одного из старейшин племени, дон Иларио знаками объяснил, что им необходима провизия на несколько дней для трехсот человек. Спустя несколько часов перепуганные жители острова принесли все необходимое: рыбу, птицу, маисовый хлеб, овощи и орехи. Под вечер, захватив с собой двух молодых индейцев, в надежде сделать из них толмачей (командор ошибался, полагая, что все побережье разговаривает на схожих языках), отряд испанцев отбыл на корабль.

Все так же держась берега, галионы ещё трижды за двадцать дней плавания останавливались возле поселений индейцев и трижды небольшими отрядами совершали нападения на мирных жителей побережья, которые не имели другого оружия, кроме бамбуковых копий да небольших дубинок, сделанных из тяжелых корней деревьев. Старейшины селений, глядя на показываемое испанцами золото, отрицательно качали головами: нет, у нас такого нет. Может, там? — они махали руками вдоль побережья, указывая на юго-восток; ни один не решился показать вглубь материка, опасаясь, что испанцы могут остаться здесь надолго. И тогда…

3

19 июня корабли достигли, наконец, экватора. И случилось это не где-нибудь, а на Великом Пресном море, в устье реки, которую в 1542 году капитан Орельяно назовет Амазонкой; реки столь огромной, что площадь, которую она орошает, равна площади всей Европы. Разумеется, командор не знал этого, но его, как и других участников экспансии, поразила величавость этой водной артерии, куда беспрепятственно вошли все три корабля.

Достигнув пятьдесят пятого градуса к западу от Гринвича, где в Амазонку впадает река Топажос, Хуан де Иларио дал команду бросить якоря. Не потому, что дальше идти не позволяла оснастка кораблей — она была на удивление мала для столь мощных галионов, меньше двух с половиной метров, а затем, чтобы высадиться на берег и полюбоваться этим воистину райским местом.

Уставшие за долгий переход люди, измученные изнурительной жарой и теснотой кораблей, с радостью в несколько приемов переправились на шлюпках и баркасах на правый берег реки.

Они устремились к тени могучих деревьев, ветви которых сплелись на недосягаемой для взора высоте. Сквозь них лишь кое-где пробивались солнечные лучи. Здесь были и секвойи, и буки, огромные капоки и кедры, и множество других деревьев, на темных стволах которых пламенели яркие лишайники. Забыв обо всем на свете, солдаты с наслаждением растянулись в благодатной тени, вслушиваясь в кипящую у них над головами жизнь; где-то высоко шло непрерывное движение: в лучах солнца жил целый мир попугаев, змей, обезьян.

Командор отдал приказ, и двадцать вооруженных кирасиров верхом на лошадях отправились на разведку вверх по Топажосу на предмет выявления поселений индейцев — на самой Амазонке за время пути их насчитали не менее сорока.

Не прошло и часа, как конный отряд возвратился с докладом: в полумиле отсюда находится большой поселок индейцев в несколько тысяч жителей.

Антоньо Руис, двадцатишестилетний дворянин из Хереса, назначенный доном Иларио командиром этого отряда, рассказал, что, как только они появились перед селением, жители в страхе бросились в лес, и сейчас там никого нет.

Взяв с собой ещё два десятка солдат, дон Иларио сам возглавил отряд и верхом на лошади поскакал в направление индейской деревни. Там действительно не нашли ни одной живой души. Командор послал Антоньо Руиса с товарищами в лес — поймать одного или нескольких туземцев, а сам с десятком пеших воинов стал осматривать жилища индейцев.

К своему удивлению, дон Иларио обнаружил, что племя весьма цивилизованное. Он нашел среди кухонной утвари изделия из глины: горшки, глубокие суповые чашки и что-то наподобие бокалов для питья. Все предметы были умело и красиво раскрашены яркими разноцветными красками. Возле входа в шатер стояло несколько коротких копий с обожженными остриями, длинные луки и стрелы, про которые индейцы в страхе забыли.

Закончив предварительный осмотр, командор увидел, как от леса по направлению к деревне движутся верховые, гоня перед собой трех перепуганных насмерть туземцев. Подбежав ближе и каким-то чутьем определив в командоре вождя, они упали на колени, в знак пощады вытянув вперед руки. Взгляд дона Иларио стал неподвижным: он увидел на их запястьях тонкие золотые пластины, согнутые кольцом. Испанец знаком предложил индейцам подняться и, улыбнувшись, стал объяснять, что пришельцы — друзья и не хотят ничего плохого краснокожему населению. Наоборот, они пришли в эти края учить их разным, им неведомым ремеслам, принесли учение о единстве и родстве всех людей на свете — краснокожих, белых, черных…

Было неясно — поняли индейцы этого красивого сеньора, одетого в черный парчовый костюм, или нет, но на их лицах страх сменился уверенностью, что им не грозит ничего плохого. А дон Иларио, поразивший красноречием своих подчиненных, закончил тем временем увещевать немногочисленную аудиторию:

— Идите и приведите своих соплеменников, своих жен и детей, старейшин племени и вашего вождя. Я буду с ним говорить!

С этими словами он нахлобучил одному из индейцев на голову свою красивую шляпу с плюмажем.

Тот что-то гыркнул и без чувств повалился на землю, решив, что пришелец, так похожий на бога, выбрал его… касиком! Впрочем, парень быстро пришел в себя и с серым лицом припустился к лесу, придерживая рукой бесценный подарок — символ дружбы и власти одновременно.

Что там касик с орлиными перьями на голове. Его подарок — это да!

4

Прошло около часа, прежде чем из леса появилась небольшая группа во главе с молодым индейцем, гордо держащим голову в диадеме из серых перьев. Рядом — с не менее гордой посадкой головы — шагал круглолицый обладатель роскошной шляпы, все так же придерживая её рукой. Первый, по всей видимости касик, остановился в трех шагах от дона Иларио и без тени смущения — после позорного бегства из деревни, посмотрел ему в глаза.

— Горау синг мау, — сказал он звучным голосом и приложил руки к груди.

Это должно было означать: "Приветствую тебя, господин".

"Нет, — подумал дон Иларио, — так дело не пойдет. Если уж я решу остановиться здесь надолго — а я уже почти решил, — то придется им учить испанский язык". И сказал вслух:

— Приветствую тебя, вождь.

Немного помешкав, он отстегнул от кожаной перевязи короткий испанский нож в ножнах и протянул его касику, предварительно обнажив наполовину острое лезвие.

Вождь, быстро схватившись за рукоятку, вытащил его полностью. На солнце блеснула голубоватая сталь клинка. Касик провел по острию большим пальцем и стал с недоумением смотреть на хлынувшую из раны кровь. Он не понимал, каким образом ему была нанесена рана и хотел отбросить нож, но, усилием воли, сдержался.

Дон Иларио достал из-за манжета батистовый платок, умело обмотал вокруг пальца индейца и прижал к ладони.

— Que veltad! Какая гнусность! — брезгливо произнес он. — Неужели я это сделал… Держи так, — он указал на перевязанный палец вождя. — Скоро кровь успокоится.

— Ранга синг мау, — прозвучало в ответ.

"Благодарит меня", — подумал дон Иларио.

И он не ошибся.

Смогут ли индейцы выучить испанский язык — ещё не ясно, но вот командор делал поразительные успехи в овладении местного наречия.

Касик пригласил гостей в большой, пожалуй, самый большой дом, куда прошли дон Иларио, Антоньо Руис и ещё пять человек команды, — столько же было и индейцев. Остальные испанцы расположились возле шатра, внимательно осматривая местность. Хотя повода для беспокойства не было: этот народ оказался робким. Да и потом, что смогут сделать вооруженные деревянными пиками индейцы, сколько бы их ни было, сорока первоклассным воинам, среди которых не найдется ни одного новичка!

Дон Иларио, не откладывая главный вопрос на потом, старался объяснить вождю цель своего визита. Он показал на свое кольцо, потом — на тяжелый браслет касика и развел руки в стороны:

— Золото! Нужно много золота.

Молодой предводитель сначала решил, что гость хочет поменяться с ним украшениями, и, стянув с руки браслет, протянул командору. Тот не отказался, однако кольцо оставил при себе.

— Мы хотим остаться здесь навсегда, — продолжил беседу довольный командор, — построить свой поселок. Много домов, понимаешь? Если здесь есть золото.

После утомительного двухчасового разговора, стороны довольно хорошо поняли друг друга.

Золото здесь есть. Недалеко — в четверть солнца переходе. Вниз по течению реки. Там живет ещё одно племя. В два раза меньшее. Они достают золото из воды одной речки, впадающей в эту. Которая впадает в большую. Амазонку. А за большой рекой — если смотреть на солнце, когда оно посреди неба, — живет ещё одно племя, которое любит кушать индейцев. Они иногда нападают, когда у них кончается еда. Нам тогда бывает плохо. Мы делаем им отпор. Воюем. Но все равно они сильнее. Мы хотели уйти с этих мест. Жалко. Отцы жили, деды жили. Их отцы — тоже. А эти — которые едят — совсем недавно здесь. Десять по десять лун.

Узнав такие подробности, дон Иларио пришел в гнев, чем немного напугал меднолицых братьев.

— Hidos de puta! Сукины дети! — загремел он на весь шатер. Антропофаги! Людоеды! Даю тебе слово, вождь: пока мы здесь, никто не посмеет приблизиться к этим берегам.

И это была чистая правда.

Командор уже принял решение, осталось только объявить его остальным кавальеро. Раскланявшись с касиком, он пообещал, что завтра придет снова.

5

Вечером в роскошной каюте командора собран был военный совет. На него были приглашены наиболее влиятельные и авторитетные сеньоры, в том числе и Антоньо Руис, под началом которого большинством голосов оставили конный отряд.

Хуан де Иларио обратился к совету с речью:

— Сеньоры, у меня сложился определенный план относительно нашей миссии. Прошу выслушать меня и поддержать. Хотя я с уважением отнесусь к дополнительным предложениям (командор намеренно не произнес "замечаниям"). Во-первых или нет, но обращаю ваше внимание на очень удобную бухту для кораблей, они стоят словно в колыбели. И стоят очень удобно — на слиянии двух рек. Завтра мы предпримем поход к притоку Топажоса, где, как я понял из разговора с касиком, много золота. Там живет небольшое племя. Если эти сведения подтвердятся, сделаем следующее: мы начнем постройку форта. Здесь. А помогать нашим строителям будут индейцы этого племени. Они же будут снабжать нас и пищей. Поэтому предлагаю: с этими индейцами жить в мире. Другое племя будет добывать золото. Там мы поставим небольшой гарнизон и будем следить за работой. Еще я выяснил, что на другом берегу Амазонки напротив — живут каннибалы, периодически совершая набеги на соседей. Это многочисленное, воинственное племя, и нам придется иметь с ними дело. Неважно, нападут они первыми или мы, но жить по соседству с людоедами перспектива не из лучших.

— А что если заложить форт рядом с поселком индейцев? — высказал предположение ровесник командора Родриго Горвалан, доверенное лицо судовладельца Франциско де Веги. — А если в притоке обнаружится золото, то — там. Прямо на месте. Не нужно будет дробить отряд, и мы избежим ненужных в этом случае построек.

— Вы, сеньор Горвалан, видимо, не очень внимательно слушали меня, и теперь я опасаюсь, что вы не в единственном числе. Поэтому повторю. Удобная по месту расположения глубокая бухта — раз. Форт, расположенный тут же, рядом с кораблями, — два. Все основные силы здесь. Забегая вперед, скажу, что добытое индейцами золото мы будем еженедельно переправлять сюда. Это каких-то два часа ходу на баркасе и ещё меньше на лошадях. Опасаться нападения индейцев с целью захвата золота — глупо и смешно. Тем более что мы совершим несколько рейдов по очистке прилегающих земель от лишних племен. А если будет нужно, увеличим численность туземцев, работающих на нас, путем пленения индейцев из соседних селений. А с этими, — дон Иларио указал рукой в сторону поселка, — нам нужно жить в мире. Прошу донести мое требование до всех участников экспедиции.

В знак того, что «совещание» закончено, командор наклонил голову.

Все произнесли хвалу Богу и пропели "Salve Regina". Ее тут же подхватили на других кораблях.

На этот раз жители не разбежались, но и не пошли навстречу могущественным соседям, они, боясь пошевелиться, робкими группками стояли возле домов.

Первым, нарушая местный этикет, к дону Иларио подбежал коронованный шляпой индеец. Он поклонился, забыв, однако, снять подарок. Командор, не отвечая на приветствие и не слезая с лошади, внимательно рассматривал индейцев.

Они были высокие, хорошего телосложения. Ни одного толстого — все стройные, с сильными плоскими мышцами. Лица в большинстве узкие с тонкими чертами, волосы длинные и жесткие; у мужчин — набедренные повязки и что-то наподобие шаровар — у женщин; даже дети имели соответствующий наряд.

Подошел касик и, поздоровавшись, пригласил гостей в свою хижину. Женщины подали вино, хлеб и жареную птицу. Возобновился вчерашний разговор, и стороны, уже лучше понимающие друг друга, приспособившись к своеобразному языку общения, узнавали все больше нового.

Первая сторона уяснила, что племя называется урукуи и насчитывает две тысячи человек, а касика зовут Паргаун. Поклоняются они отцу — Солнцу и Луне — матери. Занимаются рыбной ловлей и охотой. Из больших клубней саге делают муку и пекут хлеб. На другой стороне Топажоса, куда они переправляются в легких пирогах, растет хлопок, из него женщины изготавливают ткани. Посуду делают из глины, которой множество на берегах Амазонки, обжигают и раскрашивают изделия растительными красками. Касик вроде царя, но в основном все вопросы решают старейшины.

Вторая сторона. Гости приехали из-за огромной реки в сорок солнц отсюда. Им нужен желтый металл. Они останутся здесь, если найдут его много, и будут жить в больших домах. Они умеют воевать, но не едят пленных. Им нужна помощь — промышлять для них пищу. А они за это будут охранять поселок. Выгодное условие. Сейчас они идут в соседнее племя иругенов. Смотреть на речку, где есть золото. А через два солнца будут воевать с барикутами-людоедами — и прогонят их. Хорошо!..

С иругенами решили договориться сообща, предварительно послав к ним кого-нибудь из быстрых на ноги урукуев.

Спустя два часа в селение иругенов прибыла необычная делегация. Впереди шли Паргаун и четверо старейшин племени, прибывших к соседям вместе с испанцами на баркасе, за ними внушительный отряд в 50 человек во главе с Хуаном де Иларио, красиво гарцующим на вороном коне.

6

Приток Топажоса, который индейцы называли Торабсо, представлял собой неглубокую быструю речушку с песчано-каменистым дном. В том месте, где расположился поселок иругенов, находилась большая песчаная отмель — метров сто в ширину. Она доходила до зарослей дремучего леса, а в длину устремлялась на сколько хватало глаз. Но песок не означал пустынное место, он был покрыт кустарниками и травами.

Берег, на котором появился отряд конкистадоров, весь зарос буйной растительностью, нависшей над поверхностью воды. Поселок представлял собой единую улицу с двумя рядами домов-хижин. Их крыши, сделанные из огромных пальмовых листьев, острым конусом уходили вверх; стены были из бамбука, причем только три — четвертая отсутствовала, представляя этим недостающим элементом дверь. Хижины стояли на бамбуковых же помостах, а те, в свою очередь, — на сваях в метр высотой.

Иругены представляли собой точную копию своих близких соседей урукуев. Отличие было в прическах. Они подстригали спереди волосы на уровне бровей, делая прямую челку.

Население, предупрежденное о визите всесильных полубогов, с открытыми ртами и смешанными чувствами страха, удивления и восхищения толпилось в самом центре деревни.

Племена хоть и имели одни родовые корни и говорили на одном наречии, но не состояли в родстве. У каждого было свое маленькое государство с сословным делением и королем — касиком. Правда, они дружили друг с другом, общались, нередко бывали браки, и девушки-индианки уходили к мужьям в ту или иную сторону.

До сих пор они жили мирно. Но вот полгода назад племя урукуев подверглось нападению со стороны барикутов, каннибалов с левого берега Амазонки. Те пришли с севера и поселились в болотистой части джунглей, куда вела небольшая протока, находившаяся в трех милях от поселка урукуев.

Иругенов бог миловал, они пока не подверглись нападению. Но кто знает? Вожди и старейшины после чрезвычайного происшествия встречались, вернее, иругенам сделал визит Паргаун. Скорее всего это был визит отчаяния: чем смогут ему помочь соседи, до которых два часа быстрым шагом? За два часа барикуты расправятся с народом Паргауна и уплывут на своих каноэ.

И вдруг — спасение!

Спасение в виде полубогов-пришельцев, которые сумеют дать отпор людоедам. А им всего-то и надо — золото, помочь построить дома и подсобить в пропитании. Зато защищать будут и тех и других. Даже больше. Они сами выступят в поход против людоедов и прогонят их навсегда. Слух о воинственных людях быстро разнесется по джунглям, и уже никто не захочет нарушать мирного покоя братских племен.

Вот в такой тональности и проходил разговор между Паргауном, касиком иругенов Уджуменом и старейшинами во время торжественного обеда в честь заокеанских братьев.

Окончательную точку в этом вопросе поставил сам Хуан де Иларио, сказав, что здесь — у иругенов — он тоже собирается построить pueblo o villa, поселок. В нем будут жить солдаты, денно и нощно охраняя мирное население. И, чего не упомянул командор, следить за работой иругенов по добыче золота.

После заключения джентльменского договора о сотрудничестве, скрепленного рукопожатиями, дон Иларио попросил показать, как иругены добывают золото.

А очень просто!

Несколько индейцев залезли по колено в воду и, как от нечего делать, стали шарить руками по дну, отодвигая камни и крича на бестолковых рыб, которых тут кишмя кишело и которые мешали рассматривать на дне тускло поблескивающие кусочки металла.

За 10 минут дону Иларио насобирали таким образом целую пригоршню золота.

"Господи, — думал командор, ссыпая его в широкий карман камзола, — да это же золотая река! А собирают руками! Им нужно наделать cantaras неглубоких блюд, чтобы они мыли золото, мыли, не пропуская ни одного камешка. А песок! Senor Jesus! Они же не обращают внимания на золотой песок! Завтра же засажу за работу этих… как их… урукуев наделать глиняных чашек и хорошенько обжечь их. А почему завтра? Сегодня!"

Собирать браслеты и ожерелья с населения дон Иларио не стал: пусть носят. Пока.

А сейчас возбужденный и радостный командор в честь «открытия» Rio del Oro — Золотой Реки — приказал пяти солдатам дать залп из аркебуз по стоящей на берегу пальме.

Когда стих гром, рассеялся дым, а с пальмы упали последние кокосы и листья, дон Иларио с изумлением увидел, что в деревне никого нет.

Лишь спустя полчаса из дремучих зарослей появились первые смельчаки, цвет кожи которых из медного превратился в сиреневый.

Повелители грома и молний с усмешкой уселись на коней, и дон Иларио пришпорил свою лошадь.

Паргаун и старейшины, мелко дрожа, потрусили следом.

Глава III

1

На очередном совете влиятельных кавальеро, состоявшемся в этот же вечер за три часа до "Salve",[18] было решено незамедлительно начать строительство фортов. Основной форт будет именоваться Бель-Прадо (Красивый луг), мелководную речку переименовали в Рио-Рико (Богатая река), а будущие стены крепости у иругенов теперь следовало именовать Рабочим поселком.

Алькальдом — комендантом форта на золотоносной реке был выбран 50-летний Мартин Сармьенто из Кадиса, соратник дона Иларио, суровый и беспощадный воин, прославившийся своей жестокостью в войне с маврами. Его помощником стал Гарсия Кристоваль. На него возложили обязанности по надзору за работой занятых золотодобычей индейцев и наказание непослушных — вплоть до публичной казни как наглядный урок остальным, дерзнувшим ослушаться и отойти от устанавливаемой с этого дня дисциплины и нормы в Рабочем поселке.

В тот же вечер был назначен и ответственный за переправку золота из Рабочего поселка в Бель-Прадо. Им стал Родриго Горвалан — то самое доверенное лицо судовладельца из Кадиса, продолжавшего свою деятельность в родном городе. Не нужно говорить, что губернатором был избран дон Иларио. Он же взвалил на себя и непомерный груз совмещения ещё нескольких должностей: главы управления, коменданта и коронного судьи. В Испании все эти должности назывались одним словом — алькальд. Что касается первых двух, то они не вызывали сомнения и были совершенно справедливыми, но вот последняя — коронного судьи — порождала у некоторых членов совета ироническую улыбку. Коронный — значит служащий короне, исполняющий её волю, представляющий её власть в лице наместника, наделенного ею, короной, соответствующими полномочиями. Дон Иларио же не был ревнивым служителем царствующих особ.

2

На следующий день отряд пеших воинов численностью в 40 человек во главе с Мартином Сармьенто отправились на постоянное место дислокации — в Рабочий поселок. Туда же тронулся и баркас с десятью плотниками, и столько же пугающих своей внешностью молосских догов. Сопровождали отряд конники Антоньо Руиса, который, проводив их, должен был вернуться в Бель-Прадо, где за дело уже взялась другая половина рабочих.

Впрочем, о рабочих можно было не беспокоиться — их хватало в нескольких сотнях метров от будущего форта.

Паргаун и десятка три индейцев рано утром навестили необжитое пока место базирования основного отряда испанцев. Они принесли массу продуктов и напитков. Касик спросил у командора, не нужна ли ему помощь. "Спасибо, не откажемся", — ответил дон Иларио.

Дома ставили по типу казарм, отдельных было только восемь. Кроме того, предстояло построить складские помещения, по требованию врача эскадры туалеты и госпиталь. В общем возводился небольшой городок с простенькой инфраструктурой, способной удовлетворить чисто мужское общество.

В таком же темпе — но не с таким размахом, началось рождение форта в Рабочем поселке, где иругены были заняты не только строительством. В щадящем режиме, установленном на первое время Мартином Сармьенто, был собран первый кинтал[19] золота — за первый день работы.

Для более полного общения с индейцами дон Иларио решил обучить нескольких туземцев испанскому языку. Выбрав из своей команды молодого двадцатипятилетнего идальго Хуана Фернандеса из Уэльва, отличавшегося терпимостью к краснокожему населению, командор повелел ему отобрать на свое усмотрение пять-шесть индейцев и начать их обучение.

Стать первым converso изъявил желание протеже дона Иларио Тепосо. До этого он с завидным усердием таскал стволы деревьев с делянки к форту. Щедрый подарок командора — черная шляпа с плюмажем, из под которой торчали жесткие непослушные волосы, нелепо сидел на его голове.

Помогла ли шляпа в обучении или нет, но Тепосо оказался на редкость смышленым малым, на лету хватавшим тонкости испанского языка. Хуан Фернандес с удивлением взирал на молодого индейца. Тот к концу первой недели обучения если не свободно, то во всяком случае без особого усилия излагал свои мысли на кастильском наречии. Правда, фразы были односложны и просты, но связны и понятны. Остальные пятеро его собратьев-толмачей значительно отставали от соплеменника, но в будущем обещали неплохо говорить по-испански. Тепосо усмехался и высокомерно посматривал на братьев по крови, когда то, что доходило до него сразу, они долго не могли понять.

3

23 июля инфраструктура строящегося городка слегка расширилась пополнилась ещё одним объектом, о котором ни дон Иларио, ни доктор да и остальные, в силу своей самонадеянности, даже не думали.

Алонсо Санчес пошел в лес, и его укусила змея. Укусила за ногу чуть повыше щиколотки, как раз там, где кончался кожаный башмак. На его крики сбежались находившиеся поблизости солдаты и индейцы. Но… было поздно.

Во-первых, Алонсо не сразу стал звать на помощь; он и боли-то сильной не почувствовал, только увидел, как в кустах скрылась ярко-красная змея с черными, окруженными по краям зеленой каймой кольцами.

Во-вторых, как истинный кастилец, он хотел отомстить. Но страх перед этой мерзкой, хоть и красивой гадиной (а может, и не одной — сколько их там в кустах?), пересилил жажду мести.

Если бы Алонсо знал, что скрывшаяся в кустах змея относится к семейству королевских аспидов, он пришел бы в неотвратимый ужас: укус аспида смертелен, и человек умирает через десять минут.

Когда беднягу окружили прибежавшие на его крик товарищи, он уже стал покрываться синими пятнами, а глаза от дикой боли рвались из орбит.

— Sierpe! Змея! — выдавил из себя Санчес последнее в свой жизни слово и протянул руку, указывая на заросли кустарника.

Один из индейцев осторожно раздвинул кусты и внимательно вгляделся.

Они обе были там. Небольшие, чуть больше полуметра, но от этого не менее смертельные. Аборигены знали, что аспиды никогда не обращаются в бегство. И вот эти — тоже. Они не ушли, но приняли оборонительное положение: приподняв передние части тела и раздув шеи, они наклонили свои маленькие головы и тихо шипели. Не зная страха, аспиды были готовы к атаке.

Индеец так же медленно отошел и, посмотрев на обреченного, уже с синим лицом Алонсо, печально покачал головой.

Через минуту Санчес умер.

А ещё через час дон Иларио отдал приказ: отныне все должны ходить в высоких кожаных сапогах, не взирая на неудобства, причиняемые сильной жарой.

Жизнь дороже, и все беспрекословно не подчинились, а согласились.

А между будущим фортом и поселком урукуев появился первый деревянный крест. И небольшой холмик земли.

Сколько ещё опасностей, непонятных, неведомых, таила в себе эта земля; сколько бед и несчастий она могла преподнести. Не в лице покорных индейцев — а от имени строптивой природы во всем её многообразии животного и растительного мира.

Что там, за плотной стеной бамбука, откуда раздаются чавкающие ритмичные звуки вперемешку с чьим-то шипением и визгливой трелью? А там, в глухой чаще леса, где беспрестанно шелестят и шаркают, воют и топают, хохочут и стремительно передвигаются корявые тени законных обитателей темно-зеленого царства? А вода? Вода, которая кишит от обилия плавников и острых зубов, — чьими обладателями они являются? Не притаилась ли и там смерть, которая неожиданно и страшно сразила их товарища?

Быть осторожным? Но как? От чего предохраняться, если невинный шип кустарника может лишить тебя жизни; одно движение маленьких челюстей — и то же самое. Уж не приходится говорить о челюстях больших, огромных, принадлежащих четырехметровым кайманам, которые уютно чувствуют себя по соседству с непрошеными гостями.

Да, видимо, придется бояться всего или не бояться вовсе. Может, здешние обитатели отступят дальше, уйдут в дебри непроходимых чащоб, скроются с глаз на невидимой высоте, уплывут от берега на стремнину?..

"Всего, конечно, не предусмотришь. Но осторожным быть нужно", пронеслось в голове задумчивого дона Иларио.

Пожалуй, он был прав.

4

Занятый строительством фортов дон Иларио изменил свое решение относительно ранее намеченного плана — военного похода против барикутов. Паргаун в конце второй недели пребывания испанцев на берегах Топажоса напомнил ему об этом.

— Amigo mio, — сказал командор, принимавший касика в своей каюте на "Санта Марии", — ты можешь быть спокоен на этот счет. Я не забыл о своих намерениях. Но мои люди устали. Они, равно как и я, находились на кораблях больше восьми лун… Тьфу-ты! — ругнулся почтенный сеньор, из-за того, что сбился на примитивные определения, используемые индейцами.

Вместе с вождем на галион прибыл и переводчик Тепосо. Он важно восседал на стуле, обитом тисненой свиной кожей и, словно король, не снимал с головы шляпу. Глядя на эту вольность, дон Иларио лишь презрительно морщился.

— Так вот, — продолжил он, — мы находились в плавании больше восьми недель, устали, измотались. Как только будут готовы казармы для солдат и они смогут отдохнуть в полной мере, ну хотя бы недельку — ведь что за отдых в походных палатках! — обещаю: барикуты подвергнутся решительным репрессалиям.

В действительности, дону Иларио вовсе не улыбалось тащиться со своим войском в болотистую местность, где среди полчищ змей и гнуса обосновались барикуты. "Чего ради переться в эти чертовы трясины? — думал он. — Чтобы помахать мечами и насладиться кровью? Вот если бы у них было золото, тогда другое дело. Можно и нужно было бы пройтись сталью и огнем. А так — война ради войны, — пустое".

Иругены занимались тем же, что и их сородичи, но плюс ко всему около трех сотен человек ежедневно находились в воде, добывая золото. Они удивлялись: зачем столько?

За две недели иругены намыли две огромные бочки — tonelado вместимостью около тонны. А бородатые пришельцы говорили: "Мало!". И послушные индейцы продолжали свою нелегкую работу, метр за метром отодвигая фронт намывки вверх по течению Торабсо.

Санчо де Гамма привез в Бель-Прадо первую партию добычи. По скромным подсчетам она составляла пятьсот тысяч кастельяно.[20] А если считать совсем грубо, то по две тысячи пятьсот на брата. Мало![21]

Дон Иларио через Санчо де Гамму передал Мартину Сармьенто: увеличить число рабочих, привлечь всех, даже самых маленьких детей, пусть играют с песком.

Да, в чувстве юмора командору отказать было нельзя.

Еще через две недели, когда были расквартированы по казармам солдаты, растянувшиеся на индейских гамаках, из Рабочего поселка прибыл баркас с золотом. На этот раз бочек было три, а золота в них — почти на миллион кастельяно.

Глава IV

1

Хуан Фернандес по-прежнему занимался обучением индейцев испанскому языку. Немалую помощь в этом ему оказывал Тепосо, который был освобожден от всех видов работ. Со своими соплеменниками он разговаривал исключительно на испанском, а те, открыв рты, силились понять, о чем толкует этот парень, снискавший доверие и уважение «богов». Но постепенно и их ухо стало привыкать к кастильскому наречию: сначала отдельные слова, потом — связки из двух-трех. Правда, толково и связно никто говорить не мог, зато понимать стали почти все.

К Хуану Фернандесу присоединился Антоньо Руис, которому надоело слоняться по лагерю, часами валяться в гамаке и играть в кости. Его конный отряд только три раза наведывался в Рабочий поселок, а в основном находился без дела. Любопытному Руису хотелось побольше узнать о стране, где он оказался волей случая.

Его земляк из Хереса, двадцативосьмилетний Раул Кортес,[22] когда-то служил под началом дона Иларио и был приглашен в команду, которая отправлялась за океан. Прибыв в родной город попрощаться с родителями, он встретил там своего приятеля Антоньо Руиса, отдыхавшего на родине после ранения в стычке с итальянцами. Позавидовав Кортесу, отправляющемуся в столь опасное и романтическое путешествие, Руис несчастно вздохнул, посетовав, что поневоле становится аскетом[23] и даже начал писать эклоги.[24] Друг понял его и предложил ехать с ним, взяв на себя смелость поговорить с доном Иларио о включении в команду ещё одного человека.

Родители благословили Антоньо и дали половину своих денег — 100 кастельяно. Полный тайных надежд, молодой идальго предстал перед суровыми очами командора. Это случилось в последних числах марта 1503 года. Раул Кортес отрекомендовал своего друга как храброго воина и достойного дворянина. И Кортес не врал — Антоньо Руис действительно был бесстрашным рыцарем. Понял это и Хуан де Иларио, испытующе глядя на благородное, бледное лицо молодого воина, носившее глубокий отпечаток аристократичности. Руис пребывал на седьмом небе, когда, стоя у фальшборта "Санта Марии", подставлял раскрасневшиеся щеки вольному ветру. И свежий бриз гнал корабль и его вместе с ним навстречу невероятным приключениям.

Руису было интересно все. Он засыпал Тепосо вопросами о жизни индейцев, об их обычаях, нравах. Болтливый индеец без удержу сыпал предложениями, состоявшими исключительно из двух-трех слов. Немало позабавил Руиса рассказ об одном племени, где совершенно оригинально происходит обряд посвящения вождя. Если перевести односложные фразы Тепосо на нормальный язык, то получится следующее.

В хижине старого вождя, сдающего бразды правления своему сыну, в одном из темных углов отгораживают небольшой участок — около двух квадратных метров — и помещают туда будущего правителя, который должен находиться там… четыре года. И все четыре года стоять! Правда, спит он в гамаке, устроенном там же. Выходить разрешается только ночью, а с рассветом — снова за загородку.

Обескураженный Антоньо недоверчиво покачал головой — "верить или нет?" — и спросил:

— А у вас не так?

— Нет, не так. У нас неинтересно, — ответил Тепосо и вздохнул. Тепосо был бы рад, если бы Паргаун простоял четыре года.

— Ты не любишь своего вождя? — спросил Руис, проницательно глядя на индейца.

— Я люблю вождя, — гордо сообщил он. — Но я ему завидую.

— Завидуешь, что ты не вождь?

— Нет.

— Тебе нравится его девушка? — продолжал допытываться испанец.

— Нет. Он убил гарпию! — в голосе Тепосо прозвучали завистливые нотки. — Все индейцы боятся её. Она из леса злого духа Уринагры. Паргаун не испугался. Убил, когда она схватила ребенка.

— Так ты завидуешь его смелости или его поступку?

Тепосо долго думал шевеля губами. Потом сказал:

— Я — смелый!

— Я в этом не сомневаюсь. — Руис хлопнул его по плечу. — Просто тебе не представился случай, который выпал на долю Паргауна.

— Да, — согласился Тепосо. — Это случай. Я много раз караулил других гарпий. Ничего не получилось. — Он опять пожевал губами и, открыто посмотрев в глаза Руису, сказал: — Тепосо больше не будет завидовать вождю.

— Ну и правильно, — одобрил молодой испанец. — А скажи мне, что там? Он указал рукой вверх по течению Амазонки.

— Там — Черная Вода. Я не видел. Другие — тоже. Говорят. А там, Тепосо показал в противоположном направлении, — откуда вы пришли, — Большая Вода. А если плыть две луны по Топажосу, то будет Громкая Вода.

— А почему «громкая»?

— Там вода падает в воду. Там живут белые люди.

— Белые люди? — удивился Руис.

— Да. Как вы. Только ещё белее. Они давно живут там.

— Они приплыли на кораблях? — В голосе Антоньо Руиса просквозила настороженность. Хотя он не очень доверял индейцам, склонным к преувеличению. "Как это — "белее вас"?"

— Нет. Давно живут. Их отцы жили. Отцы их отцов жили. Давно живут.

— Так это племя?

— Да, племя. Говорят, это дети богов. Спроси Атсорту, старейшину. Он много знает. Я переведу.

2

"Вот это новость! — думал Антоньо Руис, направляясь к шлюпке, чтобы отплыть на "Санта Марию" и доложить дону Иларио. — Конечно, командора трудно удивить, но если все окажется правдой… Боже, как интересно!"

Но он ошибся, был не прав, когда сомневался на счет способностей дона Иларио удивляться.

Командор сначала поднял брови, потом нахмурил их. В его взгляде чувствовалось недоверие и озабоченность. И он задал себе вопрос, который двадцатью минутами раньше влез в голову Руиса: "Как это — белые?", а вслух сказал:

— Если этот шут врет, я самолично вырву его лживый язык.

Командор поймал себя на мысли, что опять употребляет индейские выражения. От этого он ещё больше нахмурился.

— Поедем к этому старейшине. Хотя… Лучше привезите его сюда, а то они опять будут угощать своим пойлом. — Дон Иларио сморщился, индейскому вину из маиса он предпочитал «малагу», запасы которой хранились у него в каюте.

Руис, слегка поклонившись, вышел, оставив своего патрона в задумчивости.

Через сорок минут, усевшись в кресле, командор приготовился слушать старейшину — почтенного старца с гордо посаженной головой и совершенно белыми волосами.

Антоньо Руис сел рядом и показал рукой Тепосо, чтобы тот снял шляпу.

Converso с недовольным видом стащил её с головы и приступил к своим прямым обязанностям.

В течение часа лицо командора менялось несколько раз: то оно было недоверчивым, то удивленным; иногда по его челу пробегала тень явной заинтересованности. А под конец рассказа не только лицо, но и все его тело стало напряженным.

И было отчего. Вот о чем поведал в этот вечер старейшина урукуев Атсорта.

В 100 лигах[25] вверх по течению Топажоса находится небольшая страна белых людей, которые обосновались в сказочно красивой местности недалеко от водопада. По преданию индейских народов — в том числе и многочисленного племени топажо, не так давно разделившегося на несколько более мелких племен, — там, где живут эти люди, обитает грозный бог Уринагра, который обрушивает воды Топажоса с огромной высоты. Индейцы считают, что этим он проявляет свой гнев, — поэтому боятся близко подступать к тем местам, опасаясь увидеть нечто ужасное, неподвластное их пониманию.

А белые люди не боятся, значит, они отчаянно смелы или являются детьми гневного Уринагры; об этом свидетельствует их необычная внешность, несхожая ни с одним племенем, населяющим эти обширные пространства.

Их кожа значительно светлей, а волосы отливают золотистым блеском. Женщины очень красивы, с длинными волнистыми локонами, падающими на плечи. Они высокие и сильные, на полголовы выше любого индейца. У мужчин волосы темнее, как у них — испанцев, но в отличие от последних растительность на лице отсутствует.

Альмаеки — так их называют — очень искусные. Они научились делать легкую и прочную ткань, из которой шьют короткие одежды, их стрелы и копья снабжены наконечниками из металла темнее золота. Что касается именно золота, то в изготовлении из него всевозможных украшений — посуды, культовых скульптур — они достигли небывалого мастерства. Золота у них столько, что из него даже сделана огромная арка, ведущая в город.

Каждый дом, построенный из крупных, ровно обтесанных камней, скрепленных между собой глиной, украшен замысловатыми орнаментами из благородного металла. И когда встает солнце, то кажется, что под его лучами загорается весь город и отблески золотого пожара видны за несколько миль.

Альмаеки — миролюбивый народ, никто не слышал, чтобы они воевали. Это естественно, раз у них такой могучий покровитель, как Уринагра, готовый покарать каждого, кто захочет им зла.

— Ты видел этих людей? — спросил после недолгого молчания дон Иларио, изумленный рассказом Атсорты. — Ты видел золото в городе?

— Нет, — старейшина покачал головой. — Из наших племен никто не видел.

— Тогда откуда столько подробностей? — нарушил субординацию Антоньо Руис. — Может, это просто легенда, красивая сказка. Мне кажется, что из-за страха перед неведомым Уринагрой — чтобы смягчить пугающий вас образ, вы сочинили эту историю о добрых людях, успокаивая себя тем, что грозный дух не такой уж и страшный. — Руис посмотрел на командора и добавил: — Я думаю, этим все объясняется.

— Ну!

Дон Иларио пригвоздил взглядом к стулу ни в чем неповинного Тепосо, начиная сомневаться в правдивости повествования Атсорты, отнявшего столько времени на сказительное творчество. Да и довод молодого идальго показался ему всеобъясняющим.

— Спроси у него, — командор, не глядя, кивнул в сторону старейшины, что он скажет на это?

— Сеньор зря сердится, — после непродолжительных переговоров сообщил Тепосо. — Индейцы не врут. Есть белые люди. Есть Золотой Город. Отец Атсорты видел индейца с Высокой Земли (жест рукой в направление юго-запада). Он был там. Показывал стрелы с железными наконечниками подарок белых людей. Одна стрела у Атсорты в хижине. Индейцы не врут Тепосо гордо вскинул голову.

— Раз они такие добрые, что раздают подарки, почему вы ни разу не были у них, ни разу не видели?

— Они — добрые. Уринагра злой. Индейцы боятся его.

— Тьфу! — Дон Иларио сделал отмашку рукой, прекращая беседу. — Руис, прикажите, чтобы их отправили в поселок, и тоже отправляйтесь с ними. Привезите мне стрелу. Конечно, стрела — это не довод, но уж больно хочется верить. Езжайте.

— Quel talel padron? Что случилось с хозяином? — спросил возвратившегося через час Руиса шкипер "Санта Марии" Диего Санчес. Сердитый. Заставил мыть и без того чистую палубу.

Санчес перевел взгляд на десяток матросов, отчаянно полировавших мокрые от воды доски.

— Все в порядке, — улыбнулся Руис и, заговорщицки подмигнув, шепотом добавил: — Командор хочет освоить стрельбу из лука.

— Да что ты! — удивился Санчес.

— Точно. Вот, несу ему стрелу.

И Антоньо, оставив недоуменного шкипера наблюдать за работой груметес, поспешил войти в покои дона Иларио.

— Это бронза, — сказал командор, разглядывая наконечник длинной, в полтора метра, стрелы. — Похоже на работу испанских мастеров.

— Да, работа умелая, — подтвердил Антоньо Руис. — Но это не испанских рук дело, а индейских.

— Ты знаешь, — глаза дона Иларио задумчиво смотрели на молодого солдата, — глядя на эту стрелу, я почти уверился, что такое племя действительно существует. Белое оно или черное — это неважно. Главное Золотой Город, где, судя по рассказу старика, находятся несметные богатства. Я думаю, что в ближайшее время нам предстоит поход за сокровищами альмаеков.

— А как же грозный Урингра, отец альмаеков, который готов покарать каждого, кто осмелится причинить зло его детям? — попробовал пошутить Руис.

— Плевать я хотел на Уринагру и остальных идолов, которых они наделали из золота. Я прибыл сюда за звонкими монетами, и каким способом я их достану — неважно. Если понадобится, я уничтожу всех, сдирая с трупов украшения. Разрушу дома и сниму с них золотую отделку. А прежде чем свалить арку, я вздерну на ней касика и старейшин.

Глаза Хуана де Иларио блестели холодным огнем, а слова он отрубал словно сталью клинка.

Руис невольно поежился. Он не сомневался, что командор так и поступит, не подчинись ему эти неведомые пока люди. Один протестующий жест, один дерзкий взгляд с их стороны, и — ab uno obnes![26] Всех! Дети, старики, женщины не будут исключением.

— Любезный Антоньо, — мягко произнес дон Иларио, — не сочтите за труд, пригласите ко мне на экстренное совещание всех членов совета. Через час. Вас я тоже жду.

3

Но молодому идальго не суждено было выполнить просьбу командора.

Диего Санчес, ревниво исполнявший приказы своего начальника, продолжал испытывать терпение матросов, которые очередной раз обливали водой идеально чистую палубу.

Когда Руис выходил из каюты дона Иларио, чтобы по веревочной лестнице спуститься к шлюпке, груметес переключились на castillo de proa — переднюю часть корабля, куда молодой идальго и направлялся. Но его ноги, обутые в высокие, тонкой испанской кожи сапоги, предательски заскользили по глянцевой, будто смазанной салом, палубе. Антоньо хотел дотянуться до фальшборта, но правую ногу высоко подбросило вверх, и он, нелепо взмахнув руками, упал на спину, придавив всем телом левую руку, которой пытался смягчить падение.

Острая боль молнией ударила в предплечье и тут же полоснула мозг. Руис на мгновение увидел перед глазами молочную пелену, которая не стала долго задерживаться, уступая место разноцветным, искрящимся шарикам. Он уже готов был потерять сознание, но подкатившая тошнота не дала этого сделать. Стиснув зубы, Антоньо сел, глядя на огнем горевшую руку.

К нему уже бежали Диего Санчес и штурман "Санта Марии" Перо Эрнандес. Но они, впрочем, кроме как помочь ему подняться, ничего сделать не могли: рука была сломана.

Врач эскадры Химено де Сорья, после осмотра безжизненно висевшей руки, опухающей на глазах, неодобрительно покачал головой и торжественно заявил Руису, что на месяц-полтора тот может забыть о своей службе. И приступил к выполнению своих обязанностей — стал аккуратно накладывать шину на сломанное предплечье.

На следующее утро рука почти не болела. Только иногда начинало «дергать», неприятно отдавая в левом ухе. От этого Антоньо болезненно морщился.

За завтраком Раул Кортес сообщил другу несколько свежих новостей. Они одновременно порадовали и огорчили Руиса.

На вчерашнем совете было принято решение отправить небольшой отряд в район, где, по утверждению индейцев, жило белое племя. Этот рейд имел чисто разведывательные цели, хотя дон Иларио настаивал на более многочисленном отряде с возложением на него миссии захвата Золотого Города.

— Но члены совета не поддержали его, — рассказывал Раул Кортес, который тоже имел честь быть приглашенным на собрание. — Они высказали серьезные доводы против скоропалительности проведения подобной акции. Больше всех выступал Санчо де Гамма:

"Почему мы должны верить индейским россказням о золотом якобы городе? — заявил он. — Какие у нас основания принимать их легенды на веру?"

"Стрела с бронзовым наконечником. Она сделана столь…"

"Бросьте, дон Иларио, — перебил де Гамма. — Это не довод. Ну хорошо, существует это племя, они стоящие умельцы. Но где гарантия того, что пресловутая арка и всевозможные украшения не из того же металла, что и стрела, — из бронзы, а?"

Ты знаешь, Антоньо, командор даже растерялся на время. А Санчо де Гамма продолжал наступление:

"Не скрою, информация достойна внимания — но и проверки. Проверки, дон Иларио. Неужели будет разумно оголтело броситься в столь далекий поход, оставив несколько солдат для охраны форта и трех кораблей? А вдруг нападут те же барикуты, людоеды, которые ждут не дождутся, когда мы уберемся отсюда? Отрядом численностью в несколько сот человек они запросто могут захватить Бель-Прадо и полакомиться его защитниками. Да ещё перебьют урукуев, которые снабжают нас продовольствием. Что тогда? Начинать все сызнова, искать ещё одно племя? Бог мой, ради чего! Ради бронзовых ворот?"

Все, конечно, рассмеялись над пылкой речью де Гаммы, но смех был невеселый.

"Откуда вы знаете, что ворота из бронзы?" — строго спросил дон Иларио.

"А откуда вы знаете, что они из золота?"

Было похоже, что Санчо де Гамма совсем осмелел, если не сказать большего. Так разговаривать с командором!

"Я пока не знаю", — начал сдаваться дон Иларио.

Тогда де Гамма говорит:

"А! Вот видите! Вы не знаете! А я что говорил!"

"Что вы говорили?" — спросил командор.

"Я говорил, что для подтверждения требуется проверка. Предлагаю послать отряд разведчиков, которые, под видом добрых мирян, посетят этот Офир[27] и все там разузнают. Во-первых, численность населения. Во-вторых, расположение города, как и чем он укреплен. В-третьих, каким оружием альмаеки располагают. Ведь если судить по наконечнику стрелы, то становится очевидно, что в плане военного искусства они стоят на голову выше других племен. И ещё одно. Эти альмаеки очень изобретательны, раз умеют делать ткани, шить одежду, изготавливать разные поделки из золота и бронзы. Дома из камня, наконец".

Тогда дон Иларио говорит:

"Как вас понимать, любезный Санчес? Только что вы не верили ничему, а сейчас, похоже, убеждаетесь в обратном".

"Я, дон Иларио, не верю, но, как и вы, хочу в это верить. В золотые ворота, в золотой город, в золотые реки и вообще во все, что сделано из золота. Но вы не дали мне докончить. Так вот, от этого белого племени можно ожидать любых неожиданностей…"

Потом опять говорил дон Иларио. Он сказал, что не хочет уподобляться де Гамме и его сторонникам, которые решили удовольствоваться золотом одного Рабочего поселка.

"Нужно идти дальше, открывать и покорять".

С этим, конечно, никто не спорил.

— А когда назначен поход? — спросил Руис.

— На завтра. — Раул с сожалением посмотрел в глаза друга. — Пойдут два отряда: баркас с двадцатью пятью солдатами и пятнадцать конников. Командовать конным отрядом вместо тебя буду я. Так решили на совете.

— Это справедливо, — печально вздохнул Антоньо.

— Не завидуй мне, ведь неизвестно, чем все это кончится.

— Вот это меня и беспокоит. Если, не дай Бог, с тобой что-нибудь случится, я себе этого не прощу. Виноват буду я и моя рука, будь она неладна. — Он ещё раз вздохнул и спросил: — А почему решили разбить отряд на две части?

— Этим преследуются две цели, — охотно пояснил Кортес. — Первая: сухопутный отряд, продвигаясь вдоль берега, ищет наиболее удобный путь для своих последователей — если, конечно, результаты разведки окажутся положительными. Вторая: идя на баркасе, мы будем снимать промеры глубин. Это для того, чтобы, если альмаеки и впрямь представляют собой серьезного противника, все три галиона прошли проверенным фарватером, встали на рейде у стен города и огнем из пушек смели его с лица земли. Такой вариант тоже обсуждался.

— А сколько дней займет экспедиция?

— Суди сам. По незнакомой местности две мили в час — это хорошо, даже очень. Значит, за день можно будет проходить около 20 миль. Следовательно, мы должны добраться туда за 20 дней. И ещё пять уйдет на разведку. Мой бедный друг, — Кортес похлопал Антоньо по плечу. — Я смогу обнять тебя лишь через полтора месяца. Но зато ты примешь участие в основном походе и по праву возглавишь свой конный отряд.

— Надеюсь, что так оно и будет. Но мне неясно, почему решили так скоро организовать экспедицию? Ведь альмаеки не сбегут, да и мы пока не собираемся уходить отсюда.

— Этому только одно объяснение. Не за горами сезон дождей, и добыча золота в рабочем поселке прекратится. Ведь ежели верить индейцам, то вода здесь поднимается больше чем на десять метров. Пройдет чуть ли не полгода, пока возобновятся работы. Это очень долго. А тут — уже добытое, живое золото, и взять его можно ещё до наступления наводнения. Чем быстрее мы достанем его в нужном количестве, тем раньше сможем вернуться домой. Вернуться богатыми, Антоньо, понимаешь?

— Понимаю, — Антоньо кивнул головой. — А лично тебе какое количество золота необходимо?

— Я отвечу тебе словами командора, который по этому поводу думает очень правильно: много. Очень много.

Антоньо с удивлением отметил, что у Кортеса — в зависимости от настроения — меняется цвет глаз: от мягкого серого до жесткого стального. Раньше он этого не замечал.

Вообще Раул Кортес был полной противоположностью своего друга: небольшого роста, коренастый, широкоплечий; на щеках постоянно играл румянец, не сходивший никогда, — в приступах гнева он становился ещё ярче; борода была пострижена под острый клинышек, как у дона Иларио, но не в качестве подражания последнему, Кортес считал себя вполне состоявшейся личностью, да и другие выделяли в нем индивидуальность.

— Кстати, о командоре. Ты помнишь его речь в Кадисе перед началом путешествия? — спросил Руис.

Кортес улыбнулся:

— Если напрячь мозг, то вспомню.

— Он говорил о нашей Родине — об Испании, что мы отправляемся за бесценными сокровищами, которые сделают её более могущественной и прекрасной. С той поры я ничего подобного от него не слышал. А ты?

— Удивляюсь, почему это тебя интересует. Ведь на том публичном выступлении было столько народа! Другого он и не мог сказать. Ты только представь, что он бы сказал следующее: "Друзья мои! Мы отправляемся в далекие страны. Благословите нас на великие подвиги, дабы мы смогли покарать диких язычников, отнять у них драгоценности и вернуться домой богатыми, отдав, во имя святого Евангелия, для блага испанской короны причитающуюся ей пятую часть добычи".

Антоньо рассмеялся над импровизированной речью друга. А тот продолжил:

— Дон Иларио знает что делает. С ним не пропадешь. В крайнем случае он заплатит казне те жалкие проценты, но обвинить его в непослушании короне не сможет никто.

— Но мы же не подчинились в прямом смысле слова — не прибыли на Эспаньолу к губернатору Николасу Овандо, к которому у дона Иларио было письмо от королевы.

— Бедный Антоньо, — Кортес снисходительно посмотрел на друга. — Тебе нужна отговорка или ты боишься, что дон Иларио её не найдет, представ перед монаршими правителями? Вот тебе первая: мы попали в шторм и заблудились в море-океане, что стало счастливой случайностью открытия новых земель. Тебе нужно еще? Их можно набрать добрый десяток.

— Ты говоришь крамольные вещи, Раул.

— Перестань, Антоньо, а то мне становится тебя жалко…

На рассвете следующего дня два маленьких, но грозных отряда, возглавляемые Диегой де Араном из Эстремадуры, двинулись навстречу неизвестности. Провожать их вышли все оставшиеся в Бель-Прадо испанцы. Последнее «прощай» им скажет гарнизон на Рио-Рико, через который лежал их путь.

Начало первому крестовому походу дона Хуана Иларио было положено. Что будет дальше — покажет время. А пока… Ударили по воде весла, стукнули в мягкий ковер травы копыта лошадей, и разведчики, постепенно исчезая с глаз провожающих, отправились al nuevo cielo y munda.[28]

Глава V

1

Было 14 октября, и шел третий день путешествия, размеренности и спокойствия которого пока ничто не нарушало. Оба отряда, не выпуская друг друга из вида, продвигались к намеченной цели.

Как и предполагал Раул Кортес, за 10–12 часов проходили около 20 миль. К вечеру, выбрав удобное место для ночлега, отряды соединялись и после ужина крепко засыпали в разбитых палатках, не забывая, впрочем, выставить посты.

Течение Топажоса было заметно быстрее, чем у медлительной Амазонки. Поэтому гребцы направляли баркас вдоль берега, где оно было не так стремительно. Не забывали они и об исследовании реки относительно судоходства; даже у берегов глубина была порядочная. Конечно, галионы при попутном ветре смогут подняться сюда, хотя будут restreando la ansla por el suelo — идти очень мелко.

Если бы умы испанцев, отправившихся на разведку, не были замутнены жаждой наживы, они бы заметили, какое великолепие разнообразной природы их окружает. Это были поистине райские места — эскуриал[29] матери-природы, если говорить их языком.

Лесные чащи чередовались с живописными полянами, глядя на которые, терялось ощущение тропической местности; лишь заросли кустарника да одиноко стоящие пальмы "слоновая кость" в окружении десятков видов орхидей, все ещё говорили о тропиках. Но прогалины снова сменялись бамбуковыми зарослями, те — кокосовыми и финиковыми пальмами, огромными узловатыми гингко, прямыми, как стрелы, кедрами. От благоухания цветов, над которыми жужжали пчелы, казалось, стояло ароматное марево, а над низко свисавшими ветвями, согбенными под тяжестью плодов, порхали стаи пестрых птиц. Вопли обезьяньего народа, царившего над зеленым естественным сводом, образованным сплетением ветвей и лиан, вносили свою лепту в безграничие этого девственного и неповторимого мира.

Так было в светлое время суток. А вот ночью…

Ночью в джунглях было страшно. Деревья казались сплошной стеной, через которую не мог пробиться лунный свет, и лишь на самом верху причудливым узором виднелось звездное небо. То тут, то там подрагивающие от страха глаза видели в черных провалах кустов на фоне стены леса входы в какие-то пещеры. Ночь не выдавала ни звука, ни шороха и от этого была ещё страшней. Казалось, неведомые силы затаились, чтобы сообща броситься на непрошеных гостей и пожрать их. Изредка отчаянный вопль обреченного на гибель животного заставлял вздрагивать и учащенно биться железные кастильские сердца.

Ночь в тропиках по продолжительности приблизительно равна дню, и после завтрака, сопровождаемого возбужденными, немного нервными разговорами, поход возобновлялся.

Ленивая, темноватая, но прозрачная река своим тугим течением словно препятствовала вторжению иноземцев, старалась не пустить их на порог тайны, так ревностно ею охраняемой. Но упрямые и сильные руки продолжали равномерно опускать весла в воду, продвигая баркас все ближе и ближе к конечной цели.

2

По пути к водопаду, чей отдаленный шум был услышан на девятнадцатый день пути чутким ухом Тепосо, которого включили в состав экспедиции для объяснения с альмаеками, конкистадорам встретилось четыре поселения индейцев. Жители первых трех деревень в ужасе бросились бежать, увидев, что к ним приближаются четырехногие чудовища с двумя головами. Так что испанцы даже не сумели их как следует разглядеть. Но вот на подступах к "воде, падающей в воду", жило весьма храброе племя.

Кавалькаду встретил нарастающий рокот барабанов, а к баркасу устремились не менее тридцати пирог с индейцами. Решительные воины были вооружены луками и дротиками. Испанцев это, правда, мало встревожило, тем более что развернуться где было.

Спокойный Раул Кортес, восседавший на гнедом жеребце, поднял того на дыбы и, обнажив обоюдоострый меч, первым ринулся в атаку, Прикрываясь от стрел легким щитом, он почти надвое рассек ближайшего к нему индейца. За ним последовал другой, третий…

Индейцы поначалу опешили, но потом, с безнадежной решимостью, бросились вперед, сделав вторую и последнюю ошибку, идентичную первой: показали свою храбрость в сочетании с воинскими навыками перед гордыми и не менее смелыми кастильцами. За десять минут жестокой схватки они потеряли около пятидесяти человек из двух сотен нападавших. А маленький отряд Раула Кортеса продолжал смертоносной косой валить "дерзких и непокорных".

Битва на реке была выиграна вообще без усилий. Диего де Аран подпустил пироги на расстояние выстрела из арбалета, но стрелять из них не спешил. Для начала рявкнули два десятка ружей, и когда нападавшие с перекошенными от страха лицами побросали весла, забыв о цели своей вылазки, — вот тогда безжалостные короткие стрелы просвистели в воздухе, освобождая тугую тетиву для очередного выстрела. Почти каждая стрела нашла свою цель. И по воде мимо баркаса поплыли пустые пироги, пироги с убитыми и просто трупы с торчащими в них древками, словно в насмешку украшенными красивым оперением, которое в жуткой гармонии сочеталось с перьями в черных волосах индейских воинов.

Баркас мягко ткнулся в травянистый берег, и двадцать пять солдат присоединились к конникам Раула Кортеса. Скоро испанцы уже перешагивали через убитых, расчищая путь острыми клинками. Вот уже смолкла так надоевшая им дробь барабанов; двое трясущихся, но мужественно исполнивших свой долг барабанщиков разделили участь своих собратьев.

Не принимавшие участия в сражении женщины, старики и дети метнулись в заросли пальмовой рощи. Диего де Аран, который возглавил объединившийся отряд, не стал их преследовать, а удовольствовался несколькими десятками не успевших убежать.

И через четверть часа, когда стих последний предсмертный всхлип ребенка, оборвался визг зажмуренной, прикрывшейся руками от меча женщины, слышалось лишь возбужденное всхрапывание лошадей и тяжелое дыхание победителей.

Онемевший и потерянный Тепосо был похож на статую из белого мрамора. Все, что произошло в короткий промежуток времени, отказывалось помещаться у него в голове. Она трещала, разламывалась, пытаясь выплюнуть из себя кипевший от страха и возмущения мозг. Теперь испанцы не виделись ему полубогами и даже старшими братьями. Он понял, что и его народ в любой момент может быть раздавлен, уничтожен и что оставалась единственная привилегия — быть послушными, робкими и исполнительными. Иначе — смерть.

Пока Тепосо предавался горьким размышлениям, запылали первые хижины поселка, бросая жаркие языки пламени на соседние крыши. И скоро вся деревня стала одним большим факелом.

Меньше чем через час баркас вновь скользил по прозрачным водам Топажоса, а конные воины равнодушно понукали лошадей. Поход возобновился.

3

Тепосо воистину обладал уникальным слухом: лишь спустя значительный промежуток времени, за который было пройдено полторы мили, остальные тоже услышали отдаленный рокот.

Теперь, следуя указаниям Атсорты, с отцом которого поделился индеец с Большой Земли, следовало искать правый приток Топажоса. Он и должен был привести к городу альмаеков.

О близости водопада говорило и усилившееся течение. Становилось ясно, что через три-четыре мили отпадет необходимость снимать промеры глубин: даже при сильном попутном ветре галионам не справиться со столь бурным потоком. А это значит, что один из вариантов — захват Золотого Города посредством огневой мощи кораблей — отпадал.

На следующее утро баркас оказался в устье небольшой безымянной реки и нырнул в её относительно спокойные воды; но смог продвинуться лишь на милю — река оказалась слишком мелкой, к тому же впереди обнаружились пенящиеся пороги. По счастью, невдалеке нашли спокойную тихую заводь, от которой в глубь тропического леса шли заливные луга и поросшие травой болота, окутанные темно-зеленой пеленой. Здесь была удобная стоянка для баркаса.

Бросив опостылевшие весла, солдаты с блаженством разминали затекшие ноги, топча сапогами бархатистую траву.

Сначала Диего де Арана обеспокоило, что они, идя вдоль берегов притока, удаляются от водопада. В его душу вкралось сомнение: в ту ли протоку они свернули. Может, дальше есть другая? Но вот, разгоняя его хмурые мысли, речка сделала резкий поворот, и они пошли параллельно Топажосу. Кроме того, им пришлось преодолевать некоторый подъем — путь лежал на возвышенность, с правой стороны которой все отчетливее слышался шум водопада.

Было очевидно, что завтра они достигнут желаемой цели, во всяком случае, дойдут до водопада. Да и Тепосо, словно живой барометр, трясся все сильнее и сильнее. В нем нарастал инстинктивный страх перед грозным Уринагрой, в чьи владения они вторглись. Ну испанцы — ладно, они, может быть, ему сродни, а он?.. Его-то могущественный бог точно покарает. С такими невеселыми мыслями бедный переводчик вышагивал рядом с солдатами, сдвинув уже не радовавшую его шляпу на затылок. К чему она, если скоро её и надевать будет не на что.

Впрочем, и испанцы, прислушиваясь к внутреннему голосу, который говорил им: "Скоро вы увидите чудеса, достойные вас", — уверовали в индейскую сказку о Золотом Городе, неслыханных сокровищах и что они будут их законными обладателями.

Предчувствия их не обманули.

Обступавший речку дремучий лес, опутанный лианами, внезапно кончился, и как ни были солдаты равнодушны к красотам природы, все же они не остались безучастными, увидев, что открылось перед их глазами.

Невозможно описать словами широкую рощу, увитую орхидеями. Здесь были десятки, сотни видов колоссального семейства этих цветов. Симфония, нет оргия красок!

Но взгляды солдат недолго задержались на этом фантастическом пейзаже.

Перед ними открылась огромная поляна, обрамленная с одной стороны сплошной стеной бамбука, а с другой заканчивающаяся низким и ровным берегом речки. Испанцы не увидели, как рассказывал Атсорта, ослепительного сияния, исходящего от обители белого племени, но тусклое мерцание золота буквально жгло им глаза.

Золотая арка города в их представлении никак не вязалась с тем, что открылось повергнутому в шок зрению. Они не замечали ни массивных каменных стен, украшенных диковинными лепками с изображением причудливых голов каких-то животных, ни возвышающихся над стеной построек пирамидальной формы, скрывавших основную часть в глубине города, ни каменную статую стража этой таинственной страны, властно смотревшую на пришельцев: "Кто вы и с чем пришли?" Ничего этого они не видели потому, что все это — из камня. А вот арка…

Она была сделана из золота. Из многих тонн золота…

Ее колонны в виде человеческих фигур с непомерно большими ступнями держали на плечах огромную золотую же плиту, на которой боком возлежало изваяние, изображающее женщину. Ее рука указывала на переднюю часть ложа, по которому шла надпись из нескольких слов, — то ли предупреждение, то ли девиз этой страны.

— Senor Jesus! Господи Иисусе! — только и смог сказать Диего де Аран.

Он посмотрел на онемевшего Кортеса, и они, не сговариваясь, тронули коней. До ворот города было чуть более ста вар, расстояние, пройденное ими за три минуты. Не без трепета проехали они под золотым ложем прекрасной богини (так им показалось) и очутились на территории города.

Казалось, их ждали…

Глава VI

1

Вдоль центральной улицы, которая упиралась в прямоугольное сооружение внушительных размеров, стояли жители города — начиная от детей и заканчивая Глубокими стариками. На их лицах не отразились ни удивление, ни страх перед странными гостями. Может быть, только любопытство, которое можно было прочитать в чуть склоненных набок головах. И тишина… Ни одного звука. Лишь стук копыт да шарканье сапог о мощенную камнем улицу.

Гостям явно предлагалось следовать к зданию в конце улицы. Даже издали было видно, что его портал венчали изображения полуптиц-полузверей. Но в отличие от стен города, где испанцы уже наблюдали подобные маски, эти были из золота. Из него же было сделано и перекрытие портала.

Как ни был сосредоточен Диего де Аран на созерцании любимого металла, все же он сумел убедиться в правдивости индейца с Большой Земли, рассказавшего в свое время урукуям о необычном виде этого племени.

Совсем белыми назвать их было нельзя, но кожа была все же светлей, чем, скажем, у того же Тепосо, и слегка отливала бронзой. Темные волосы имели рыжеватый оттенок и почти сливались по цвету с загорелыми телами. Мужчины носили короткие мешкообразные балахоны, схваченные в талии хлопчатыми поясами. Женщины очень привлекательны, и среди них были настоящие красавицы: высокие и стройные, носящие одежду так, что левая грудь оставалась неприкрытой.

При их виде носы испанцев шумно засопели, а тела стали, как у стража ворот, каменными.

И ещё с удивлением отметил Диего де Аран, что все без исключения местные жители были обуты в подобие тапочек, сшитых из звериных шкур, что тоже указывало, насколько эти люди ушли вперед в своем развитии от других племен.

Спешившись возле широкого входа в здание, де Аран знаком подозвал Раула Кортеса, Тепосо и ещё пятерых испанцев, чтобы войти с ними внутрь. Остальным надлежало находиться на улице.

Здание оказалось настоящим дворцом. Вдоль стен стояли каменные плиты с гротескными барельефами, свод был покрыт одинаковыми рисунками семиконечная звезда внутри круга.

А впереди, у дальней стены, стоял… трон. Самый настоящий трон. Высокий, с тремя ступенями, он был сделан из сапотового дерева в виде алькова. Присутствовали даже такие детали, как роскошный козырек и массивные подлокотники.

Обладатель трона — молодой индеец — следил из-под черных накрашенных бровей за приближением бородатых пришельцев. Он сидел на мягкой пятнистой шкуре оцелота, держа в правой руке копье. Его чело закрывала золотая диадема с несколькими черными перьями. Гордая осанка и повелительный взгляд говорили о его высочайшем положении.

По правую руку от него стояло четверо воинов с копьями, неотрывно смотрящих на гостей.

С другой стороны сидел седоватый, лет шестидесяти, индеец, одетый, несмотря на жару, в белый балахон и длинную накидку, голова его была неприкрытой.

"Похоже, старик — священник", — пронеслось в голове у Диего де Арана (и он, забегая вперед, не ошибся).

"Вождь-то — гордый. Даже не встал навстречу", — подумал Раул Кортес, который неприязненно смотрел на величавую фигуру касика.

Вся его благородная внешность внушала молодому испанцу презрение. Особенно его раздражали диадема и копье с золотым наконечником; и даже сильная рука, сжимавшая древко.

Раздражение моментально переросло в жгучую ненависть к этому величавому индейцу, и Кортес так упивался ею, что не слышал короткой приветственной речи; не видел обескураженного Тепосо, не понявшего ни слова. Он стряхнул оцепенение лишь тогда, когда поднялся седой священник, знакомый с наречием племен топажо, и объяснения пошли сразу через двух переводчиков.

Может, альмаеки и подумали, что гости — пришельцы с небес, но, во всяком случае, об этом речь не зашла и такой вопрос задан не был.

Диего де Аран, на правах гостя, проявил большую настойчивость, выпытывая, сколько у них золота, где они добывают его, о численности жителей города, нет ли поблизости ещё подобных племен, чем вооружены воины-альмаеки… Вероятно, он считал вождя и священника полными идиотами, задавая подобные вопросы вот так, с места в карьер, с наскока и без подготовки. Но те, не желая быть причисленными к категории, определенной им де Араном, тему разговора скоро переменили. Теперь речь пошла о религии.

Тепосо как мог объяснял, что "старшие братья" верят в трех святых (Святую Троицу) и восхваляют их, рисуя на себе воображаемый крест. Их боги живут на небе, и в минуты радости или отчаяния братья простирают вверх руки. Вот что приблизительно говорил Тепосо. А может, добавил что-то и от себя.

Вождь, которого звали Атуак, в основном молчал, предоставив право переговоров своему старшему товарищу. Он ловил на себе неприязненные взгляды Раула Кортеса и чувствовал исходящую от него волну «черной» энергии, но оставался непроницаем.

Священник Литуан сообщил гостям, что вскоре они смогут отобедать с касиком. Им также приготовят постели в лучших домах, а сейчас он хотел бы проводить их в храм.

2

Святилище, куда направилась необычная процессия во главе с Литуаном, отличалось от испанских построек классической простоты, как день от ночи. Индейские ваятели покрыли стены множеством замысловатых меандров, и ни один из рисунков, покрывающих фриз, не был похож на другой; умелым мастерам пришлось когда-то поломать себе голову, чтобы ни разу не повториться. Здесь восхищало все: ступенчатые террасы вокруг храма, гладкие четырехметровые колонны, держащие потолок, и многое другое. Но у испанцев голова пошла кругом, когда они увидели убранство огромного зала, которое тускло отсвечивало золотом.

Центральное место у подобия алтаря занимала серебристая фигурка какого-то идола ростом с семилетнего мальчика. Идол хмурил брови и протягивал вперед руки с семью растопыренными пальцами на каждой, направленные на притихших испанцев. По обе стороны от идола находилось не менее двух десятков статуй в человеческий рост: коленопреклоненные женщины, полулежащие, сидевшие на корточках с молитвенно сложенными руками, с протянутыми вперед сосудами, наполненными зеленоватой жидкостью, и золотые глазницы каждой сияли бирюзовым светом.

Напротив идола неподвижно сидели на корточках семь жриц. Ладони их скрещенных рук покоились на обнаженных плечах, бедра прикрывали узкие юбки, ноги были обуты в желтые тапочки с высоким щитком, закрывавшим подъем. Вокруг икр — подвязки с подвесками из оникса, головы венчали диадемы с зелеными перьями священного кетсаля, из-под которых струились светлые волосы, доходившие до середины спины.

У Кортеса даже перехватило дух: самое ценное, что здесь находилось, это, несомненно, жрицы. Таких красивых девушек он ещё не видел. Да и вряд ли увидит. Они, как одна, походили друг на друга. Правда, если вглядеться внимательней, отличия все же были. Их пронзительные карие глаза неотрывно смотрели в мертвые очи идола, и сами жрицы казались бы изваяниями, если бы не ровное, неслышное дыхание, плавно колышущее упругие груди.

Рядом с ними на каменной скамейке сидела ещё одна, вероятно, главная жрица. Она была одета так же, но выглядела немного старше подруг. Ей было не больше двадцатипяти лет, и она, как две капли воды, походила на золотую богиню над аркой городских ворот.

Литуан, подойдя к идолу, заговорил мягким, звучным голосом, обращаясь к испанцам. Но не слишком богатый словарный запас испанских слов, которым владел Тепосо, не смог в полной мере воспроизвести задумчивую речь священника. Все же Тепосо старался как мог, и вот что испанцы смогли усвоить из сбивчивого, путанного рассказа своего переводчика.

Бога, которому поклоняются альмаеки, зовут Альма. Он и злой, и добрый одновременно. Левая его рука — день. Правая — ночь. У Альмы есть жена и четырнадцать дочерей, все они здесь, рядом с Альмой, сделаны из золота, и каждая — в духе своего характера. Жена — Дила — олицетворяет справедливость и является великой пророчицей. Жрицы неотлучно находятся возле Альмы, семь днем, семь — ночью, а старшая жрица — только днем. Число «семь» пророческое, магическое. Две руки Альмы — два раза по семь — четырнадцать. Это цикл. В году двадцать шесть циклов — триста шестьдесят четыре дня, и один день они прибавляют. Молиться Альме или говорить с ним лучше ночью, когда много звезд, хотя ночь — правая рука — порочная, но Альма лучше слышит ночью, а решения принимает утром. Это мудро.

— Спроси у него, — после небольшой паузы сказал Диего де Аран, — из чего сделан их бог. Из какого материала.

Он на секунду оторвал взгляд от серебристой фигурки и посмотрел на Тепосо. Его заинтересовало изваяние идола, которое отливало холодной синевой и напоминало ему свет далеких звезд. Металл не был похож ни на серебро, ни на сталь, которую Диего де Аран признавал лишь в сочетании с крепкой рукоятью меча и прикладом эспингарды.

— Он не знает, — перевел Тепосо ответ Литуана. — И никто не знает. Альма был оставлен далекими предками — отцами их отцов. Те пришли с Высокого Неба. Альмаеки их дети.

Де Аран хмыкнул и слегка тряхнул головой.

Раул Кортес, человек более практичный, протянул руку к идолу, но его остановила мягкая ладонь Литуана, слегка сдавившая запястье.

— Нет, — священник властно взглянул на Кортеса, — нельзя прикасаться.

Молодой испанец понял его без помощи Тепосо и, взбешенный неосмотрительным поступком языческого служителя, дерзнувшего прикоснуться к его руке, мгновенно выхватил меч.

Литуан, не уступая Кортесу в сообразительности, понял, что сейчас произойдет, и с завидной храбростью вытянул руку:

— Лучше отруби, но не прикасайся. Нельзя, — добавил он мягче.

И опять Кортес понял его и уже хотел удовлетворить просьбу священника, а потом бросить отрубленную руку в жертвенник, но Диего де Аран, старший по возрасту и по положению в отряде, несомненно более хладнокровный, решительно взял его за плечо.

— Прекрати, Раул! — сверкнул он глазами. — Сейчас не время. Да и не место.

— Не место?! — Кортеса начало мелко трясти.

Две руки и две пары глаз, казалось, жгли его раскаленным железом. Тем более что одни принадлежали человеку его веры, а другие — полудикому язычнику.

— Не место?! — прошипел он, обращаясь к де Арану. — Ты что, принял другую веру? Поверил в железную болванку, которую они называют богом? Считаешь этот каменный склеп храмом? Полагаешь, что здесь нельзя оборвать жизнь perro maldito (проклятого пса)?

— Прекрати, — процедил сквозь зубы де Аран. — А то сейчас действительно прольется кровь. Но не его, — он кивнул в сторону священника, — а твоя.

Кортес открыл было рот, чтобы достойно ответить наглецу, но сказать ничего не успел — его остановил резкий окрик:

— Вон!

Изящная рука главной жрицы повелительно указывала на выход.

Раул Кортес так и остался стоять с открытым ртом.

До этого он видел жриц только сидящими, а сейчас… Сейчас, когда она встала во весь рост, слегка расставив ноги и вперив мечущий молнии взгляд в переносицу Раула, оказалось, что она выше него на полголовы. Ее лицо горело возмущением, но ровно вздымающиеся груди говорили о спокойном дыхании, что нельзя было сказать о легких Кортеса, шумно и часто гоняющих воздух.

— Valda me Dios! Помоги мне, Господи! — прошептали губы изумленного Диего де Арана, невольно оробевшего при виде атлетического тела жрицы, которой меч Кортеса, наверное, казался шпагой.

Главная жрица продолжала указывать рукой на дверь до тех пор, пока испанцы в сопровождении Литуана не покинули храм. Она опустилась на скамейку и покровительственно оглядела неподвижных подруг, никак не прореагировавших на инцидент в храме.

3

— Эта женщина — воин? — Тепосо старательно задавал вопросы де Арана, адресованные священнику, а выслушав ответ, переводил. Складывалось впечатление, что он разговаривает сам с собой:

— Нет. У нас нет женщин-воинов. — А почему она выглядит так воинственно? — Все жрицы должны быть такими. — А почему? — Это давняя традиция. Однажды они спасут наш род от гибели. — Остальные тоже такие большие? — Да. — А другие женщины племени? — Чуть поменьше. — Значит, таких только пятнадцать? — Да — А как её зовут? — У неё нет имени. — ?! — Да, у неё нет имени. Но её будут называть именем жены Альмы — Дилой. — А когда её так будут называть? — Может быть, уже скоро. — А как зовут других жриц?..

Тепосо чувствовал, что тупеет от вопросов испанцев, внезапно ставших озабоченными при виде неземной красоты жрицы. А Литуан отвечал спокойно и охотно, как будто ничего не произошло.

За обедом, торжественно проходившим в тронном зале, где вместо столов стояли длинные лавки из того же ценного дерева, что и трон, Литуан рассказал о том, что с утра волновало испанцев: откуда альмаеки узнали об их визите.

У начала порогов, вернее, их конца — где кастильцы оставили баркас, постоянное место охоты альмаеков. Там они и увидели испанцев, которые явно направлялись в их город. Вскоре об этом узнал вождь. Так что появление гостей не было неожиданностью.

Во время обеда испанцы ещё раз сумели убедиться в красоте альмаеков и их цивилизованности. Вино из агавы им подавали в золотых, искусно выполненных кубках, маисовый хлеб лежал на широких, сделанных в виде корзин вазах, а прислуживали за столом полуобнаженные девушки. Рты гостей пожирали необыкновенно вкусную пищу, а глаза — стройных красавиц.

Вечером гостей проводили на отдых, расположив в двух стоящих рядом домах. Может, по привычке или опасаясь подвоха со стороны хозяев, кастильцы выставили возле дверей караул и после «Salve» крепко уснули на привычных уже гамаках.

На следующий день знакомство с бытом населения и осмотр достопримечательностей города возобновились. Литуан показал гостям и гончарную мастерскую, и водяную мельницу, здание на окраине, где испанцы увидели настоящий завод по производству ювелирных изделий — с горном и наковальнями, и многое, многое другое. Глаза конкистадоров не переставали дивиться, а души — завидовать.

За городом, в двух милях выше по реке, находился золотой рудник. Там в неглубоких шахтах шла неторопливая работа. В самой реке тоже было золото, но не столь много.

А за грядой каменистых холмов, отстоящих от города на расстоянии восьми миль, шумел водопад, чей могущественный грохот ассоциировался у испанцев с блеском золота. Именно к нему, единственному ориентиру, две недели назад они выступили в разведывательный поход в надежде, что найдут Золотой город. Но нашли неизмеримо больше — Золотую страну, вернее, территорию, так как их не интересовали жители со своей культурой и своеобразным бытом. Если испанцы удовольствуются тем богатством, которое уже имело место, было осязаемым и реальным, то этому народу суждено покориться. Если нет — умереть. А коль они, испанцы, посчитают, что всех ценностей мало, альмаеки станут рабами, будут работать на приисках и ползать в реке, добывая для победителей благородный металл.

Чтобы до конца выполнить миссию, Диего де Аран с отрядом побывал у водопада, разведал его окрестности, посетил каменоломню и мельком взглянул на огромную колонну воды, которая у основания раскалывалась на несколько частей, а снизу выбрасывала длинные перья водяных струй.

Раул Кортес тоже постоял у обрыва, смотря в клокочущую бездну, но, ощутив зовущее к себе движение огромных масс воды и сокрушающую тяжесть, отошел, поскользнувшись на мокрой от водяной пыли траве.

Еще одна ночь и последнее утро, в которое отряд де Арана покинул гостеприимный город.

Вождь Атуак как не выходил встречать гостей, так и не проводил их: сухой кивок головы. И все.

Ах, как хотелось Раулу Кортесу поменять ножны своего кинжала на гордое, ставшее ненавистным тело вождя! Он едва сдерживался, нервно сжимая позолоченную рукоять, но глаза, сверлившие непроницаемое лицо индейца, говорили о кипевшей в нем ненависти. Впрочем, он делал это намеренно, найдя в хищном прищуре глаз выход необузданной энергии.

Атуак был слеп или казался им. Опаловые глаза были подернуты пленкой безразличия. Хотя он каждой клеткой чувствовал увесистые выпады странного гостя, без видимых причин его возненавидевшего.

Литуан проводил гостей за ворота, а по обе стороны центральной улицы, как и два дня назад, стояли жители города все с тем же легким интересом в глазах. Тридцать мужчин альмаеков смиренно следовали за отрядом, неся на плечах корзины с провизией. Возле баркаса они сложили все на траву и степенно удалились.

Уже потом, когда баркас резво вылетел на стремнину Топажоса, испанцы обнаружили в каждой корзине по золотой вазочке — это был подарок альмаеков. Хотя надменные пришельцы даже не все поздоровались.

Но через месяц, самое большее — полтора, они по достоинству отблагодарят хлебосольных альмаеков.

Вперед! Вперед за основными силами, чтобы на правах хозяев громом и молнией ударить в золотые ворота. Во имя церкви и святой инквизиции!

Fiat justitia ruat coelum![30]

— Возвращение в Бель-Прадо было на редкость спокойным, если не считать того, что Тепосо… съели крокодилы.

Наутро шестого дня после очередного привала на берегу реки нашли его шляпу. Трава в этом месте была частично вырвана и примята. Бедный Тепосо отчаянно сопротивлялся, когда кайманы тащили его в воду. Такое заключение сделал Диего де Аран, обозвав переводчика дураком: "Почему не кричал? Помогли бы".

Глава VII

1

Атуак знаком отпустил стражников и, сойдя с трона, присел на скамейку возле Литуана.

— Сбываются пророчества Великой Дилы, — то ли спросил, то ли утвердился в своих мыслях священник. — Не зря так ревностно из глубины веков передавались её предостережения.

— Ты думаешь, об этих людях говорила Дила нашим предкам?

— Да, Атуак, и ты это знаешь не хуже меня. Как ни печально, но… роковые дни для нашего народа наступили. — Литуан твердо посмотрел в глаза вождю и добавил: — Надо уводить людей с этих мест, Атуак.

— Говори точнее, старик. Бежать — ведь так ты хотел произнести?

— Неважно, как я сказал, главное, чтобы до тебя дошел смысл, а он заключается в одном слове: спасать. Спасать женщин, стариков и детей. Неужели ты хочешь обречь на гибель свой народ, которым ты правишь?

— Как тебя понять, Литуан? — Вождь нахмурил накрашенные брови и сурово продолжил: — Неужели ты думаешь, что я испугаюсь двухсот воинов — а по словам индейца, который служит им, их ровно столько, — когда у меня крепкий двухтысячный отряд? Это не считая рабочих, ремесленников, охотников, которых наберется ещё столько же. И они, Литуан, метко бросают копья и стояще стреляют из луков. Четыре тысячи взрослых мужчин против двухсот это двадцать на одного противника. И ты хочешь, чтобы я позорно оставил землю своих предков и бежал? А не забыл ли ты, что на протяжении трех веков мы несколько раз были на грани смерти? Болезни косили нас, и мы, обессиленные, но выжившие, десятки мужчин и женщин, не покинули родную землю. Хотя кровожадное племя барчоков, несмотря на подсознательный трепет перед Альмой, внушающим им страх, подошли совсем близко к нашему городу.

— Я знаю это, Атуак. Альма не оставил нас, своих детей, и раскрыл у ног наших врагов грохочущую бездну. С той поры ни одно племя, сколь храбро и воинственно оно ни было, не решалось испытывать судьбу, дабы снова не прогневить всемогущего Альму. Но сейчас другой случай, наверное единственный, когда наш бог не сможет помочь нам. И дух Великой Пророчицы, вселившийся в главную жрицу несколько веков назад, предупредил нас об этом.

— Раз Альма решил бросить нас в трудный час, мы сами постоим за себя. — Атуак гордо вскинул голову.

— Не прогневи бога, сынок, — возвысил голос священник. — Уйми свою гордыню, сделай так, как велела нам Дила! Уводи людей, пока не поздно.

Атуак скрестил на груди руки и заключил:

— Не исключено, что я бы так и сделал, будь я трусливым. Но в моем сердце нет ни страха, ни робости.

— Да, ты храбрый… и гордый. Это ещё раз доказывает, что для нашего народа наступили роковые дни. Ты ведь знаешь, что Дилу называют ещё и Плачущей Пророчицей. Из глаз жрицы текли её слезы, и из уст звучали тоже её слова, что погубит наше племя отважный, но гордый вождь, чье сердце не знало страха.

— Вот видишь, — Атуак натянуто улыбнулся, — ведь все предрешено. Дила знала итог, и нам от него не уйти. Что будет, то будет.

— Это слова слабовольного человека, — возмущенно воскликнул Литуан и, видя гнев на лице вождя, которого он невольно оскорбил, тихо произнес: — Не пускай события на самотек, Атуак, ведь у нас есть выбор. Если я сумею тебя убедить, мы спасем людей. Ты можешь выслушать меня спокойно, не перебивая, какими бы обидными ни показались тебе мои слова?

Вождь заставил себя успокоиться и, подтянув колени к подбородку, обхватил их руками.

— Говори, — обронил он.

— Я начну с того, что должно показаться тебе разумным. Если ты не поймешь меня сразу, прошу, подумай над этим потом. — Литуан немного помолчал. — Четыре тысячи воинов, говоришь ты. Но вот беда, Атуак, ни один из них — и ты в том числе, никогда не вели боевых действий. Да, они умеют управляться с оружием, но не могут глядеть в глаза противнику, потому что ни разу не делали этого. Не было случая. Во время боевых учений воины испытывают напор друг друга, не больше. А что будет, когда они почувствуют жестокий, кровавый натиск? Они учатся быть терпимыми к боли, но сумеют ли они преодолеть другую — боль нанесенных им ран? Вид искалеченных тел, изуродованных и убитых собратьев не повергнет ли их в ужас? Не заставит ли их эта картина отступить и содрогнуться, тем самым обречь на гибель женщин и детей? При этом я ни в коей мере не умаляю достоинств наших людей, которые смелы и отважны. Это неоспоримо. Еще ты говоришь, что чужаков всего двести человек. Ты видел их глаза?

Вождь, не меняя позы, кивнул, и Литуан продолжил:

— Я тоже. Это глаза хищных зверей, привыкших к крови, умеющих воевать и убивать. Отсюда выходит, что все слабые стороны наших воинов, о которых я говорил, являются сильным звеном противника. Теперь об оружии. Мы мало о нем знаем, но вид его очень грозен. Я напомню тебе слова Великой Дилы: "Громом и молнией будут поражать они людей ваших, холодным огнем рассекут тела воинов…" Заканчивая сравнение сильных и слабых сторон, получается, что силы уравниваются, и нет двадцати человек против одного. Но есть ещё разум, который должен понять это.

— Из твоих слов я понял, что все наши слабые стороны от того, что мы мирный народ, что не воевали с другими племенами, не накопили должного военного опыта…

— Из моих слов ты понял лишь то, что хотел. Ты перевернул мои слова, повергнув заповедь: не отвечать злом на зло. — Литуан горестно покачал головой. — Ты попираешь законы, при которых мы жили мирно, не вступая в конфликт с другими. Хотя нет более многочисленного и сильного племени, чем наше. Нас было бы в десяток раз больше, если бы не те причины, которые ты сам назвал: болезни. Но, волею Альмы, мы снова возрождались и продолжали наш род. Сейчас я думаю, было ошибкой запрещение на смешанные браки с другими племенами. Да, это ошибка — сохранить свою расу в чистоте. Если бы не этот запрет, то образовалась бы одна большая нация; были бы процветающие города, а непримиримые племена канибалов выродились бы естественным путем или переродились. И нам не страшны были бы жалкие — при том возможном нашем могуществе — отряды завоевателей. Но этого не случилось, и мы опять на краю бездны.

— Странные вещи приходится слышать из уст служителя культа Альмы, чуть насмешливо, но в то же время удивленно проговорил Атуак. — Неужели передо мной ревностный служитель нашей религии? Это действительно ты, изменивший взгляды на веру?

— Я не изменил взглядов, просто стал смотреть шире.

— И давно ты так смотришь? — Атуак напряженно рассматривал печальное лицо Литуана.

— Может быть… — ушел от ответа священник. — Но давай вернемся к нашему разговору. Что ты решил, Атуак?

— Мои взгляды в отличие от твоих неизменны, — поддел его вождь. Здесь земля наших отцов, и мы её не отдадим. А вот что касается жизней они наши, и мы, не жалея, расстанемся с ними, отстаивая свободу.

— Отдать жизнь во имя свободы, — задумчиво произнес Литуан. — Звучит красиво, но не более в данной ситуации. Важнее сохранить жизнь, чем отдать.

— И позорно убегать и прятаться? — задал вопрос вождь. — Уподобляться земляным червям, забиваться в спасительные норы, как это делают кролики? Нет, Литуан, я не думаю, что ты мне ответишь утвердительно. — Атуак встал и облокотился о трон. — Лучше умереть с копьем в руке, чем влачить жалкое существование.

— Я рискую снова вызвать твой гнев, но все же выслушай меня. Им нужно золото, и мы можем отдать все драгоценности, какие у нас есть.

— Ага! Значит, ты предлагаешь откупиться?

— Я понимаю тебя, Атуак. Это непристойно.

Атуак дернулся, как от удара.

— Непристойно?! Ты говоришь, это непристойно?! Это позорно!

— Успокойся. Я не предлагаю этого, я просто перебираю все возможные варианты мирного исхода.

— Лучше не делай этого.

— Значит, не зря плакала Дила. Это ты — гордый и отважный вождь альмаеков — не послушал её.

— Не зря. К тому же не забывай, Литуан, это — пророчество, а от него никуда не уйти. И вообще, — устало докончил Атуак, — было бы лучше, если бы она не предупреждала нас.

— Язык — враг твой. — Литуан поднялся со скамьи и встал рядом с вождем. — Не прогневи покровителей наших — сегодня ты упрекнул и Альму, и Дилу. Не от этих ли слов бог забудет о своих детях?

— Что ж, вини во всем меня. — Атуак устроился на троне и взял в руку копье. — Чтобы до конца быть дерзким, спрошу: а не ошиблась ли Дила?

Литуан, слегка поклонившись, быстро вышел из дворца, оставив без ответа действительно дерзкий вопрос вождя.

2

Разговор этот происходил, когда ещё не вернулись сопровождающие испанцев до баркаса альмаеки. Можно было, конечно, поговорить и вчера, но, встревоженный визитом столь долго ожидаемых иноземцев, Литуан провел свободное от общения с ними время в храме. Он молился и просто разговаривал с Альмой, задавал ему вопросы и не рассчитывал на ответ. Душа его терзалась от страха — не за себя, за народ, который свято верил Литуану, первому из первых служителей великого бога. Вместе со страхом внутри билось сомнение: а может, ещё не время? Может, это не те люди, о которых предупреждала Дила? Но все сомнения, как волны о камень, разбивались о терзающую душу предостережение, которое передавалось от священника к священнику, от вождя к вождю и было для простого, доверчивого народа томительным ожиданием неизбежного конца. И каждое поколение, заучивая звенящие слова пророчицы, втайне надеялось, что не на них падет суровая участь. Но в то же время альмаеки молили Бога послать именно на них сокрушительный удар судьбы, дабы он не достался другим. В этих противоречиях прослеживалась тоскливая жалость к самим себе.

И вот сейчас, направляясь в храм, чтобы снова и снова молиться Альме, прося у него прощения и законной защиты безгрешному народу, Литуан уже твердо знал, что в дальнейшем приготовила жизнь его миролюбивому племени.

С его щеки скатилась слеза и упала на сложенные в молитве руки, затуманился взор, смывая четкие границы с серебристого силуэта Альмы; подрагивающие губы, уставшие произносить слова молитвы, бессознательно повторяли те немногие слова — искаженные, а некоторые и вовсе потерянные в долгой дороге через века:

"И придут с дальних земель люди. Будут одеты они в железо, и принесут они зло. Будет их мало. Но, увидев богатство ваше, приведут с собой других. Приведут скоро. Но все равно их будет мало. И посчитает гордый и отважный вождь, что правда и сила на его стороне, и проиграет. Вместе с женщинами и детьми проиграет и правда. Не послушает упрямый и доблестный вождь моих предостережений, погубит свой народ, ибо не захочет становиться на колени. Посчитает он, что умереть в бою лучше, чем быть покоренным. Будет злиться на меня вождь за предупреждение мое, но не я, силы высшие заставят меня сделать это. И, зная судьбу, не пойдет гордый вождь и ей, и себе наперекор. Будет он безумен в храбрости своей, несмотря на знание о поражении. И не будет это безумство отчаянным, но — правым. Не все падут с оружием в руках — останутся беззащитными женщины, старики и дети. И будут они безжалостно уничтожены пришельцами. Громом и молнией станут они поражать людей ваших, холодным огнем рассекут тела воинов. И не будет спасения слабым в лесах, настигнет их стрела племени вражьего. И будет у вас время уйти — но вы не уйдете. И будут вам предостережения мои — но вы их не примете. И буду оплакивать я убитых, но сохраню жизнь немногим уцелевшим. Так уже было, так и останется. Поэтому и плачу я над вашей судьбой. Но судьба спасенных, избежавших огня горячего и холодного, избежавших жадного рта людоеда, это и моя судьба тоже. И покается мне верховный жрец, и падет предо мной на колени. Но и я буду стоять обреченная, проклиная главного врага нашего время. Даже боги проклинают его, ибо оно неподвластно. И уведете вы в места известные жриц, и спасете от рук нечестивых лик бога вашего. А когда придет после битвы безысходность, будет она временной. Не вынесет время кровавой расправы и взорвется. Даст тот взрыв силу жрицам, чтобы спасти последних уцелевших. И пленные будут спасены жрицами. И это не плач, это воля моя. И противиться будет избранник другого племени, но пойдет со жрицами, ибо нужна мне будет его помощь. Но пусть молятся жрицы денно и нощно и зовут меня на ту малую вам помощь. Только молитва спасет немногих несчастных. И не дает мне время оставаться дольше, и я плачу сейчас, и буду плакать тогда".

3

И ещё одна ночь…

Уже вторая бессонная. Усталые покрасневшие глаза Литуана сочились от непомерного груза внутренней борьбы. В тысячный раз он спрашивал совета у Альмы и в тысячный раз не получал его. Великий, равнодушно взиравший с пьедестала, безмолвствовал.

"Вот она, безысходность", — думал Литуан.

Он физически ощущал, как размеренная поступь тоскливого чувства глухо отдается в висках.

"Все предрешено, ни о чем не нужно думать, ничего нельзя предпринять. Только кроткое ожидание непоправимого конца — вот необъяснимая привилегия свыше. Страшная истина покорности лишает сил, сводя на нет и делая бессмысленной попытки действовать. Да, я сдался, во мне угасает чувство достоинства и гибнут инстинкты самозащиты. Я не в силах сопротивляться, мое «Я» перестало быть моим, оно теперь принадлежит вечности, глухой пустоте, без него немыслима свободная жизнь. Но если я, глашатай мудрости Великого Альмы, потерял веру и надежду, то как мне вселить их в умы и души своего народа? И нужно ли это делать? Не пойду ли я наперекор себе и стану непослушным в мыслях, а в дальнейшем и поступках перед Богом, если посею в них зерно надежды, не позволяя тем самым опуститься до уровня стада?.. Вот в этом, мне кажется, и состоит моя главная задача. Нет, пожалуй, был прав Атуак, который в своей гордости и силе, в любви к своим детям во сто крат превосходит меня. Меня, своего учителя и духовного отца, чьим главным оружием всегда являлось слово. Да, — Литуан ладонями сильно сдавил виски, ученик в своей мудрости и благородстве превзошел учителя. Это радует и огорчает. Огорчает, как это ни странно звучит, жесткая позиция смирения, отказ от борьбы. Может, недостаточно усердно молился я Богу, неверно истолковывал его слова. Но вот опять — слово должно быть правдивым. Я не смогу лгать, глядя в тысячи обеспокоенных, ждущих защиты глаз. Стало быть, нужно сказать правду — Великий Альма, я ли это говорю! — и спросить у людей, как нам быть, что делать? Вот оно — правильное решение! Нужно сообща решать вопрос, ибо затронута судьба каждого. И я не снимаю с себя ответственности, вызывая людей на откровенный разговор. Наоборот, я буду просить у них совета и помощи, как раньше они просили у меня. В своей слабости я стану сильным, вбирая энергию бесстрашных сердец и благородных душ. Альмаеки поймут, они поддержат меня. И я со слезами на глазах благословлю их. Мы не уйдем с этих мест, как велела нам Дила, не станем прятаться в лесах и непроходимых болотах. Иначе мы потеряем уважение к себе и будем влачить жалкое существование. А наши потомки будут проклинать нас за трусость. Мы будем бороться! Будем — зная исход и трагическую участь, как если бы знали, что впереди нас ждет победа. Это ли не высшая доблесть и вершина мужества; это ли не главная победа над собой. Не потому ли приняла Великая Дила столь безжалостное решение — дать нам тяжкое бремя знания о печальной участи? Мы — избранные… мученики. Так угодно судьбе, от которой не убежишь. Но поспорить с ней можно!"

Глаза Литуана блеснули решительным упрямством. И он, едва шевеля губами, произнес:

— Да простит меня Великий Альма, но в час, когда всемогущий Бог не в силах помочь нам, мы нарушим одну из его заповедей "не отвечать злом на зло" и будем отстаивать землю своих отцов. Прости и ты, Великая Дила, но трусость — тоже порок. Я пойду дальше и скажу, что с недавнего времени стал находить множество противоречий в нашей вере. Наверное, это оттого, что как в Боге, так и человеке сосредоточено и плохое, и хорошее. Это, как две руки Альмы — день и ночь, светлое начало и темное. Без этих двух начал становится нелепым слово «справедливость». А именно так, справедливостью, нужно отвечать на добро или зло. Не ждать, когда тебя ударят вторично, ибо второй удар может оказаться последним. Мужчина должен оставаться мужчиной, нося гордое имя — воин, оправдывая свое предназначение. Бороться, как сказал Атуак, и умереть с копьем в руках. Отдать жизнь во имя жизни великая привилегия немногих. И она досталась нам…

Литуан поднялся со скамьи, сложил на груди руки и, поклонившись Альме, вышел из храма.

Он не стал, как делал это обычно, дожидаться церемонии омовения Альмы. На сей раз этот ритуал пройдет без него. А сейчас Литуан быстрой походкой направлялся во дворец, чтобы ещё раз поговорить с Атуаком.

Это было поистине необычное утро: как верховный жрец, так и вождь отсутствовали на своих местах.

4

Несмотря на раннее утро, Атуак с несколькими десятками воинов упражнялся в стрельбе из лука на восточной окраине города. Без привычной диадемы на голове, обнаженный по пояс вождь не сразу бросился в глаза Литуану. Телосложением он не отличался от других ратников, таких же высоких и мускулистых. Священник дождался, пока Атуак легко натянул тугую тетиву лука и выпустил стрелу в мишень. С тихим свистом, в короткое мгновение преодолев пятьдесят метров, стрела по самое оперение ушла в тростниковое чучело, пронзив область шеи. Атуак приготовился к очередному выстрелу, но один из стражников, заметивший Литуна, с легким поклоном указал вождю на него.

— Не хочет ли присоединиться священник? — вместо приветствия крикнул Атуак, делая широкий жест рукой в сторону воинов.

Литуан неодобрительно покачал головой и двинулся навстречу вождю.

— Ты неисправим, — сказал он, глядя в смеющиеся глаза Атуака.

— И это все? Я думал, получу порядочное внушение за свой язык.

Литуан, следуя примеру вождя, опустился на траву и подобрал ноги.

— Оставь насмешки для другого раза. Сейчас нам нужно решить, куда мы отправим женщин и детей на время боя.

Атуак положил руку на его плечо.

— Я рад за тебя, — сказал он. И с болью в голосе добавил: — Тебе было трудно?

— Да, непросто. За две ночи я прожил жизнь более длинную, чем за все мои 60 лет. Если несколько дней назад у меня было ещё достаточно сил, то сегодня я чувствую себя дряхлым стариком.

— Мне жаль тебя, отец, но поверь, силы к тебе ещё вернутся. Не падай духом. Очень многое будет зависеть от тебя. Ты должен будешь говорить с народом не как потерявший веру и надежду человек, а как человек сильный и уверенный в себе. Если в тебе останется хоть капля сомнения, они почувствуют это и не поверят тебе, понимаешь?

Литуан молча кивнул.

— Вот и хорошо. Ты спрашиваешь, куда мы отправим на время боя женщин и детей? Они могут укрыться за городом, в рудниках. Там хоть и небольшие, но все же имеются постройки.

— Это очень близко к городу. Я думаю, будет разумно перевести их ещё дальше — к каменоломне у водопада.

— Но дома там совсем обветшали, и детям будет неудобно.

— Ничего, это временно.

Атуак ненадолго задумался.

— Ладно. С ними пойдут наши воины. Человек двести хватит.

— И опять я не согласен с тобой. Видно, до конца дней нам предстоит проводить время в спорах. Отряд должен быть не менее тысячи человек. Чужаки видели все — и рудник, и каменоломню. Им будет нетрудно догадаться, где будут наши семьи.

— А может, они и не догадываются, что мы раскусили их намерения. К тому же мы выставим дозоры на подступах к городу и задолго будем знать об их приближении.

Литуан покачал головой.

— Ты хочешь сказать, что мы показались им дураками?

— Совсем нет. Но давай будем рассуждать здраво. Есть ли им смысл дробить свой и так немногочисленный отряд?

— В этом я смысла не вижу.

— Я тоже. Теперь давай поставим себя на их место. Допустим, мы знаем, где женщины и дети. Но это все, Литуан! Они же никуда не убегут, не смогут оказать достойного сопротивления. Значит, разбивать отряд и посылать туда несколько десятков воинов бессмысленно.

Литуан молчал.

— Они будут брать город штурмом, все — без исключения. Поэтому и наши силы должны быть сосредоточены здесь, в городе.

— Мне что, соглашаться с тобой?

Выражение лица у Литуана было серьезным и озадаченным. Вождя позабавил необычный вид священника, и он улыбнулся.

— Напрасно смеешься, сынок. Скоро здесь будет такое… — Литуан хлопнул себя по колену и с сожалением вздохнул: — Эх, жаль, что нельзя спрятать их в пещере под водопадом.

— Да там едва разместятся сто человек. Но хорошо, что ты напомнил о ней.

Литуан говорил о пещере, вход в которую находился непосредственно на территории каменоломни, — её длинная выработка почти вплотную подходила к водопаду. Но уже несколько поколений возле воды разработка не велась, подвинувшись от края обрыва на добрых пятьсот метров. Лет двести назад, когда по желанию правящего в то время вождя задумывалась грандиозная фигура стража ворот, здешние ваятели приметили огромный камень, уходивший основанием в толщу земли. Он был таких громадных размеров, что переместить его целиком не представлялось возможным. Тогда было решено разделить его на две половины. Не имея представления о порохе — а смутная мысль о не менее смутном взрыве будоражила головы, — альмаеки, однако, вышли из положения, использовав вместо взрывчатого вещества негашеную известь — они издревле хорошо знали её свойства.

В податливом базальтовом камне сделали отверстие, засыпали туда истолченную в порошок известь, залили воду и стали ждать. Ждали недолго известь сделала свое дело и камень дал-таки сквозную трещину. При использовании рычагов, веревок, мускульной силы обе половины вскоре были извлечены из природной тюрьмы, где камень пролежал не одно столетие.

Каково же было удивление рабочих, когда на месте образовавшейся ямы они увидели небольшое — диаметром в один метр — отверстие. Его тут же расширили кирками, и несколько добровольцев с горящими факелами спустились внутрь.

Неровный свет смолистого дерева открыл перед их глазами наклонную пещеру в человеческий рост. Обвязавшись веревками, рабочие стали спускаться по наклонной, пока не достигли другой пещеры, высотой в два раза превосходившей первую. Она оказалась и шире. Подземный грохот водопада здесь был глухим и несильным; разговаривать можно было не напрягая голоса. Факела к этому времени стали затухать, и когда погас последний, оказалось, что в пещеру проникает слабый свет, дающий возможность разглядеть её в полном объеме.

Чтобы определить источник света, рабочие, естественно, пошли прямо на него и… уперлись в столб воды. Пещера начиналась на поверхности, а заканчивалась почти по центру водопада. Ее уклон в этом месте составлял примерно тридцать градусов и не давал воде далеко проникать внутрь; вода как бы стояла на месте, вернее, представляла собой ещё один миниатюрный водопад: водопад в водопаде.

На место открытия прибыл вождь, осмотрел пещеру, велел благоустроить, сделать ступени, но практического применения она не нашла. Но так или иначе, а паломничества к ней периодически совершались, и не было ни одного человека в племени, со времени её открытия, который хоть однажды не наблюдал водопад изнутри.

Если говорить о природе, то скорее всего пещера образовалась вследствие оползней, вызванных непрерывной работой вод на протяжении тысячелетий: один из пластов базальта — отличный от соседних пород подался, образовав таким образом подземный грот.

— Мы сделаем вот что, — сказал Атуак. — Спрячем там золото и замаскируем вход. Если нам суждено погибнуть, пусть оно не достанется никому. Да, так и нужно сделать.

Литуан пригладил рукой растрепавшиеся на ветру волосы.

— Согласен с тобой. Мы унесем все золотые украшения, которые есть в городе, возьмем также статуи из храма, но — он непоколебимо воззрился на вождя, — не тронем с места ложе с Великой Дилой. Мне сейчас пришла в голову мысль устроить в пещере пристанище жрицам, где они будут молиться Альме. Пусть арка останется нетронутой, иначе мы лишимся последней нити, связывающей нас с богами здесь, в городе. А справедливость, которую олицетворяет Дила, будет по-прежнему на страже нашего народа.

Атуак нехотя согласился.

— Теперь о городе, — сказал Литуан. — Его надо укрепить, подготовить к обороне.

— Предоставь это мне.

— Ах, как мне хотелось бы, чтобы мы обманулись в своих догадках о намерениях чужаков, — горестно воскликнул Литуан.

Но через десять дней в город явился неожиданный гость, который принес плохие известия.

5

От палящих сверху лучей, казалось, не было спасения. Насыщенный зноем воздух обжигал легкие; природа будто замерла, покорилась солнцу, отдав ему полутона и мягкие спокойные цвета. Но Тепосо, сын амазонской сельвы, даже не замечал этого. Его крепкие ноги без устали шагали по упругой траве, обходя заросли папоротников и могучие стволы деревьев. Пожалуй, он был единственным существом, которому разрешалось передвигаться в огненной печке дня, если не считать ярких, бесчисленных стаек попугайчиков, перелетающих с одного берега на другой.

Индеец не случайно выбрал именно это время суток для передвижения. Ведь пройдет несколько часов, и духота уступит место легкой дымке тумана, которая постепенно осядет на землю и воду. Тогда все живое, прятавшееся до этой поры в гнездах, норах, в глухих чащобах, вылезет и начнет охоту за более слабым. Тепосо был слабым и бессильным перед грозными хищниками джунглей и боялся вечерней прохлады, когда наступает их пора.

Но в большее смятение — даже в сковывающий ужас его приводили сумерки и всепоглощающая ночь, под покровом которой начиналась беспредельная власть её кровожадных обитателей.

Тепосо торопился. Ему необходимо было добраться до поселка индейцев племени мондурукус ещё засветло, переночевать у них и утром снова двинуться в путь.

Одну ночь неудачливый переводчик провел в джунглях в полном одиночестве, найдя на берегу реки Кукари сносную сухую пещеру. Несмотря на то что он завалил вход крупными камнями, ему было не по себе. Затаив дыхание, он вслушивался в мягкую поступь и глухое ворчание хищных зверей, рыскающих в поисках добычи. Тогда его не учуяли, но Тепосо не сомкнул глаз до самого рассвета и вылез на свет божий неотдохнувшим, разбитым ночными переживаниями. Еще раз пережить такое ему не хотелось. Поэтому, не жалея ног, он спешил к индейской деревне.

Мондурукусы не вступали в конфликт с отрядом Диего де Арана, посчитав за лучшее укрыться в бамбуковой роще. До смерти перепуганные, похватав маленьких детей, они растворились в спасительных непроходимых зарослях. Через несколько дней история повторилась. Но мудрые мондурукусы, посчитав, что «страшилища» могут возвратиться, поставили круглосуточный дозор и были своевременно предупреждены. Не зная, сколько будут продолжаться обременительные для них рейды испанцев, мондурукусы приняли единственно правильное решение — переместили дозор в сторону удалившегося отряда и стали жить беспокойной жизнью.

На закате дня Тепосо наткнулся на озабоченных караульных. Те после недолгих переговоров, узнав, что он хочет говорить с касиком, отрядили ему провожатого. И Тепосо, довольный компанией индейца, благополучно прибыл в поселок.

После обмена приветствиями отважный путешественник ввел в курс дела бывшего в неведении касика; он рассказал все — начиная с появления испанцев в деревне урукуев и заканчивая их визитом в Золотой Город.

Вождь очень удивился, познав невероятную истину: его гость тоже был во владениях Уринагры, не побоявшись злого духа. В тот же вечер касик причислил Тепосо к самым храбрым воинам. Теперь в племени мондурукусов его будут называть Коранхо, именем хищной птицы, отличающейся смелым и дерзким характером.

Внутри Тепосо все возликовало: прежнее имя, относящееся к роду маленьких зеленых попугайчиков, доставляло ему немало насмешек со стороны соплеменников. Теперь он — Коранхо! Хотя до этого, казня себя за излишнюю болтливость, которая стала причиной появления испанцев в Золотом Городе, Тепосо придумывал более скромные определения своей сущности. Занимаясь самобичеванием, он хотел остановиться на имени Болтливый Рот, потом стал Длинным Языком, потом… И вот теперь — Коранхо! Ничего, он ещё покажет на что способен! Три дня назад он уже начал действовать, стараясь исправить незавидное положение дел.

Решение сбежать от испанцев пришло ему в голову в первую ночь на обратном пути. Но это надо было сделать так, чтобы они его не искали, не заподозрили в измене. Тогда Тепосо придумал хитроумный план: пусть испанцы думают, что его съели кайманы. Такая комбинация могла сработать только ночью, когда, за исключением двух караульных, все спали. Появилось противоречие: Тепосо, идя на рискованный шаг, был, несомненно, очень храбрым, но темное время суток заставляло его бояться. Смелость и страх помноженные, сложенные, возведенные в степень — привели его, наконец, к нужному состоянию: Тепосо «дозрел» в решительных действиях. И тут стали мешать бодрствующие солдаты, охраняющие покой спящего отряда. Что делать? Не убивать же их! Пришло знание хищного зверя в засаде: ждать. Ждать пришлось шесть ночей, когда двое караульных, Педро Салонсаро и Диего Перейра, уставшие бороться со сном, задремали.

В эту ночь Тепосо был Хитрым Змеем. Как ловко он разыграл ночную трагедию! Здесь было все: изрытая руками земля, вырванная с корнем трава, след бившегося в агонии тела, ведущего в воду; пришлось даже пожертвовать шляпой. Но Тепосо о ней не жалел. Главное — суметь добраться до альмаеков и предупредить их о смертельной опасности.

Диего де Аран, не принимая во внимание Тепосо-Чуткие Уши, обсуждал с Раулем Кортесом планы относительно участи альмаеков. Тепосо с содроганием впитывал в себя испанские слова, походя сплетающиеся в суровый приговор детям Альмы.

Да, Альмы — теперь он знал, что именно так зовут бога альмаеков, — а не Уринагра, чей грозный образ рисовался индейцам на фоне Громкой Воды. Тепосо открыл приятную тайну — пусть только для себя, но она радостно волновала сердце и освобождала ум от прежних страхов перед злым духом. И Тепосо был горд собой, он шел предупредить белое племя. Шел на помощь.

Утром вождь мондурукусов велел снарядить пирогу и выделил Тепосо четырех индейцев, которые должны проводить его до соседнего племени.

Итак, от поселка к поселку, неся тревожную весть, не сулящую ничего хорошего их обитателям, продвигался храбрый Тепосо-Коранхо, в своих благородных намерениях, к намеченной цели.

Через одиннадцать дней, после того как он покинул вместе с испанцами Золотой Город, он снова стоял перед величественными воротами. Богиня Дила со своего ложа, казалось, благодарно улыбалась ему. Тепосо тоже улыбнулся.

Глава VIII

1

Прохлада и сумрак. Мерцающие огни светильников, оживляющие тени неподвижных жриц, — не в счет. Тонкий аромат благовонного масла расползается по ночному храму и щекочет ноздри, заставляя трепетать нежные крылья носа. И — больше никакого движения. Разве что чуть красноватые глаза с полопавшимися сосудами от постоянного смотрения в слепые глазницы Альмы напоминают о жизни легким взмахом ресниц.

От неотрывного взгляда заволакивает глаза. Бесконечная туманная дымка расползается концентрическими кругами и расслаивается. И вот у Альмы уже два лица — неясных и подергивающихся. Кажется, приходят в движение плотно сжатые губы, щурятся огромные глаза, и в который раз приходит мысль прочитать по губам, что он говорит. Еще сильнее напрягается обманутое зрение, пытаясь уловить в призрачных гримасах бога тайный смысл. От этого лица Альмы вновь наплывают друг на друга, сливаясь в одно — но в несколько раз больше; его серебристые очертания становятся реальными и живыми.

Страшно…

Но не сам лик, нависший жутковатой тенью, вызывает дрожь, а то, что находится внутри глаз. Поддавшееся на обман зрение копирует в напряженный мозг одну и ту же картину, которая не меняется никогда: извивающиеся черные отростки, словно чудовищные щупальца, вытягиваются из орбит Альмы и в нервном движении неумолимо засасывают уставшие глаза.

Уже трещит где-то внутри глазниц, и адская боль молнией поражает голову. Вырванные с корнем глаза в вихре бешеного водоворота падают в бездну.

Не смотреть!..

Беззвучный крик сотнями иголок в мгновение поражает тело. Его больше нет. Живы только глаза и несущаяся навстречу пропасть; жив чудом уцелевший пока дух. Но и его уже захватывают волны, бросая с гребня на гребень. Лишенный от природы мышц, но во сто крат сильнее плоти, и он не в силах бороться; судорожно дергаясь, погружается в черные, тягучие воды.

А те же иглы тем временем кромсают сознание.

Безысходность. Апатия. Теперь уже — безболезненная.

Но где-то внутри парализованного мозга спряталась крошечная пульсирующая жилка. И чем стремительнее падение, тем сильнее она начинает биться, оживляя перепуганные клетки мозга и плоть скрученного тела. На смену безысходности резким скачком врывается дикий, необузданный экстаз возращения к жизни. И вот, кровь уже не течет, бурлящим потоком размывает гладкое русло артерий, захлестывает мозг, ломает тело.

Назад!

Радостный крик прочным канатом вытягивает из бездонных глубин ошалевшие глаза; в таком состоянии они будут находиться ещё долго — пока не пройдет дрожь в руках, не успокоится тело. Пока, наконец, не осознают — все позади.

Странно…

Появляется досадливое разочарование — а что же там, дальше? За нескончаемыми виражами поворотов? Еще бы чуть-чуть и… Но это было бы великое знание и конец одновременно.

Успокоившиеся полушария начинают бросаться нелепыми мыслями о жалости, прерванном путешествии, выдают странную идею: отдать жизнь, но заглянуть за край. Пусть один единственный… и последний раз…

Лицо Альмы снова заволакивает дымкой: очередная бесплодная, насильственная попытка. На душе радость и зло, буйное веселье и страх — и в этот раз не удается достигнуть конца.

Но ведь когда-то это должно случиться! Когда откроется засов последней двери? Когда? Может, в этот раз?

…Вырванные с корнем глаза в вихре бешеного водоворота падают в бездну…

Олла вздрогнула, из её груди невольно вырвался короткий вскрик. Она подняла голову и увидела внимательные, немигающие глаза главной жрицы. Ее рука лежала на плече Оллы и слегка сдавливала его.

"Что с тобой? — спрашивал взгляд старшей подруги. — Тебе снова что-то привиделось?" — "Да, — мигнули покрасневшие глаза. — И сегодня это было особенно долго". Неодобрительный жест головой, и снова немой вопрос: "Тебе было страшно?" — "Страшно. Но уже не так. Наверное, я привыкаю".

2

Эта игра с Альмой началась давно, с того самого момента, когда три года назад 15-летняя Олла и ещё тринадцать девушек, прошедших строгий отбор на конкурсе красавиц города, впервые оказались у ног Бога, сменив достигнувших двадцатидвухлетнего возраста прежних жриц. Тогда Олла была на седьмом небе от счастья. Еще бы, ведь исполнять ритуал присутствия выпадал только на долю избранных! Но сидение возле фигуры Бога оказалось настоящей пыткой. Двенадцать часов без движения, без глотка воды и крошки во рту; обронить слово значило прогневить Всемогущего Альму и быть с позором изгнанной из храма. Молчать уже не семь лет, которые проходят в почете и внимании со стороны соплеменников, а всю жизнь. Потому что никто не посмеет заговорить с отвергнутой Богом, и до конца дней придется носить груз презрения.

Право разговаривать принадлежало только главной жрице — на правах жены Бога, да верховному священнику. Служители храма ниже саном, и те не могли вести посторонних разговоров, из их уст звучали только слова молитв и проповедей.

По сути, ещё ребенок, Олла, чтобы разнообразить скучный ритуал, завела с ликом Бога своеобразную игру: стала смотреть на него «внутренним» зрением, слегка скосив глаза к переносице. Альма тогда взирал на неё как бы сквозь толщу воды. Но когда Олла попыталась вернуть нормальный взгляд, Бог, словно в наказание за допущенную по отношению к себе вольность, вдруг вырос над ней, сковав холодными глазами и без того неподвижную жрицу.

Дальше начались видения, и Оллу «затянуло». Все происходило настолько реально, что девушка стала прощаться с жизнью, чувствуя, как залепляют глаза жирные брызги, слетающие со стен упругого пространства. Молитвы, слова прощения, пушечные выстрелы замедляющего темп сердца — все сплелось в один клубок отчаяния.

Это было и жутко, и интересно одновременно; это было захватывающе. Самый сильный наркотик не смог бы оказать подобного эффекта. Но появилось присущее всем наркотикам гнетущее состояние привыкания. И уже нельзя было не смотреть в черный омут, который с каждым днем засасывал все дальше и дальше.

Наверное, то же самое испытывали и другие жрицы. Олла видела их возбужденные глаза и побелевшие от напряжения ладони. Которые не покоились на груди, нет — они были скованы, превратившись в камень под гипнотическим взглядом Альмы.

Спросить бы у них, хотя бы у сидевшей рядом жрицы Конори, но… Строгий обет на семилетнее молчание не позволял этого сделать. Даже вне храма, в часы отдыха все мысли должны быть о Боге, и заговорить с кем-либо, пусть с собственной тенью, значило нарушить клятвенное обещание, данное перед алтарем.

Жестокая сделка: произнести несколько слов — и замолчать на годы…

Безмолвный Бог, немые жрицы, оглохшая тишина…

Но нет такого запрета, который нельзя нарушить или обойти. У каждой девушки было свое уединенное место за пределами города, куда не проникал вездесущий взор Альмы. Там никто не мог услышать, как тихий голос выводит красивую мелодию.

Но означало ли это непослушание неверие в бога? Не разрушали ли жрицы легкомысленными поступками непоколебимый культ Альмы? Не усомнились ли в его могуществе и всевидении? Наверное, нет. Альма в их сознании был слишком велик, обладал исключительными правами прощать и наказывать, значит — был милосерден. Тем более что они постоянно молились, прося снисхождения за нарушения обета. И Бог был не только снисходителен; им казалось, что он даже поощрял их действия, сожалея, что его наместники на земле подвергают молодых жриц столь суровым испытаниям.

Но если Альма такой добрый, что прощает одно, то почему бы не пойти дальше — не собраться вместе, чтобы поболтать от души, спеть хором песню. Но тут был необъяснимый предел, какой-то порог, мера, которую, не сговариваясь, установили жрицы. Это чем-то напоминало их видения: перейди черту — и все. Одинаковый конец в обоих случаях.

Вчера Олла пела песню о песне. О заблудившихся в густых лианах словах; о том, как она мечтает, чтобы её песню услышали другие, — но не может; что ветер иногда совершает предательство, срывая с зеленой листвы секреты и торопливо неся их к городу. "Сколько раз он проделывал это, — выводил её грустный голос, — но каждый раз терял по дороге обрывки фраз. И они, падая на землю, превращались в цветы. Потому что каждое слово, сорвавшееся с моих уст, окованных цепью молчания, сначала вынашивается, как дитя в утробе, а уже потом рождается в тихих и укромных местах. Так дикая кошка ищет тайное место, чтобы дать жизнь своим детям; чтобы никто не нашел их пока она на охоте".

Олле понравилась собственная песня — сегодня она снова споет её. И обязательно придумает ещё что-нибудь. Но только любопытные птицы и непоседливые обезьяны в виде равнодушных слушателей смогут оценить талант девушки-жрицы. Хотя — нет. У неё есть друг, вернее подруга, которая, если не слишком занята, обязательно придет к ней. Только она знает, где можно найти Оллу в часы отдыха.

Она появится, как всегда, неожиданно, заставит вздрогнуть тело и ещё больше открыть и без того большие глаза. Тихой мягкой поступью она приблизится к Олле и ляжет у ног, позволяя нежным рукам гладить голову, шею; перевернется на спину и замрет, щуря на солнце зеленые глаза.

3

Свобода, воля, простор!..

Олла стремглав сбежала с крутого холма и грудью врезалась в высокую стену мягкой травы. Еще немного — и она будет на месте. Там её настоящий дом; там в естественном зеленом шатре из сплетения лиан есть настоящие окна, умело сотворенные трудолюбивыми руками; несколько обрезанных низко спускающихся ветвей — и готова дверь; солнце проникает в каждый уголок странной обители, поэтому нет нужды тратить время на изготовление ковра вот он, под ногами, живой и упругий, прохладный и нежный.

Олла с необъяснимым блаженством растянулась на траве, вслушиваясь в птичью разноголосицу. Сейчас она запоет, и неугомонные попугайчики на время затихнут, вслушиваясь в знакомый голос, запоминая мелодию и слова, чтобы потом, когда она уйдет, попробовать повторить красивый мотив песни.

Может, это было и не так, и птицы вовсе не хотели подражать её пению, но… Ей так хотелось. Это было желание, каприз, воля, и это случалось. Олла твердо знала об этом, хотя ни разу не слышала своих песен в переложении на птичий язык. "О! Они хитрые! — веселилась девушка. — Ждут, когда я уйду подальше. Но ничего, хитрецы, я вас все равно подкараулю и посмеюсь над вами, и скажу: как вам не стыдно, негодники, воровать чужие песни! Ну, ладно, скажу я им потом, когда они, пристыженные, замолчат и спрячутся в листве, — пойте, мне не жалко. Только вот в этом месте нужно петь вот так".

И Олла запела. А попугайчики действительно замолкли, давая дорогу новой песне.

— О ветер несносный, шуми и радуйся вместе со мной, но не выдавай меня, сохрани мою тайну…

Она вся отдалась пению. Вокруг не существовало ничего, только ветер, к которому она обращалась, пышные кроны деревьев, которые он раскачивал; и Олла улавливала в них волшебный ритм. Ветер подпевал ей, дирижировал огромным оркестром, где каждая ветка, каждый листок исполнял свою партию.

И в какой бы степени не был редкостен её удивительный музыкальный слух, все равно она бы не смогла различить в этой бесконечной гамме звуков мягкие подкрадывающиеся шаги; они были легки, как дыхание, но в то же время принадлежали крупному и сильному телу.

Глаза у Оллы были закрыты, но молнией скользнувшая тень на мгновение заслонила солнечные лучи, падающие в освобожденное от листвы пространство, которое она называла дверью.

Быстро брошенный взгляд ничего не дал — солнце ослепительно брызнуло, посылая в глаза тысячи огненных игл. Олла испугалась.

Сквозь выступившие слезы перед ней стал вырисовываться сначала неясный, потом более отчетливый и, наконец, совсем четкий силуэт огромной кошки.

Желтовато-бурая густая шерсть на спине и более светлая на брюхе, в сочетании с серебристой окраской головы могла принадлежать только пуме. Она застыла, нервно подрагивая темным кончиком длинного хвоста. Однако в настороженной позе полусогнутых пружинистых ног и хищных щелках-зрачках не чувствовалось враждебности.

Олла облегченно вздохнула и, глядя на пуму, укоризненно покачала головой.

— Ты снова напугала меня, Кили. Тебе доставляет удовольствие, когда я вот так вскакиваю и озираюсь по сторонам?

Пума, казалось, действительно радовалась, повергая в трепет свою подругу. Во всяком случае, она делала это все время по-разному. Несколько дней назад она внезапным броском через окно обрушила свое семидесятикилограммовое тело рядом с отдыхающей Оллой, и выражение её морды при этом было весьма довольным, что нельзя было сказать о жрице; кровь отхлынула от лица, выделяя резким контрастом безумные глаза.

— Молчишь, мохнатая морда?.. Ну, иди сюда.

Птицы, чувствуя хищного зверя, ничем не выдавали своего присутствия. Установилась тишина, которую скоро нарушило громкое, довольное урчание пумы.

Она устроилась возле девушки, положив ей на колени голову.

Нежные руки гладили мягкую шерсть, ласково трепали уши, игриво пощипывали толстый хвост.

Первый раз Олла увидела пуму полгода назад, когда уснула здесь же, в своем доме, и её сон нарушило точно такое же, как сейчас, урчание. "Ну все, — подумала она тогда, — это конец". Убежать от громадного зверя было абсолютно невозможным.

Пума смирно лежала возле нее, не делая никаких попыток напасть. "Если бы она захотела сделать это, то прыгнула бы сразу", — разумно заключила Олла по прошествии получаса и приняла решение действовать своим единственным, хотя и запрещенным оружием — словом.

— Эй! — тихо сказала она. — Ты чего… здесь?

Пума лениво открыла глаза и дружелюбно посмотрела на девушку.

— Тебе понравился мой дом? Пожалуйста, я с удовольствием уступлю его. Смотри, — она рискнула приподнять руку, — здесь есть окна, тут прохладно, несмотря на то, что солнце проникает сюда. А может, это твое место?.. Извини, я не знала. Но я ничего не испортила! Только вот подрезала листья и лианы. Хочешь, я заделаю, и все будет, как прежде, а?

Пума неожиданно перевернулась на спину, заставив Оллу вздрогнуть. Она сглотнула и продолжила:

— Я могу ошибиться, но мне думается, ты хочешь, чтобы тебя погладили.

Произнеся про себя короткую молитву, она, затаив дыхание, коснулась рукой шелковистой шерсти.

— Вот так, — приговаривая, успокаивала себя Олла. — Хорошая девочка, смирная.

Пума блаженно потянулась, выставив на обозрение громадные острые когти.

— Нет-нет, спрячь их, пожалуйста.

Но кошка вместо этого широко зевнула, показав ещё и не менее грозные клыки.

— Ты это нарочно, да?

Олла почувствовала игривое настроение неожиданной гостьи и… слегка шлепнула ее: совсем чуть-чуть. И та ткнулась холодным носом ей в бедро.

Пума ушла под вечер, словно понимая слова новой подруги, так и не решившейся подняться на ноги.

— Мне пора, понимаешь?.. Нужно возвращаться, — Олла двумя пальцами прошлась по её телу. — А завтра, если хочешь, приходи опять.

На следующий день пума снова появилась. Она долго обнюхивала большой кусок жареного пекари — угощение новой подруги, но так и не отважилась попробовать. А вечером долго шла за Оллой, проводив её почти до самых стен города. Между ними завязалась дружба, и эта большая ласковая кошка не появлялась всего несколько раз по два-три дня. У неё была своя, полная забот жизнь. Охотясь по ночам, она убегала на большие расстояния, имея при этом и другие планы: это была её территория, и она её охраняла.

— Не спи, Кили, — Олла растормошила сладко дремавшую подругу, которая ночью убила косулю и теперь сыто урчала. — Я должна тебе кое-что показать. Придется очень долго бежать, но ты устанешь меньше, чем я. Ты вон какая сильная! Вставай, лежебока!

Кили решительно закрыла глаза.

— Ну хорошо. Можешь поспать еще. Только недолго. Помнишь, я вчера тебе говорила, что скоро не смогу приходить сюда?.. Вот я и хочу тебе показать, где ты сможешь найти меня, где мы сможем снова видеться. А здесь, — Олла махнула рукой в сторону города, — наши мужчины будут сражаться с воинами другого племени. Кили?..

Пума мирно спала.

Был только один способ разбудить ленивую кошку. Олла вскочила на ноги и, перепрыгнув через нее, быстро побежала в направлении водопада.

Двадцать минут бешеного полета над землей — так легки и быстры были её движения, — и она уже миновала стороной шахты золотого рудника. Впереди густой стеной стоял неприступный лес, а дорога к каменоломне лежала вдоль речки. Олла ненамного углубилась в чащу и стала ждать Кили. Но она не появилась и после получасового ожидания.

— Вот упрямица! — сердито проворчала Олла и пошла назад.

Кили ждала её на границе пальмовой рощи и золотого рудника. Там кончалась её территория и начинались владения другого, более мощного и сильного соперника пумы — ягуара. Вернее, это была тоже самка, недавно родившая двух малышей. Ужасен этот и без того страшный зверь в тот период, когда вскармливает своих детенышей.

— Кили, что с тобой? Ты устала?

Олла опустилась на траву и протянула руку, чтобы погладить пуму. Однако она не приняла ласки и, сделав шаг назад, посмотрела большими умными глазами на подругу.

— Ты больна, притворяешься или не хочешь?.. Идем со мной, Кили.

Девушка отбежала на несколько метров и обернулась.

Пума направилась прочь.

Олла сердито топнула ногой и побежала обратно.

— Постой, Кили. Ты не можешь уйти, ведь я должна показать тебе.

Но пума не слушала её и продолжала удаляться.

Олла забежала вперед и сложила на груди руки.

— У меня, кроме тебя, никого нет. Я ни с кем не могу говорить — только с тобой. И ты не вправе так поступать!

Пума понуро обошла её.

— Стой! — у Оллы на глазах выступили слезы.

Она опустилась на колени и заплакала. Кили повернула голову, но не подошла.

— Там! — вырвались у Оллы обреченные слова. Она, всхлипывая, перенесла руку за спину. — Я буду там, у водопада. Приходи, пожалуйста. Я буду скучать по тебе.

Кили ушла.

Впервые со времени знакомства они не поняли друг друга.

Глава IX

1

Эта ночь выдалась на редкость прохладной. Литуан спешил в храм, зябко поводя плечами. Возле дверей он остановился и посмотрел на темное ещё небо; звезды одна за одной гасли, уступая все расширявшейся светлой полоске на востоке.

"Вот уже и рассвет, — грустно подумал Литуан. — Еще совсем недавно я радовался каждому наступающему дню, а теперь… Теперь я боюсь, опасаюсь новых несчастий. Теперь мне по нраву ночь — в темноте ничего нельзя разобрать и кажется, что все в порядке: мирно спят дети, отдыхают уставшие матери. Покой тяжелым гнетом закрывает глаза, обманывая всех и вся. Значит, покой — это только маска суеты; это тонкая, невесомая пленка, которая легко рвется от небольшого усилия проснувшихся мыслей, от первого луча солнца; память в прах рушит тонкий покров самообмана, открывая незаживающие язвы бытия. Да, покой — это самообман".

Литуан присел возле жриц, сложил на груди руки и постарался хоть ненадолго отогнать невеселые мысли.

Последние дни старшая жрица не покидала храм ни днем ни ночью. Вот и сейчас она спала здесь, примостившись на каменной скамейке. Ее руки обхватили колени, которые она подтянула к подбородку, стараясь согреться.

Литуану было жаль её будить, и он ещё немного постоял над ней, заботливо вглядываясь в уставшее лицо.

— Что-то случилось? — Она посмотрела вначале на темное небо в проеме двери, потом — на Литуана.

— Пора уходить, — тихо сказал священник. — Они идут.

Весть о том, что испанцы направляются к городу, принес на рассвете один из разведчиков.

Они были ещё далеко и продвигались достаточно медленно, делая продолжительные остановки для отдыха. Скорые расчеты показали, что ожидать их появления следует не раньше, чем через три дня. Дозоры с левого берега Топажоса были сняты за ненадобностью, так как испанцы двигались полным отрядом по правому берегу.

— Так угодно Альме, — сонно отозвалась старшая жрица.

— Сейчас сюда прибудут люди, и мы отправим вперед всех дочерей Альмы, — Литуан окинул взором четырнадцать золотых фигур. — Вслед за ними тронемся и мы. Альма последним должен покинуть храм.

— Он столько веков простоял здесь, — вздохнула жрица.

— Ничего не поделаешь. Это их воля — Альмы и Дилы. Жрицы все здесь?

— Нет, ещё рано. Но они сейчас придут.

Литуан немного помолчал.

— Я не смогу быть вместе с вами — в первую очередь я должен находиться с народом. Не будет также и других служителей. Сейчас каждый человек на счету. В пещере вас никто и никогда не найдет. У вас будет достаточно провизии, чтобы спокойно продержаться несколько недель. Я намеренно говорю "несколько недель", потому что только боги ведают, когда и чем все это для нас закончится. Нарушая все устоявшиеся обычаи, с вами будет один мужчина.

Жрица удивленно выгнула бровь.

— Это индеец из другого племени, — пояснил Литуан и твердо добавил: Он должен находиться с вами.

— Так угодно Альме, — снова выговорила старшая.

В храм вошли несколько мужчин и остановились на почтенном расстоянии от Альмы.

Литуан подозвал их, подошел к большой каменной плите за алтарем и нажал на ней один из орнаментов, изображавший семиконечную звезду. Под действием системы противовесов плита сместилась в сторону, открывая ряд каменных ступеней, ведущих в подземелье.

Еще предшественники Литуана за ненадобностью приспособили этот старый подземный коридор, выходящий другим концом за западную стену города, в своеобразный склад, где хранились кувшины с благовонным маслом и всевозможная церковная утварь, пришедшая в негодность.

Двое мужчин, спустившихся вслед за Литуаном, вынесли оттуда четыре кувшина с благовониями, и плита так же легко была водворена на место.

2

Спустя час, при полном скоплении народа, не исключая маленьких детей, из храма вышли Литуан и три служителя, одетые в длинные белые балахоны. Они спустились по ступенькам и отошли в сторону, давая проход первым десяти носильщикам, несшим на плечах деревянную платформу. На ней, в окружении драгоценностей, пребывала коленопреклоненная фигура младшей дочери Альмы.

Люди в горьком молчании провожали её, удалявшуюся от них по центральной улице к главным воротам, взглядом.

За первой последовала следующая фигура, потом — еще…

Сто сорок носильщиков несли четырнадцать золотых изваяний и драгоценности; столько же следовали рядом, чтобы сменить уставших: путь был неблизкий, предстояло пройти 15 километров.

Когда все фигуры были вынесены, Литуан и священники вошли внутрь храма и скоро появились на пороге, держа на плечах легкие носилки с небольшим серебристым образом Альмы.

Многие женщины плакали, глядя вслед своему Богу. Все это отчетливо походило на похороны.

Следом за носилками с Альмой величественно шли пятнадцать жриц, и уже вслед за ними потянулись женщины с детьми.

Они шли с грудными младенцами на руках, с детьми, держащимися за руки, с подростками, несшими плетеные корзины с необходимой домашней утварью, — и все это напоминало великое переселение.

Не было в этой длинной людской веренице только совсем старых безуспешными оказались попытки Атуака уговорить стариков покинуть город. Их — совсем немощных и ещё полных сил, больных и просто одряхлевших от старости — набралось около трехсот.

Замыкали шествие два отряда: один, в двести человек, во главе с братом Атуака Долтисотой останется в каменоломне, а второй, более многочисленный, должен вернуться назад.

У золотых ворот процессия остановилась.

Атуак встал на деревянный щит, и шестеро воинов подняли его.

От тысяч устремленных на него глаз перехватило дыхание, но вождь альмаеков усилием воли подавил в себе волнение.

— Простите меня, братья, — выдохнул он в многочисленную толпу. Видно, недостаточно сильный вождь достался вам, если он видит перед своими глазами это печальное зрелище.

Среди людей прокатилась волна движения, и раздался неодобрительный ропот, но Атуак одним жестом руки восстановил тишину.

— Нечасто говорил я с вами, а если и обращался, то только с короткими речами во время праздников. Увы, их время закончилось. Большая беда постигла нас, и мне больно видеть вместо улыбок на ваших лицах тревогу, больно смотреть в глаза детей — в их взглядах я читаю преждевременную зрелость. Исчез покой в облике женщин, хранительниц нашего очага, и ещё больше затуманились взоры стариков. Но с гордостью я смотрю на отважных воинов. Посмотрите и вы на них. — Вождь выбросил руку в сторону отрядов. Это храбрые и сильные воины, их сердца переполнены любовью к вам и ненавистью — к врагу. Они защитят землю наших отцов. Правда и сила на нашей стороне, и уверен я, не будет ни одного позорно отступившего, опустившего копье перед грозным противником. Я не люблю длинных речей, немногословен буду и сейчас. Духовный отец наш, Литуан, долгое время провел в беседах с вами, укрепил ваши сердца, вселил в них уверенность. Но прежде чем я скажу вам "и пусть будет так", вы должны услышать другое. Закройте на короткое время ваши души, чтобы не просочились в них мои слова, пусть только разум воспримет их… Если мы проиграем битву…

Атуак сделал паузу и оглядел толпу: ни единого вздоха, ни одного движения.

— Если мы проиграем, — повторил он, — уходите в сторону Высокой Земли. Долтисота поведет вас. Слушайте и беспрекословно подчиняйтесь ему, а он будет вам добрым и справедливым вождем. Обоснуйтесь в тех землях и возродите племя Великого Альмы! А теперь прощайте. Пусть не сломаются ваши души. Молитесь за нас, и мы принесем вам победу. И пусть будет так!

Под напряженное молчание воины опустили Атуака на землю.

Долтисота был уже возле него, держа за руку сына вождя. Рядом стояла жена Атуака, красавица Милока.

Атуак обнял сына и прижал его к груди.

— Прощай, Тамелун. Будь послушен матери. Я надеюсь на тебя.

Восьмилетний мальчишка часто засопел носом, но не заплакал. Как хотелось ему быть рядом с отцом, сражаться бок о бок с ним, держа в маленьких ладонях копье!.. Он отстранился и обиженно наклонил голову.

Атуак притянул к себе жену и положил ей на плечо руку.

— Береги сына, Милока.

— Прощай, Атуак…

И было столько скорби в её глазах и голосе, было столько любви, что он не выдержал её взгляда и резко повернулся к Долтисоте.

— С тобой мы обговорили все. Будь им хорошим вождем и… присматривай за Тамелуном.

— Будь спокоен, Атуак.

— Прощай!

Атуак вернулся в город. Он ещё и ещё раз прокручивал в голове план обороны. Не упустил ли он какой-либо мелочи, способной на нет разрушить тщательные приготовления по защите города? Все ли он учел, толком не зная противника, только лишь ставя себя на его место.

3

Пещера была прохладной, но сухой благодаря непрерывному сквозняку. Фигуры дочерей Альмы и его самого разместили так, как они стояли в храме. Зажгли светильники, и семь жриц немедленно опустились на колени, приступая к несению службы. Свободные от молебна жрицы начали обряд омовения Бога. Все было, как в обычные дни.

Литуан произнес короткую молитву, поднялся с колен и подозвал к себе Тепосо.

— Ты так и не сказал, как тебя называть. Ты ушел от ответа, выговорив в прошлый раз, что тебе по сердцу и Тепосо, и Коранхо.

Литуан отечески улыбнулся нахмуренному индейцу, решавшему непростую для себя задачу. Он говорил с ним на родном языке — тут сказались удивительные способности Тепосо, который всего за месяц, проведенный в городе альмаеков, свободно общался на языке их предков.

— Называй меня Тепосо, — решительно выдохнул он. — Называй Коранхо, дай другое имя, но только не оставляй здесь. — Тепосо покраснел и указал глазами на полуобнаженных жриц. — Я — мужчина! Я должен быть рядом с мужчинами. Я должен драться! — Он отчаянно сжал кулаки и насупил брови. — А ты определил меня с женщинами. Я хочу драться!

— Успокойся, сынок. Ты должен понять одно: это не ты сам решил прийти к нам — тебя направила воля Божья. И Богом тебе велено остаться со жрицами. Ни один альмаек не удостоился той чести, какую предоставили тебе — человеку из другого племени. Ты прав, здесь будут только женщины. И ты. Но ведь Альма тоже здесь. И вот тебе выпала небывалая честь — охранять Бога альмаеков. Спроси любого воина — каждый из них, не колеблясь, отдаст за него жизнь, а за то, чтобы быть на твоем месте, с готовностью отдал бы половину. Ты должен гордиться этим. Тебе будут завидовать.

— Правда? — выражение лица Тепосо смягчилось, и он уже довольно дружелюбно поглядывал на священника.

— Чистая правда. Я не клянусь только потому, что всегда говорю правду. Но для тебя, пожалуйста: я клянусь.

— Хорошо, — согласился, наконец, Тепосо.

— Ты славный юноша, и Бог вознаградит тебя.

Там наверху уже брезжил рассвет, и Литуана ждали воины и носильщики, чтобы возвратиться в город.

Он уже собрался уходить, но внезапно снова подошел к Тепосо.

— Скажи мне, а испанцы едят людей?

— Нет, — голос Тепосо, удивленного вопросом священника, прозвучал твердо. — А что?

— Да нет, ничего, — раздалось в ответ.

Одна неясность из пророчества Дилы об "избраннике другого племени" стала понятной — когда Тепосо появился в городе; но было ещё и другое: "судьба спасенных, избежавших огня горячего и холодного, избежавших жадного рта людоеда".

"При чем тут людоеды?.." — думал Литуан, выходя на свет Божий из пещеры.

Глава X

1

Дон Иларио с нетерпением поджидал у себя в каюте Диего де Арана. Ему только что сообщили, что разведчики прибыли в Бель-Прадо. Они получали первые поздравления, а некоторые из них уже делились впечатлениями со встречавшими их товарищами.

Антоньо Руис ещё издали заметил своего друга в группе всадников, гордо и чинно приближавшихся к форту.

— Раул! — он приветливо махнул рукой и пошел навстречу.

Кортес, в свою очередь, пришпорил коня и быстро оказался возле приятеля.

— Рад видеть тебя живым и невредимым.

— Я тоже. Как рука?

— В порядке. Крепче, чем была.

Друзья обнялись. Кортес взял жеребца под уздцы, и они направились к казармам.

— По твоему довольному виду я делаю заключение, что разведка прошла успешно.

— Больше того, Антоньо! Намного больше. Это триумф!

— А не спешишь ли ты, друг мой? Ведь триумф — это венец победы.

— В ней я не сомневаюсь ни на йоту, — небрежно отмахнулся Кортес и уже восторженно добавил: — Если б ты только видел, сколько там золота!

— Достаточное количество? — улыбнулся Руис, вспоминая недавний разговор с Раулем.

— Вполне. Потому что его очень много. Хватит даже на долю короля и королевы.

Антоньо сморщился, как от зубной боли, но улыбка не сошла с его лица.

— Выходит, наше приключение подходит к концу? Неужели мы, отвоевав золото, вернемся домой?

— Скорее всего это так, сеньор Романтик. А ты что, не хочешь возвращаться?

Тот пожал плечами.

— Хочу, но не так скоро.

— Уж не приворожила ли тебя какая-нибудь индианка?.. Ну, ну, не сердись, это, конечно, шутка. Но я намеренно спросил об этом и хочу тебе откровенно признаться, Антоньо. Если я и видел самых красивых женщин, то только там — откуда только что возвратился.

— Да Бог с тобой, Раул!

— Не буду ничего больше говорить — сам увидишь. Только добавлю: жаль, что они — язычницы.

— Ты мог бы пожалеть не об этом, а о том, что в нашей команде нет священника, который обратил бы их всех в христианскую веру.

— Может быть, и так.

Прерывая разговор, к ним подошел матрос с "Санта Марии". Кортеса вызывали к командору.

Дон Иларио с завидным терпением дожидался, когда Диего де Аран осушит бокал малаги и начнет доклад. Но тот не торопился, смакуя каждый глоток вина.

— Чертовски устал, — наконец сообщил он командору. — Зато и результаты неплохие.

Он широко улыбнулся коричневыми зубами.

— Так что… — дон Иларио вопросительно поднял брови.

— Так что это племя существует, — попробовал угадать мысль командора де Аран. Но не угадал.

— Да черт с ним, с племенем! Золото у них есть?

— Золото?.. Есть, конечно. И столько, что мы сможем возвратиться в Испанию не через два года, а через два месяца.

— Когда нам возвращаться, буду решать я, — отрезал дон Иларио. — А теперь рассказывайте. Со всеми подробностями. Погодите-ка, — командор остановил открывшего было рот де Арана. — Сейчас я пошлю за Кортесом. Если вы что-нибудь упустите, он дополнит. Мне нужно знать все до мельчайших деталей.

Повествование путешественников закончилось далеко за полночь.

В самом начале рассказа к единственному слушателю присоединились Санчо де Гамма, Родриго Горвалан и Мартин Сармьенто. Они жадно ловили каждое слово из уст Диего де Арана и Раула Кортеса.

Когда де Аран произнес последнее: "И вот мы здесь", — командор обвел взглядом всех присутствующих и веско констатировал:

— Теперь у нас есть casus belli.[31] Я вынужден согласиться с Диегой де Араном, который в начале нашего разговора заметил, что время терять нельзя, и мог бы предложить не переносить обсуждение на завтра, а продолжить его сегодня. Но… — командор посмотрел на зевающего командира разведчиков. Давайте все же отложим совещание на завтра. Сейчас нашим героям требуется хороший отдых и бутылочка отличного вина.

Дон Иларио подошел к резному шкафчику и достал бутылку хереса. Вручив сей дорогой подарок Диеге де Арану, он отпустил всех отдыхать. Сам же, взяв чистый лист пергамента и перо, всю ночь не сомкнул глаз.

2

На следующее утро городок Бель-Прадо походил на муравейник; возбужденные солдаты собирались в небольшие группы и, оживленно жестикулируя, обсуждали на свой лад предстоящий поход.

Командор уснул только с рассветом, но к обеду был уже на ногах. И снова в его каюте появились Диего де Аран, Раул Кортес и три вчерашних почтенных сеньора.

— Давайте подытожим, что мы имеем, — голос дона Иларио был бодр и энергичен. — Перечислять по пальцам не имеет смысла — очень много существенных моментов, на которые следует обратить внимание. Исключим из списка собственно золото, чтобы целиком сосредоточиться на подготовке предстоящего похода. Вот некоторое из того, что нужно выделить особо. Во главу я бы поставил не многочисленность этого племени, а их цивилизованность. Я бы рискнул сказать «умность». Итак, можно взять город штурмом, но мы понесем ненужные нам потери. Требуется придумать кое-что получше, что сочетало бы в себе и силу, и изобретательность. Будет настоящая война по всем правилам или без оных, это вы уж как хотите, и нам необходимо разработать идеальный стратегический план. Для его осуществления нам надо попробовать мыслить, как эти альмаеки, думать, как они, чтобы понять их и противопоставить их мышлению свое собственное, но уже отточенное на камне их мыслей.

Дон Иларио на секунду прервал речь, чтобы выяснить, какое впечатление она произвела на слушателей.

— Не сомневаюсь также, — напыщенно продолжил он, — что они будут делать то же самое. Прежде всего это будет поединок мозгов.

— Да к черту мозги! — возопил неугомонный Санчо де Гамма. — Мы снимем с кораблей кулеврины и возьмем их с собой, ударим по городу и довершим дело ружьями и мечами.

— Похвально, сеньор Вечный Спорщик, похвально, — командор несколько раз хлопнул в ладоши, аплодируя де Гамме. — А теперь, с вашего позволения, я напомню вам цифры. Взрослого мужского населения у альмаеков тысяч пять-шесть. Из них добрая половина — это умелые воины, которые, кроме копий и луков с бронзовыми наконечниками, имеют ещё и топоры. Если это вам кажется несерьезным, то мне — наоборот. И еще: я же сказал, что город можно взять и без особых тактических моментов. К тому же, — командор решил добить де Гамму его же оружием, — где же ваше ставшее уже пресловутым благоразумие, уважаемый сеньор? Где осторожность, с коей вы выступали здесь не так давно? Не вы ли заливались тут, приводя разумные, надо сказать, доводы, предлагая вместо оголтелого — это ваши слова — похода ограничиться пока что разведкой?

Санчо де Гамма покраснел и тяжело сопел носом.

Дон Иларио удовлетворенно потер руки.

— Знаете, этой ночью мне не довелось спать, — посетовал он. — Но зато она принесла свои плоды: у меня родился совершенно уникальный план. Для его доработки мне требуется ваша помощь. Садитесь к столу, сеньоры.

Эти слова он адресовал де Арану и Кортесу.

Они покинули свои места у одного из окон каюты и опустились на мягкие стулья. Командор встал между ними и ткнул пальцем в пергамент.

— Здесь я набросал карту местности обитания альмаеков. Если вчера я слушал вас внимательно — она верна. На данный момент меня интересует не сам город — вот он, изображен квадратом, — а рудники и каменоломня. Они вот здесь и здесь, — дон Иларио показал на карте два жирных креста.

— А это что? — Диего де Аран обратил внимание командора на заштрихованный прямоугольник.

— Это водопад.

— Тогда, по-моему, верно.

— А вы что скажете, Раул?

— Скажу, что вы отличный слушатель, — ввернул комплимент Кортес.

Командор наклонил голову.

— Благодарю вас. Теперь давайте рассуждать все вместе. Я буду задавать вопросы, а вы будете отвечать. Вопрос первый: в разговоре с вождем вы упоминали о численности нашего отряда?

— Да.

— Хорошо. Естественно, что они видели и ваше оружие. Дальше. Могут ли они заподозрить, что мы собираемся вести против них боевые действия?

— Я думаю, могут.

— А вы, Раул?

— Уверен в этом.

— Отлично! И что бы вы сделали на их месте — я имею в виду в плане подготовки?

— В первую очередь поставил бы дозоры на самых дальних подступах к городу.

Де Аран молча согласился с младшим товарищем. А дон Иларио остановился напротив Кортеса.

— А теперь я хочу спросить вас, будто вы — вождь племени.

Кортес насупился, но промолчал. Санчо де Гамма, глядя на командора, презрительно морщился.

— Вы уверены в своих силах? — настойчиво продолжал допытываться дон Иларио.

— Если я — вождь племени, — резко отозвался Раул, вспоминая надменное лицо Атуака, — то да, уверен.

— Вы наверняка сопоставите цифры, как сделал это я, и увидите, что на двадцать ваших воинов приходится всего один противник.

— Я уже это сделал.

— Хорошо. Теперь немного послушайте меня. Во всех странах — а мы возьмем город альмаеков за отдельно взятую страну — священнослужители обладают огромной властью. Кроме того, они воздействуют, или, лучше сказать, имеют некое давление на правителей. Несомненно, они очень уважаемые люди, служащие богу. Все вопросы, как внешней, так и внутренней политики, решаются не без их участия. Священники по большей части благоразумные люди. Вот вы, де Аран, священник… Ну, ну, не пугайтесь так. Допустим, что вы священник. К тому же служите Альме. Вы благоразумный человек?

— Да.

— Вы сможете повлиять на Кортеса, вождя?

— Это уж вряд ли, — ответил вместо де Арана Раул.

— Пожалуй, — согласился де Аран после недолгого раздумья. — Но на какие-то уступки вождю все равно придется пойти. — Он сверкнул глазами на Кортеса, словно тот и в самом деле сидел с диадемой на голове.

— Отлично! Вы, похоже, уже утвердились во мнении, что битвы не миновать. Бой будет на подступах к городу. Вы приняли такое решение?

— Принял. У меня большее войско, и я намерен разбить противника, не пуская его в город, дабы не осквернять вражьими трупами свою обитель, сказал Кортес.

— Но ведь вы талантливый военачальник! Неужели в вас преобладает такая самоуверенность?

— В большей степени. Но, пожалуй, вы правы. Лучше переоценить противника, чем недооценить его. Я также разработаю план на тот случай, если неприятель окажется слишком силен и мне придется отступить.

— Тогда вы будете вести бой…

— В городе.

Дон Иларио оперся о стол руками и пристально посмотрел на Кортеса.

— А как же старики, женщины, дети? Если вы проиграете битву, они или погибнут, или попадут в плен.

— Я выведу их из города.

— И куда вы их отправите? Покажите на карте.

— Сюда, — Раул показал мизинцем на крест, означающий на карте командора золотой рудник. — Там есть довольно большие дома.

Диего де Аран окончательно вошел в роль и решительно отрезал:

— Не согласен! Их нужно увести как можно дальше. Это что у вас, каменоломня?.. Вот сюда. Здесь тоже есть дома.

— Итак, что же вы решили?

— Я попробую думать, как вы, дон Иларио.

— Ни в коем случае, де Аран! Ни в коем случае. Думайте, как священник, заботящийся о каждой душе.

— Мне кажется, вождь согласится. Ведь если расположить детей и женщин относительно близко к городу, то и охраны им понадобится соответственно больше. А вождь задействует для битвы всех людей, умеющих держать в руках оружие.

Прежде чем ответить, Кортес малость подумал.

— Я, наверное, соглашусь.

— И сколько охраны вы им дадите?

— Человек сто — ведь они далеко от города.

Де Аран встал в позу.

— Я против. Нужно больше.

— Придется и на этот раз согласиться с вами, дорогой священник, улыбнулся Кортес. — Для охраны я выделю… триста человек.

— Все идет как нельзя лучше, — сказал дон Иларио. — Не могу не похвастаться, но размышлял я ночью точно так же, как и вы. Мне даже чудились ваши голоса. Теперь давайте поговорим непосредственно об обороне города. Тут уже споры не помогут — приоритет, несомненно, у вождя. Вести бой, запершись в крепости, и хорошо, и плохо одновременно. Поэтому обычно выбирают что-то среднее. Можно, например, начать бой на подступах, а потом занять плотную оборону внутри стен. У нас впереди непростая, но выполнимая задача. Требуется совершенно без потерь лишить противника примерно половины его войска и заставить вести его глухую оборону — то есть закрыться в городе. Это чистая стратегия. Проникнуть туда можно будет только посредством огня — тут уже хитростью не возьмешь. Но мы — солдаты и умеем воевать.

— Можно вопрос, дон Иларио, — сказал молчавший до сих пор Мартин Сармьенто.

— Охотно выслушаю вас.

— Мне кажется, что вы упустили один существенный момент.

— Я?!

Командор, славившийся отличной памятью и свято веривший в непогрешимость своих умозаключений, посмотрел на своего давнишнего соратника как на сумасшедшего.

— Да, вы. Вы не учли того, что альмаеки могут напасть на нас первыми. И не на подступах к городу, о чем вы все время твердите, а на вполне безопасном для них расстоянии — к примеру, у слияния Топажоса и той безымянной реки.

Пять пар глаз неотрывно смотрели на дона Иларио, и в них было желание получить ответ на вопрос Мартина Сармьенто.

— Скажите мне, пожалуйста, — тихо сказал командор, обращаясь к нему, сколько дочерей у Альмы?

— ?!!

— Понятно. А сколько циклов в календарном году альмаеков?.. Тоже не знаете?

— Я не понимаю, при чем тут циклы и…

— Совершенно ни при чем. И вы зря прикидываете цифры — ничего не получится. Я ещё раз повторю, что умею слушать. Из рассказа де Арана и Кортеса я почерпнул столько, что не колеблясь отбросил тот вопрос, который вы мне задали. Это миролюбивое племя, и они не нападут первыми. Они будут только защищаться. В самом начале разговора я уже имел честь сообщить, что мы имеем повод к войне, а они — нет.

— У них будет повод только для защиты, — сказал Кортес.

— Совершенно верно.

— А если…

— Исключено! — перебил командор Мартина Сармьенто. — Давайте поставим на этом точку и вернемся к нашему разговору. Лично для меня все яснее ясного. Осталось только выполнить обещание, данное мной Паргауну совершить рейд не в столь дальние места и повидать каннибалов.

— Вести войну с людоедами?! — не сдержался Санчо де Гамма. — Это перед таким-то трудным походом?

— Успокойтесь, ради Бога! Я не сказал "вести войну", я сказал: повидать.

Де Гамма встал в позу, едко прищурившись на командора.

— Надеюсь, вы объясните, зачем вам это понадобилось?

— Всему свое время, сеньор, всему свое время…

— Позволю вам заметить, дон Иларио, — вступил в разговор Родриго Горвалан, — что лично я наделен правом голоса от имени вашего компаньона сеньора Франциско де ла Веги. Все вопросы мы должны обсуждать честно и открыто.

— На первый раз, сеньор Горвалан, я спущу вам слова о честности, обращенные в мой адрес. Но впредь я советую вам думать, прежде чем говорить, и вы таким образом избежите ссоры со мной, — Дон Иларио внешне был спокоен, но пальцы, крепко сжатые в кулаки, говорили о его гневе. Сейчас вы ещё раз напомнили мне, что являетесь доверенным лицом уважаемого мной сеньора Франциско де ла Веги, который вложил в это предприятие немалые средства, и со своей стороны хочу раз и навсегда определить ваше место. Занимайтесь-ка вы, любезный, подсчетом барышей, взвешивайте золото и ведите свой личный учет, отличный от общего, — это ваше право. Но я не позволю вам — а в очередной раз и не приглашу на военный совет — лезть в те дела, в которых вы мало что понимаете. К подобного рода вопросам я отношу все, что касается осуществления военных мероприятий, где я, по воле Педро Игнасио и Франциско де ла Веги — с моего же согласия, представляю единовластие. Если бы не очевидная срочность вопроса, который мы сейчас решаем, я бы предложил вам на время поменяться местами. А сейчас скажите, сеньор Горвалан, вы бы поменялись со мной? Не трудитесь отвечать — вижу, что нет. Вы ведь неглупый человек и не захотите взвалить на свои плечи тот груз обязанностей в сочетании с навыками военного, который лежит на мне. Я тридцать лет учился военному искусству и достиг немалых результатов. Я считаю себя опытным воином и умным командиром — это без тени бахвальства.

Дон Иларио оторвал, наконец, взгляд от малиновых ушей Родриго Горвалана и спокойно, будто не было этой поучительной тирады доверенному лицу, произнес:

— Мне помнится, Паргаун говорил, что людоеды пришли с севера. Следовательно, они не говорят на языке этих мест. Кортес, — командор на несколько мгновений задумался. — Помните, мы взяли в одном племени — на побережье океана — двух или трех индейцев? Еще хотели сделать из них переводчиков.

— Конечно, помню. — На самом деле Кортес этого не помнил.

— Разыщите-ка их, если они ещё живы. Они нам могут понадобиться.

3

Большой отряд барикутов встретил испанцев у вонючего болота, над которым висели темно-серые облака комаров. Громкое угрожающее улюлюканье людоедов и давящее на уши противное гудение кровососов не располагали к гостеприимству и тех и других.

Пешие солдаты вытолкали вперед двух перепуганных переводчиков, заранее получивших определенные инструкции: что и как говорить.

Они напрасно пытались перекрыть ужасающий гвалт, поднося сложенные рупором ладони ко рту.

Дон Иларио кивнул солдатам с аркебузами, и те отсалютовали барикутам ружейным залпом…

Комары затихли. И переводчики. Но несколько испанцев быстро подняли их на ноги. Вслед за этим последовала небывалая тарабарщина, длившаяся довольно долго. Похоже, барикуты отлично понимали этих индейцев — дон Иларио, как всегда, попал в точку.

Вскоре из толпы людоедов, раскрашенных черной краской, вышли два кряжистых туземца с копьями на изготовку и стали что-то кричать в сторону испанцев.

— Что они говорят? — командор сморщился от пронзительных визгов барикутов.

— Приглашают в деревню, — прозвучал ответ переводчика.

— У них что — деревня находится в аду? — сказал дон Иларио. Но все же тронул коня и двинулся навстречу дикой толпе.

Барикуты начали расступаться, нелепо подпрыгивая на кривых ногах. Солдаты с обнаженными мечами, окружившие командора кольцом, слегка расширили живой коридор.

Поселок, до которого пришлось идти 40 минут, своими строениями почти не отличался от деревни иругенов: те же хижины на длинных сваях, крыши из банановых листьев и, конечно, обязательные три стены вместо четырех. На этом сходство кончалось.

И начиналась помойка.

Весь поселок гудел от сотен тысяч мух, лениво взлетавших с кусков недовяленного мяса, валявшегося рядом с хижинами; там же стояли особые рогатины для охоты на крокодилов, а над входом в каждый дом — полусгнившие головы индейцев на длинных шестах.

Женщин не было видно, наверное, решили от греха подальше спрятаться. Зато мужское население оказалось в полном сборе. Одеждой барикутам служила черная краска, нанесенная на плечи и грудь. Некоторые накрасили и губы.

И над всей этой картиной, представшей перед обалдевшими испанцами, стоял такой ужасающий смрад, что кое-кого уже вывернуло.

— Крестная мама!.. — только и смог сказать командор в батистовый платок. У него кружилась голова, и он не сразу приметил двух подошедших к нему барикутов.

"Что там переводит этот болван? Вождь? Какой вождь?.. Каких барикутов?.. Ах, этих… И ещё колдун?.. Вот этот, который что-то жует?.. Приглашают в хижину?.."

Дон Иларио наконец очухался.

— Надеюсь, нас не будут угощать. Господи, какой же я был дурак, когда затеял эту авантюру!

В хижине вождя было не лучше, чем на улице. Да ещё этот придурочный колдун, который катался по полу. Он живо напомнил дону Иларио шута королевы Изабеллы.

— Что он делает? — спросил командор, глядя на беснующегося волшебника.

Тот что-то орал, целовал свои руки и непрестанно чавкал.

— Он призывает проклятия на головы своих врагов, — сказал переводчик, выслушав ответ вождя.

— Наверное, врагов у него немало, — заметил дон Иларио, и ядовитая мысль пронеслась у него в голове: "Вот бы королеве такого шута!"

Он не стал долго мешкать и приступил к делу.

— У меня есть чудное место для твоего племени, вождь. Далековато, правда, и его ещё нужно отвоевать. Противника я беру на себя, а тебе достанутся женщины, старики и дети. Пять тысяч душ. Кстати, а сколько у тебя воинов? Полторы? Очень хорошо! Ты, вождь, извини, но мне некогда дела. А вот ты приходи. Завтра. Знаешь, небось, где мы обитаем. Ну, все, жду. Только колдуна не надо, ни к чему он нам.

Дон Иларио, пришпорив коня, вылетел из поселка людоедов на вонючую болотистую местность, как в райскую долину.

"Завтра, если этот людоед придет, — думал командор, — а он придет обязательно — я видел, как зажглись его глаза при упоминании о женщинах и детях, — мы обговорим все детали нашего похода. Я, пожалуй, дам союзнику неделю на сборы. Им собраться — только покраситься".

Глава XI

1

Атуак стоял во главе большого отряда численностью более тысячи человек. Это были лучшие воины. Им предстояла самая трудная задача: принять на себя первый удар.

Они расположились вдоль западной стены города ровной шеренгой в четыре ряда. От стен их отделяли два десятка метров. Позади, за главными воротами, уже на территории самого города, вплотную к арке расположился ещё один отряд, готовый отразить нападение неприятеля, если тот пробьет брешь в основном отряде. И та же цель — не пустить противника в город.

Все были вооружены только короткими копьями и топорами. Лучники же разместились на возведенных лесах по периметру внутренней стороны стен. Сейчас все они сгрудились в той же западной части, образовав широкое полукольцо, выпуклой стороной упиравшееся в арку.

Вдоль центральной улицы города, слева и справа от нее, были поставлены ещё несколько отрядов меньшей численности. В основном это были рабочие и ремесленники.

Атуак не снял с головы высокую диадему, которая издали бросалась в глаза, выдавая в нем высокое происхождение. Напрасно Литуан просил вождя сделать это — Атуак лишь улыбался в ответ.

Из одежды на нем были только шаровары и тапочки на ногах; за широкий пояс заткнуты два топора, в руках — копье. Он был спокоен, чувствуя за спиной тысячи собратьев, которые представлялись ему одним целым — единым и организованным. В этом огромном живом существе не было места страху: пусть боится тот, кто хочет разрушить его порядок, кто надеется забрать его жизнь!

Литуан и три священника стояли поодаль, бросая тревожные взгляды в сторону леса. Там находились посты дозорных, наблюдавших за лагерем испанцев и готовы, при их первых признаках к выступлению, немедленно доложить вождю.

Сам Литуан был полон решимости пойти навстречу испанцам и, во имя Бога и милосердия, просить их отказаться от кровопролития.

Ряды воинов слегка покачивались, подобно водорослям в неспокойном море. Разносчики воды быстро сновали меж ними; солнце палило до одури, и водоносы едва справлялись со своей работой.

Близился полдень, а противник все ещё мешкал.

Ожидание стало переходить в новое качество, и эта метаморфоза вскоре завершилась нетерпением. Скорее бы уже! Ринуться с головой в бездну боя и потерять в нем рассудок; стать неудержимым и бесноватым, сжечь оголенные нервы, чтобы не чувствовать боли; стать неуязвимым или, наоборот, получить страшную рану, но все равно драться, повергая противника в изумление и шок.

Атуак уловил позади себя движение и глухой ропот. Он обернулся.

Воины, стоящие возле арки, расступились, пропуская к вождю задохнувшегося от долгого бега гонца.

Это был один из двухсот воинов Долтисоты.

Он свалился к ногам Атуака и силился что-то сказать, но пересохшее горло издавало только тяжелые хрипы.

Вождь повелительным жестом призвал к себе водоноса.

Гонец сделал несколько глотков и торопливо заговорил:

— Ты можешь казнить меня, но я принес плохую весть. Я бежал очень быстро, но за час, который я провел в пути, может быть, все уже кончено.

— Говори яснее, — сказал подошедший Литуан. — Из твоих слов ровно ничего нельзя понять.

— Их очень много, может, две тысячи, может, больше.

— Кого?! — Атуак рванул его за волосы и часто, предчувствуя беду, задышал ему в лицо: — Кого много? Разве они там?

— Чужое племя индейцев. Они… убьют детей.

Атуак отшвырнул от себя гонца. Он был бледен. Противник оказался чересчур коварным, неожиданным ходом показав, кто сейчас хозяин положения.

Поймав на себе отрешенный взгляд Литуана, вождь бросился к воротам.

2

Испанцы без особых приключений добрались до рубежей страны альмаеков, строго придерживаясь графика, установленного командором. И это был не просто отряд, это была армия: следом за европейцами, держа дистанцию в два дневных перехода, двигались необузданные барикуты. Для организации дисциплины в дикой ораве кровожадных туземцев командор отрядил 10 человек испанцев, сдерживающих воинский — и не только — пыл людоедов. Не дать им вырваться вперед, заставить держаться намеченной дистанции, чтобы план командора сработал четко и безукоризненно, — было их главной задачей.

И они её выполнили.

Вот почему все племена, обитавшие на пути следования отряда дона Иларио, и не подозревали о существовании его грозных союзников, которые появлялись вслед за основными силами спустя два-три дня; и не было возможности послать вперед гонцов, чтобы — как недавно это сделал Тепосо предупредить альмаеков о коварных замыслах врага. Об их существовании нетрудно было догадаться едва взглянув на тех, кто возглавлял раскрашенных в боевые цвета барикутов.

По той же самой причине была усыплена бдительность альмаеков, увидевших испанцев, посчитавших их и доложивших вождю, что те в полном составе направляются к городу. Атуаку не оставалось ничего другого, как поверить в прямолинейность действий противника; он даже снял дозор с левого берега Топажоса — впрочем, в нем уже не было нужды, испанцы были на виду, как на ладони.

А барикуты тем временем спокойно, никем не замеченные продвигались по левому берегу, чтобы выше водопада переправиться на другую сторону.

— Запомни, — говорил дон Иларио Мартину Сармьенто, вставшему вместе с девятью товарищами во главе барикутов. — Близко к поселку на каменоломне не подходи, чтобы тебя раньше времени не обнаружили. Сделаешь длинный бросок ровно через два дня, когда будешь на месте. С рассвета не начинай, пусть солнце дойдет сюда, — он указал рукой положение солнца, которое в этой части неба соответствовало девяти часам утра. — Сам в бой не вступай, жди конников. А барикуты пусть действуют. Они легко справятся с охранным отрядом. Альмаеков будет не больше трехсот человек. С женщинами и детьми поступай по своему усмотрению.

Прошло всего несколько минут, а вновь сформированный отряд альмаеков в две тысячи человек уже покидал родные стены, бегом направляясь к водопаду.

Атуаку не оставалось ничего другого, как изменить тактику: он ввел свой отряд в город.

Там осталось несколько мелких отрядов, большой — во главе с Атуаком и наполовину поредевшие лучники. Сомнения стали жалить вождя словно осы.

3

— Пора, — сказал Хуан де Иларио. — Вот теперь — пора.

Он легонько шлепнул коня и мелкой рысью поскакал вдоль речки.

Лес наполнился ритмичным топотом солдатских сапог. Сто восемьдесят вооруженных до зубов испанцев шли за своей законной добычей.

Дон Иларио не спешил разглядеть золотую фигуру богини над аркой ворот, — сначала работа.

За своей спиной он услышал голоса Кортеса и Антоньо Руиса.

— Будем держаться вместе, — Кортес еле сдерживал внутреннее возбуждение от предстоящего поединка. Его голос надтреснул, глаза источали лихорадочный блеск.

— Раул, мне не нравится твой вид.

— Успокойтесь, ради Бога! — прикрикнул на них командор.

— Я успокоюсь, сеньор, когда прольется первая кровь. Не моя, — Кортес махнул рукой в сторону защитников города.

Жеребец от резкого движения встал на дыбы и заржал.

— Ну-ну! Я вижу, и тебе не терпится. Я буду холоден и беспощаден, сеньор, — и Кортес хрипло рассмеялся.

Дон Иларио недовольно оглядел соратника.

В это время несколько десятков стрел ткнулись в траву, не долетев до испанцев добрых 50 метров.

— А ну-ка покажите им, как надо стрелять.

Эти слова командор адресовал арбалетчикам.

Те смело приблизились к упавшим в траву стрелам и для удобства опустились на одно колено.

Несколько неосторожных альмаеков упали, сраженные меткими выстрелами.

Пока арбалетчики вели стрельбу, 50 солдат под их прикрытием с аркебузами на изготовку почти вплотную подошли к воротам. Там появилось какое-то движение: верно, Атуак решил все же атаковать небольшую группу испанцев.

25 ружей одновременно грохнули в широкий проем, а спустя минуту, когда ружья были перезаряжены и готовы к стрельбе, ударили другие аркебузы.

Сделать доступ в город свободным оказалось делом десяти минут. Когда оглохшие индейцы стали приходить в себя, 30 всадников во главе с доном Иларио уже рубили мечами первых защитников.

Опомнившиеся лучники вновь взялись за луки и стрелы, однако должного эффекта это не произвело: стрелы отскакивали от кирас и шлемов, не вредя их обладателям. Досталось разве что лошадям, и они дико ржали от боли, но послушно продолжали носить седоков.

Пешие солдаты входили в ворота и разбивались на мелкие группы в 10–12 человек. Прикрываясь щитами, они теснили ошеломленных индейцев.

Но так было сначала. Первым пример самообладания подал Атуак.

Оказавшись лицом к лицу с испанским солдатом, он пустил в него копье. Испанец закрылся щитом и поднял меч, но в шлем угодил метко брошенный топор. Удара мечом не получилось, а оказавшийся сбоку от врага Атуак, всадил второй топор ему в горло.

Это был первый убитый испанец, если не считать укушенного Алонсо Санчеса.

Атуак змеей скользнул на землю, увернувшись от меча другого солдата, и ударил его топором в колено. Тот рухнул, и Атуак, не давая ему опомниться, нанес два сокрушительных удара, вминая в голову испанца сталь шлема. Глядя на поверженного противника, вождь издал победный клич.

Альмаеки услышали его и словно воскресли из мертвых. Перенимая его тактику, не стоя на месте, они, более гибкие и сильные, в свою очередь стали теснить испанцев.

4

Бой шел уже три часа, и город кипел, пузырился от жара небывалой схватки, нельзя было понять, кто берет верх.

Испанцы, с трудом преодолевая сопротивление альмаеков, испытали подобие страха, просочившееся в их каменные сердца. Они добивали раненых, погружали мечи в безжизненные уже тела воинов; ими овладел подсознательный трепет от мысли, что индейцы, которым не было числа, могут воскресать из мертвых.

Жеребец Кортеса, с налившимися кровью глазами, издал хрип и, словно нехотя, стал заваливаться на правый бок. Обильная желтая пена на крупе и боках кипела под горячим солнцем. Оскалив в предсмертной судороге крупные зубы, конь дико взглянул на своего хозяина. Кортес, успевший вовремя высвободить ноги из стремени и соскочить с седла, встретился глазами с умирающим животным. В их взглядах не было жалости друг к другу; как конь, наверное, проклинал жестокого наездника, так и сам хозяин ненавидел его в этот момент — беспомощно лежащего на горячих булыжниках улицы, когда его помощь была ещё нужна. Но в одних глазах был справедливый укор, а в других — ненависть.

— Вставай!

Кортес в припадке бессильной злобы пнул коня в раздувшийся живот.

— Вставай! Вставай!!

Он снова и снова бил пыльным сапогом по скользким бокам, давясь выкриками от бесплодных попыток что-либо изменить.

В правую сторону кирасы звонко стукнула стрела и рикошетом ударила в незащищенный подбородок. Боли Кортес не почувствовал, но наполовину застрявший под кожей наконечник вернул его к действительности. Резким движением он рванул стрелу, и тугая струйка крови окропила ему руки. В глазах стояла мутно-красная пелена — Раул почти ничего не видел сквозь нее, потому собственная кровь почудилась ему черной. Он поднял глаза.

В тусклом очертании нависшего над ним здания показалось что-то знакомое. Кортес застыл на месте и напряг свою память. Что-то злобное и унизительное пряталось в глубинах его воспоминаний; что-то яростно рвущееся наружу заставило мелко подрагивать руки. Что?.. Массивные колонны сооружения упирались в сизое небо, широкий проход манил в темноту помещений. Когда-то Кортес уже входил туда.

И он вспомнил.

Но не то, как он гордо ступал по каменным ступеням, вслушиваясь в эхо собственных шагов, а то, как он выходил оттуда, выходил оскорбленный и горевший жаждой мщения.

Это был храм. Здесь дерзкий священник посмел коснуться его руки, здесь он сжигал глазами своего товарища, которого в отличие от Раула в тот момент не покинуло благоразумие. И ещё жесткий окрик: "Вон!" Его Кортес тоже помнил, равно как и ту величественную красавицу, чей твердый голос застрял в ушах униженного конкистадора. И он, доблестный, бесстрашный солдат, с пылающими щеками был вынужден позорно оставить храм, изгнанный полуголой жрицей и дряхлым священником.

Щеки Кортеса полыхнули огнем. Ничего не видя вокруг, он стал медленно подниматься по ступенькам храма.

Десяток солдат, атакуя укрывшихся в храме индейцев, уже довершали кровавую бойню; лишь несколько воинов-альмаеков, сгрудившись в дальнем углу залы, ещё оказывали сопротивление. Образовав полукруг и ощетинившись копьями, они с отчаянными криками делали нелепые выпады, пытаясь противопоставить бронзу наконечников закаленным мечам. Но прочная испанская сталь не знала преграды — мечи перерубали податливые тела вместе с древками копий, с кровавым цинизмом доказывая, что бронзовый век давно прошел…

Кортес появился на пороге храма в решающий момент: упал последний индейский воин, открывая того, кого они защищали с такой самоотверженностью.

"Нет, все-таки Бог на свете есть…" — Кортес криво усмехнулся. И в следующее мгновение звонким криком заставил застыть в воздухе занесенные над последней жертвой мечи:

— Стой!

Эхо прокатилось под сводами храма и обрушилось на голову Литуана. Он не узнал Кортеса, но содрогнулся, угадав внутренним чутьем, что спасший его от неминуемой смерти окрик, лишь начало его страшного конца.

Солдаты с недоумением смотрели на Кортеса, а он, переложив меч в левую руку, не спеша направлялся в их сторону.

На том месте, где раньше стоял серебристый идол, сейчас бесновался огромный дог. Он грыз горло свой жертве, и напрасно Хосе Пьедрос пытался оттащить его, пристегнув к ошейнику металлическую цепь. Вкус крови пьянил собаку, и она, казалось, намертво, словно вампир, впилась в шею индейца мощными челюстями.

Кортес бросил равнодушный взгляд на своего товарища, который, упираясь ногами в массивную колонну, оттаскивал дога.

— Не трогайте его, — голос испанца прозвучал на удивление спокойно. Он вплотную подошел к священнику и смерил его ленивым взглядом.

Литуан все ещё не узнавал Кортеса, может быть, потому, что и не пытался вспомнить. Сердце отстукивало последние удары, и он даже не молился в эти мгновения; внутри было пусто. Но мысли о Боге все же пришли, когда он встретился глазами с Кортесом: "Боже, пусть это будет скорее…"

Солдаты не стали дожидаться финала — впереди их ждало ещё много работы, и им неинтересно было знать, как умрет этот язычник. Они заспешили к выходу.

В храме нависла напряженная тишина, прерываемая тяжелым рычанием дога и бранью уставшего Хосе Пьедроса.

Кортес размахнулся и ударил священника рукоятью меча.

Удар пришелся в правую сторону груди. Дыхание сразу перехватило, и Литуан с широко открытым ртом опустился на колени. Кортес ещё несколько раз ударил его, но теперь уже ногами, чувствуя сквозь тонкую кожу сапог хруст сломанных ребер. Священник потерял сознание и лежал на спине, раскинув в стороны руки. Кортес чуть качнулся назад и с коротким замахом опустил меч.

Казалось, ничего не произошло, разве что зазвенела сталь от удара о каменный пол, но возле плеча Литуана стала расползаться темная лужа крови.

Кортеса, молчавшего до сих пор, словно прорвало. Он схватил отрубленную руку и, опустившись на колено, стал наносить ею удары по лицу священника.

— Пес! Вонючая собака!.. Этой рукой ты держал меня? Получай, пес!..

В диком исступлении, брызжа слюной, он продолжал избивать неподвижное тело.

5

Еще полчаса схватки, и ещё три солдата пали от руки Атуака. Ему казалось, что чаша весов клонится в его сторону. Уже давно потерялась где-то диадема, пот смыл с бровей черную краску, а он, в своей неудержимости, как ангел возмездия кружил над испанцами.

Казалось, нет такого оружия, которое смогло бы поразить его, нет такого человека, который бы с ним справился.

Пройдет много лет и родится легенда о храбром Атуаке. Совсем маленькие мальчики и юноши будут впитывать каждое её слово.

"… И отправил Атуак на помощь женщинам и детям лучших своих воинов, разорвав свою душу на две части. Одну он оставил в груди, а другую послал вместе с воинами. И если одна половина терпела как могла, то другая плакала навзрыд. Оставшаяся половина его души лопнула, мелкими, но весомыми осколками вселяясь в души других воинов, защищавших город. Они будто выросли, стали великанами, потешаясь над карликами-завоевателями. Но карлики оказались злыми. К тому же они обладали волшебными стрелами, и им был подвластен гром и яркие молнии. Одна такая молния с неожиданной силой вырвалась из длинной черной трубки и нашла грудь Атуака. Топор выпал из его рук, но копье осталось…"

Атуак упал лицом вниз. От сильного удара кожа на лбу лопнула, но он уже не чувствовал боли. Навсегда открытые глаза неподвижно смотрели на камни мощеной улицы…

Антоньо Руис, старавшийся не выпускать Кортеса из вида, все же потерял его; влекомый группой всадников, он оказался у восточной стороны города.

Там был сущий ад, море тел. И живые, и убитые, казалось, были помечены смертью: и те и другие мертвой хваткой держали оружие.

Альмаеки уже не стреляли из бесполезных луков, они действовали только копьями и топорами, предпочитая убийственный для себя ближний бой. И проигрывали его.

Такого сопротивления противника Руис ещё не знал, даже не представлял, что подобное возможно. Он со страхом смотрел, как на место одного вставало десять, двадцать, бесчисленное множество индейских воинов, крепких и полных сил. Они уже наводнили город, который вдруг стал в сотню раз меньше. Не было возможности развернуться, поднять меч, закрыться щитом. И не было сил дышать. Горячие тела пожрали весь воздух, и явилась звенящая пустота. Она забралась под кирасу и шлем, проникла в голову и звенела, звенела, выгоняя из орбит глаза.

Антоньо сбросил с себя оцепенение и вдруг понял, что не дышит. Проклятая жара, призвав себе в союзники отполированный металл шлема, зажарила ему мозги, вызвав до ужаса реальные галлюцинации. Он рывком втянул в себя воздух и неожиданно всхлипнул. Раз, другой, третий… Он почувствовал, что сейчас разрыдается, и его охватила злость: на себя, на индейских воинов, на полузадохнувшегося коня под ним, на небо, солнце… Он с отчаянным криком сорвал с головы шлем и далеко отбросил его. Хотелось сорвать и кирасу, к которой прикипела рубашка.

Его товарищи вели бой уже метрах в ста от него, и он, выставив в сторону меч, пришпорил коня, направляя его в самое пекло схватки.

Оказавшийся ближе всех к нему индеец замахнулся топором. Руис сильным ударом меча перерубил деревянную рукоятку. Но безоружный индеец и не думал убегать. Он приготовился к прыжку, к последнему; он походил на тигра или ягуара, которые, смертельно раненные, не зная страха, делают последний вызов смерти, оставаясь до последнего мгновения самими собой — гордыми, смелыми и независимыми.

Руис не стал дожидаться нападения. Он широко размахнулся мечом и плашмя ударил в плечо индейца. Тот отлетел на два метра и встал.

— Беги! — закричал ему Руис. — Беги!!

Но тот, крадучись, стал приближаться.

— А-а-а!! — Антоньо закричал так, что легкие подступили к горлу.

Он развернул коня и дал ему шпоры. Конь, перелетая через убитых, вынес его к высокому зданию. Здесь уже почти невидящие глаза наткнулись на труп лошади: то был гнедой жеребец Кортеса.

Антоньо что есть силы рванул поводья, и конь, повинуясь жестокому наезднику, выпрямил передние ноги и встал, провожая безумными глазами вылетевшего из седла седока.

Падение вновь было на левую руку. Мрак ненадолго окутал сознание Руиса — только на короткие мгновения. Он встал и быстро осмотрелся: среди убитых испанцев не было. Значит, Кортес жив. Антоньо отпустило. И вдруг он с радостью услышал голос товарища, доносившийся из дверей здания. Голос был возбужденный, бранные слова не прекращались ни на секунду.

Руис взбежал по ступенькам и вошел в дверь.

Собака бросила терзать тело индейца. Теперь она в лоскуты рвала брошенную ей, как кость, руку священника. А Кортес во второй раз занес над ним меч.

Жизнь Литуана переходила от выкрика к выкрику; как несколько минут назад Кортес остановил занесенные над ним мечи, так и Руис сейчас заставил отступить витавший над священником дух смерти.

— Раул!

Кортес резко обернулся.

— Антоньо! — прозвучал его обрадованный голос.

Едва дойдя до алтаря, Руис как подкошенный упал рядом со священником.

— Ты ранен? — Кортес опустился на колени и приподнял голову друга.

— Рука, — простонал Руис. — Я снова сломал её. И голова… Проклятая жара!

— Ничего, главное, ты жив.

— Помоги мне встать, Раул.

— Сейчас, только прикончу эту тварь.

Он снова взялся за меч.

Литуан в это время открыл глаза и глядел на Кортеса.

— Не надо, Раул, прошу тебя. Он не воин, он… старик.

— Старик?! А мне какое до этого дело? Ты знаешь, что этот пес посмел коснуться меня, когда мы были здесь впервые?

— Не надо. Посмотри, он и так уже мертв.

Кортес послушно взглянул на разбухший от крови балахон священника и сощурился.

— Пожалуй, ты прав. Пусть сдохнет медленно. Смерть от меча для него слишком почетна.

Он плюнул в лицо Литуана, который перевел взгляд на Руиса.

Их глаза встретились.

Кортес подхватил товарища под мышки и резко поднял.

Боль перекосила лицо Антоньо, и он снова готов был упасть, но у Раула были сильные руки. Поддев ногой меч, он ловко поймал его за рукоятку и тут ощутил на правом боку друга что-то острое.

— Черт возьми! — он чуть отстранился и увидел обломок торчавшей стрелы. — Что же ты молчал?

Руис равнодушно опустил взгляд и на не защищенном кирасой месте, там, где две металлические половинки скреплялись ремешками, тоже увидел кровавый обломок.

— Я даже не заметил, — произнес он синими губами и уронил голову на плечо Кортеса.

— Антоньо! — Раул бережно опустил его на каменный пол. — Ты слышишь меня?

— Все в порядке, — на бледном лице промелькнула мученическая улыбка.

— Вот черт! — снова выругался Кортес. — Ты сможешь немного побыть один — я найду Химено де Сорью? Рана серьезная, здесь он ничего сделать не сможет, но оказать хоть какую-то помощь тебе необходимо.

— Иди, Раул, мне совсем не больно. Возьми мою лошадь — она, верно, недалеко.

— Я скоро, — Кортес, оставляя раненого товарища, выбежал прочь из храма.

6

Как ни странно, но Антоньо чувствовал себя не столь плохо для человека, у которого сломана рука и торчит в боку наконечник стрелы, вытащить который самостоятельно нет никакой возможности. А вот старику было явно худо. И чем больше испанец смотрел на искалеченного священника, тем сильнее грызла его жалость.

Индеец потерял очень много крови, но она уже не вытекала сильными струями, как раньше, а лишь через небольшие промежутки времени плевалась темными сгустками.

Антоньо здоровой рукой снял с груди кожаную перевязь и придвинулся к Литуану. Священник молча наблюдал за действиями молодого испанца.

"Зачем я это делаю, — думал Руис, неловко накладывая жгут на жалкий остаток руки. — Все равно ему не спастись, если даже он выживет. Через час, а может, и раньше, здесь будет Раул, доктор и наверняка ещё кто-нибудь. Его прикончат, и второй раз избавить его от смерти мне не удастся".

Священник ни разу не вскрикнул во время перевязки. Только глаза с широко открытыми зрачками говорили, как ему больно.

"Почему он это делает? — в свою очередь думал Литуан, хотя ему хотелось кричать от невыносимой боли, причиняемой этим испанцем. — Что это: сочувствие, желание сохранить жизнь? Но зачем? Верно, затем, чтобы потом снова издеваться, а после предать какой-нибудь позорной смерти. Скорее всего это так. Но глаза у него не злые, не как у того", — Литуан вздрогнул.

Он вспомнил Кортеса и его ненавидящий взгляд, узнал испанца, который при первом посещении едва не пролил кровь в храме.

"Я ещё что-то говорил ему… Да, вспомнил. Я сказал: "Лучше отруби мне руку, но не прикасайся к Альме". И вот теперь он выполнил мою просьбу только и всего".

Антоньо меж тем уже перестал наносить ему боль, закончив бессмысленную, как казалось Литуану, перевязку.

"Нет, это делается с умыслом, делается для того, чтобы отсрочить — в третий уже раз! — мою гибель. Господи! — закричало все внутри священника. Великий Альма! Пошли мне такие страдания, которые, если возможно, в сотни, тысячи раз превосходили бы муки безвинных детей и женщин!"

Литуан заплакал, ибо свыше пришло липкое как кровь, от соприкосновения с вечностью, знание, что все закончено. Дети — чистые в мыслях, улыбающиеся сорванцы, — бедные дети погибли.

"Я должен быть с ними, — он беспокойно повел глазами, — должен указать им путь, который и сам не знаю, в лучшие уголки небес. Скорее! Скорей убей меня, чужестранец! У меня нет времени…"

И тут другая мысль рванула грудь Литуана: "А как же оставшиеся в живых?" — Вслед за этим снова пришли на ум слова Дилы: "И покается мне Верховный жрец. И спасу я жизни тем немногим несчастным…"

Литуан устремил неподвижный, ждущий взгляд в потолок храма. Как будто сейчас, в это мгновение, распоров небо острым, сияющим на солнце мечом, обрушив каменный свод, появится перед ним Великая Дила и в праведном гневе будет творить правосудие. Нет, возмездие. Потому что судить этих людей нельзя.

Но напрасно Литуан с сильно бьющимся сердцем ждал появления Великой Пророчицы. "Значит, ещё не время. Но когда? Когда сюда придут другие и в том числе мой истязатель, чтобы забрать раненого товарища? Но они не оставят меня в живых, а я ещё должен предстать перед Дилой. Значит, сейчас. Позже означает — никогда".

Литуан сделал огромное усилие и, превозмогая боль, сел. Не обращая внимания на удивленный взгляд испанца, еле передвигая ноги, он подошел к алтарю.

Опустившись на несколько ступенек, когда над полом виднелась одна лишь его голова, он обернулся на испанца.

Тот что-то шептал, обратив взор на те же плиты, где ещё недавно блуждал страдающий взгляд священника. Рука солдата начертала на груди крест.

Литуан вдавил коленом выступ в стене, и огромная плита тихо сомкнулась над его головой.

7

Альмаеки все ещё оказывали сопротивление, а дон Иларио уже отдал приказ конному отряду двинуться к водопаду. Командор был действительно великим воином и стратегом. Он просчитал буквально все, не упуская ни одной мелочи. Когда сражающиеся альмаеки и барикуты увидели испанцев, и с той и с другой стороны осталось не более ста человек; обессиленные от кровавой бойни, они еле стояли на ногах, выжимая из себя последние усилия, чтобы вцепиться друг другу в горло. Прикончить и тех и других времени много не потребовалось.

А несколько часов назад гонимые барикутами со стороны поселка и южной окраины леса дети и женщины ринулись к водопаду. Это был единственный путь к отступлению. Такие же бесстрашные и гордые, как их отцы и мужья, они, избегая позорной смерти от зубов людоедов, в едином порыве нашли свой конец в бушующих водах…

Лишь около сотни маленьких детей, промокших от водяной пыли, остались у пропасти, наблюдая после страшной картины смерти матерей не менее страшную картину поединка.

Их сознание было парализовано, и скоро они равнодушной толпой зашагали к городу, понукаемые конными испанцами.

Уже поздно вечером, когда край солнца коснулся деревьев, Диего де Аран, стоя в пустом храме, на вопрос дона Иларио: "А где статуи? Где золото?" — ответил:

— Не знаю.

Глава XII

1

Вначале чуткие уши Кили уловили легкий гул стонущей земли. Это было необычно. Она, крадучись, выбралась к краю опушки и из-за кустов с удивлением наблюдала, как тысячи людей направляются в сторону леса ягуара. Короткими перебежками Кили проводила их до излучины реки и затаилась в кустах. Она не раз видела людей — и по-одиночке, и большими группами, но такого… Кили была встревожена — от толпы исходила тревога, которая в её глазах огромной серой аурой витала над процессией.

Люди уходят. Они чувствуют опасность. Но Кили её не чувствовала. Она потянула носом в сторону города и прислушалась… Ничего. Смятение было в самих людях, а там — откуда они уходят, — ничего.

Странно…

В это время Кили не думала о своей подруге, её волновало необычное поведение альмаеков. Она сделала шаг назад и помчалась обратно. Вот и город. Она вышла на прогалину и навострила уши. В городе было движение, там продолжалась жизнь. Кили успокоилась и пошла в шатер. Наверное, Олла уже там.

Но девушки не было. И на следующий день тоже.

Беспокойство стало овладевать преданной кошкой. Весь день до позднего вечера она провела в шатре, поджидая подругу.

Заодно Кили отдыхала — не на боку или свернувшись калачиком, как это делают домашние кошки, а на животе, опустив сильное тело на лапы. Если бы не внушительные размеры, её действительно можно было бы принять за обыкновенную кошку, подкарауливающую у норы мышь. Вся её поза говорила о готовности к моментальным действиям; обманывали лишь полузакрытые глаза, но уши реагировали на малейшее движение, на самый тихий шорох.

Еще один день, и Оллы снова нет. Где она — ушла или осталась в городе?

Два дня назад её подруга убежала в лес ягуара. Кили тогда не пошла за ней. Но не потому, что она боялась. Она вообще никого не боится. Просто это владения другого зверя, тем более который совсем недавно произвел на свет детей. А у Кили и так простора достаточно.

А может, ягуар задрал-таки Оллу? Нет, Кили точно знала, кто был жертвами ягуара последние две ночи: это обезьяны-ревуны, предсмертные крики которых долетели до её чутких ушей.

Следующий день опять выдался шумным. Едва Кили задремала, как земля снова отдалась громкими шагами. В этот раз люди бежали. Она не сдвинулась с места. Потом со стороны города послышался шум, затем… Кили словно подбросило. Она выгнула тело дугой, прижала к голове уши и, в первый раз в жизни испугавшись, попятилась.

Новый грохот заставил её проделать несколько гигантских скачков в сторону леса. Дрожа всем телом, она все же заставила себя остановиться, но все равно каждый раз вздрагивала, когда новые залпы, теперь уже не такие громкие, волной отдавались в её теле.

Но Кили была действительно храброй кошкой. Она, мягко ступая, шаг за шагом стала приближаться к городу.

Вместе с грохотом, непонятным лязгом и криками дыхание смерти в облике легкого ветра донесло до неё резкий запах крови; с каждой секундой он становился все явственнее. До одури приторный, он заставлял трепетать возбужденные ноздри, и в то же время подкатывал к горлу комок, потому что крови было неестественно много. Это были не слабые фонтанчики, бьющие из перегрызенного горла жертвы, она чувствовала ручьи крови, образовавшие к вечеру огромное озеро.

Ночью Кили поймала большого индюка. Она долго отфыркивалась от мягкого пуха, впиваясь зубами в горячую плоть птицы, но есть не стала.

Где же Олла? Вчера в городе поселилась смерть, может, она забрала ее? Нет. Пума знала, что нет, чувствовала это. Значит, Олла ушла со всеми. Но Кили все же решила разведать окрестности города.

Так близко к стенам она ещё никогда не подходила, но неожиданно для себя сделала ещё больше: присев на задние лапы и подняв морду, она, примеряясь, сильно оттолкнулась от земли и легкой тенью взлетела на стену. Запах крови был все ещё силен, но уже не был пьянящим, он был мертвым. Кили окинула взглядом город. Молодой рогатый месяц показал ей жуткую картину: тысячи трупов словно камни покрывали его улицы.

Кили смело пошла по широкой площадке стены в западном направлении. И вдруг странный, тоскующий вой резанул её ухо. Она остановилась и посмотрела вниз. Цепкий взгляд вырвал из темноты уродливое животное с большой головой и полосатыми боками. Слюнявые щеки болтались у нижней, выдвинутой вперед челюсти, а из глотки неслись леденящие кровь звуки. Кили это не тронуло — в джунглях услышишь и не такое, — но вот человек, стоявший рядом с собакой, словно окаменел. Кили видела отражение призрачного света в его круглых от страха глазах, которые он не мог оторвать от стены, где в пренебрежительной позе, подсвечиваемый лунным сиянием, красовался её гордый силуэт.

Полосатое животное перевело дух, и она снова услышала противный вой, подхваченный ещё добрым десятком подобных глоток. Затем до Кили донеслось непонятное:

— Лев!

Она с достоинством простояла ещё несколько мгновений, затем спрыгнула по другую сторону стены и… вдруг учуяла знакомый запах. Она несколько раз ткнулась носом в траву и, ориентируясь по запаху, быстро пошла в сторону рощи, где было их с Оллой пристанище.

Миновав небольшую опушку, она достигла кустов молодой поросли папоротников и увидела там тело человека. Он не двигался, и пума стала его обследовать. Его волосы и одежда пахли так же, как и у Оллы — какими-то душистыми травами с примесью дыма, остальных запахов Кили не знала. Вот только кровь. У человека не было руки, вместо неё грязным пятном чернела жуткая рана.

Кто мог нанести такое увечье? Может, тот зверь со слюнявой пастью? Вряд ли, хотя челюсти у него мощные. А вообще — трусливое животное, завыл сразу. Кили постаралась забыть его, сосредоточив внимание на раненом человеке. Ему нужна помощь, но она, кроме как сбегать и принести задушенного индюка, ничем больше помочь не могла. Человек продолжал спать, выталкивая ослабевшими легкими горячий воздух. Кили широко зевнула и легла рядом, согревая своим теплом тело человека.

2

Литуан проснулся от мягких толчков. Он с усилием открыл глаза и увидел над собой яркое солнце. Голова закружилась. В правую сторону кто-то настойчиво продолжал его толкать. Он повернул голову и оторопел: бок о бок с ним лежала громадная кошка. Она острыми зубами ощипывала индюка и трясла головой от попадавшего в нос пуха. Эти движения и передавались Литуану, от них он и проснулся.

"Еще ночью мне казалось, что я спасен, — равнодушно подумал он и закрыл глаза. — Впрочем, это всего лишь видение…" И он опять погрузился в дрему.

А Кили и в голову бы не пришло ощипывать индюка, как подумал Литуан. Она просто убивала время, терпеливо ждала, когда проснется человек. Или играла. А индюк принадлежал ему — раненому и слабому.

Литуан ещё дважды прогонял призрак, но он снова возвращался, когда священник открывал глаза.

Наконец он уверился в реальности происходящего и неожиданно понял, что не знает, как ему поступить. В хищнике он уже давно признал кугуара и не мог припомнить не то что случая, а даже рассказов стариков и преданий, в которых упоминалось бы хоть об одном случае охоты кугуара на человека. Но такая близость, казалось Литуану, не сулит ему ничего хорошего. И все же. "Вдруг он съест индюка и примется за меня!"

Кили повернула голову и прервала мысли служителя Альмы. В широком зевке пумы он увидел длинные клыки, потом, как Олла в свое время, — острые когти: это уже когда она потянулась, царапая землю и оставляя на ней глубокие ровные борозды.

У Литуана был сильный жар, несмотря на горячее солнце, его знобило. От потери крови и от сломанных ребер кружилась голова. На рану он старался не смотреть — в ней тяжелой гирей висела боль. Сердце не билось — а скрипело, работая почти вхолостую. Сейчас Литуану требовалось только одно — вода; океан влаги вместил бы он в свой желудок. "Где я сейчас нахожусь, близко ли речка?" Но это были напрасные мысли: он не сделал бы и двух шагов.

Солнце ещё немного переместилось по небу, и на лицо Литуана упала тень от дерева. Он почему-то забеспокоился, вглядываясь в зеленую раскидистую крону. "Кокосовая пальма!". Посмотрев вправо от себя, он увидел то, что искал: три-четыре кокосовых ореха лежали на расстоянии вытянутой руки. Руки… Как раз правой руки у него не было. А слева — не было орехов.

"Дай мне силы, Господи!" Литуан стал отталкиваться ногами, вращая тело подобно циркулю. Он два раза отдыхал, напрочь забыв о кугуаре, пока, наконец, не нащупал под рукой спасительный орех. Пододвинув его к себе, потянулся за вторым. Теперь предстояла, наверное, самая трудная задача разбить кокос. Обливаясь остатками влаги, выступившей по телу мелкими каплями, он начал бить орех об орех, и слезы отчаянья текли по щекам. Как мало нужно порой человеку — только глоток воды, ничтожный — и спасительный.

Литуан умел бороться; он отдал оставшиеся силы, чтобы с молоком кокоса вобрать в себя неизмеримо больше — жизнь… Он долго отдыхал, радостно чувствуя невидимое и волшебное превращение молока в кровь.

— Ты же не съешь меня, правда? — с этими словами он сел и как можно дружелюбнее оглядел спокойно лежащую пуму.

Кили слегка наклонила голову, вслушиваясь в непривычный для неё тембр голоса человека. Олла говорила не так, её голос приятно щекотал уши, а этот… Она несколько раз сильно тряхнула головой, будто выгоняла из ушей его слова.

— Я, наверное, помешал тебе завтракать? Ешь, пожалуйста, я скоро уйду, вот только одолею ещё один орех.

Голова у Литуана продолжала кружиться, но теперь в ней зашумел буйный хмель: он снова выжил! "Это боги не дают мне умереть!" Вдруг ему в голову взбрела совершенно дикая мысль. Он в упор посмотрел на пуму и сказал:

— Дила?

Кили отвернулась. Ей не понравилось это слово. И ещё то, другое «лев».

"Я схожу с ума", — подвел Литуан итог своему внезапному эксперименту.

Разделавшись со вторым орехом, он, покачиваясь, с трудом поднялся и, немного отдышавшись, неровной походкой пошел в сторону прииска.

Если бы Кили могла говорить, она бы сказала: "Ну куда он один…"

Ее походка тоже была слегка покачивающейся, и сторонний наблюдатель наверняка бы приметил, что следовавшая за человеком пума передразнивает его.

3

— Ну и где статуи, где золото? — дон Иларио побагровел и жег глазами Диего де Арана.

— Не знаю.

— Не знаете?! Не знаете где десятки тонн золота? Так ищите!

— Где?

— Он ещё спрашивает!

Дон Иларио покосился на врача эскадры Химено де Сорью и Кортеса, возившихся с раненым Руисом, и резко сменил тон.

— Я вынужден извиниться перед вами, де Аран.

Тот обиженно проворчал что-то наподобие «бывает» и «случается».

— Завтра же организуйте поиски. Хотя… У нас ведь есть ответственный за золото, пусть даже не этого. Потрудитесь передать Мартину Сармьенто и этому… Горвалану, чтобы они не мешкали. Район поисков — золотые рудники и каменоломня. Здесь мы вряд ли что-нибудь найдем. И пусть перевернут каждый камень! — крикнул он в спину удаляющемуся де Арану.

— "Каждый камень!" — тихо передразнил тот командора. — А если они спустили золото с водопада!

Как же недалек был от истины мрачный де Аран, произнеся эти слова!

— Антоньо, а где священник? — словно проснувшись, спросил Кортес.

— Не знаю, Раул. Я на какое-то время терял сознание. Наверное, ушел.

— Как ушел?!

Антоньо пожал плечами.

Кортес беспокойно забегал по храму, но Химено де Сорья вернул его на место:

— Подойдите сюда, Раул. Вы поможете мне перенести раненого.

— Черт! Черт!

— Да не психуйте вы, Кортес, — огрызнулся на него командор. — Куда, действительно, к черту, денется ваш язычник! Наверняка уже примеряет белые одежды… И, простите за вопрос, — дон Иларио наконец-то нашел, на ком выместить злобу, — он что, ваш родственник?

Наутро командор объявил свое очередное решение: пока не найдено золото, временно обосноваться в городе альмаеков.

Это ни в коей мере не касалось двадцати трех испанцев, которые останутся здесь навсегда; снова холмики, снова кресты.

Усталые и голодные, злые конкистадоры весь день таскали трупы альмаеков к реке, где с бранными словами бросали их в воду; они проклинали жару и солнце, которые через несколько часов сделали бы невозможным их пребывание в городе.

На одном из многочисленных порогов застряло сначала одно тело, потом второе, третье… Даже мертвые альмаеки не хотели покидать родных мест.

Хмурые испанцы вооружились длинными бамбуковыми стволами и пошли расчищать запруду.

4

Спустя два дня между Руисом и Кортесом произошел странный разговор.

— Ты знаешь, Раул, мне, как и тебе, не дает покоя мысль о том священнике. Боюсь ошибиться — в тот момент я мог бредить, — но он исчез так странно, что, думаю, ты был недалек от истины.

— Я и сейчас не приблизился к ней — я ничего вообще не могу понять из твоих слов.

— Я говорю о чертях, которых ты так часто поминал в храме.

— А я пойду сейчас к Химено де Сорьи и скажу, чтобы он перестал пичкать тебя своими порошками.

— Но я видел, Раул!

— Что ж тебе примерещилось?

— Я видел, как священник уходил под землю. Его наверняка забрали черти — добровольно ведь туда никто не пойдет.

— Под землю?

— Да. И было такое чувство, что он спустился туда по ступенькам.

— Черт возьми! Подземный ход! Антоньо, ты сможешь показать то место?

— Каменная плита за алтарем.

Кортес быстро выбежал из дома, а Руис остался думать о том, достаточно ли он дал времени священнику, чтобы уйти. Но и молчать он не мог — вдруг золото окажется в подземелье? Чего ради тогда торчать здесь среди мертвых стен. "Нет, — сказал он себе, — скорее бы уж домой".

Но его мечтам не суждено было сбыться.

Не прошло и двух часов, как секрет плиты раскрыли. В подземном коридоре не оказалось ни золота, ни священника, нашли только второй выход.

— Он жив, — дон Иларио возбужденно рассмеялся. — Слышите, Кортес?

— Все равно он долго не протянет.

— Да вы что! Молите Иисуса, чтобы он протянул как можно дольше! Мы ничего не смогли добиться от детей — они, как сомнамбулы, да и объясняться на языке альмаеков никто не может, а уж он-то точно знает, где золото.

Лицо Кортеса стало медленно проясняться.

— Куда он был ранен? — спросил командор, разглядывая на пыльном полу засохшие пятна крови. — Похоже, рана серьезная.

— У него отсечена правая рука.

— Отлично! Надеюсь, вы догадались сделать ему перевязку?.. Шучу, шучу. А ну-ка давайте сюда этого собачника вместе с собаками.

— Хосе Пьедроса?

— Его, его.

— Сколько собак ему брать?

— Да Господи! Пусть возьмет дюжину, две, всех! Мы достанем этого язычника, Раул!

Кортес ушел, и вскоре в храме раздался лай десяти собак.

Дон Иларио оглядел свору и снова возбужденно рассмеялся.

— У нас будет настоящая псовая охота с загонщиками и выжлятниками.[32] Король дорого бы заплатил за участие в ней!

— Я не ручаюсь, дон Иларио, что собаки смогут взять след, — неуверенно сказал Хосе Пьедрос. — Прошло уже два дня.

— Не сможет одна, сможет другая. Не та, так следующая. Кортес, подберите десять человек на ваше усмотрение — и в погоню.

Собаки долго не могли взять в толк, чего от них хотят. Хосе Пьедрос водил их по длинному подземелью от плиты до выхода под стеной и обратно; тыкал мордами в залитый кровью пол, пока не догадался, наконец, сунуть одной из них под нос кусок окровавленной материи, найденной на полу — по всей вероятности, это был рукав балахона священника.

Покружившись у выхода, собака рванула вперед, изредка опуская голову к земле, трава была буквально пропитана запахом благовоний, которыми пропахло одеяние Литуана.

Бульдогам было легко идти по его следу, так как священник больше полз, чем шел.

Вскоре они вывели небольшой отряд на небольшую поляну, где под кокосовой пальмой были обнаружены расколотые орехи.

— Смотрите! — радостно закричал Кортес. — Он был здесь, и он ещё полон сил!

— У него нет огня, — резонно заметил Хосе Пьедрос, — иначе он зажарил бы индюка.

— К черту индюка! Вперед!

Собаки резко повернули на запад и, громко лая, продолжили преследование.

5

За полтора дня Литуан смог пройти всего пять-шесть километров. Он двигался лесом, не приближаясь к основной дороге, где пару раз слышал конский топот. Идти джунглями было труднее, но зато безопаснее. Он подолгу отдыхал и днем, и ночью, не боясь хищных зверей. А чего их бояться, когда вот они — следуют за тобой в нескольких метрах.

Кили терпеливо провожала Литуана, не оставляя его ни на минуту. Только один раз, когда он расположился на ночлег в крохотной пещерке под редколистными капоками, она отлучилась, чтобы добыть себе пищу.

Подходил к концу второй день их совместного путешествия, солнце клонилось к закату, как вдруг задремавшего Литуана разбудило глухое ворчание пумы. Она поводила ушами и нервно дергала хвостом.

"Наверное, кто-нибудь из хищников вышел на охоту, — подумал Литуан, и она чует его".

Кили сделала несколько быстрых шагов, стелясь по траве, и застыла.

Земля выдала только ей слышные звуки топота ног. И ещё что-то, что заставило её подняться на ноги. Что?.. Через несколько секунд она отчетливо услыхала другие шаги — быстрые и частые. Это не люди. Косули тоже так не бегают. Обезьяны? Когда они передвигаются на четырех лапах, звук получается почти такой же. Но не такой.

И тут налетевший порыв ветра помог ей определить, кому принадлежат эти быстрые ноги. Она услышала лай и нетерпеливое подвывание. Перед ней возник образ толстомордого зверя, его выпяченная нижняя челюсть и… вой. Вот кто приближается сюда!

Кили скользнула к Литуану и стала рядом, проверяя на нем, грозит ли ему опасность от этих зверей, служащих людям.

Литуан пока ещё не слышал звуков погони, но уже с тревогой смотрел на свою озабоченную спутницу.

Кили терпеливо ждала, когда человек, наконец, услышит то, что ей уже казалось громким.

Все! Услышал. Его страх был настолько очевиден, что Кили даже не стала рассматривать ауру над его головой; она и так знала, что сейчас над ним висит кроваво-синий ореол. Значит, эти животные — его враги. И враги Оллы.

Еще несколько мгновений — и они появятся здесь. Медлить нельзя.

Кили прижала уши и издала долгий, пронзительный, парализующий нервы крик.

Литуан оцепенел; тела будто не было, на потухших глазах проступили крупные слезы. Но эта реакция произошла не вследствие испуга. Он понимал, что пума сейчас защищает его, и эти слезы были ей в награду. Но что она сможет сделать? Там не одна собака — может, пять, может, больше. И ещё испанцы — эти вооруженные до зубов убийцы.

Литуан не хотел видеть того, что скоро здесь произойдет; не хотел глядеть на растерзанную, ставшую почти другом пуму. Потому что знал наверняка: она не бросит его. Он хотел крикнуть ей: "Беги!", но горло словно подавилось камнем.

Еще не затих вдали отголосок истошного рыка, как Кили снова огласила окрестности и… рванулась вперед! Ее мощное тело, принявшее под лучами заходящего солнца огненную окраску, стрелой пролетело над травой и взвилось над полутораметровым кустарником.

Кили знала цену своему голосу — он может скрутить соперника, лишить его на несколько мгновений движения и дать тем самым преимущество над ним, — но такого эффекта она не ожидала.

Испанцы и собаки тоже не ожидали. Ну, порычит какой-то там зверь в чаще — пусть даже так страшно — и умолкнет. Не станет же он связываться с такой оравой!

Подобно молнии возникла Кили в десяти шагах от первой собаки. На, получай! Она снова открыла пасть и обдала бульдога воинственным криком уже с близкого расстояния.

Ей бы бежать, но она, тяжело сглатывая, напряженно опустилась на задние лапы.

Хосе Пьедрос опомнился первым и стал дрожащей рукой отстегивать цепь с ошейника собаки. "Вот стерва! Надо же так напугать!"

— Спускайте! Спускайте собак!

Остальные последовали его примеру, и вечерний воздух наполнился металлическим перезвоном цепей, сквозь которое Кили опять услыхала непонятное слово «лев».

— Взять! — истошно завопил Хосе Пьедрос, встретившись с колдовским взглядом Кили.

Но свора не сдвинулась с места. Лишь один бульдог, злость которого взяла верх над страхом и рассудком, напружинил кривые ноги и устремился на пуму.

Кили так и не встала. Она уперлась толстым хвостом в землю, подняла передние широко расставленные лапы вверх и оскалилась. Собака в коротком прыжке повернула голову на бок, чтобы мертвой хваткой вцепиться в горло противнику. Кили взвизгнула и ударила ее: сначала одной лапой, потом другой. Ее движения были столь быстры, что слились в одно. Впрочем, псу хватило бы и одного удара.

Остальным собакам, которые ещё не поняли, что произошло, передалось настроение вожака, и они дружно бросились в атаку.

Тут Кили показала им, как нужно прыгать с места. Она легко подняла свое тело и не прямо, а куда-то вбок ушла на 5–6 метров. Собаки лязгнули челюстями на пустом месте, а Кили снова прыгнула, приводя собак в бешенство. Рванув вперед метров на сто, она остановилась, поджидая свору, чтобы снова проделать то же самое…

Литуан услышал удаляющийся от него собачий лай и сквозь слезы прошептал:

— Уводит! Она уводит их от меня! Спасибо тебе…

Он собрался с силами и, как мог быстро, пошел к речке. Перейдя вброд у одного из порогов, он остановился и прислушался: откуда-то издалека до него донесся еле слышный лай.

… Вот и то место у леса, где не так давно стояла Олла и звала Кили за собой. Пума тогда не пошла за ней, потому что это была территория чужого зверя. Но теперь она уводила собак именно в этот лес и по той же самой причине.

Один из псов оторвался от стаи далеко вперед, и Кили не упустила такого подарка, резко повернувшись в его сторону. Бульдог, казалось, имел твердое намерение напороться на длинные когти пумы, грудью наскакивая на нее. Кили коротким ударом опрокинула его на землю и вцепилась в шею, на сей раз продемонстрировав, что умеет кусаться.

И опять остальные собаки не успели: Кили опередила их на долю секунды, брызнув им в глаза отблеск солнца со своей шерсти.

Захлебываясь от бессильного лая, псы все дальше и дальше гнали неуловимого зверя, углубляясь в губительный для них лес.

Еще немного! Где-то совсем рядом убежище самки с детенышами, и она, наверное, уже на ногах. Прыжок через толстый ствол упавшего гингко, и Кили, прислушиваясь, остановилась.

Вот он, грозный рык ягуара! Негромкий, ворчливый, даже неубедительный, но он принадлежит хозяйке этого леса.

Собаки, похоже, за собственным лаем не услыхали предупредительного рева, но это было и необязательно. Самый страшный из пятнистых хищников вышел на тропу войны; полтора центнера живого веса готовились защитить своих детей.

Кили скользнула в узкий проем сплетения лиан и уже не торопясь направилась вон из этого леса. Теперь здесь ей делать нечего. Она точно знала, что ни одна собака не уйдет живой от двухметрового гиганта.

Обойдя незамеченной все ещё толпившихся испанцев, Кили оказалась на том месте, где оставила человека. Она прошла по его следам до речки и остановилась.

Чутье подсказало ей, что этому человеку уже ничего страшного не грозит.

Кили присела на все четыре лапы и стала громко лакать воду. Издали она была похожа на обыкновенную кошку, подкарауливающую у норы мышь.

6

— Что, собаки не сумели взять след?

Кортес не ответил на вопрос командора, он даже не смел поднять на него глаза.

Дон Иларио довольно долго смотрел на его пунцовые щеки, потом, подойдя вплотную к Хосе Пьедросу, переключился на него.

— У ваших собак насморк, любезный? — вкрадчиво спросил он, напуская в голос нотки заботы и сочувствия, что не сулило Пьедросу ничего хорошего.

— Нет, сеньор, — прозвучал слезливый ответ.

— А что у них?

— Ничего. Их больше нет, сеньор.

— Как это нет?

— Они погибли.

— "Они погибли", — задумчиво протянул дон Иларио. — И я, кажется, знаю как: их загрыз священник. Он хватал их одной рукой и заталкивал себе в пасть. А вы, наверное, помогали ему. Потом наступила siesta,[33] и он приказал отнести себя в тень. Ну довольно! — взревел он. — Я более не потерплю комедиантства! Я не позволю вам делать из меня дурака! Это прежде всего касается вас, Кортес. А ну-ка, докладывайте, что случилось? И не стойте как кисейная барышня!

Внутри Кортеса происходила настоящая битва между возмущением и стыдом. В короткой схватке возмущение позорно отступило.

— Лев, — неожиданно сказал Раул. — Это лев спутал нам все карты.

— Ага, лев! — Дон Иларио, видя состояние Кортеса, снова начал издеваться над ним. — Что ж вы раньше-то не сказали? Теперь мне все понятно. Вы играли со священником в карты, поставив на кон собак. Потом подошел лев, присел с краешку и начал путать вам карты. И это не удивительно! Мне тоже львы постоянно мешают играть.

— Дон Иларио! — взмолился Кортес.

Командор криво усмехнулся и резко отчеканил:

— Меня больше не интересуют подробности вашей прогулки. Мне безразлично, что у вас произошло. Мне глубоко плевать на ваше состояние. Присоединяйтесь-ка, любезный друг, к Мартину Сармьенто и ищите золото. Хватит валять дурака!

Кортес резко повернулся и пошел прочь.

— Погодите, — окликнул его командор. — Неужели вы и впрямь решили, что я отпущу вас, не узнав всех подробностей? Ах, Раул, Раул, вы прослужили со мной четыре года, так и не узнав меня. Садитесь.

Когда Кортес окончил свой рассказ, дон Иларио покачал головой: как часто мы зависим от случая. А пришедший в норму молодой испанец решил поделиться с командором своими соображениями.

— Мне не дает покоя один вопрос, дон Иларио: где жрицы? Если исходить из того, что альмаеки очень набожны, то и жрицы, и их бог находятся где-то в потаенном месте. В таком месте, где можно молиться — а молятся они усердно, не покидая идола ни на секунду. Причем постоянно находиться при нем должны семь жриц. Не думаю, что на время чрезвычайных ситуаций они отступили от своих правил.

— Вы совершенно правы, Раул, что ещё раз доказывает правильность моих распоряжений относительно районов поисков. Жрицы там, где Альма. Там же и другие скульптуры их божественного пантеона. Такое место должно быть похоже на храм, во всяком случае — это помещение, но ни как не лужайка, к примеру, в глухом лесу. Лично мне видится что-то наподобие пещеры, и нам, поверьте, ещё предстоит поломать над поиском этого места голову.

— А выручат нас жрицы, — вставил Кортес. — Живых людей найти легче, чем мертвое золото.

А вообще ему хотелось и того и другого. Перед глазами вновь возник гневный облик главной жрицы, и уши полыхнули огнем. Священник каким-то непостижимым образом избежал смерти, ему удалось уйти, но больше Кортес такой ошибки не повторит.

— И снова я с вами согласен, Раул. Люди обязательно выдадут себя. Мы можем запастись терпением и ждать, но это будет неразумно. Мы будем ждать и продолжать поиски, это удвоит шансы на удачу и укоротит время. Я поторопился, вычеркнув из списка территорию самого города. Будем искать и здесь. Перевернем усыпальницы вождей, простучим каменные плиты во дворце и храме. В общем, работы много.

Кортес ушел от командора, когда над джунглями забрезжил рассвет. А через несколько часов поступило очередное распоряжение: общими усилиями, не жалея пороха, посредством огневой мощи очистить прилегающие леса от диких зверей. Львов — в частности.

Ближе к полудню тридцать вооруженных аркебузами солдат вышли на охоту, изредка — для устрашения — стреляя по кустам и по подозрительным темным пещерам, громом выстрелов оглашая перепуганные джунгли.

Еще несколько десятков солдат командор оставил под своим началом. Он совместил свою нелегкую долю полководца с тяжелой — интендантской. Для начала он велел заделать выход из подземного хода со стороны внешней стены города, и в образовавшийся каменный мешок согнали детей, нимало не беспокоясь о свете, воде и пище.

А самый многочисленный отряд испанцев увели с собой Диего де Аран и Раул Кортес, распределив их по золотому прииску и каменоломне.

Надо было видеть угрюмые тени конкистадоров, ворочающих большие камни и пинающих мелкие в поисках — наверняка зарытых — сокровищ; как рвутся из-под нахмуренных бровей обреченные взоры на необъятную каменную долину и проступает на челах, отмеченных невидимой печатью бессмысленного кладоискательства, неведомая доселе грусть по далекой родине…

Глава XIII

1

Тяжелый подземный гул и удушливо-приторный дым от коптивших светильников не давал спать. Да ещё камни. Они были холодные как лед. Не спасали даже циновки, которые Тепосо стащил в кучу. Зарывшись в них, оставив снаружи только голову, он был похож на старую ворчливую черепаху.

"Я только четвертые сутки здесь, а кажется, что… дней шесть, — вывел он грустную арифметику своей нелегкой жизни. — А этим — хоть бы что!"

Тепосо вздохнул и взглядом отца окинул молодых жриц.

"Они по полдня сидят на голом каменном полу, и хоть бы одна икнула!"

Он окончательно проникся жалостью к девушкам и строго крикнул из своего убежища:

— А ну, постелите под ноги циновки!

Тишина.

— Я кому сказал!

На этот раз его услышали.

Старшая жрица подошла к нему вплотную и поставила ногу на его панцирь. Тепосо отвел глаза.

— Еще раз крикнешь, — тихо сказала она, — пойдешь туда.

Ее рука недвусмысленно указала на выход, где клокотала вода.

— Послушай, — Тепосо сбавил голос на полтона, глядя снизу вверх на ставшую ещё больше жрицу. — Я старший. Литуан определил меня начальником над вами. Он мне так и сказал: "Ты — главный, Тепосо". Я как бы… вождь. Понимаешь?

— Понимаю, — согласилась жрица. — Только командовать будешь рыбами.

— O, Senor Jesus! — проскрипел Тепосо по-испански. — Мне вообще нельзя говорить, да? Да убери ты ногу!

— Нельзя, здесь — храм. А если хочешь выговориться, пойдем туда, — она кивнула в противоположном направлении.

— Вылезать неохота. Пригрелся.

— Тогда молчи.

— А я…

Тепосо не успел договорить. Жрица схватила его за волосы и дернула так, что у него на глазах проступили слезы. Обхватив тело индейца поперек груди, она без особых усилий подтащила его к отверстию с выходом на водопад.

— Мы будем молиться за тебя.

Тепосо понял, что шутки кончились. "Эта здоровенная… как бы её лучше назвать… не в своем уме. А здесь скользко".

— Отпусти, — сказал он тихо, но так, чтобы сквозь шум она смогла услышать его. — Я не буду кричать.

Жрица расслабила руки, и Тепосо грохнулся о камни, содрав на коленях кожу.

— Если захочешь поговорить, — напомнила она, — позовешь меня.

Стараясь не смотреть на остальных жриц, Тепосо быстро пошел к выходу. Сейчас он вынет те несколько камней, которые закрывают выход, и уйдет отсюда. Чтоб он терпел такое! "Да если в племени узнают, что меня чуть было не поколотила женщина — да что там поколотила, чуть не лишила жизни! меня… меня прогонят! А мондурукусы заберут назад имя и дадут другое, самое обидное, и будут смеяться".

Тепосо закашлялся: возле выхода дышать практически было нечем; в воздухе стоял сладковатый смрад перегоревшего масла, который, пройдя по идеальному естественному дымоходу, нашел выход между неплотно приваленными камнями.

Индеец заторопился. Выбрав кусок базальта поменьше, он толкнул его и с трудом протиснулся в образовавшееся отверстие. Свежий воздух ворвался в легкие, а дым из пещеры повалил столбом.

"Пусть проветрится". Тепосо решил не закрывать выход и запрыгал по камням, оставляя женщин одних.

2

— Молитесь, — старшая жрица позволила уставшим девушкам встать, давая напутствие отдохнувшим: — Просите Альму о помощи и просите прощения. Просите за бессмертие душ убитых наших братьев. Молитесь по оставшимся в живых, просите у Альмы за них снисхождения, просите его о любви к своим детям. Просите. Пусть ваши слова, обращенные к Богу, не будут не услышаны, и пусть они будут неистовы в своем чистом порыве. Забудьте на время наше общее горе, не вспоминайте прежних радостей, но молитесь, молитесь, молитесь. Не забывайте в своих молитвах и имени Дилы — велика её сила, сбылись все её пророчества. Не обойдите её словом в молитвах ваших, зовите её на помощь. Обратите слова в быстрые стрелы, пусть летят они, не замедляя полета, и опустятся к ногам Великого Альмы. Молитесь. Отдайте душу и тело, если услышите или увидите огненные слова ответа пророчицы. Отдайте свои жизни — за жизни пленных. Молитесь за бессмертие души духовного отца нашего Литуана, обращайтесь также и к нему. Чистота его помыслов и молитвы ваши приблизят его к Альме. Молитесь…

Время шло к ночи, и жрицы сели ужинать. Аппетита не было.

— Укрепите едой тело. Вам понадобится ещё много сил, — строго проговорила старшая жрица.

Ужинали лепешками и вяленой рыбой, запивая холодной водой. От пережитого горя и изнурительных молитв глаза у всех девушек ввалились, оттеняясь синими кругами.

— Отдыхайте, — последовало очередное распоряжение старшей после еды.

Она встала первой, запоздало намереваясь позвать к ужину отсутствующего Тепосо. Хотя ей было все равно — сыт он или голоден. Захочет — придет. Но что-то уж очень надолго он пропал: прошел уже час без его шумной возни и надоедливого ворчания.

Скатившийся сверху камешек, потревоженный чьей-то ногой, заставил её остановиться. "Сам пришел…"

3

Вечерело. Дон Иларио пребывал в скверном настроении. Его не радовали колонны золотой арки в полтора человеческих роста и не стучало сладко сердце при виде золотой богини, возлежавшей на своем драгоценном ложе.

Мало! Вот если б удалось найти и те золотые скульптуры…

Словно отвечая на тайные мысли командора, на пороге штаб-квартиры появился Раул Кортес в запыленном камзоле. Его щеки горели огнем; даже такая незначительная деталь, как мелко подрагивающие руки, не ускользнула от проницательного взгляда командора.

— Есть новости? — спросил он, и сердце замерло в ожидании ответа.

— Надеюсь, скоро будут.

Кортес сказал совсем не то, что хотел услышать дон Иларио. И он как-то весь обмяк, расслабился, даже такие сильные люди, как командор, и те устают.

— Так что же у вас?

— Мы с самого начала неправильно ведем поиски, — дерзнул сказать Раул, зная крутой нрав патрона. И, чтобы не получить подобающий ответ, быстро заговорил, не давая дону Иларио возможности прервать его: — Помните, я говорил вам, что живых людей найти легче, чем мертвое золото? Так вот, не далее как через два дня мы их найдем.

— Откуда такая уверенность?

— Все оттуда же — от живых людей. — Кортес явно напрашивался на неприятности.

— Послушайте, Раул, не говорите загадками. Если у вас есть что сообщить, сделайте это, если нет… — командор глазами указал на выход. И, прошу вас, не дерзите.

— Дон Иларио, я хочу задать вам один вопрос: куда пойдут дети, если мы их отпустим? Только к взрослым, — сам же и ответил Кортес. — А поскольку все взрослые погибли, кроме жриц, то они пойдут к жрицам. Дети знают, где они укрываются, и сами покажут нам то самое потайное место, нам останется лишь проследить за ними.

— Черт возьми, Кортес, вы гениально задумали! Даже мне не пришла в голову эта мысль!

Тепосо надоело прыгать по камням, хотя это был кратчайший путь к отлогому спуску у водопада, где открывался прямой путь по правому берегу Топажоса. По пути ему встретятся три индейских племени, в четвертом поселке — под именем Коранхо — он останется навсегда. Бог даст, уйдут скоро испанцы, сядут на свои корабли и уплывут домой.

Все его усилия были напрасны — племени альмаеков больше не существовало, осталось только 15 женщин и около сотни детей. Кровь кипела в жилах, разум выворачивался наизнанку, когда Тепосо и жрицы, отвалив камни, бессильно наблюдали, как вражеское племя расправилось сначала с небольшим отрядом воинов, а потом… Потом было самое ужасное. Тепосо весь высох изнутри, думая, сколько же нужно иметь сил и как нужно любить своих детей, чтобы увлечь их за собой в бездну — дабы не осквернили их людоеды своими погаными ртами, чтобы не гнили они в рабстве! Не меньше его поражало мужество жриц, они не сошли с ума, не вырвали своих глаз, чтобы не видеть ужасающего зрелища. Более того, в его простых взглядах на вещи жрицы стали как бы ещё сильней, вобрав в себя силу душ умерших, упрочив этим свой дух, но оторвав при этом значительные куски своих жизней. Он видел, как надежда на спасение детей и женщин умерла вместе с ними в бурлящих водах, но в тот же миг воскресла, не смея покинуть тех несчастных, которым судьба запретила следовать за своими матерями.

И Тепосо страдал, постарел на глазах от бессилия что-либо предпринять. Даже самая маленькая, тщетная попытка действовать ни к чему бы не привела; слишком ничтожным казался он себе на фоне грозных и беспощадных убийц. Что можно тут сделать, какие шаги предпринять для спасения детей? На этот вопрос ответа не было. Не было его и в глазах жриц — в них жила только уверенность. И все. Но на одной уверенности далеко не уедешь. Что толку заживо хоронить себя под толстым слоем земли, молча пережигая внутри глаз так и не проступившие наружу слезы. Медленно растаять, умереть — вот истинная судьба жриц; умереть с верой в Бога, с призрачной надеждой на чудесное спасение детей — спасение рода альмаеков. Тепосо чувствовал, что заблудился в своих мыслях, в своих противоречиях, и ему было плохо. Но его натура — по сути тоже противоречивая — брала верх и над мыслями, и над боровшимися в нем противоречиями.

В этой трагедии была и его вина, Тепосо. И вот он их бросает. А как их не бросить, когда он им не нужен, когда командует всем эта… Тепосо опять не сумел подобрать подходящего слова. Да, он — мужчина, его предназначение добывать пищу и охранять покой. Но старшая жрица сама кого хочешь защитит! — Индеец присел у воды и смочил саднящие колени.

Каменоломня постепенно уходила из его поля зрения по мере того, как он от неё удалялся. Тепосо обернулся, чтобы на прощанье ещё раз посмотреть на эти места.

У него было острое зрение, и в открывшейся перед ним — невидимой до этого — панораме он увидел испанцев. Их было много, наверное, человек пятьдесят. Они бродили по каменной округе, то и дело нагибаясь.

Тепосо похолодел от вида знакомых фигур. Но ему нечего было бояться они далеко, и у них не такие хорошие глаза, как у него. Он хотел было продолжить свой путь, но любопытство взяло верх.

Что они там делают? Похоже, что-то ищут. Что можно найти среди камней? Только камни. Тепосо улыбнулся ходу своих мыслей и продолжил рассуждения. Нужны им камни? Нет. Наверняка они что-то потеряли. Что? На этот вопрос ответов у Тепосо было множество: испанцы могли потерять меч, кинжал, ружье, шлем. Что еще? Что им так дорого, коль они такой толпой вышли на поиски?.. Конечно! — Тепосо хватил себя по лбу. Золото! Они потеряли…

Крупные мурашки поползли у него по спине, стало холодно. Значительно холоднее, чем в пещере. В пещере… которую они ищут. Внезапность догадки не оставляла никаких сомнений. И — новый удар. Тепосо даже не пришлось закрывать глаза, чтобы представить себе картину, когда он покидал жриц: отваленный от входа камень и дым. Все. Это — конец. Сейчас они увидят дым и все!

С того места, где находился Тепосо, дыма не было видно — пещера находилась справа от него и терялась из вида. Рискуя быть обнаруженным, он побежал назад. Панорама снова стала меняться: теперь из глаз исчезли испанцы, зато стал виден дым. У Тепосо немного отлегло от сердца. Дым не был таким обильным, как раньше, когда он покидал убежище, да ещё приближавшиеся сумерки делали его почти невидимым. Скоро ночь, испанцы прекратят поиски и возобновят их только утром. Значит, время есть. Тепосо вновь запрыгал по камням.

4

— Поговорить хочу, — Тепосо кивнул старшей жрице на выход.

— Время позднее, садись ужинать.

— Вот потому что оно позднее — я и зову тебя.

Жрица знала, что этот индеец нахальный парень, пожала плечами и пошла за ним.

— Видишь? — спросил он, когда они вышли и затаились за большим валуном метрах в ста от пещеры. Поначалу жрица отказалась покидать пристанище, но уловила в поведении Тепосо что-то новое, необычное, глаза у него были другие — в них сквозило участие.

Испанцы ещё некоторое время слонялись вдоль утесов, пока, наконец, не стало совсем темно. Дальнейшие их действия показали, что они останутся ночевать здесь, в Рабочем поселке.

— Вижу, — запоздало ответила жрица.

— Если бы не я, — надменно сообщил Тепосо, — вам бы конец.

— Спасибо, Тепосо, — неожиданно мягко прозвучал её голос.

Индеец стушевался, но быстро пришел в свое обычное состояние.

— Придется нам сидеть без огня, — продолжила она, — светильники сильно дымят, да и запах от них. Или уходить совсем. Они, рано или поздно, все равно найдут пещеру. Ты как считаешь?

Ого! У него спрашивают его мнение.

— Конечно.

— Ты далеко ушел? — спросила жрица, глядя проницательными глазами.

Тепосо вздохнул и сознался: да, далеко.

— И все-таки вернулся? Почему?

— Не знаю, — честно признался он.

— Хорошо, Тепосо, будем уходить. Сегодня же ночью.

— А молиться? Вне храма вам можно молиться?

— Молиться можно везде. Мы возьмем с собой Альму. А теперь пойдем, она тронула его руку. — Нам нужна твоя помощь. Ты — вождь.

И опять Альма в пути; те же носилки, только носильщики другие. Четыре пары рук надежно удерживают равновесие тяжелой фигуры Бога, остальные несут провизию. Они идут уже два часа, но вождь пока не дает команду остановиться. Он выбирает место. Да и уйти нужно подальше.

— Здесь, — наконец сказал Тепосо, останавливаясь и осматривая под яркой луной небольшую прогалину с мягкой травой. — Ночевать будем здесь. Вода рядом, кругом лес, нас не видно. Когда приступите к молитве?

— Сейчас.

— Послушай, — Тепосо покачал головой. — Так нельзя! Я должен тебя как-то называть. Что это такое — нет имени! Хочешь, я тебе дам имя? — Он прикусил язык, вспомнив, что не отличается большой изобретательностью.

— Не нужно.

— Вот, опять! Тебе нравится имя… Большая… Большая… Большая Скала?

Жрица покачала головой.

— Высокая Пальма?

— Не нравится.

— Ну, а какое нравится?

— Завтра утром я тебе скажу.

— Странная ты…

5

— Молитесь…

"Кто это сказал?" — Олла обернулась на голос.

Старшая жрица опустилась рядом и успокаивающе положила ей на плечо руку.

"Бог не слышит нас", — прочитала она по губам Оллы и тихо ответила:

— Значит, мы недостаточно усердно молимся ему.

"Нет, я вкладываю в свои слова всю душу, порой готова потерять сознание, но вижу только страшные картины и ничего светлого. И если раньше мне было жутко, то сейчас неспокойно и пусто. Страх покинул меня, не дав ничего взамен".

— Успокойся, эту ночь я проведу рядом с тобой.

Прохлада и сумрак. Нет только привычных светильников, не хватает тонкого аромата благовонного масла и за Альмой нет каменной стены храма; вместо этого — плотная стена леса, посеребренного уходящей луной, и нежный запах орхидей.

С востока ночное небо стала заволакивать большая грозовая туча, быстро пожирая яркие звезды.

Олла отрешенно смотрит в глаза Бога; накатывается усталость, рябью подернув грозный лик Альмы. И снова он нависает жуткой тенью, глазницы вдруг оказываются пустыми, выбрасывая из себя черные щупальца. Дальше — все уже знакомое. Олла знала, что сейчас ей будет больно, будут трещать глаза от невыносимого страдания, будут отвратительное хлюпанье, вихрь бешеного водоворота и бесконечная бездна.

Бездна. Видение внезапно исчезло, и Олла представила крутой обрыв водопада, унесший тысячи жизней. Тысячи падений в бездну — и тысячи смертей; тысячи смертей — и столько же знаний. Конец и знание приходят одновременно. "А я? — отчаянно подумала Олла. — Я столько раз стояла у той черты, боясь перешагнуть роковой рубеж! Я наслаждалась призрачными полетами, мне было страшно, но я знала, что останусь невредимой. Потому что это — игра. И мне надоело играть, я не хочу возвращаться оттуда!.. Альма! Забери меня! Я хочу быть вместе со всеми! Или дай мне свое могущество, дай мне свою мощь, ибо мне моей человеческой силы недостаточно", — из глаз Оллы хлынули слезы, а ей казалось, что по щекам течет кровь.

И Бог впервые ответил ей: с высоты небес рванула ослепительная молния и клубком ярко-голубых змеей обвила голову Альмы. Огненные искры веером брызнули во все стороны, сопровождаемые оглушительным ударом грома. А небеса будто лопнули, выплескивая из себя стремительные струи воды. Раскаленная фигура Альмы зашипела, отряхиваясь клубами пара.

— Он слышит нас! — страшным голосом крикнула жрица. Ее лицо олицетворяло безумие, руки, лежащие на груди, неестественно вывернуло.

И, словно в подтверждение её слов, грянула новая вспышка.

Восемь пар шальных глаз, ловивших синие языки пламени, вновь окутавшие тело Альмы, наконец увидели то, что уже не удивляло Оллу: глаза Альмы разверзлись, выпуская наружу чудовищные отростки, увлекая сознание в недра эфемерного тоннеля.

Тепосо и другие семь жриц, разбуженные первым ударом грома, никак не могли прийти в себя. Да их ещё напугали электрические заряды, с треском отрывавшиеся от металлической фигуры Альмы в деревянное дно носилок.

Тепосо, наконец, опомнился и бросился к группе коленопреклоненных, парализованных очевидным проявлением божественной силы Альмы жрицам и, схватив крайнюю, окаменевшую Оллу, неожиданно сильно для себя отбросил прочь от ставшего опасным образа Бога.

Девушка вскрикнула и вскочила на ноги, но тут же бессильно опустилась, Тепосо вырвал её из глубин галлюцинаций, причинив невероятные муки. А заветная цель была так близка: в самом конце бездонного колодца она увидела яркий свет.

Бесстрашный индеец волок за ноги ещё одну жрицу.

Вторая вспышка молнии и последовавший за ней удар грома не дали Тепосо оттащить ещё кого-нибудь.

Гроза была короткой, и когда он снова приблизился к жрицам, увидел, что опоздал: все шесть девушек лежали на траве без малейших признаков жизни. Тепосо был сильным юношей, но, глядя на них, заплакал.

До рассвета он не сомкнул глаз, а когда громадное солнце наполовину показалось из-за деревьев, чтобы яростным броском взлететь вверх, его плеча кто-то осторожно коснулся.

Перед ним стояла та самая девушка, которую он спас ночью. Она показывала на шесть неподвижных тел и шевелила губами. Тепосо, который всего месяц как разговаривал на языке альмаеков, только досадливо отмахнулся. Девушка попробовала по-другому: она приложила к груди руки и часто-часто задышала.

"Что ей, воздуха не хватает, что ли?" — подумал индеец и во второй раз проследил за её рукой. Затем закрыл глаза, сильно тряхнул головой и снова открыл их. "Теперь я знаю язык глухонемых альмаеков, во всяком случае одну фразу: они живы, они дышат".

Тепосо широко улыбнулся девушке, наложив на себя временный обет молчания. А она тихо-тихо засмеялась, глядя, как он, делая нелепые жесты руками и головой, далеко выпячивает вперед губы и громко шлепает ими. Но все же она поняла: я лягу спать, меня не будите, их — тоже, пусть отдыхают.

Но беспокойная натура Тепосо не дала ему даже задремать. Напрасно он ворочался на траве, пытаясь забыться сном. Его вчерашнее неординарное поведение гордостью распирало грудь, и он хотел немедленно убедиться в своевременности ночного бегства. Он так желал, чтобы испанцы нашли пещеру, что через полчаса бесплодных попыток уснуть бросил это ненужное занятие.

— Мы идем на разведку, — сообщил он жрицам, которые упорно сидели возле Альмы.

"Нам нужно молиться, — сообщила ему Олла. — Нам нельзя уходить".

— Вы уже намолились. — Тепосо окинул взглядом шесть стройных тел, с ночи впавших в глубокий сон. — Эти чуть не померли, и вы хотите? — он многозначительно показал на темное небо на востоке: оттуда снова приближалась гроза.

— Пока ваша старшая спит, я тут главный жрец! И нечего смеяться!

Тепосо напустил на себя грозный вид, недовольно посматривая на девушку, которая не смогла удержаться и прыснула в ладонь.

Олла чувствовала подъем сил — такое состояние бывает после пережитых волнений, оказавшихся впоследствии напрасными: она уже было оплакивала погибших подруг. И вот теперь этот смешной индеец, провозгласивший себя сначала вождем, потом — главным жрецом! Какое-то безрассудство охватило её, привыкшую к играм даже во время исполнения обряда присутствия. Поэтому предложение Тепосо она восприняла тоже как игру, но реальную — с действием и продолжением, а не призрачную и незаконченную.

Она быстро поднялась с колен и выжидающе посмотрела в черные глаза индейца.

Подруги резко повернули головы, что делать тоже категорически воспрещалось.

Это была полная победа Тепосо, этого дьявола, искусителя душ человеческих! Даже его кривая в этот момент усмешка была не от мира сего.

— Разделимся на две группы, — сообщил он. — Четверо пойдут со мной, остальные остаются здесь. Если проснется… скажите ей, что мы скоро вернемся.

Тепосо взглянул на Оллу и прошелся вдоль ряда сидящих жриц, коснувшись рукой плеч ещё трех девушек.

— Возьмите с собой лепешек, поедим дорогой.

И он, не оборачиваясь, будучи уверенным, что за ним последуют, быстро пошел к реке.

Конечно, он не ошибся. Внутренний голос девушек подсказал, наверное, что пора действовать.

6

Литуан к концу четвертого дня изнурительного передвижения совсем выбился из сил. Он уже не засыпал, когда ноги отказывались идти — сон прибавляет жизненную энергию, он просто терял сознание, и беспамятства изматывали, отнимая последние капли сил. Сначала кратковременные, а потом все более продолжительные обмороки разбивали его измученное тело.

Он потерял счет дням, но с напористостью раненого зверя продолжал свой путь. Оставляя справа от себя поселок на каменоломне, Литуан снова углубился в лес, намереваясь берегом реки выйти к пещере у водопада. А до этого, ползком забравшись на каменистый пригорок, он отрешенно смотрел на тысячи трупов. Его глаза различали и разбухшие тела воинов-альмаеков, и разукрашенные останки барикутов, но он не увидел ни одной женщины и, сколько ни всматривался, не обнаружил детских тел. Тоскливый взгляд, который он устремил в сторону водопада, сказал ему все…

Чуть поодаль от поселка Литуан приметил испанцев, ворочающих камни. Он был настолько слаб, что в его воспаленной голове не возникли те вопросы, которые задавал себе Тепосо, приблизительно в это же время находившийся по другую сторону каменоломни. Пещера — вот была конечная цель пути, которая и занимала все мысли Литуана, и он, теряя сознание и вновь возвращаясь из небытия, медленно продвигался вперед.

Первые раскаты грома ночной грозы он встретил в пятистах метрах от реки. Еще немного, и нужно будет резко поворачивать на север, чтобы одолеть ещё столько же. Потом лес кончится и… ещё такое же расстояние по открытой местности. Долго. Невыносимо, бесконечно долго…

Второго приступа грозы Литуан не видел. Она, шумно сверкая, прошла над его недвижимым телом, лежащим почти у реки. На этом его дорога заканчивалась: когда забрезжил рассвет, Литуан не смог пошевелить даже рукой. Он сдался, ибо помощи ждать было неоткуда. Глаза безболезненно смотрели на яркое солнце, стоящее в зените, — он снова надолго погружался в ставшую уже истомно-сладкой дрему. Но даже сквозь неё — через которую виден был нарядный край заоблачных небес, где в праздничном веселье его ждало множество близких лиц, — надоедливой возней мерцал призрак надежды. Надежды на что? Он и так достаточно испытал терпение богов, которые посылали ему ангелов-хранителей то в виде испанского солдата, то в образе кугуара, то вдруг вселяли их в сочные плоды кокосовых пальм; уже давно пора положить этому конец. И боги утвердительно кивнули, открыв пред ним врата вечности. Вот только зачем они дразнят его, показывая напоследок круглолицее видение. Почему, уходя из этого мира, он должен видеть не печальный, скорбящий по нему лик, а улыбающуюся физиономию? Где-то в глубине сердца кольнула обида: значит, боги смеются над его прожитыми годами. Но кто же все-таки явился проводить его насмешками в дальний путь? Литуан точно знал это лицо, много раз видел.

А-а-а! — прозвучала внутри тоненькая нотка и вытащила на поверхность памяти имя: Тепосо.

— Жив, — сказало лицо и ещё шире расплылось в неприличной улыбке.

Жрицы опустились перед Литуаном на колени, Олла и ещё одна девушка заплакали. Тепосо оставил их и, подняв вогнутый пальмовый лист, побежал за водой.

Кожа на лице священника высохла и покрылась трещинами, губы распухли, лопнув в нескольких местах, рана сильно гноилась.

— Еще бы чуть-чуть, — говорил Тепосо, смачивая холодной водой ломкую кожу, — и все, не спасли бы старика.

Он, сморщившись, принялся промывать рану.

Литуан, сделав два-три глотка, блуждающими глазами смотрел то на Тепосо, то на жриц, устав за последние несколько дней, а может, уже и привыкнув к воскрешению; взгляд был безучастным, и все его существо вновь было готово пройтись по острому лезвию грани между жизнью и смертью. Правда, сейчас этот рубеж значительно отдалился, был почти невидим, и Литуан вновь почувствовал свое тело, почувствовал боль, которая уже покинула его, думая, наверное, что ей не обязательно присутствовать при такой почтенной даме, как Смерть; испытал необъяснимое облегчение в руке, которое целительным холодом отдалось в сожженном теле. А ещё он узнал знакомые лица жриц и услышал их незнакомые голоса. "Негодницы…" Он попытался улыбнуться, но губы не послушались, только слегка приоткрылись.

— Дай ещё воды, Тепосо, — услышал он мелодичный голос Оллы. — Он хочет пить.

"Негодница", — улыбкой снова пронеслось в его голове. И, сделав ещё несколько глотков воды, он умиротворенно закрыл глаза и погрузился в сон, не чувствуя, как его подхватили на руки и перенесли в тень пальмы латании.

Тепосо не стал терять времени и, указав на Оллу, сказал:

— Ты пойдешь со мной, взглянем на испанцев. А вы сидите здесь. Литуана перенесем, когда вернемся. Мы скоро.

Олла пожала плечами, адресуя этот жест подругам, и пошла вслед за молодым вождем.

— Интересно, — протянул Тепосо, выглядывая из-за укрытия, коим служили кусты зверобоя. — А испанцев-то и нет. Решили бросить поиски или уже нашли?.. Нет, камни у входа в пещеру на месте. На месте? — он толкнул локтем в плечо Оллы.

— На месте, — сказала она. — Сам разве не видишь?

И вдруг подалась вперед, выбросив руку в сторону поселка.

Из-за последнего к каменоломне дома в их направлении вышла небольшая группа детей, человек 15–20. До них было ещё далеко, но Олла встала и, глотая хлынувшие слезы, крикнула:

— Эй! Сюда!

Тепосо плечом сбил девушку с ног, пытаясь закрыть её рот ладонью. Но сам оказался на спине, отброшенный сильной рукой. Не давая ей возможности закричать ещё раз, он ударил её ногой в бедро и повторил попытку:

— Тише! Тише, ты, ненормальная!

Тепосо достаточно знал испанцев, чтобы понять их коварную натуру. Если при виде детей сердце Оллы забилось радостно и часто, то у Тепосо оно замерло, подсказывая хозяину, что появление детей — противоестественно. Поэтому он продолжал бороться с Оллой, призывая на помощь скрытые силы, дремавшие в организме.

— Тише! Прошу тебя! Давай подождем, пока они подойдут сами, неспроста это все, — быстро говорил он, дыша в ухо поверженной наземь жрице. Он гладил её волосы, тихо приговаривая: — Успокойся… Успокойся… Потерпи ещё немного, ладно? Смотри, они уже близко, идут к пещере. Видишь, они отваливают камни от входа?.. А теперь смотри туда!

Тепосо рванул её за подбородок, и Олла увидела испанцев.

Они неторопливо приближались с двух сторон: со стороны поселка и с того места, откуда вчера вечером наблюдал за ними Тепосо. Конкистадоры громко разговаривали, слышался смех, свист, улюлюканье: это уже в адрес испуганных детей, сначала застывших на месте, а потом бросившихся в сторону леса. Но солдаты преградили им путь, взяв в кольцо.

— Тепосо, — прохрипела Олла, — и мы ничего не сможем сделать?

Он покачал головой:

— Ничего. Разве что броситься на них с кулаками и погибнуть. Ты ведь не хочешь этого?

— Хочу.

— Не глупи, погубишь всех. После того как они расправятся с нами, они будут искать остальных и найдут их очень скоро. Погибнет Литуан, погибнут твои подруги. Ты можешь считать меня бессердечным, но ведь ничего не изменилось: малыши в плену — и ты не знаешь, как им помочь. Ты просто увидела их.

Олла отрешенно смотрела, как несколько солдат уводят детей в поселок, а остальные разбирают завал возле входа. Потом она убрала руку Тепосо со своего плеча и сказала:

— Это страшно. А мы так же беспомощны. — Она гневно взглянула на солдат. — Какие они коварные!

— И могущественные, — добавил Тепосо. — Лучшее, что мы сейчас сможем сделать, это вернуться и рассказать остальным о случившемся. Я подумал вот что: пойдем берегом до нашей стоянки, возьмем носилки, на которых мы несли Альму, и вернемся за Литуаном. — Тепосо помешкал и спросил: — А у тебя есть имя?

Она назвала.

— Красивое, — попробовал улыбнуться Тепосо. — Пойдем, сейчас я узнаю ещё одно имя, которое мне обещали назвать утром. Если, конечно, она проснулась.

Часть III

Глава I

1

Пробуждение было долгим и томительным. И вот, наконец, как после долгого наркоза, мозг стал демонстрировать на внутренней стороне век, словно на экране монитора, стремительный полет возвращения сознания.

У Джулии перехватило дух от бешеной, головокружительной гонки по абсолютно черному узкому коридору; уносясь от неё ровным квадратом, он смыкался где-то вдали. Движение было назад, а не вперед, и к Джулии вначале пришло тягостное ощущение приближающейся рвоты. Но с каждой секундой это чувство таяло — а вскоре пропало совсем.

Крутые виражи, резкие взлеты, неожиданные падения спиной в вертикальные стволы черных шахт этого фантастического бесконечного лабиринта и постоянное вращение против часовой стрелки — все это сопровождалось беззвучным криком Джулии, которой казалось, что следующее падение будет последним. Но… Вслед за очередным следовали ещё и еще. И все были нескончаемо долгими, доводящими до исступления.

Казалось, время пошло по замкнутому кругу.

Но вот её неистовый полет стал более плавным и медленным, стены коридора начали тускло отсвечивать от невидимого пока источника света, находящегося где-то позади.

Джулия почувствовала легкое сопротивление, как от погружения в воду, а потом…

Остановка. Полная.

Окончательная?

Впереди не было никакого тоннеля, лишь безграничное черное небо с мириадами звезд.

Джулия поняла, что лежит с открытыми глазами. На спине. А между лопаток что-то сильно и больно давит.

"Камешек…" Это была её первая мысль после возвращения сознания.

Тело оказалось словно налито свинцом, и она, почувствовав, что окончательно разбита утомительным полетом феерического сна, смежила веки и, не смотря на боль в позвоночнике от давившего на него камня, быстро уснула.

На сей раз сон был глубокий и безмятежный. А новое пробуждение пришло от яркого света, слепившего глаза сквозь тонкую щель неплотно сомкнутых ресниц.

Джулия открыла глаза и тотчас зажмурилась от пронзительных лучей солнца, стоявшего почти в зените.

"Господи, — подумала она, — неужели полдень?"

Она чувствовала себя отдохнувшей и полной сил, но привычно потянуться и напрячь мышцы расслабленного тела у неё не получилось.

Поначалу пришло легкое беспокойство, а ещё после двух безуспешных попыток пошевелить руками и ногами Джулия поняла… что связана.

"Кто мог это сделать? — мозг активно включился в работу. — Провалились на операции? Плен? О, черт! Только не это!"

Она напрасно напрягала мускулы шеи, чтобы приподнять голову и осмотреть себя. Тогда попыталась вспомнить, что предшествовало её теперешнему состоянию, но — не вспомнила. Она потянула носом воздух: он был влажным и, как показалось, пропитанным электрическими зарядами.

"Как после грозы… Странно, если я связана — почему не чувствую боли от веревок? Больно только спине. Чертов камень".

Вдруг ей на ум пришло, что она лежит на пляже военно-морской базы «Атолл» в Эверглейдс. Так же тепло спине, приятно припекает солнце, руки раскинуты в стороны. Вот только не слышно прибоя.

"Стоп! — скомандовала Джулия. — Руки у меня точно не связаны!"

Еще одна отчаянная попытка пошевелить рукой… и пальцы медленно сжались в кулак. Теперь отпустить. Стала сгибать руку в локте — получилось. Согнула ноги. "Ура!" — тихо обрадовалась Джулия. Снова открыла глаза: веки были тяжелыми и болезненными, как при высокой температуре. Яркое солнце вышибло слезу, и она стала смотреть чуть в сторону.

Небо. Голубое. А на горизонте — темное. Значит, туда ушла гроза. Джулия опустила глаза и взглянула на свои согнутые в коленях ноги. Потом опять в небо. Сердце отчего-то учащенно забилось.

"Что?.. Что я увидела? — и вдруг вся изнутри вскрикнула: — Ноги! Господи!"

Она метнула взгляд на свои колени, но увидела не только их: руки, прижатые к груди, и прядь волос, упавшую на предплечье. Джулия закрыла глаза, а в голове неистово пронеслась молитва, которой ещё в детстве её научила мать: "Господи! Крест на мне! Да победит он всех врагов дьявола, и побежит от меня вся вражья бесовская сила, как от молнии. Христос рядом и вся сила небесная, и серафимы, и святые ангелы…"

Снова взгляд на тело.

"О, нет!"

Рядом кто-то застонал.

Джулия повернула голову влево и увидела рядом с собой молодую светловолосую девушку, лежащую на траве. Она, приоткрыв рот, водила языком по пересохшим губам. Вся её одежда состояла из короткой юбки и полоски ткани, прикрывающей одну грудь; тело было покрыто красивым золотистым загаром, но все равно выглядело белым. Таким же, как и у Джулии.

Джулия поднесла палец ко рту и прикусила его.

Больно!

Сомнений не оставалось: это её тело.

"А где же старое? — Джулия перестала соображать. — Черное! Мое родное — где? А вообще, это — я? Так, блиц-опрос: имя — Джулия Мичиган, лет — 34, муж — Самуэль, я — капитан спецподразделения "Новые Амазонки". Ну, все! Это — я. А может, я умерла и превратилась в ангела? Пожалуй, это единственное объяснение. Интересно, рядом чья душа?"

— Эй! — изо рта Джулии вырвался хрип. Она кашлянула и попробовала ещё раз: — Эй!

Девушка повернула к ней голову.

Джулия улыбнулась и хотела спросить "Кто ты?", но снова не получилось. С третьего раза неповоротливый, непослушный язык наконец повиновался:

— Ты кто?

— Ои Ои… Лои Оис… Лои Кетис.

— Лори Кертис? — с трудом спросила Джулия. Но слова выговорила четко: чужой язык быстро привыкал к незнакомой речи.

— Да, — подтвердила девушка.

"Ну, точно, нас убили, — подумала Джулия, — и мы в раю. Хорошо, хоть в ад не попали". И добавила вслух:

— Отлично выглядишь, Лори.

— Спасибо. Я тебя знаю? — поинтересовалась девушка.

— Наверняка. Я — Джулия Мичиган.

Девушка улыбнулась:

— Тогда я — Вупи Голдберг.

— Я сама была на неё похожа как две капли воды, — вздохнула Джулия.

— А я уже ходить пробовала, — раздался сзади чей-то голос.

— Ну и как? — нашлась Джулия.

— Нормально. — Потом, после небольшой паузы, голос повторил: Нормально, если не считать того, что я — это не я.

— Узнаю стройные философские мысли Сары Кантарник. Ведь это ты? спросила девушка, назвавшаяся Лори Кертис.

— Я же сказала, что нет. А вот насчет мыслей ты права, они действительно принадлежат мне.

— Да, это — Сара, — определилась Джулия, — потому что я ничего не поняла. Но раз уж ты ходишь, может, заодно и скажешь, что, черт возьми, происходит?

— Тсс! — Лори приставила палец к губам. — В раю не поминают черта.

— Ага! Я не одинока в своих мыслях. Значит, нас все-таки убили?

— Вряд ли. Душа невесома, а мы обладаем плотью.

— Да ещё какой! — сказала Лори, с неподдающимся объяснению чувством оглядывая свое тело.

— Мне кажется, — продолжила Сара, — произошла реинкарнация, наши души вселились в чужие тела.

— Так убили нас или нет?! — Джулия потеряла терпение.

— А тебе будет от этого легче?

— Сара, я убью тебя, как только встану.

— Это сделать не так уж трудно, я имею в виду — встать.

Джулия набрала в легкие побольше воздуха, подтянула колени к подбородку и, получая инерцию от сильного рывка ногами вперед, оторвала свое тело от земли и очутилась на ногах. Но голова закружилась, и она чуть было не свалилась обратно. Оглядевшись вокруг, капитан «Нью-Эй» увидела необычную картину: красивый луг, ослепительное солнце, десять полуобнаженных девушек на бархатистой траве. Не хватало разве что стрекота кинокамер, нахального взгляда режиссера и массовки. "Почему массовки?" подумала Джулия, но тут же забыла о ней, почувствовав странное ощущение, будто стоит на табурете или на какой-то подставке, отчего трава кажется слишком удаленной для её обычного восприятия. Да ещё баланс был нарушен: она руками искала опору.

Рядом с ней улыбалась молодая, лет восемнадцати девушка.

— Это быстро пройдет, — сказала она. — Сделай несколько шагов, походи немного и будешь чувствовать себя, как я.

— Наверное, ты чувствуешь себя паршиво. Кстати, это ты теперь Сара Кантарник?

Девушка кивнула.

— Мамочка! — донесся до них голос, и Джулия, обернувшись, увидела свою соседку стоящей. — Сколько же во мне роста?

— Роста мы все одинакового — может, шесть футов или чуточку меньше, сообщила Сара.

— Похоже, что мы близнецы.

— Если так, то нашей мамочке было несладко. Как она, бедная, носила в утробе десять детей…

— Почему десять? — Джулия посчитала всех и себя. — Нас же одиннадцать.

— Ты не в счет. Очевидно, ты старшая сестра.

— Так, шутки в сторону. Нас было семь человек, а сейчас одиннадцать. Четыре лишних.

— Очевидно, это вон та четверка, — Сара указала рукой на группу девушек, сидящих на коленях в стороне.

Было заметно, что они краем глаза наблюдают за происходящими событиями, хотя все их внимание было уделено небольшому серебристому идолу.

— Ба! Старый знакомый! — Джулия приблизилась к семипалому Богу и внимательно рассмотрела его. — Сомнений быть не может, это та самая скульптура, которую мы видели в пещере, а затем — в палатке у профессора Харлана.

— И видели его, заметь, последним, — добавила Лори.

— Волосы ни у кого не шевелятся? — спросила Джулия, передергивая плечами.

— У меня. — К Джулии подошла ещё одна девушка и повторила: — У меня. Я — Фей Грант.

— Еще у кого?

— У Паолы Бенсон — я здесь.

— Я — Дороти Джордан. Подняться пока не могу.

— А где Бесси Нильсен?

— Она осталась на посту, у палатки, — ответила Сара.

Джулия попыталась что-то сообразить, но в итоге махнула рукой.

— А вы, девушки, кто такие — если не секрет, конечно? — спросила она и встала перед четверкой, облокотясь рукой о голову Альмы.

Жрицы даже не пошевелились.

— Понятно, — констатировала Джулия. Хотя ровным счетом ничего не понимала.

— Мне тоже все понятно, — сказала Лори Кертис, осторожно подходя к Джулии. — Мы вселились в баскетбольную команду. Интересно, у них высшая лига?

— Перестань, Лори.

— А что, мысль неплохая, — поддержала её Фей. — Я давно мечтала сыграть на Кубке США. Представляете — центровая Фей Грант!

— А вот и тренер, — Лори кивнула головой в сторону реки. — Похоже, наш клуб не очень-то богат, у нашего наставника нет даже спортивного костюма.

2

Тепосо ещё издали заметил оживление в стане жриц и облегченно вздохнул. А Олла от удивления приоткрыла рот, глядя на вольность — да нет, это была дерзость старшей жрицы, которая держала свою руку на голове Бога. Тепосо этого не оценил, он был искренне рад за девушек, которые в короткий срок восстановились после удара молнии и, как видно, пришли в норму. Поэтому такая мелочь прошла мимо его внимания.

— Эй! — крикнула ему Лори и, махнув рукой, пошла навстречу. — Нам сказали, что ты тренер. Играющий? — Она невинно осмотрела его крепкую фигуру.

— Лори! Прекрати этот цирк! — Джулия тоже подошла и отстранила плечом подругу. Дружелюбно улыбнувшись индейцу, она отрекомендовалась: — Меня зовут Джулия Мичиган, я — офицер ВМС. А как ваше имя?

Тепосо недовольно сощурился и сказал:

— Ничего не пойму… Что это у тебя во рту — орехи?

— Послушай, Джулия, — заголосила Лори, — мы так не выиграем ни одного матча! Он же ни черта не смыслит в английском!

— Лори, перестань паясничать. Если кто и не понимает, так это ты. Отойди, пожалуйста.

— Пожалуйста, — Лори одарила Тепосо улыбкой и, качнув бедрами, отошла.

Тепосо внимательно вгляделся в глаза старшей жрице, быстро подошел к невысоким кустам и вернулся, держа на открытой ладони десяток ярко-красных ягод.

— Вы случайно вот это не пробовали? — в его голосе чувствовалась озабоченность.

— Спасибо, — Джулия решила не отказываться от угощения и взяла несколько ягод. Она сделала первую ошибку, не признав в них разновидность "волчьих ягод".

Но отправить в рот не успела. Тепосо ударил её по руке, и красные шарики скрылись в траве.

— Они наелись моурадо! — закричал он вновь онемевшей Олле. — А я думаю, что это они — «уа» да «уа»!

— Капитан, дай я с ним поговорю, — снова подала голос Лори. — Парень явно нервничает.

— Я сама поговорю.

— Давай, пробуй, только начни с хинди. По-моему, это его родной язык.

— Только не хинди, — Сара Кантарник, владеющая этим языком, протестующим движением вскинула руку.

— Do you speak English? — начала Джулия.

Тепосо не реагировал, глядя на объевшихся волчьими ягодами жриц.

— Sprechen Sie deutsch?.. Parles vous Franse? — спросила она в нос, демонстрируя отличное произношение. — Тоже нет?.. По-итальянски?.. А может, вы уроженец Испании?

Тепосо вмиг сделался белее бумаги. Он дико взглянул на жрицу, чувствуя на спине холод горячих лучей солнца.

— Ну, слава Богу, — Джулия вздохнула, продолжая говорить по-испански. — Он испанец.

"Я — испанец?!" — оглушительно рявкнул внутри Тепосо незнакомый голос.

— Послушайте, сеньор… Не знаю вашего имени. Вот я — Джулия Мичиган, — начала все сначала Джулия. — А вас как зовут?

Тепосо тяжело сглотнул, но нашел в себе силы, чтобы не убежать. Он даже робко спросил — по-испански:

— Откуда ты знаешь испанский язык?

— О, я знаю несколько языков. Это часть моей работы.

— А она, — снова встряла Лори, — капитан ВМС.

Джулия показала ей за спиной кулак.

— Так как же все-таки вас зовут?

— Тепосо, — мертвым голосом сообщил индеец и посмотрел на оставшиеся на ладони ягоды, которые чудесным образом повлияли на жриц, дав способность говорить на незнакомом им языке. Хотя бедняги после непродолжительного возбуждения, вызванного ядом этого растения, давно должны были бы лежать и корчиться от нестерпимых болей в желудке.

— Очень приятно, Тепосо. А скажи, ведь это не Испания? Это, судя по растительности, Америка, скорее всего Южная. Я права? Да и акцент у тебя ужасный. Так что это за страна?

— Это страна альмаеков.

— Очень хорошо, — похвалила Джулия. — А мы кто такие, нас ведь ты должен знать?

Тепосо решил во всем потакать отравленным женщинам и потому ответил:

— Вы жрицы. Ты — старшая.

— И служим мы вот этому Богу, да? — Она отступила на несколько шагов и вновь положила ладонь на голову идола.

— Да, вы молитесь Альме.

— Извини, Тепосо, я вынуждена взять тайм-аут.

Джулия подошла к остальным.

— По-моему, мы ухнули лет эдак на пятьсот назад, — сказала Сара.

— Все сходится, если принять на веру пылкие речи профессора Харлана, поддержала её Паола Бенсон.

— Это нонсенс! Такого не может быть!

— Ты ещё закричи, что хочешь домой к маме, — осадила Джулия подошедшую последней Дороти Джордан. — Подведем итоги. Итак, мы — жрицы, это несомненно. Индеец, а он точно индеец, знает нас, вернее, знает наш облик.

— Ничего, скоро он узнает, что кроется внутри.

— Знаешь, Лори, твой отец был прав, когда категорически выступал против твоего участия в операции.

Лори вздохнула.

— Это от любви. У старика жутко большое сердце.

— Послушайте, вы! — Тепосо потерял терпение и даже озлился на дурачившихся жриц. — Вы можете говорить по-испански, а если хотите, толкуйте на языке барикутов. Но учтите, Литуан недолго продержится, он и так одной ногой в могиле. Да будет вам известно, что мы нашли его в трех километрах отсюда. Вот вы стоите здоровые и улыбаетесь, а ему отрубили руку и он очень плох. И ещё мы видели с Оллой детей. Испанцы отпустили их, чтобы проследить за ними и узнать, где золото. Дети снова в плену.

Тепосо негодующе посмотрел в глаза старшей жрице. Сейчас он ненавидел её за ветреное поведение и пытался найти причину её легкомысленных действий: "Может, молния виновата? Ударила в голову и перевернула мозги!"

— Кажется, дело серьезное, — сказала Лори.

— Наконец-то до тебя дошло. — Джулия подошла к Тепосо. — Я вижу, ты сердишься на нас, но ты не знаешь причину. Давай оставим выяснения до следующего раза, а сейчас мы отправимся к Литуану — так, кажется, ты произнес? — и дорогой ты все нам расскажешь. Расскажешь все, будто видишь нас впервые и мы ничего не знаем. И — никаких вопросов, понятно? — Она строго взглянула в хмурые глаза индейца.

Тепосо открыл было рот, но решил не возобновлять перепалки. Махнув рукой, он позвал Оллу, и они с помощью остальных жриц стали осторожно снимать Альму с носилок.

— Дороти и Паола остаются здесь, — распорядилась Джулия, — осмотрите местность. Остальные — со мной. Показывай дорогу, Тепосо, мы готовы.

3

Тепосо чувствовал себя болваном, идя рядом со жрицами и рассказывая им о том, что они и сами прекрасно знали. Но внутренний голос подсказывал, что так надо, и он слепо повиновался ему. Впрочем, не это шокировало бедного индейца, а то, что он вел повествование на испанском языке. Вот это буквально убивало его. Плюс ко всему — поведение жриц. Их будто подменили, в повадках стало что-то от хищного зверя. Старшая спокойно шла рядом и слушала, изредка задавая короткие вопросы, зато другие, вооружившись взятыми из лагеря топориками, шастали по кустам, забегали вперед или вообще надолго исчезали из виду.

"Чем вооружены испанцы?" — Тепосо мысленно повторял вопросы жрицы и отвечал. "Сколько их?" — "Приблизительно две сотни… На трех кораблях… В живых не осталось никого, только я и жрицы… Пленные — только дети… Наверное, около ста…" — "Кто он?.. Вождь!.. А Литуан — священник". "Скорее бы уж дойти и сдать их ему", — жестоко подумал Тепосо, пропустив очередной вопрос настырной жрицы.

— Тепосо, ты не слышишь меня?.. Я спросила — какое расстояние отсюда до города?

И он снова включился в работу.

А Олла шла рядом и пылающим взором благодарила небеса. За что — она не знала, но, глядя на изменившихся подруг, угадывала, что произошло что-то большое и торжественное, случилось то, для чего они молились и днем, и ночью. Ее чувство было радостным и печальным одновременно, как все её песни.

Через три четверти часа они наконец подошли к тому месту, где Тепосо оставил Литуана под присмотром трех жриц.

Все было по-прежнему, как три часа назад. Может, Тепосо показалось, но мертвенную бледность священника слегка скрасили жизненные цвета. Он мысленно порадовался за старика и скосил глаза на старшую: та даже не вздрогнула при виде искалеченного священника.

— Лори, — позвала подругу Джулия, когда бегло осмотрела рану Литуана. — У него сильное воспаление. Поищи-ка шалфей или что-то в этом роде. Сара и Фей идут берегом реки дальше. Фей — старшая. Проявлять осторожность; впереди, насколько я поняла этого парня, каменоломня, где сейчас пребывают испанцы. Восточнее находится поселок, куда они увели детей. Снимите местность и возвращайтесь лесом.

— Есть, капитан, — Фей козырнула, и они с Сарой растворились в кустах.

— Так, девушки, — Джулия обратилась к жрицам, находившимся с Литуаном, — помогите-ка мне раздеть его. Чувствую, что у него есть ещё травмы. Тепосо, быстренько переведи — и за водой.

Он выполнил первый приказ и понуро побрел к речке.

Вскоре на грудь Литуана, где Джулия насчитала множество ушибов и как минимум три сломанных ребра, был наложен компресс из смоченных в холодной воде пальмовых листьев. Рану на руке снова промыли и наложили повязку с листьями шалфея. Литуан во время этой процедуры лишь однажды слегка приоткрыл глаза и снова впал в глубокий сон.

Через полтора часа явились Фей и Сара с коротким докладом: пятьдесят испанцев снуют возле входа в пещеру и пятеро — с ними столько же бульдогов тигровой окраски — сторожат семерых мальчиков и восьмерых девочек в одном из домов поселка.

— Почему ты не сказал мне, что у испанцев есть собаки? — спросила Джулия у Тепосо.

— Потому что ты не спрашивала, — огрызнулся индеец.

— В следующий раз будь предусмотрительнее, — строго сказала она. — А теперь, будь любезен, возьми носилки и возвращайся в лагерь. С тобой пойдет Лори и эти четыре девушки. Заберите Альму и все, что сможете унести.

— Это ещё зачем? — возмутился Тепосо, который днем раньше тащил все это на себе в противоположную сторону.

— Затем, что мы перебираемся ближе к городу.

— А это зачем?

— Могу назвать две главные причины, — терпеливо ответила Джулия, хотя их гораздо больше. Первая: если нас будут искать, то только не у себя под носом. Вторая: нам нужно ознакомиться с окрестностями и собственно с городом, чтобы узнать, где держат детей. Понятно?

Тепосо почесал в затылке, соображая, но Джулия жестом руки уже торопила его.

Литуан, проснувшись, последние две-три минуты силился понять, о чем говорят его старшая жрица и Тепосо, но ничего не понял. Лишь когда он нашел её глаза и всмотрелся в них, то истина внезапным ударом полоснула мозг. Он собрал все силы и, протянув к ней руку, встал на колени. Но не посмел коснуться, только произнес:

— Прости меня, Дила…

Джулия вздрогнула. Ее слух вырвал из незнакомой речи до боли знакомое слово, которое из уст седовласого старика прозвучало явно как обращение к ней. Она оторопело глядела в лицо индейского священника, от которого её отделяла половина тысячелетия.

— Значит, тебя зовут Дила? — спросил Тепосо.

Он был раздосадован таким простым именем старшей жрицы, напрочь забыв, что оно принадлежит богине альмаеков.

— Да, — хрипло ответила Джулия. — Меня в детстве так называла мама.

Глава II

1

Лэнгли, ЦРУ, 17 ноября 2003 года, 11.00

Уже почти два часа Артур Шислер перечитывал старинный манускрипт, осторожно перекладывая тонкие листы пергамента с красной печатью испанской короны и листы с инициалами "Х.И" под простеньким гербом со щитом и парой скрещенных мечей, перекрытых снизу оливковой ветвью. Директор ЦРУ в который раз брал в руки первый лист и с чувством легкого помешательства читал: "Здравствуйте, уважаемый профессор Харлан! Амфоре, которую вы только что распечатали, ровно 500 лет. Тот же возраст имеет и послание, которое вы сейчас читаете. Простой анализ легко подтвердит это. Вы — здравомыслящий человек, оттого ваша голова недолго будет кружиться. Отбросьте все — и смотрите только на факты. 10 ноября 2003 года вы должны дать интервью бразильской корреспондентке Елене Карера следующего содержания… Затем напишите записку… Операция по вашему «освобождению» будет проводиться силами ЦРУ и военно-морской разведки США. Ваше «спасение» явится к вам в образе семи привлекательных женщин-американок…"

Профессор Харлан сидел напротив Шислера и делал какие-то пометки у себя в блокноте; он никогда не терял ни минуты времени. Вот и сейчас ему неинтересно было созерцать чересчур сосредоточенную мину директора разведки. Впрочем, изредка он бросал на Шислера короткие взгляды.

А сам Шислер, когда в 9 часов утра адъютант доложил о том, что некто Ричард Харлан настаивает на личной встрече с ним, нимало удивился. Он ждал от резидента в Итаитубе радиограмму, которая должна прийти в 14.30 по вашингтонскому времени. Второй сеанс связи планировался на девять часов вечера в том случае, если командир спецгруппы на встречу с резидентом не явится. Этот сеанс одновременно был и тревожным звонком — значит, операция носит более сложный характер; Джулии Мичиган даны были соответствующие инструкции — действовать сообразно сложившейся обстановке.

Шислер не стал делать умозаключений по поводу неожиданного сообщения адъютанта, не счел также нужным вызвать к себе Челси Филда; он отдал короткое распоряжение и подошел к окну, рассеянно глядя на поросшую деревьями долину Потомак.

— Ричард Харлан, сэр, — доложил секретарь.

— Пусть войдет, — ответил Шислер и повернул голову к двери.

Вскоре они стояли друг против друга: один, предложивший увлекательную задачу, другой — часть этой задачи решивший. Итак, каков же окончательный ответ?

Выслушав профессора и стараясь не показать своего удивления, Шислер погрузился в чтение. И вот время 11 часов дня.

— Вы сами что об этом думаете? — нарушил молчание директор, отложив, наконец, листы в сторону.

— Я? — переспросил Харлан и пожал плечами. — Мне трудно ответить на ваш вопрос. Я был очевидцем этих событий, непосредственным участником. Мой мозг и чувства впитали все это, теперь предстоит анализ.

— Трудно поверить, — протянул Шислер и вызвал секретаря. Вручив ему два листа пергамента, он велел срочно сделать экспертизу. Затем связался с военно-морской базой «Атолл».

— Полковник Кертис? Добрый день. Шислер. Мне необходимы образцы почерков Джулии Мичиган, Сары Кантарник и Глории Кертис. Это срочно. Пока дайте их по факсу, но распорядитесь, чтобы оригиналы прибыли в Вашингтон как можно быстрее.

Сердце Ричарда Кертиса ухнуло куда-то вниз. Он на секунду-другую прикрыл глаза и еле слышно сказал: "Да, сэр".

— Я лично доставлю вам образцы, — добавил он громче.

— Хорошо, — после непродолжительной паузы сказал Шислер. — О самолете я побеспокоюсь, ждите приказа. — Он положил трубку и обратился к Харлану. Маленькие дети — маленькие проблемы, большие дети — большие проблемы. Мне нелегко будет говорить с ним.

— Что делать, — развел руками профессор.

Шислер прикурил сигару.

— Вы говорите, что… м-м… с женщинами остались ваши археологи?

— Да. Сьюзи Форман и трое рабочих. И Бесси Нильсен.

— Хорошо. Профессор, я на некоторое время поручу вас одному из своих офицеров, он проводит вас в наше кафе, вы позавтракаете. А сейчас короткий разговор.

Шислер снял трубку секретной линии связи с Белым домом.

— Блез? Надеюсь, вы узнали меня по голосу? — глаза директора смеялись.

Первый помощник Президента Блез Курно вздохнул. Сегодня, когда он ехал на работу, водитель включил приемник. Звучала знаменитая песня Элвиса Пресли "Love Me Tender", а ему казалось, что из динамиков доносится заунывный голос директора ЦРУ; он попросил водителя выключить приемник. Водитель голосом Артура Шислера сказал «хорошо».

— Да, — ответил Блез, — я узнал вас.

— Отлично. Президент по-прежнему не в курсе наших с вами дел?

— Босс в полном неведении. А… как наши дела?

— Одну секунду. — Шислер прикрыл трубку ладонью, глядя на Харлана. Вы часто встречались с первым помощником Блезом Курно?

— Не так часто, как хотелось бы. Блез очень приятный человек.

— Поговорите с ним.

Харлан принял трубку.

— Алло, Блез? Это Ричард Харлан. Что я должен сказать вам?

"О Господи, — прошептал первый помощник. — Слава тебе".

2

Через сорок минут Шислер получил данные предварительного анализа: манускрипт написан приблизительно 450–500 лет назад; характерные для той эпохи чернила; микроскопические трещины на пергаменте рассекают элементы букв, подтеков чернил в микроизломах нет, это указывает на то, что текст не был нанесен на древний пергамент в сравнительно недавнее время.

Шислер тяжело вздохнул. Настало время, когда он должен предложить Ричарду Харлану на выбор два варианта объяснений (а их не избежать) с первым помощником. Блез примет любую заведомую ложь; Харлан жив и невредим, и помощник, не вдаваясь в детали операции, должен сам предложить Шислеру не распространяться о их невольном союзе. То есть и директор ЦРУ, и первый помощник как зависели друг от друга, так одновременно и боялись одного человека, Президента. Посвящать в курс дела третьих лиц ни тот ни другой не рискнули бы.

Итак, профессор Харлан никогда не писал никаких записок, его не похищали и он сам не инсценировал своего похищения. Правда, оставались исполнители и немногочисленные свидетели. Шислер пока о них не беспокоился, особенно о первых — до Бога высоко, до царя далеко. Тем более что письменно не был отдан ни один приказ.

Сейчас основное ядро «Нью-Эй» было парализовано. Шислер как бы хотел в это верить, но в то же время гнал эту мысль прочь. Пока он лично не увидит последствия контакта спецгруппы с таинственным идолом, поверить он не сможет.

Эвакуировать отряд казалось делом простым. С минуты на минуту в Бразилию должен был вылететь специальный агент Шислера, который возьмет ситуацию на месте захоронения сокровищ в свои руки. Бесси Нильсен получит от него приказ — официально обратиться за помощью в медицинское учреждение Итаитубы и сообщить о случившемся в посольство США. Группу американских туристок — бразильские медики могут поставить им любой диагноз, вплоть до отравления, — срочно переправят на родину. Самолет приземлится на небольшом аэродроме близ города Гейсвилл, штат Флорида, где в секретных лабораториях ЦРУ девушек будут наблюдать опытнейшие врачи и ученые. Туда же вскоре доставят и идола, нелегально вывезти его из Бразилии труда тоже не составит.

Как ни странно, но серебристый идол стоял сейчас — именно сейчас — на втором месте. Главным вдруг стало золото. Это дополнительные материальные ценности, дефицит которых постоянно испытывают в управлениях разведок; тонны, о которых знают всего несколько человек.

Артур Шислер даже порадовался за себя, что в последние мгновения изменил планы относительно Сильвио Мелу, сказав, что для пользы дела тому надлежит остаться здесь, пока Ричарда Харлана не освободят. Старый профессор до сих пор жил в гостинице под наблюдением агентов ЦРУ. Впрочем, Мелу даже не противился, в его распоряжении были письменные принадлежности, книги по заказу, телефон. Своим домашним он сообщил, что по работе вынужден провести некоторое время в Соединенных Штатах.

Предстояло поработать и с самим Харланом. Шислер не сомневался, что сумел бы должным образом «обработать» профессора. Как бы то ни было, но Харлан и словом никому не обмолвится о найденных сокровищах. Что касается броской заметки в бразильской газете, так это и в самом деле была «утка». В крайнем случае, со стороны профессора были сделаны поспешные заключения, что привело к преждевременному заявлению прессе. В конце концов, Шислер мог просто заинтересовать Харлана, предоставив ему возможность изучать таинственную природу индейского идола в лаборатории ЦРУ.

С рабочими и Сьюзи Форман было ещё проще.

Поразмышляв ещё немного, Шислер понял, что много мелких факторов против него. И он решил отказаться от значительного объема материальных ценностей, поставить точку в этой эпопее собственно идолом и… небольшой частью золота. Маски, браслеты, их даже не нужно будет переправлять через границу, золото разойдется там же, в Бразилии, через его агентов и перекупщиков.

И последняя, наверное, точка: пришло подтверждение идентичности почерков в манускрипте из фрагментов рапортов Джулии Мичиган, Сары Кантарник и Лори Кертис, полученных по факсу.

Шислер хмыкнул, вспоминая слова первого помощника Президента: "Вы большой фантазер, Артур". И мысленно ответил Блезу Курно: "Да нет, господин первый помощник, сейчас я сушеный реалист".

Глава III

1

Южная Америка, 1503 год

Лори Кертис присела рядом с Джулией и коснулась рукой её плеча.

— Что-то не так, Джу, клянусь всеми угодниками, здесь что-то не так. Ты слышишь?

Джулия оторвала, наконец, взгляд от священника и молча уставилась на подругу.

— Откуда он тебя знает? И что за странное имя — Дила?

Джулия нашла в себе силы улыбнуться.

— Это старая история. Мне было четыре года, а я ещё не разговаривала. Никак не называла маму, отца. Они, грешным делом, подумали, что я немая от рождения, а показать врачу не было денег. Это случилось на дне рождения у отца, было много народу, много песен и танцев. Мама приготовила отцу подарок: мы — все семеро его детей — должны были исполнить хором его любимую песню. Там ещё есть припев без слов, просто "дила-лай, дилай-ла", знаешь?

Лори кивнула: знаю, продолжай.

— Я, по сценарию, естественно, должна была просто открывать рот, что и делала на протяжении всего выступления. А когда песня закончилась и все дружно зааплодировали, я неожиданно продолжила тоненьким голоском: дила-лай, дилай-ла… Что тут началось! Папа бросился обнимать меня, потом — маму. Он-то подумал, что сюрприз и заключался в моем сольном выступлении. Впрочем, мама не стала его разубеждать. Я после этого начала разговаривать как заводная, а вот имя Дила надолго прилипло ко мне. Лишь когда я пошла в школу, меня снова стали называть Джу.

— И это все? — спросила Лори.

— Да.

— Тогда я вообще ничего не понимаю. Тут должна быть какая-то связь между твоим именем и… хотя бы этим стариком.

Джулия остановила её и поднялась на ноги.

— Все, Лори, пора. Не задерживайтесь там. Оставьте на месте стоянки явные следы пребывания, кое-какие вещи, которые указывали бы именно на жриц. Оттуда тронетесь по воде, метров триста-четыреста, дальше — берегом. Все.

— О'кей. Но мы ещё вернемся к этому разговору?

— От него никак не уйдешь. И вот ещё что, Лори, не издевайся ты над индейцем, парню и так несладко.

— Да я и слова ему не скажу! — Она повернулась и отыскала глазами Тепосо. — Так, тренер, сдавай свои полномочия мне. Теперь, когда я скажу тебе «прыгай», ты будешь спрашивать "на сколько метров?". Ну-ну, не дуйся, бери лучше носилки. Нет, нет, тренер, впереди пойду я.

Джулия покачала головой, глядя на удаляющуюся подругу и Тепосо. Последний, шагая в одной «упряжке» с Лори, просто не мог смотреть вперед.

— Кто из вас Фей? — Джулия отошла от Литуана и приблизилась к двум девушкам, пытаясь, однако, самостоятельно решить эту задачу: — Ты?

— Я, капитан, — ответила девушка с озорными глазами.

— Отлично, — похвалила Джулия себя. — Давай подробнее о результатах разведки.

— Во-первых, — бойко начала Фей, — все здесь кажется знакомым. Водопад изменил очертания, но все же это он. Местность также претерпела изменения, но… мы уже здесь были. И кажется: спустись мы в пещеру, где сейчас лазают солдаты, там найдем профессора Харлана!

— А что скажешь ты, Сара?

— Практически согласна. Это может подтвердиться, когда мы подойдем к городу. Сейчас-то он целый, а тогда… ну, когда мы были здесь впервые, он представлял собой руины, заросшие лесом. В общем, джунгли.

— Я тоже так думаю. Остатки каменных строений — это и есть город альмаеков. Ну что ж, места знакомые, ориентиров достаточно, будем работать.

— Вот это командировочка! — возбужденно прошептала Фей. — Только интересно, когда она закончится?

— Я думаю, лет этак через пятьсот. Давайте, девочки, поменяем компресс у старика и сделаем перевязку. Сара, пожертвуй своей верхней одеждой — не одной же Лори ходить голой.

Литуан не верил своим глазам: богиня Дила собственноручно промывала ему рану, не гнушаясь прикасаться к образовавшимся на ней страшным гнойникам. Чудо свершилось, дух Великой Пророчицы вселился в старшую жрицу. В этом Литуан не сомневался ни на миг. Все события происходили точно так, как она предсказывала; все свершилось с ужасающей точностью вплоть до последней жертвы. Она не дала умереть ему, чтобы он сумел покаяться и попросить прощения за непослушание её воли и преклониться перед её могуществом. Обильный пот выступил на его теле от внезапного облегчения: Дила здесь, и дети будут спасены. Теперь она сама воплотит свои же слова в жизнь, проявляя свое божественное начало в мощи и власти, спасая плененных и карая пленителей и убийц. И так будет!

Литуан вслушивался в её голос, когда она разговаривала с Тепосо, — он вещал на языке их врагов. Он не мог ошибиться, поскольку хорошо запомнил, как говорят испанцы: характерная для их речи интонация, присущая им жесткость в словах в отличие от мягкого языка альмаеков. Он даже различал ранее слышанные слова, но не понимал их смысла. Зато Дила прекрасно понимает, и это ещё одно доказательство её величия. Берегитесь, проклятые, остерегайтесь, коварные, и молитесь за ваши ничтожные души — час возмездия близок! Сожмите в мгновение остаток вашей постылой жизни, ибо час возмездия превратится для вас в вечность… Литуан не боялся грешных мыслей о мщении, потому что не об отплате думал последние дни, а только о справедливости. А справедливость — мать равновесия людского общества — требовала только одного. Да и Дила, от прикосновения рук которой уходила боль, не мешала ходу его горячих мыслей, не качала укоризненно головой, не корила уставшими глазами. "Боже, я самый счастливый из смертных и самый несчастный среди них…"

2

Олла первой вышла на край своей поляны. Она по-хозяйски простерла вперед руку, приглашая остальных.

Тепосо ожидал увидеть невесть что, переводя красочные описания Оллы о "самом укромном месте на свете". Он придирчиво осмотрел то самое место: ну, ручей с чистой водой, ну, кольцо высоких деревьев, поглощающих все звуки извне, ну, ещё что-то. На его взгляд, заслуживал внимания лишь просторный шатер. Да и то в нем можно разместить только раненого Литуана, Альму и пару жриц. Впрочем…

Тепосо воочию убедился, что кое-кто ещё свободно туда уместился. Из зелени шатра, зевая, вышла пума и села, поджидая гостей.

Кили уже давно различила сквозь шорох неспокойного леса легкие шаги. Настороженность быстро прошла, потому что она узнала поступь Оллы, вернее, почувствовала её. Правда, с Оллой был кто-то еще, наверняка похожий на нее; их шаги сливались, иногда — разбегались, но все они были, как у нее.

Тепосо хоть и опешил в первые мгновения, но все же остался сыном природы. Он предостерегающе поднял руку, призывая остальных остановиться. Пума не тронет людей, но все равно нужно подождать, пока она не покинет это место.

— Кили! — голос Оллы сорвался на визг, и она бросилась к кошке.

Кили смотрела на свою подругу укоризненно, но морда была довольной. Олла обняла её шею руками, заставляя животное смотреть на ступивших на поляну жриц.

— Смотри, Кили, сколько теперь у тебя друзей! — Она быстро замахала рукой. — Не бойтесь, идите сюда.

— Да, бояться действительно нечего, — иронично заметила Джулия и распорядилась: — Раненого — в шалаш.

Да, теперь у Кили стало много друзей, и среди них — тот человек без руки. Она нисколько не удивилась, увидев его живым и невредимым: чутье никогда не подводило умную кошку. Только вот ему по-прежнему было очень больно и он с трудом переносил страдания. Но боролся. После удачной охоты Кили приступом овладевало умиротворение, то же чувство исходило и от него. Присутствующая в нем до этого тревога стала меньше, почти исчезла, но осталась какая-то тоска, которая таилась у него внутри. Это тоже было знакомо Кили, она долгое время находилась в похожем состоянии, когда задолго до знакомства с Оллой не нашла своих маленьких котят в пещере, где недавно произвела их на свет. Кили долго искала их, и её глаза были почти всегда влажны, как и у этого человека, когда он снова увидел её.

Пока Литуану готовили ложе из листьев, он, полулежа возле пумы, гладил её шерсть.

— Вот мы и встретились с тобой снова, мы опять вместе. И с тобой мне ничего не страшно. — Литуан подозвал к себе Оллу. — Ты называешь её Кили?

— Да, Литуан, это моя подруга. Здесь мы проводили с ней много времени.

— Где ты и разговаривала.

Олла покраснела.

— Да. Но Альма разрешил мне говорить вне храма. Мне даже показалось, что он сердится на тебя за столь суровое обращение со жрицами. И я оказалась права: Дила велит, чтобы мы разговаривали.

— Я догадывался об этом. Вы что ж, хитрые мои девочки, думали, что Литуан совсем без глаз? Вот я поговорю с Дилой, и она снова наложит запрет. — Литуан постарался, чтобы его голос прозвучал как можно строже.

— Нет, не наложит, — довольно игриво ответила Олла.

— Что значит — нет?

— Ты будешь одинок в своем решении. Даже вождь на нашей стороне.

— Вождь?

— Ну да. Тепосо.

— Тепосо, — задумчиво протянул Литуан, отыскивая глазами храброго индейца. Тот час от часу все больше нравился священнику; ему небезразлична была судьба альмаеков, он нашел в себе силы сбежать от испанцев и встать на их сторону; он всячески помогал им, не оставил жриц и спас его, Литуана. Во всем этом четко прослеживалась рука Божья, но Литуан по-прежнему оставался самим собой: и с верой в Бога, и в человека. И то ли Бог определил судьбу Тепосо, посоветовавшись с Литуаном, то ли священник спросил наверху совета, но решение было принято. — Позови его.

Когда Тепосо приблизился, Литуан велел ему опуститься на колени.

— Нас осталось очень мало, сынок, но все равно — жить без вождя как-то негоже. Мы многим обязаны тебе — сыну другого народа. За твое большое сердце, за твою преданность и смелость отныне ты — вождь альмаеков! В нашем роду не было более храброго и сильного вождя, чем Атуак. Но уверен я, ты будешь достойным его преемником, не посрамишь ушедшего в Лету славного его имени. Пусть в нелегком для тебя деле он будет примером, твоей путеводной звездой. Я видел, как доблестно бился Атуак, защищая своих детей, но это не означает, что ты должен стоять на такой же высокой ступени воинского искусства. Благородство, любовь и справедливость — вот три начала, которые постоянно должны жить в тебе. И я ясно различаю их поросль в твоей груди. Ты молод, ещё моложе тебя те, кто сейчас томится в плену. Но я верю в тебя, преклоняюсь перед могуществом Дилы и уже вижу, как спасенные вами дети почтительно склоняют перед тобой голову. Взрасти в себе эти три начала, сынок, призови все силы, чтобы они стали прямыми, как могучие стволы кедров. Тебе придется непросто — тяжел груз ответственности за тех, кто будет видеть в тебе защиту, просить совета и помощи. Но я всегда буду рядом и, пока жив, не перестану помогать тебе.

Литуан приложил свою ладонь к голове побледневшего индейца и твердо сказал:

— И пусть будет так!.. Теперь ты имеешь право носить диадему из черных перьев — символ высочайшей власти нашего народа. И помни: твой народ сейчас томится в плену. Я приветствую тебя, вождь альмаеков! — признаю твою власть и склоняю пред тобой голову.

Олла и семь её подруг последовали примеру священника.

Джулия, с интересом наблюдая за непонятной ей торжественной церемонией, потребовала от Тепосо объяснений.

Он к этому времени поднялся с колен и, то краснея, то бледнея, сбиваясь на свой родной язык, вставляя слова из наречия альмаеков и примешивая сюда сочный испанский колорит, долго втолковывал Джулии о внезапности поворота своей судьбы.

Но Джулия поняла его гораздо раньше, чем он закончил. Она призвала свой отряд соблюдать серьезность, уважая важность события и самого Тепосо.

Молодой вождь чуть было не задохнулся, когда шестнадцать голов почтительно склонились перед ним. Глаза заволокло, и Тепосо неожиданно заплакал. Это были слезы благодарности. В них не было какой-то отчаянной радости, наоборот — они были горькими и тревожными, в них отразилось каждое лицо пленного ребенка; и сердце рванулось в груди. Теперь дети были его частью, его сущностью; это были его дети.

3

Литуна перенесли в шатер на приготовленную из мягких трав постель. Джулия созвала военный совет.

— Время для нас бесценно, поэтому не будем разбрасываться. Пока не стемнело, нужно ознакомиться с городом, хотя бы издали. Тепосо знает его планировку и архитектуру. Предлагаю подобраться к городу как можно ближе, и он на месте ответит на интересующие нас вопросы. Может быть, мы сумеем определить, где держат детей. Правда, надежды на это мало. Нам нужен «язык». Я думаю, Лори и Дороти расстараются, и завтра мы будем иметь честь приветствовать здесь первого гостя. Чтобы иметь очевидное представление, а не по рассказам, на осмотр местности пойдут все. Кроме Сары. Сара остается в лагере и пытается найти объяснение тому, что с нами произошло. Друг за другом не ходить, чтобы не натоптать тропинок, идти краями кустов, как можно ближе к деревьям, по возможности избегая ступать на траву.

Последние слова Джулия явно адресовала Тепосо, так как остальные знали, как нужно передвигаться по джунглям. Она первая углубилась в чащу, и с этого момента языковое общение прекратилось.

Лори кивнула Тепосо, показывая направо от себя, и исчезла. Тепосо даже вздрогнул.

Он отклонился в сторону на десяток метров и ступил в прохладный лес, определяя для себя направление, параллельное остальным. Сделать это оказалось практически невозможно; и зря он вслушивался и вглядывался — ни одна из жриц ничем не выдала своего присутствия. Тепосо стало не по себе, он почувствовал себя одиноким в лесу и даже поверил в духов, которые растворились в воздухе, чтобы принять человеческий облик в самом конце пути.

Вероятно, он слишком отклонился от правильного курса. Потому что слева обозначилась фигура Лори и показала ему рукой, что нужно взять ближе к ней.

Когда полоса хвойных деревьев мягко перешла в бамбуковые заросли с окнами небольших полянок, Тепосо снова увидел Лори. Они почти вышли на огромную равнину и, маскируясь среди стволов древовидного папоротника, увидели южную стену города.

Тепосо занял место рядом с Джулией и приготовился отвечать на вопросы. А пока вместе со всеми молча наблюдал город.

— Что это за строение? — Джулия указала на пирамидальное сооружение.

— Усыпальница вождей, — прошептал Тепосо, и ему внезапно сделалось нехорошо. Он представил вдруг свои похороны, что его прах несут на носилках, чтобы замуровать в камень. Брр! — Он передернул плечами.

— Как у фараонов, что ли? — подала голос Дороти.

— Как у них, — поддакнул Тепосо, занятый траурными мыслями.

— Ты что, видел фараонов?

— Тихо! — Джулия сердито зыркнула на юную подругу и продолжила опрос. — Вон то массивное здание, что это?

— Храм.

— Так, давайте не будем торопиться. Можешь коротко, но подробно рассказать о внутренней планировке усыпальницы?

— Нет, я там ни разу не был.

— Храма?

— Могу. Хотя рассказывать нечего. Он пуст. Раньше там стояли золотые фигуры дочерей Альмы и он сам. Еще там есть жертвенник и несколько каменных скамеек.

— Там один вход?

— Да. И он может закрываться.

Тепосо был в неведении, что храм имеет подземный ход, выходящий за пределы города.

— Хорошо. Это что?

— Дворец вождя, — Тепосо непроизвольно приосанился. — Там тоже один вход. Но есть окна. Их отсюда не видно, но они смотрят на нас и туда, — он махнул рукой на запад. — А это храм воинов. Он в точности похож на храм Альмы, но немного ниже. И там меньше ступенек.

Джулия похвалила его за наблюдательность, и Тепосо перешел к открытому со всех сторон театру, к жилым домам, к помещениям, приспособленным под хранилища.

Солнце быстро катилось на закат, и по прошествии часа Джулия дала команду к возвращению в лагерь.

Как она и предполагала, определиться в местопребывании пленных им не удалось. Вариантов множество — святилище, храм воинов, любой из каменных складов мог быть приспособлен под тюрьму. О том, чтобы пробраться в город, пока не было и речи. Значит, необходим «язык».

Вернувшись в лагерь и наскоро поужинав, Джулия усадила Тепосо рядом с собой.

— А теперь, наш дорогой вождь, все с самого начала: что и как здесь происходило. В целом я представляю картину, но тумана слишком много.

Тепосо начал свой рассказ с подарка дона Иларио — черной шляпы с плюмажем.

Рогатый месяц завис над самым центром поляны, когда индеец достиг конца своего повествования. Джулия посоветовала ему устроиться на ночь возле шатра. Она проводила его взглядом и устало вытянулась на траве.

— До рассвета несколько часов, нам нужно отдохнуть. Поэтому на общие вопросы — минут 15–20.

— Вопрос номер один — это, конечно, дети, — сказала Фей. — Но мне непонятны действия испанцев относительно них. Золото теперь в их руках, они полностью контролируют положение на всем побережье Топажоса — отсюда и до самой Амазонки. Зачем им дети, лишняя обуза?

— Они могут прихватить их с собой, — ответила Сара. — Вы понимаете, насколько своевремен оказался экскурс в историю, в которую нас окунул мистер Харлан? Но об этом я говорить пока не буду, есть мелочи, которые мне необходимо додумать. А сейчас — эпоха Колумба, появились первые невольничьи рынки, испанцы получат за детей неплохие деньги.

— Плохие или неплохие — этого мы не знаем, но эта версия приемлема. Какие ещё есть соображения?

— Испанцы оставили их как заложников.

— Отпадает. Они хозяева положения, выдвигать какие-либо требования некому, использовать как щит — не перед кем.

— Это просто версия.

— Хорошо. Дальше?

— У меня ещё вопрос, — сказала Сара. — Мы циклимся на одних лишь детях и не хотим даже предположить, что кто-то из взрослых так же может находиться в плену. Испанцы могут использовать их вкупе с детьми на хозяйственных работах — стирка, приготовление пищи и так далее. Вплоть до работы на прииске.

— Последнее — вряд ли. Золота у них — лишь бы увезти.

— Это гадание на кофейной гуще. — Лори широко зевнула и легла на спину. — Мы не знаем их планов и намерений. Лично мне кажется, что они не скоро покинут эти места. Зачем, когда здесь есть золото. Они пригонят сюда индейцев, и те будут вкалывать в рудниках.

— Лори у нас по типу подходит к этой эпохе. Не сомневаюсь, что она бы так и сделала.

— Мы ссоримся? — лениво спросила Лори у Дороти.

— Наоборот, твой средневековый образ помогает нам.

— Все, — подытожила Джулия. — Мы устали. Дошли до перепалки. Всем спать. Фей и Сара бодрствуют. С рассветом Лори и Дороти отправляются на задание.

Глава IV

1

Вот и все. Свершилось. Хуан де Иларио устремил мутный взгляд на четырнадцать золотых изваяний, расположенных полумесяцем вдоль северной стены пещеры. Центром этого непроизвольного сектора служил большой плоский камень. Сейчас он пустовал, но днем или двумя раньше на нем покоилась таинственная фигурка идола. Она не беспокоила насытившегося видом золота командора. Тем более что, по рассказам Диего де Арана и Кортеса, была сделана из другого металла, пусть даже из серебра. Но разве шел изваянный индейский Бог в сравнение с тем, что затуманило взор великого конкистадора?.. Груды золотых украшений, фигурные лепки, снятые с усыпальниц вождей и дворца, прямоугольные плитки с непонятным символом семиконечной звездой и, наконец, маски, образовавшие бесформенную, огромную кучу; скаля клыки и пожирая нового хозяина недовольно сощуренными глазами, они, казалось, шевелились: нижние уродливые морды старались стряхнуть с себя непосильный груз оказавшихся наверху своих точных копий…

Но это было лишь феерической игрой слабо потрескивающих факелов, которые держали в руках подавленные величием золота испанские солдаты. Беспокойные желто-красные языки пламени метались из стороны в сторону, оживляя благородный металл. От этого он представлялся воспаленным умам олицетворением жизни. Или её возрождением. Или — продолжением. Но продолжением счастливым и беззаботным. Нет, это все-таки было рождение. Зачатие произошло на берегах порта Кадиса, когда сотни сладострастных рассказов о богатстве далекого края изнасиловали их умы, а великое таинство рождения произошло в темной пещере под громкий стон воды и — очищающий этот грех — отблеск жаркого огня.

Теперь золота было много. Дон Иларио, прикидывая, отсек пятую часть, а остальное поделил на двести неровных, естественно, частей. Его доля была гораздо больше, чем любая другая, но все равно она стала казаться ему маленькой. Тем паче сравнивать было с чем.

Возвращаясь в город, командор остановил коня на прииске и долго смотрел на темные шахты, где совсем недавно трудились рабочие-альмаеки. Теперь их нет. Чтобы увеличить свою долю, которую так резко урезали лучистые глаза королевы, да столько же загребли жадные руки его компаньонов и, напоследок, растащили по кускам желчные солдаты, дон Иларио решил возобновить работы на руднике. Сейчас, когда его богатство было осязаемым и — конечно, не совсем — достаточным, он вдруг вспомнил, что является в этом далеком краю посланником, наместником Их Величеств короля и королевы Испании и ему придется исполнять их волю. Он тронул коня, и иноходец плавно припустил к городу.

Расположившись на троне, который стал больше походить на огромное кресло, когда с него сняли козырек, дон Иларио вызвал к себе Хуана Фернандеса. Молодой идальго, так успешно справившийся с ролью учителя испанского языка, был возведен командором в писари ещё до боевого похода в страну альмаеков.

Командор не хотел устраивать торжественного собрания и говорить перед войском пышных речей. Он усадил Фернандеса на лавку и велел подготовить документ под его диктовку. Расхаживая по просторному залу, он неторопливо диктовал, а писарь облачал его слова в красивую вязь мелкого почерка на бумаге.

— Прочти, — велел дон Иларио, когда документ был готов.

Хуан Фернандес встал и, откашлявшись, громко произнес следующее:

— "Именем Их Величеств короля и королевы Испании, а также волею сеньора губернатора Индий Николаса Овандо я, Хуан де Иларио, рожденный в городе Эсихе, повелеваю:

Первое.

Считать открытые мною земли, кои начинаются у слияния Пресного моря и реки, называемой индейцами Топажос, а мною названной Великий Путь, и простирающиеся на юг на 100 лиг, собственностью Испании. Присоединяю также к испанской территории и город индейского народа альмаеков, который пал к ногам Их Величеств после тяжкого боя и огромных потерь в человеческих жизнях подданных Их Величеств короля и королевы. Народ, отказавшийся выполнить их волю, выступивший против нас многотысячным войском, был наказан карающей десницей Господней. Присоединяю и золотые рудники, на которых повелеваю возобновить работы.

Второе.

Считать собственностью Их Монарших Величеств пятую часть добытого нами золота (опись прилагается).

Третье.

Повелеваю коренным жителям, населяющим вышеназванные земли, чтить и уважать своих господ — короля и королеву, чьими подданными они являются с момента выхода сего требования.

Четвертое.

Данной мне Их Величествами властью заверяю касиков и старейшин племен, что за неподчинение и ослушание они будут наказаны самым строжайшим образом, вплоть до отправки женщин и детей этих племен на невольничьи рынки Испании.

Сердцем этого документа является воля короля и королевы, а душой святая Библия, кою, подписывая сей документ, я держу в руках.

Я, Хуан де Иларио.

По приказу Хуана де Иларио, эскривано Хуан Фернандес.

15 ноября 1503 года".

— Коротко, — пробормотал командор, — но, надеюсь, я ничего не упустил. Завтра зачитайте мой приказ войску. А сейчас пригласите ко мне Диего де Арана, Мартина Сармьенто, Гарсию Кристоваля, потом этого… черт, постоянно забываю его имя… Горвалана и Раула Кортеса. Идите, Фернандес, и возвращайтесь вместе с ними.

2

— Сеньоры, — начал дон Иларио, когда приглашенные расселись на сапотовые скамьи, — хочу вынести на ваш суд некоторые соображения. Но для начала ознакомьтесь с одним документом. Пожалуйста, сеньор Фернандес.

После того как писарь эскадры умолк, во дворце повисла тишина. Подобного документа все ждали давно, чтобы по возвращении в Испанию не было разговоров и обвинений в адрес «строптивого» войска Хуана де Иларио, дерзнувшего пойти против воли монархов, или, по крайней мере, говоря языком командора, допустить к царствующим особам некорректные действия. Поэтому все, исключая разве что самонадеянного Раула Кортеса, если не облегченно, то явно одобрительно выдохнули и дружно закивали головами. Как-никак, а возвращение домой — не за горами. И какое возвращение! Под торжественные звуки золотых труб!

— Итак, сеньоры, предложение с последующим продолжением. — Дон Иларио скривил в усмешке тонкие губы. — Если вы внимательно слушали сеньора Фернандеса, — речь пойдет о пункте первом этого документа. В самом его конце я как бы вскользь упомянул о золотых рудниках и приказе на возобновление работ. На самом же деле — это не простое поминание прииска, это нам с вами серьезный довод обосноваться здесь ещё на некоторое время. Что бы вы подумали о сроке, ну, скажем, в один год?

Мартин Сармьенто и Диего де Аран переглянулись, на их лицах ничего не отразилось, как дон Иларио ни вглядывался. Родриго Горвалан беспокойно заерзал на лавке, а Кортес в знак одобрения наклонил голову. Слово взял Гарсия Кристоваль.

— Я согласен с доном Хуаном. Не покажется ли кому-то, я имею в виду подхалимов и деляг, которых хватает в стане царедворцев, что наш так рано закончившийся поход был легкой прогулкой? Про нас будут распускать сплетни, что мы — лишь удачливые люди, а не доблестные воины Их Величеств, добывшие золото в тяжелых боях, проливая кровь и теряя товарищей. Я лично не собираюсь по возвращении доказывать обратное, потому что ценю свое достоинство воина. В битве за город я получил девять ранений.

— Ваши опасения, сеньор Кристоваль, небезосновательны, — согласился с ним командор.

— Выходит, мы должны отсидеться, так что ли? — язвительно заметил Родриго Горвалан. — Потянуть время, которое сработает на наш якобы авторитет?

— Если хотите, да, — зло отозвался Кристоваль, не любивший мягкотелого финансиста. Он с открытой неприязнью смотрел на эту пародию солдата: с мясистым носом и таким же задом; кожаный панцирь кирасы на нем смотрелся седлом. И вообще, что-то в облике Горвалана напоминало ему лошадь.

Дон Иларио поддержал Гарсию Кристоваля и добавил:

— Но главная причина опять же в золоте. Представляете, сколько его ещё можно добыть на прииске и на реке!

— А если мы вернемся сейчас, — вставил Кортес, — то сюда ринутся тысячи. И Рио-Рико будет уже не наша, прииск станет чужим, и то золото, которое мы не возьмем сейчас, достанется другим. Тем более, сеньор Горвалан, что сроки нашего похода установлены в пределах двух лет.

— В пределах, молодой человек, в пределах, — ехидно отозвался Горвалан. — Это не значит, что мы обязаны ступить на родную землю день в день.

Кортес мрачно посмотрел на него.

— Вы тяжелый человек, Горвалан.

— Сеньор Горвалан. Вы забыли произнести «сеньор».

Раул заиграл желваками, но дон Иларио, обратив его взор на себя, неодобрительно покачал головой.

— Не ссорьтесь, ради Бога, сеньоры. Мы все успели подружиться, и я бы не придавал особого значения по поводу обращения друг к другу.

— Но только не к старшим.

— Хорошо, сеньор Горвалан, на этом и порешили. Давайте все же вернемся к теме нашего разговора. Я вижу большинство голосов «за», вернее, только один против.

— Я не «против», дон Иларио, но вы должны меня понять. Я не военный, я — лицо сугубо штатское. И мне в тягость все ваши разговоры об «удачливых» и «доблестных», я не могу принять их. Я, если хотите, финансист, и время для меня — деньги. Пока здесь будут мотыжить землю в поисках энного количества золота, я со своей долей, приобщив её в дело Франциско де ла Веги, стану куда богаче, чем если бы…

— Не утруждайтесь, сеньор Горвалан, не надо, все вас и так прекрасно понимают. Но… — командор развел руками.

— В конце концов вы тут главный, — устало проговорил Горвалан. — Если вы не против, я, пожалуй, пойду. Голова разболелась. Возраст.

— Продолжим, — сказал командор, проводив его взглядом до двери. — Если отбросить в сторону сам факт существования золота, которое безусловно греет нам души, то увидим, что души-то все-таки обретаются в теле, которое хочет хорошего отдыха и нормальной, здоровой пищи. Посмотрите, что мы делаем! Мы гоняемся с ружьями за индюками, подкарауливаем косуль и свиней, потом, простите за выражение, жрем все это недожаренным и недоваренным. И как следствие этого — больные желудки и животы. Половина солдат мучаются поносами, они не спят, а только и делают, что бегают из домов на улицы и обратно. Весь город загажен, вонища стоит ужасная, как, прости Господи, у барикутов в стойбище.

Дон Иларио сбросил брезгливую маску и сделал официальное лицо.

— Мартин Сармьенто, велю вам в двухдневный срок — то бишь завтра и послезавтра — подготовить отряд из 50–60 здоровых солдат. Проконсультируйтесь на этот счет у доктора. Вы совершите рейд к ближайшему отсюда поселку индейцев. Возьмите с собой текст моего указа, это так, для разнообразия, — командор махнул рукой и сморщился, — зачитайте им и гоните сюда. Разбегутся — ловите по лесам женщин и детей, мужчины сами придут вслед за ними. Нам, в конце концов, надо налаживать работу и быт. Мужчин на прииски и на охоту, женщин — к очагу.

— А детей?

— Детей тоже на прииск. Кстати, Кортес, займитесь пока теми, что есть. Выгоняйте их с утра пораньше из подземелья — и в рудник, пусть работают. А вечером обратно.

— Слушаюсь. Но мне хотелось бы… В общем, дон Иларио, не могли бы вы поручить это кому-нибудь другому? Диего де Арану, например.

— А что будете делать вы?

— Я бы занялся поисками серебряного идола и пропавшими жрицами.

— Что ж… Можно, можно. Только жриц будет искать де Аран, а вы — на прииск, — отрезал командор. — Я решений не меняю.

Кортес скрипнул зубами, проклиная детей, идола и жриц.

— Сколько мне взять с собой солдат? — спросил де Аран.

— Пятерых конников будет достаточно. Для начала спуститесь вниз по течению реки и ищите следы стоянок. Но мне думается, что они пошли на юг. Поиск ведите по берегам, вряд ли они углубятся в лес от воды. Да и в сторону города они тоже не пойдут. Не сумасшедшие же они, в самом деле! Распределите между собой собак, половину оставьте себе, другую возьмет Кортес. Дети — народ шустрый, могут убежать, но собака догонит. — Он немного помолчал. — Обязательно догонит.

Кортес поднял меч и с силой опустил его на деревянную скамью. Бац! обломки разлетелись во все стороны, и он, ругаясь, принялся собирать их, чтобы подбросить в очаг. В большом глиняном котле он варил похлебку из поросенка. Антоньо Руис, полулежащий на такой же лавке, сокрушенно вздохнул, но глаза смеялись.

Состояние раненого было вполне удовлетворительным, здоровье его быстро шло в гору. Не далее как сегодня утром Антоньо предпринял небольшую прогулку, дойдя до храма и побывав в северной части города.

Глядя, как Кортес курочит очередную лавку, он спросил:

— Какая муха тебя укусила?

В доме, где, кроме них, поселились ещё пятеро их товарищей, включая доктора Химено де Сорью, осталось всего две скамьи, и Антоньо шутливо опасался, что испанцам вскоре не на чем будет сидеть.

Кортес закашлялся от едкого дыма и вытер рукавом слезящиеся глаза.

— Эту муху зовут дон Иларио.

Антоньо рассмеялся, схватившись рукой за простреленный бок.

— Смейся, смейся, — пробурчал Кортес и внезапно вскипел. — Это было мое предложение — искать жриц и идола! А он — "можно, можно", и велел заниматься этим делом де Арану.

— Какая разница, кто будет вести поиски — ты или Аран?

— Большая! Большая разница, Антоньо. Я лично хочу поймать эту стерву и поговорить с ней по-своему! Тебе этого не понять.

Руис покачал головой.

— У тебя навязчивая идея, друг мой, тебе необходимо отдохнуть.

— Как же, дадут здесь отдохнуть!

— Хочешь, я завтра вместе с тобой пойду на прииск? Хоть немного, но твое настроение поднимется.

Кортес пожал плечами: делай как знаешь.

3

На следующее утро Кортес велел охраннику Гонсало Муньосу открыть вход в подземелье и, взяв в руку горящий факел, спустился вниз.

Дети сидели небольшими группами, согревая друг друга телами. Огонь выхватил равнодушный блеск глаз, казавшихся огромными на исхудавших лицах.

Кортес, громко топая сапогами, прошел в конец подземного хода и осмотрел огромные камни, которые навалили солдаты, намертво закрывая другой выход. Похоже, дети и не пытались разобрать завал. Да к тому же это было им не под силу. Вернувшись назад, он встал на первую ступеньку и, сопровождая слова красноречивыми жестами, громко крикнул:

— Выходи!.. Ну, живо!

Наверху раздался свирепый лай догов, которых сдерживали пять человек его небольшого отряда. Антоньо Руис стоял возле алтаря и подсвечивал сверху факелом. Кортес продолжал орать:

— Кому говорят! — Он начал впадать в бешенство от того, что его не понимают. Схватив за руку ближайшего к нему мальчика лет десяти, он рванул его к себе. — Ты не понимаешь меня? — свистящим шепотом спросил он. — Или не хочешь понять? А может, ты просто плюешь на меня?.. П-шел наверх!

И Кортес бросил его на ступеньки. Потом швырнул туда ещё одного ребенка.

— Давай руку, — Антоньо положил факел на плиту и, опустившись на колено, позвал мальчика.

Тот ожег его глазами и стал подниматься сам.

— К стене! — приказал ему Гонсало Муньос. И тут же другому: — К стене!.. К стене!..

— Святая Мария! — прошептал побледневший Антоньо, глядя на худые покачивающиеся фигурки, выстраивающиеся вдоль стен. Дети были настолько слабы, что даже рассеянный свет, проникавший в храм через открытые двери, утомлял их. — Скажи мне, Муньос, разве вчера детей не кормили?

— Вчера?.. Я четвертый день на этом посту и при мне их ни разу не кормили. Но воду я им давал, спускал во-он в том кувшине, — он указал глазами на глиняную амфору. — Извините, сеньор, но мне нужно побыстрее построить их, и я пойду спать.

— Да, Муньос, идите.

Охранник отошел, а глаза Антоньо провожали очередного узника: тридцать девять, сорок…

"Девяносто шесть, — стукнуло у него в голове. — Девяносто шесть. Зачем я считаю их?"

— Раул! — он поймал за рукав вылезшего вслед за детьми Кортеса. Посмотри на них, они же еле-еле стоят на ногах!

— А мне что за дело?

— Как что? Неужели ты поведешь их на работу?

— Именно этим я и занимаюсь.

— Ради всего святого, Раул, во имя милосердия, не делай этого. Они не пройдут и ста метров.

— Тем хуже для них. И отпусти мою руку! Я не звал тебя, ты сам напросился и вот теперь смотри, сеньор Мягкое Сердце.

Антоньо на секунду прикрыл глаза.

— Раул, я не обнажаю шпагу лишь потому, что ты мой друг. И как друга прошу — немедленно доложи командору о состоянии детей.

Кортес дернул плечом, освобождаясь от хватки Антоньо и шагнул к группе солдат.

— Ну, что вы стоите? Выгоняйте их на улицу!

Отборная брань солдат смешалась с хриплым лаем собак, отдаваясь острой болью в висках Антоньо. Он, опережая всех, быстро пошел к выходу, чувствуя, как мокнет от незажившей ещё раны рубашка.

— Куда?! — Хиронимо Бальбоа, стоящий на посту у дверей резиденции командора, сделал шаг навстречу Руису. — Дон Иларио ещё спит.

Антоньо хотел послать его к черту, но вовремя сделал вывод, что ничего путного из этого не выйдет.

— Разбуди командора.

— Да? — страж посмотрел на него с усмешкой.

— Да. И побыстрее. Скажи, что Антоньо Руис срочно просит принять его. Дело, не терпящее отлагательства.

— Что-то серьезное? — Взгляд Бальбоа был только любопытен, без малейшего признака озабоченности.

— Неужели ты думаешь, что я стану беспокоить сеньора Иларио по пустякам?

— Нет, я так не думаю.

— Тогда не стой здесь, как истукан, а иди докладывать.

Стражник недоверчиво оглядел молодого дворянина, но все же двинулся к дверям. Через минуту-другую он снова возник на пороге.

— Из-за вас, сеньор, я получил нагоняй. Идите, — обидчиво разрешил он, — дон Иларио примет вас.

Командор завязывал бант на вороте рубашки, когда в дверях появился Руис. Он не любил, когда плохие новости валятся, как снег на голову; лучше отсрочить этот момент, самому попробовать угадать в те короткие секунды, когда он задаст ничего не значащий, отвлеченный вопрос и получит ответ.

— Да вы, я вижу, молодец, Руис! По вас никак не скажешь, что всего несколько дней назад вы были тяжело ранены. Похвально. А что, кстати, думает по поводу вашего здоровья Химено де Сорья?

— Он зол на меня, сеньор Иларио. Простите, я даже не поздоровался.

— А-а… — дон Иларио небрежно махнул рукой, успокаиваясь: ничего из ряда вон выходящего не произошло. На смену обеспокоенности пришло раздражение, и он сказал уже совсем другим тоном: — Так что вы хотели мне сообщить?

— Да-да, сообщить, — заторопился Антоньо. — Или, вернее, попросить.

— Весьма подходящее время для просьбы. Впрочем, кто рано встает… Слушаю вас.

— Дон Иларио, вы должны отменить свой приказ, отданный вами вчера вечером Раулу Кортесу.

— Я никому ничего не должен, уважаемый сеньор Руис, — ледяным тоном отозвался командор.

— Извините, дон Иларио, я не так выразился. Прошу вас, отмените приказ о привлечении детей к работам в рудниках.

— Не вижу ни малейшего на то основания. Это все?

— Дон Иларио! — взмолился Антоньо. — Вы просто не видели их. Они целую неделю просидели в темноте, без пищи. Воду, слава Богу, им давали. Но они очень слабы, и не знаю, дойдут ли до прииска.

— Значит, дети не ели? Вон оно как! А мы с вами разве хорошо питались? Вы-то сами когда последний раз хлеб пробовали, забыли, небось?

— Они — пленные, и мы обязаны были их накормить, — с отчаянной решимостью сказал Руис.

— Что вы все заладили: "должны да обязаны"! Вам стало жаль их? А не жаль вам своих товарищей, которым еда уже больше никогда не понадобится. Санчо де Гамму вам не жаль?

— Это разные вещи.

— Абсолютно с вами согласен — разные. Поэтому попрошу вас впредь не докучать мне подобным вздором.

Командор, широко расхаживая по залу, вслушивался в эхо собственных слов:

— Все успокоились, все! Увидели золото — и потеряли рассудок, им больше ничего не надо, и без того в глазах желто! Вот ваш друг, Руис, так не думает. Он другого пошиба — целеустремленный, прямой и жесткий. А вы как хотели! Открывать и покорять — вот наш девиз. Держите сердце на замке, любезный, а ключ отдайте Кортесу, уж он-то вам его ни за что не вернет. Если это все, идите, сейчас время завтрака. Не хотите присоединиться ко мне?

И дон Иларио, с усмешкой ответив на сухой кивок головы Руиса, недобро проводил его глазами.

"Черт! Черт! — Антоньо налево и направо хлестал шпагой, срезая ни в чем неповинные узорчатые листы папоротников. — Больше не могу. Бегом, ползком, вплавь, но… домой!"

Он, не разбирая дороги, миновал густую поросль бамбука, что находилась к югу от города, и оказался на поляне с хмельным запахом соцветий невысокой травы. Ноги подкосились, и он рухнул в траву. Место гнева и безрассудности заняла глубокая апатия. Несколько минут назад он, спокойно миновав пост у главных ворот и оставаясь никем незамеченным, дал волю кипевшему в нем возмущению. И вот сейчас, когда беспомощность съела его безрассудство и отрыгнула равнодушием, он понял, что устал. Устал от всего: от раны, от треклятой руки, ломавшейся, как старая повозка, от крови, от чувства, которое смеялось над ним, обзывая «слабаком». Устал от жизни…

Антоньо с надеждой посмотрел в густую чащу, безумно надеясь, что оттуда выйдет лев и загрызет его. А он даже не будет сопротивляться. Шпага полетела в сторону. Но из леса никто не выходил. Напротив, откуда-то сзади он услышал приятный женский голос, спросивший по-испански:

— Твоя?

И вслед за этим — холодное прикосновение стали на шее.

Командору не давали покоя ни утром, ни вечером. Ни свет ни заря приперся один, а только он собрался растянуться в гамаке, чтобы мирно отойти ко сну, — пожалуйста, пропал, видите ли, Антоньо Руис! А кто он такой, этот Руис, чтобы из-за него болела голова? Сопливая размазня — вот он кто такой. Дон Иларио так и сказал Кортесу, поднявшему тревогу.

— Ваш друг смалодушничал и пустился в бега. От самого себя пустился. Но ничего, скоро он остынет, подумает в тиши какой-нибудь банановой рощи, одумается. А я поговорю с ним особо.

— Нужно организовать поиски, — заикнулся было Кортес.

— Чего?! И вы туда же? Вы тоже пришли чего-то требовать от меня?

— Но сеньор Иларио…

— Вы со своим Руисом вот где у меня сидите! — командор стукнул себя по печени. — Словно вас подослали ко мне, будь вы трижды растерзаны хищниками! Я и пальцем не пошевелю ни для вас, ни для этого сумасброда. Вы — другое дело, ищите хоть всю ночь, но завтра, завтра к утру принимайтесь за свою работу. Кстати… Они что-нибудь наковыряли там?

Кортес виновато развел руками.

— Об этом просто смешно говорить, дон Иларио. Работа тяжелая, а дети дохлые как мухи. Двое едва не загнулись в шахте.

— Ага! А вы их кормили?

Кортес молчал.

— Я спрашиваю: вы их кормили?

— Они не хотят есть.

— Это они вам сказали?

— Они все время молчат. Но если бы даже и разговаривали, я бы все равно ничего не понял.

Командор изобразил на лице восторг.

— Отлично! Браво, Кортес! Я вам аплодирую! Но завтра, — он насупил брови, — перед тем как вести их на прииск, дайте им попастись… в той же банановой роще, где, наверное, сейчас сидит ваш друг. Ежели, конечно, он не слопал с горя все бананы. А если серьезно, то вначале приведите их ко дворцу, я лично хочу удостовериться в основании беспокойства вашего приятеля.

"Действительно, сумасброд, — со злостью думал Кортес. — Но ничего, все равно завтра объявишься".

— Так твоя или нет?

Ответа пришлось ждать долго. Наверное, минут пять. За это время обладательница приятного голоса несколько раз обошла вокруг Антоньо, разглядывая его, а тот крутил головой, стараясь не упустить из виду её. Но не потому, что она угрожала его жизни — шпагу она сразу же отвела от его шеи, а потому, что не мог оторвать взгляда. Эпитеты красивая, прекрасная к этой девушке не совсем подходили. Она была в глазах Антоньо… дикой. Дикой, как эта природа вокруг нее. Природа гармонировала с ней во всем: чуть раскосые глаза не были идеалом, но в них было что-то от дикой серны; непонятного цвета волосы с рыжеватым отливом походили на гриву дикого мустанга; в мягкой поступи сквозила грация дикой кошки. От неё разило легкостью, свободой, необузданностью… и азартом. Особенно, когда она говорила.

"Бог мой! — лепетал Антоньо, — у меня слуховые галлюцинации". В том, что девушка — не видение, он понял чуть раньше. Несомненно было и то, что она — одна из жриц, которых де Аран ищет у водопада. "Но помилуйте…"

— Ты что — говоришь по-испански? — задал он весьма глупый вопрос.

— Нет, я хожу по-испански. По-французски бегаю, думаю по-английски, а вот разговариваю по-американски.

Руис почувствовал яд в последних словах жрицы, хотя не понял о чем идет речь.

— Так это твоя шпага?

— Моя.

— А чего тогда швыряешься оружием? Лично нас за это наказывают. Я вот однажды оставила в столовой штурмовую винтовку — знаешь, сколько шуму было! Чуть из «Нью-Эй» не поперли. А уж папаша мой был рад! Только зря радовался, из-за него и оставили. На, держи, — она бросила к его ногам шпагу.

— Спасибо, — простонал Антоньо, трогая голову.

Рядом неожиданно возникла ещё одна жрица.

"Как из-под земли, ей-богу", — подумал он.

— Take him? — сказала она, обращаясь к подруге.

— А чего его брать — сам пойдет. Тебя как зовут?

— Антоньо.

— Пойдем, Тони, ждут нас.

— Кто?

— Нуэстра Сеньора.[34]

Глава V

1

Наверное, Дороти и Лори сделали правильно, что не стали завязывать глаза Антоньо Руису, ведя его к месту своего базирования. Он не видел абсолютно ничего, равно как ничего не понимал. Его необычное состояние отражалось в глупой улыбке, которая на благородном лице выглядела нелепым мазком сумасшедшего художника. Такой же ненормальный, наверное, самовольно влез чинить его мозги и что-то там напутал, не туда загнул, не то привинтил. Похоже, что и жрицы подверглись вмешательству полоумного мастерового или недоучки-черта, который последнее время что-то частенько заставлял поминать себя. "Как, черт возьми, они могут разговаривать по-испански?.."

После десятиминутного перехода по густым зарослям жрицы вышли на небольшую поляну. Антоньо, раздвигая колючие ветки кустарника, шагнул следом.

Под ногами журчал быстрый прохладный ручеек. Он, словно спасаясь от погони, норовил быстрее пересечь открытую местность и прятался на противоположной стороне в толстых корнях деревьев. Над ним кружили огромные стрекозы, а ещё выше них шло беспрестанное движение гигантских бабочек. Их было так много, что Антоньо почувствовал на лице освежающие потоки воздуха от сотен бархатистых крыльев. Середину поляны заняли несколько секвой; обвитые плющом и лианами, они являли собой подобие некоего жилища. Подтверждением тому служило овальное пространство в сплошной стене зелени, которое явно служило входом хозяевам.

Девушек было около десяти. Они расположились возле шатра — вольные как ветер, своим присутствием оправдывая сказочность этого дивного места. Антоньо, перешагнув через ручей, оказался в неведомой стране, населенной до боли знакомыми грезами пылкой юности; сколько раз он предоставлял возможность своим задумчивым глазам, ещё смотревшим из детства, видеть подобную картину; сколько раз он протягивал руки к ослепительно красивой охотнице, приручившей дикого зверя, заставившей его служить себе.

Девушек было много, и все они были похожи, но он сразу узнал ту, что грезилась ему лунными весенними ночами, вышибая первые слезы незнакомого, но манящего чувства, в сладкой истоме порой доводящего до отчаяния. Да, это была несомненно она — полулежащая на зеленом ковре дочь природы; и все отдавали ей дань: птицы пели песни, бабочки живым опахалом перебирали длинные волнистые волосы, хищный зверь охранял её покой, покорно устроившись у её ног.

Сердце Антоньо замерло, когда она повернула голову в его сторону. Сейчас он увидит глаза, которые постоянно ускользали в его видениях, поймает жест нежной руки, царственно приглашающий приблизиться. Вот они два бездонных коричневых омута, манящие к себе, приказывающие броситься в их томные глубины и не возвращаться никогда, найдя в них покой, блаженство и счастье, отдав за это сердце и душу. Какой усладой для него было окунуться в эти желанные воды! Но он едва достиг поверхности.

Из бездны карих озер выплеснулась жгучая волна, поднимая со дна тяжелые воды кипящей ненависти и презрения. Антоньо вздрогнул, ему стало страшно, и он усилием воли вернул себя к реальности. Это была его сказка, и он, так давно жаждущий оказаться в ней, вступил в неё слишком поздно; глаза смотрели не из детства и даже не из юности, они принадлежали тягучей зрелости, которая не выпускала их из своих липких объятий. И зрелость напомнила ему, что дверь в заветную мечту наглухо закрыта; а увидел он лишь призрачную занавесь, сотканную юношескими грезами, которая вдруг превратилась в зеркало, показав ему усталого солдата с печатью обыденности на лице и серые утомленные глаза.

Но не только себя увидел Антоньо. Похолодев от ужаса, он смотрел, как меняется его лицо, жутко вытягивающееся в резкие черты Диего де Арана, расплываясь в надменную гримасу Мартина Сармьенто, ссыхаясь в непроницаемую маску дона Иларио; он увидел, как растет его челюсть и выдвигается вперед, роняя слюни к кривым лапам. И все это был он, испанец, пришедший сюда непрошеным гостем, уничтоживший тысячи мирных жителей, убивший женщин и детей. По ту сторону зазеркалья на него смотрели карие глаза, видя в нем двухсотголового ненасытного зверя, питающегося людскими душами, запивающего их кровью.

Антоньо опустил голову.

Олла вскочила на ноги. Грудь тяжело вздымалась, а на бледном лице горели два ярких угля, готовых испепелить этого зверя в образе человеческом.

Кили тоже оказалась на ногах, внимательно всматриваясь в человека, который так напугал её подругу. Аура над его головой почти сливалась с небом и была чистой. От него не исходила та темная энергия, как у других похожих на него людей. Кили, успокоившись, мягко опустилась на лапы.

Джулия тоже встала, легонько поглаживая Оллу по волосам.

— Успокойся, девочка. Этот человек больше не опасен. Ты вправе ненавидеть его, но он — пленный и может, я уверена в этом, оказать нам помощь.

Затем Антоньо услышал мужской голос и чуть приподнял голову. В разговаривающем он не сразу признал бывшего переводчика испанского войска. Лишь спустя несколько секунд он понял, что индеец в красивой диадеме черных перьев — это Тепосо. Разочарованной ухмылкой в голове пронеслось: вот откуда они знают испанский.

— У вас кровь на рубашке, — сказала Джулия. — Вы серьезно ранены?

Антоньо, не поднимая глаз, покачал головой.

— Подойдите ближе и назовите свое имя.

Он, как во сне, сделал несколько шагов, отмечая про себя чистую и связную речь жрицы. "Нет, — устало и равнодушно подумал Антоньо, — это не Тепосо обучил их". Вопрос "а кто же тогда?" затерялся в дебрях раскаянья, горечи, сожаления и полнейшей опустошенности. Повинуясь какому-то велению свыше, он отыскал глаза той девушки и тихо сказал:

— Простите меня.

В его голосе не было просьбы, в нем отсутствовала мольба и даже не чувствовалось жалости к себе; но каждая буква кровоточила и было видно, что ему по-настоящему больно.

Джулия удивленно посмотрела на него и кивнула Тепосо: переведи.

Олла бросилась прочь от этих слов, будто они были заразными; будь они смертельными, она бы не тронулась с места. Но сейчас ей хотелось одного: прыгнуть в ручей и дрожать от холодной воды — но чувствовать, как зараза смывается с тела.

Джулия вздохнула, провожая глазами убегающую Оллу, и указала Антоньо на траву, приглашая сесть.

— Так как же вас зовут?

— Тони, — ответила Лори. — Хорошее имя, мне нравится.

— Лори, будь любезна, топай-ка за Оллой и не оставляй её одну. Вы тоже можете погулять, — отпустила Джулия остальных.

Антоньо опустился на траву и скрестил на груди руки. Джулия продолжала изучать его лицо. Этот парень интересовал её все больше.

— Вы говорили искренне, я почувствовала это, — сказала она. И твердо добавила: — Прежде чем вы ответите на мои вопросы, я бы хотела вначале удовлетворить ваше любопытство. Итак?..

Антоньо молчал, разглядывая носки своих сапог.

— Ну, хорошо, раз вам все понятно и вас ничего не удивляет, ответьте мне, пожалуйста, на первый вопрос: где держат детей?

— Я не вернусь назад, — сказал он вместо ответа на вопрос.

Джулия согласно кивнула.

— Я тоже так думаю. Так где же?

— В храме, в подземелье.

— Всех?

— Да. Девяносто шесть человек. — И после паузы: — Их не кормили.

— Я почему-то не удивляюсь, — спокойно отозвалась Джулия. — Теперь подробно расскажите, сколько солдат охраняют их, сколько вообще постов и где, в какое время происходит смена караула. Меня интересует полный режим вашего гарнизона. Надеюсь, что вас не нужно предупреждать о правдивости информации. К сожалению, взамен ничего обещать не могу, просто нечего предложить. Единственное, за что бы вы могли поторговаться, — это ваша жизнь. Но мне она не нужна, так же, как и вам. Ваша жизнь закончилась, когда вы пролили первую невинную кровь. Так что ещё раз повторю: предложить вам нечего.

Слова жрицы ровно, как кирпичи, выкладывались в голове Руиса, образовывая глухую стену, за которой он оказался, куда сам себя загнал; именно там его место — в каменном склепе без света, воды и пищи, без малейшего шанса на оправдание и сочувствие. Да он бы убил себя, если бы его вдруг пожалели, вернее, если бы поняли состояние его души.

Он твердо посмотрел на жрицу.

— Я, конечно, расскажу все, что вас интересует, но все же соглашусь на ваше предложение и спрошу кое о чем. И ещё скажу, что вы абсолютно правы: мне моя жизнь больше не нужна. Ваш испанский — хорош, но в нем звучит какая-то… Не знаю, может, я окажусь не прав, но рискну предположить, что корни вашего племени уходят в Испанию. Быть может, какие-то отважные мореходы в давние времена сумели добраться до этих земель и обосноваться здесь. Другое просто трудно предположить.

— Действительно трудно. Но это не так. Ни в самые дальние, ни в сравнительно близкие времена — я имею в виду год 1492, когда Христофор Колумб открыл земли Америки, — сюда не ступала нога европейца.

Вот как! Антоньо даже открыл рот от удивления. Да какое там удивление — удар по мозгам корявой дубиной!

Он с минуту приходил в себя, а Джулия, ухмыльнувшись, продолжила:

— Теперь-то вы должны точно понять, что не из Испании наши родовые корни. За подобные штуки там предают аутодафе, не так ли?

— Давайте, сеньора, я отвечу на ваши вопросы, а то, чувствую, надолго меня не хватит. Вы спрашивали о распорядке в гарнизоне?

2

Литуан проснулся, чувствуя жажду, и попросил пить. Таемина, сидевшая у его изголовья, подала чашку с холодной водой.

За зеленой стеной шатра он услышал незнакомый мужской голос и чуждый ему язык. После долгого сна он не сразу сообразил, что совсем рядом разговаривает испанец. А когда понял это, то для того, чтобы вздрогнуть и испугаться, время было потеряно. Он лишь вопросительно посмотрел на жрицу.

— Там пленный воин, — сказала Таемина.

— Пленный воин, — повторил Литуан, вслушиваясь в ровный голос за стеной. — Помоги мне подняться.

— Но Дила не велела тебе вставать.

— А ты слишком много разговариваешь. Делай, что тебе велено!

— Мне велено, что бы все, в чем ты нуждаешься, было у тебя под рукой. Сейчас ты нуждаешься в покое. И это — воля Дилы, — коварно ответила жрица.

— Что ж, придется подняться без твоей помощи.

Литуан оперся на руку и судорожно приподнял тело. Таемина поспешила на помощь, ругая про себя упрямого старика.

— Когда Дила развязала вам языки, она сделала ошибку. И об этом я сейчас ей скажу, — ворчливо произнес Литуан, не боясь, впрочем, навлечь на себя гнев богини. — Не думаешь же ты, что я пойду к ней сидя?

Девушка улыбнулась и покачала головой.

— Мне влетит из-за тебя.

Литуан оперся о её плечо, сделав шаг к выходу.

— Голова кружится, поддерживай меня.

Он сразу узнал в сидящем к нему вполоборота испанце того высокого солдата, который спас его в храме от неминуемой гибели. Литуан до сих пор не разобрался, приписывать ли необъяснимое поведение испанца его человеческим качествам либо отнести это к проявлению божественной силы, и он не мог склониться в ту или иную сторону. Но солдат, давая возможность Литуану скрыться, обращался к своему Богу, осенив себя знаком креста. Это, скорее всего, был порыв души и сердца, в которых не угасло сострадание и милосердие.

Литуан покачал головой, дивясь привратностям судьбы: ещё несколько дней назад он был пленником, и вот роли поменялись местами. Что ж, он не будет соревноваться в благородстве с этим испанцем, просто он отдаст ему должное и попросит Дилу отпустить того на волю. Так требовала душа Литуана.

Испанец продолжал что-то рассказывать Диле, и его речь, и лицо при этом сохраняли спокойствие; он не нервничал, не был подавлен, как — в представлении священника — должен бы вести себя плененный. Да и разговор проходил с глазу на глаз. Быть может, ошиблась Таемина, сказав, что он пленный? Может, пришел сам, решив помочь им?

Антоньо слегка повернул голову, поймав на себе чей-то внимательный взгляд; их глаза вновь встретились. Он поднялся на ноги и слегка наклонил голову. Непонятно, было ли это простым приветствием, присутствовало ли здесь невольное уважение или это было выражением искренних чувств к спасенному им человеку.

Литуан не нашел в его глазах и тени самодовольства, в них сквозила какая-то грусть, с которой преклоняются перед старым человеком. Он ответил на приветствие, приложив к груди руку.

Интерес Джулии вырос до невероятных размеров, когда ко всему прочему добавилась эта немая сцена. Антоньо не решался снова опуститься на траву.

— Вы знакомы? — спросила она.

Антоньо повернул к ней голову.

— Да, мы виделись один раз.

"Интересно, при каких обстоятельствах? Реакция Оллы на появление испанского солдата была естественной, а вот Литуан… Непонятно".

— Садитесь, — сказала она, видя замешательство на лице Руиса. Расскажите мне, как произошла ваша встреча.

— Я думаю, что это касается нас двоих. — Антоньо слегка улыбнулся.

— Как хотите. — Она отвела взгляд в сторону на возвращающихся девушек.

Лори подошла к ним, а Олла, стараясь не глядеть на сидевшего в двух шагах от себя испанца, принялась настойчиво провожать Литуана в шатер. Джулия, будто только что увидела у Антоньо шпагу, сердито нахмурилась.

— Почему пленный при оружии?

— Он выбросил шпагу, а я вернула её. У парня, видимо, проблемы. Хотя он довольно спокойно покинул город. Потом стал косить траву. Ты сбежал, что ли, Тони?

Тот неопределенно пожал плечами.

— Ну вот что, — Джулия хлопнула себя по коленям, — так дальше дело не пойдет. Я ничего не пойму. Давай-ка, Антоньо, все с самого начала, с вашей встречи со священником.

На чело молодого дворянина упала тень растерянности.

— Я не знаю, как это объяснить. Вернее, рассказать. Если вы спросите об этом у священника, он ответит вам, что я спас ему жизнь. Хотя я так не считаю, ведь мы пришли в город забрать жизни.

И он открыто посмотрел на Джулию.

— А что случилось сегодня? — спросила она.

— Боюсь показаться вам… несвойственным.

— Чего, чего? Кем?

— Ну, хорошо… Сегодня я высказал недовольство по поводу обращения с пленными детьми.

Джулия кивнула головой:

— Понятно. Тебе либо действительно несвойственны подобные поступки, либо, наоборот, ты обладаешь этими качествами, но стараешься не афишировать их.

— Я не люблю говорить об этом.

— Скажи, Антоньо, твои слова о том, что ты не вернешься к своим, они прозвучали необдуманно, были следствием твоего гнева или подавленного настроения? Погоди отвечать, выслушай меня до конца.

Джулия пыталась выжать все из этого испанца, разобраться в его характере, почувствовать его настроение, настрой, понять кто он — друг, сочувствующий, а может, просто человек, импульсивно поддающийся своим эмоциям. Если последнее, то нужно выяснить, каков же он на самом деле. Вот сейчас, когда прошло довольно много времени с момента его пленения, он производил впечатление человека умного, уравновешенного. Во всяком случае, на его лице не читалось, что он склонен к депрессии, об этом говорило и его поведение без каких-либо признаков нервозности.

"Действительно, — подумала Джулия, — он несвойственен. Но как точно он это определил. Он весь в этом слове на фоне жестокого века с его обычаями и нравами, с его дикостью и беспощадностью крестовых походов. Его помощь была бы нам кстати, если не сказать больше".

— Тони, ты искренен со мной или это игра?

— Не знаю, — честно признался он. — В своей жизни я больше грезил действительно ценными поступками, нежели совершал их. Но и дурного за собой не замечал. Я мог бы оправдаться на ваш ещё не заданный вопрос, ответив, что я — солдат, выполняю приказы командира, что оказался здесь волею случая, но делать этого не буду. Я ещё молод, но уже устал от жизни и втайне надеялся, что кто-то оборвет её. Но я и не малодушен. Просто я не разобрался в себе, у меня не было на то времени. Вы вправе судить меня, ибо я убивал, и я безропотно приму смерть.

— А искупить, Тони? Помочь нам ты не хочешь? Что толку в твоей смерти, которую на фоне страдания детей никто и не заметит. Нам твоя смерть не принесет облегчения.

И снова Антоньо Руис оказался слегка растерянным.

— Чем же я ещё могу помочь? На ваши вопросы я ответил.

— Мы должны знать все, что происходит в городе, — твердо произнесла Джулия.

— Вы… Вы хотите сказать, что отпускаете меня? — Испанец недоверчиво смотрел то на Джулию, то на Лори.

— А зачем ты нам здесь нужен? — сказала Лори. — Кормить только тебя.

Командир «Нью-Эй» уже приняла решение.

— Под вечер ты уйдешь, — сказала она. — Лори проводит тебя, покажет место, куда ты будешь приходить. Наша цель — освободить детей. Ведь ты не хочешь им зла?

— Нет.

— Вот и отлично. Не надо, наверное, и говорить тебе, что они такие же гордые и сильные, как их погибшие родители, и меня беспокоит вот что. Они не ели целую неделю по той причине, что их просто не кормили. А теперь, когда их начали водить на работу и, естественно, будут давать пищу, они могут отказаться принимать еду. Они сильные маленькие люди и предпочтут тихо угаснуть, чем стать рабами. Вот это меня больше всего беспокоит, и мы не должны этого допустить. Само освобождение пленников тоже дело серьезное и требует строго обдуманного подхода и решительных действий. Здесь нужна тщательная подготовка, и в один-два дня мы не сумеем управиться.

— Можно освободить их на приисках, там охраны-то будет — тьфу и обчелся, — предложила Лори.

— Можно, но не нужно. Мы не сумеем увести их на безопасное расстояние. Не забывай, что они очень слабы и не могут передвигаться достаточно быстро и тем более долго. Допустим, мы утром освободим их, но к вечеру будет организована погоня, собаки возьмут след и нас быстро нагонят. Будь мы трижды диверсантами, и то ничего не сможем сделать против сорока-пятидесяти вооруженных солдат.

Лори сильно удивилась.

— Почему же не сможем? Запустим на них Паолу, и дело с концом. Ты как, подружка?

— Ничего не получится, кулаки не те. — Паола с сожалением рассматривала сильные, но "не набитые" руки, методично трамбуя ими землю. С таким количеством не справимся.

— Тут нужно брать не силой, а умом, — сказала Джулия.

— Ты придумала что-то конкретное?

— Есть идея, но сумеем ли мы её воплотить, выяснится завтра. Может, у их командира… Как его зовут, Тони?

— Хуан де Иларио.

— Остановимся немного на нем. Можешь охарактеризовать его коротко?

Антоньо, определяясь, чуть сощурил глаза.

— Пожалуй. Он очень умен, коварен и жесток.

— Мне он тоже таким представляется, — сказала Джулия. — Это я сужу по рассказам Тепосо о захвате города. План был идеальным, в частности привлечение союзников к операции. Я бы добавила к определениям Тони ещё и «дальновидный», что свойственно людям только умным, кому не чужд трезвый анализ. Вот такой противник достался нам. Уверена, он внесет кое-какие коррективы относительно детей, и поможет нам в этом Тони. Поможешь нам?

— Заодно и себе, — вставила Лори.

— Помогу.

— Амиго!

Вечер был не жарким, но лесистые холмы на горизонте с нетерпением ждали ночной прохлады. Огромный красный диск солнца судорожно цеплялся слабеющими лучами за кроны деревьев, где к ночному концерту приготовились тысячи охрипших цикад.

Лори проводила Антоньо до кромки леса и, когда он уже отошел на несколько шагов, окликнула его.

— Я забыла пожелать тебе удачи. И рассказать одну историю. Там, где я живу, только правосудие может определить — виновен человек или нет и какова степень тяжести его вины. Но у нас каждый имеет право на собственное мнение. Один подонок — это мое личное мнение — додумался, имея корыстные цели, заминировать шахту, удерживая там десяток заложников. Я взяла его, Тони, хотя мне пришлось спуститься за ним под землю на 400 метров. У меня было собственное мнение и оправданием мне служили одобрительные взгляды заложников, когда я его… Ну, не в этом суть. Я вообще не останавливаюсь на достигнутом, стараюсь совершенствоваться. Поэтому 400 метров для меня не предел. Ты понял меня, Тони? — Она дружески сунула ему кулаком в грудь. До завтра.

Глава VI

1

"Действительно, сумасброд", — со злостью думал Кортес об Антоньо, непроизвольно шевеля губами.

— Что вы там бормочете? — спросил командор, недовольно глядя на хмурого соратника. — Меня, что ли, ругаете?

— Нет, дон Иларио, эти слова относятся к Руису.

— Ну так выскажите их вслух! А то такое чувство, что вы с кем-то шепчетесь. Неприятно.

Командор поморщился и окинул взором удобный гамак. Но спать ему уже не хотелось. И он вновь обрушился на Кортеса:

— Вы перебили мне сон! Я вот смотрю на вас, Раул, и, ей-богу, удивляюсь, почему это я вас до сих пор терплю. Вы не сделали ещё ничего путного, разве что удачно выполнили разведывательную миссию. И то, — дон Иларио поднял указательный палец, — затеяли в храме ссору со священником. Не багровейте понапрасну, не надо, лучше вспомните слова покойного Санчо де Гаммы, упокой, Господь, его душу. В ваши планы входило мирное посещение города, а вы чуть в самом начале не пустили все в тартарары. Золото чуть было не упустили, священника чуть было… Вы понимаете меня? Вы, Раул, ходите по краю, ничуть не боясь рухнуть вниз, вместо того чтобы думать, находясь на разумном расстоянии от пропасти. Вы что, получаете от этого удовольствие?

Кортес с малиновым цветом лица скрежетал зубами. Два бледных пятна на щеках тускло отсвечивали отмороженной кожей. Да, он ходил по краю, но край этот граничил с безумием; он чувствовал — ещё несколько слов, и на него обрушится вал сумасшествия, где не будет ни громкого имени командора, ни его сурового облика; останется только худощавое тело, которое он будет кромсать кинжалом, роняя пену изо рта и смешивая её с горячей кровью. Кортес смотрел на кривляющийся рот, который плевал в него оскорбительными словами, но уже не разбирал смысла. Голова стала огромным гудящим колоколом, поглотившим все звуки. Он ещё крепче сжал позолоту рукояти… и в этот момент увидел позади командора знакомую фигуру. Огромный язык колокола с силой ударил по медной поверхности его головы, резко прекращая припадок.

— А вот и потерянное сокровище, — сквозь толщу густого воздуха услышал Кортес.

— Простите, дон Иларио, за столь поздний визит, — принес свои извинения Антоньо. — Но мне необходимо было увидеть вас ещё сегодня.

Командор зло сощурился.

— Весьма дельная вышла у вас присказка. Еще бы чуть-чуть — и вы потеряли бы сегодняшний день. Полночь на дворе! — неожиданно закричал он. И всплеснул руками. — Смотрите на него, он ещё и улыбается!

— Еще раз извините меня, дон Иларио. Но сегодня утром, когда я сам не свой очутился в темном лесу, я встретил…

— А вот и сама сказка! Ну-ну. Вы позволите, я лягу? А вы давайте, убаюкивайте меня.

— Ложитесь, — великодушно разрешил Руис. — Так вот, когда я бродил по лесу, мне неожиданно повстречался человек. Он был бледен и растрепан, а руки его тряслись.

— Очень интересно, — сказал дон Иларио, кряхтя влезая в гамак. Леший?

— Я тоже так вначале подумал. Но когда вгляделся внимательней, то узнал в этом человеке себя. Я ужаснулся! Неужели я выгляжу вот так? А видение криво улыбнулось мне и исчезло. Я сел на траву и долго думал. Лишь закат вернул меня к действительности. Дон Иларио, мое сегодняшнее поведение я приписываю ранению. Я не надломился как солдат, но во мне проснулась жалость к пленным, она и привела к такому состоянию.

— А сейчас вам не жаль пленных?

— Нет, дон Иларио.

— Вы оба психи, — рассудил командор, чувствуя, что ночь потеряна. Тихо порадовавшись, что не успел снять сапоги, он покинул гамак и зло взглянул на приятелей. — Пойдемте, посмотрим, что вас так разжалобило.

Командор раза три-четыре прошел подземным коридором, осматривая под треск факелов сидящие живые тени. Наконец, он остановился и поманил к себе Гонсало Муньоса.

— К рассвету сварите мясной бульон и накормите их. Мяса не давайте. Только к вечеру, и то по чуть-чуть. Понятно? За неделю, я думаю, они окрепнут.

— Да, сеньор, — вытянулся стражник.

Командор критически осмотрел его. Потом кивнул на детей.

— Они не сумеют самостоятельно выбраться отсюда?

— Нет, сеньор. Я вывел из строя рычаг, которым плита открывается изнутри.

— Сломали, одним словом.

— Нет, сеньор, я в любое время могу починить.

— Ну хорошо, хорошо. Идемте, господа.

Антоньо замешкался, уронив свой факел на пол подземелья. Нагнувшись, он тихо прошептал на ухо девочке лет двенадцати, старательно выговаривая заученные слова языка альмаеков:

— Я друг. Ешьте. Так велела Дила и Литуан. Скоро вы будете на свободе.

И быстро вышел.

2

Девочка заплакала, уткнув в ладони худенькое лицо. Великая богиня спустилась на землю и передала им весточку. Она не оставит их в беде!

— Слушайте меня, — сказала Аницу, глотая слезы, когда мрак снова окутал подземелье. — Великая Дила только что говорила со мной голосом вражьего воина. Она велит нам набраться сил и скоро освободит нас.

Легкий шелест тихих, но возбужденных голосов пролетел по мрачному коридору. И стало будто светлей от трогательной веры в святость и могущество Великой Пророчицы.

— Что, что она сказала? — послышались возгласы.

— Сказала, что она и Литуан велят нам есть и что скоро наступит освобождение. Давайте помолимся великой богине и возблагодарим небеса за это известие. Попросим прощения за то, что забыли в своем горе о её могуществе.

Дети опустились на колени и часто-часто зашептали слова молитвы, согревая жарким дыханием холодные стены. И голод, который был поначалу тягостным, а потом стал каким-то убаюкивающим, перешел в иное качество, слившись с ожиданием.

— Мы выполним первый наказ Дилы, — сказала Аницу, — восстановим свои силы, потому что мы нужны ей крепкие и здоровые. Мы будем помогать ей.

В темноте нельзя было различить высокую фигуру Аницу, но детям она представлялась сейчас стоящей. Все знали, что она готовилась стать жрицей по достижении пятнадцатилетнего возраста. Три года отделяло её от этого важного в её жизни события. Три года и пропасть случившегося почти навсегда перечеркнули цель её жизни.

— А как выглядел тот солдат? — спросил Тамелун, который ближе всех был к Аницу.

— Он такой высокий, выше других, — ответила она. — Я его хорошо запомнила. Может, утром он снова принесет нам известия от Дилы.

— И от Литуана.

— Да, и от Литуана. Он жив, живы и другие жрицы. И напрасно солдаты хотели перехитрить их.

Раздался смех, и дети, радуясь за уцелевших, заговорили, перебивая друг друга.

Едва рассвело, а Антоньо был уже в храме. Гонсало Муньос приспособил жертвенник под очаг, на котором дымился мясным ароматом большой котел. Еще один, такой же, стоял рядом. Стражник выудил из него мясо и с аппетитом чавкал.

Антоньо разложил на каменной скамье два десятка суповых чашек, предложив Муньосу кормить детей наверху.

— Ты встанешь у дверей, а я буду выводить их по двадцать человек.

— Хорошо, сеньор, — сказал пожилой стражник и добавил: — У вас доброе сердце.

Когда Муньос насытился, Руис разлил по чашкам бульон и, сдвинув плиту в сторону, спустился вниз. Подсвечивая себе факелом, он отыскал глазами ту девочку, которой ночью передал вести от Джулии и Литуана. Он хорошо запомнил её — высокую и более взрослую из всех, и сразу узнал. Но так старательно заученные фразы вылетели у него из головы. Единственное, что он помнил, это были слова: я друг, Литуан, Дила.

Он улыбнулся девочке и сказал:

— Я — друг.

Она встала, закивала головой… и неожиданно обняла Антоньо, тихо всхлипывая у него на груди.

— Ну, ну, успокойся… Все хорошо.

По щеке скатилась слеза и затерялась в мягких волосах Аницу, которые он нежно поглаживал рукой.

Индейская девочка плакала на груди испанского солдата, разрушившего город, унесшего тысячи жизней. А он, обнимая худенькое тельце, ронял слезы, проклиная себя, всех своих товарищей и первооткрывателя Нового Света…

Дети, шумно дуя на горячий бульон, пили его мелкими глотками, бросая взгляды на высокого солдата, который видел Литуана и саму Дилу. Правда, он не показался им таким высоким, каким описывала его Аницу. Он сидел подле них сутулый с седой прядью, падающей на покрасневшие глаза.

Гонсало Муньос только ахнул, когда увидел вылезшего из подземелья Антоньо. Не иначе как сам дьявол явился ему под землей, подумал стражник, сокрушенно качая головой.

Не узнал его и Кортес, вскочивший с гамака при виде ссохшейся фигуры друга. А Химено де Сорья приказал ему тотчас же лечь.

— Нет, доктор, единственное, что мне сейчас нужно, это прохлада в тиши уединенной лужайки.

И он ушел, резко ответив Кортесу, который собрался было проводить его, что хочет остаться один.

3

— Похоже, что-то случилось, — сказала Лори Фей Грант. Обе поджидали Антоньо в условленном месте. — Эй, Тони, что произошло? Что с детьми? — Она пожала ему руку, заглядывая в его лицо землистого цвета.

— Ничего. Все нормально. Они только что поели.

Лори облегченно вздохнула.

— Слава Богу! Тогда зачем ты надел эту маску? Выброси её, она тебе не идет. И сними парик. Клыков у тебя, случайно, нет? — она наклонила голову, дурашливо пытаясь заглянуть ему в рот.

Антоньо улыбнулся, показывая ровные, белые зубы.

— Несварение? — догадалась Фей. — Это мы мигом вылечим.

— Не вздумай, Тони, принимать что-либо из её рук. Эта ведьма подмешает тебе приворотных кореньев, а я сама на тебя виды имею. Пойдем, Дила-лай ждет уже давно. И улыбайся, приятель, улыбайся, а то Литуана, чего доброго, хватит удар.

И опять в лагере жриц было все, как вчера; и снова Антоньо увидел ту девушку. Но в этот раз она не убежала, даже на несколько мгновений задержала на нем взгляд.

Сейчас Олла гнала от себя мысль, что этот человек — испанец, причинивший столько горя. Он теперь помогал, или, по мнению Оллы, искупал свой грех перед Богом. Бог, может быть, простит его, но она — никогда! Хоть он и не был сейчас похож на воина — в широкой белой рубашке и высоких сапогах, но все же ей чудились на нем блистающие доспехи, сплошь забрызганные кровью её братьев и сестер. И ничего не значили его большие серые глаза, в которых застыла усталость; и нервные руки, не находящие себе места; согбенная бременем содеянного фигура тоже не претендовала на снисхождение и тем более прощение. Но все же весь его облик целиком рождал в глубине души некое подобие жалости.

Жалости?! Оллу даже передернуло от невольного доискивания в этом человеке чего-то положительного и оправдательного. "Да, именно жалости, брезгливо вывела она формулировку своих наблюдений. — Он жалок, его никчемная жизнь закончена, пусть даже он раскаялся. Неужели он сможет жить дальше, нося в себе неподъемный камень вины? Да, он вдвойне жалок, потому что ему приходится общаться с нами. И втройне жалок… Нет, — оборвала она себя, — хватит. Если разбираться в этом испанце до конца, то придется вспомнить, что он помог Литуану спастись, и мне помешает это ненавидеть его. Потом придется учесть его помощь в освобождении детей. Так можно и зауважать его". Олла покраснела от собственных мыслей и ошпарила испанца ненавидящим взглядом.

Антоньо, наконец, оторвал взгляд от девушки и перевел его на Джулию, подходя к ней ближе.

От внимательной Лори не укрылись ни те, ни другие глаза, и она многое прочитала в них. Положив руку на плечо Антоньо, с которым они были одинакового роста, она предложила молодому идальго сесть.

— Здравствуй, Тони, — поздоровалась подошедшая Джулия.

— Ах, да… — он досадливо махнул рукой. — Простите меня. Здравствуйте.

— Плохо спали?

— Да, неважно.

— Вчера я не заметила твоей седой пряди. Она тебе к лицу.

— Седой? — Антоньо тронул волосы и попытался улыбнуться. — Вы о волосах? Это давно, это…

— Тебе не обязательно рассказывать, — сказала стоящая позади Лори, которая не далее как вчера отметила исключительную черноту его шевелюры.

— Да, конечно. Детей сегодня накормили, а вчера ночью я передал им ваш наказ. Они очень обрадовались. Их не будут водить на работу дней шесть-семь, это приказ командора. Я попросил разрешения — все равно я раненый и от меня нет никакой пользы, — присматривать за детьми и следить, чтобы их вовремя кормили.

— Отлично, Тони, молодец! Это то, что нам нужно, — Джулия хлопнула Антоньо по плечу, а её глаза сверкнули радостным огнем. — Лори, свистни-ка сюда Тепосо и Литуана.

Лори, сунув два пальца в рот, мгновенно выполнила приказ.

— Дура! — не выдержала Джулия, у которой заложило уши.

— Согласна, — повинилась Лори и пошла в шатер, где отдыхал после ночного дозора Тепосо.

Вождь, подложив под голову руку, мирно спал. Литуан уже был на ногах, разбуженный голосами, а затем — разбойничьим свистом.

— Еки — о'кей, — продемонстрировала она священнику знание языка альмаеков. Еки значило — дети.

Литуан повернулся к Альме, который находился у изголовья Тепосо, и прочитал короткую молитву.

Теперь жрицы не исполняли обряда присутствия — Дила распорядилась так. Коли её вызвали и она здесь, то постоянное сидение возле Бога становилось необязательным. Кто хочет помолиться — пожалуйста.

Лори присела возле Тепосо и стала тормошить его.

— Вставай, тренер, Великая и Могучая Дила вызывает тебя.

Тепосо недовольно заворочался и открыл глаза.

— Опять ты? Ну чего тебе?

— Я же сказала — тебя призывает к своим ногам Дила.

— О, сеньор Иисус!

— Давай, давай, тренер, — торопила его Лори.

— Слушай, почему ты все время называешь меня «тренер»? Что вообще означает это слово? Наверное, что-то обидное, другого от тебя не дождешься.

— Дурачок! Тренер — это… начальник. Вот мы, к примеру, баскетбольная команда, а ты — наш тренер. То есть ты больше знаешь и учишь нас, как и что правильно делать, даешь советы. И обязательно кричишь и ругаешься. Без этого нельзя.

— Правда?

— Клянусь Президентом.

— А кто это?

— Касик Америки.

— Все равно я спрошу у Фей.

— Конечно, спроси. Она хочет, чтобы её кто-нибудь потренировал. Наори, накричи на нее, заставь лечь на траву, и пусть отжимается. Сколько раз это на твое усмотрение.

— Но ты ведь тоже из моей команды?

— Да.

— А если я начну с тебя?

— Нет проблем.

— Тогда отжимайся.

— Вечером. А теперь — пошли.

4

— Так, все в сборе, — сказала Джулия и, откинувшись назад, погладила пуму. — Даже Кили с нами. Я буду говорить с небольшими паузами, чтобы Тепосо успевал переводить. Вот что, друзья мои, в нашем распоряжении имеется неделя, тот срок, за который мы должны провести одно, но решающее мероприятие. Силой противника не возьмешь, поэтому мы примем контрмеры и выдвинем ему свои условия.

— Интересно, что мы сможем им предложить, — отозвалась Дороти. — Все, что их интересует, это золото.

— Кстати, о золоте. В нашем ультиматуме оно будет значиться пунктом вторым. Первый — освобождение детей. Тепосо, ты успеваешь?

— Успеваю. Только хочу согласиться, что для испанцев нет ничего дороже золота.

— Спасибо за реплику. Но ведь золото, которое находится здесь, для них не представляет ценности. Оно по-настоящему приобретет ценность, когда пересечет океан и окажется в Европе.

— Корабли! — Лори вскинула руку со сжатым кулаком.

Джулия улыбнулась по поводу её восторга.

— Именно. У нас всего семь дней, за этот срок мы должны захватить корабли и отогнать куда-нибудь подальше. Антоньо, на судах остались солдаты?

— Нет, только команды по 25 человек — матросы, маэстре, шкиперы, да ещё 20 плотников.

— У них есть военные навыки?

— Может, у нескольких.

— Да что тут спрашивать, — встряла Паола, — что, мы не сможем вшестером загнать 30 человек в трюм?

— Сможем, но риск сведем к нулю, призвав на помощь индейцев-урукуев. Они помогут нам, Тепосо?

— Без меня нет, не помогут, — важно ответил тот.

— Решено, идешь с нами. Дальше. Корабли стоят в устье Топажоса, там, где в наше время город Сантарен. Расстояние, которое нам нужно преодолеть, равно четыремстам километрам. По течению, на быстрых и легких пирогах можно дойти за сутки или чуть больше — скорость примерно шестнадцать километров в час. Здесь опять потребуется помощь Тепосо. — Джулия подмигнула и спросила: — Дадут нам индейцы ближайшего поселка пироги?

Вождь оглядел её, посчитав этот вопрос лишенным смысла.

— Нет. Без меня не дадут.

— Именно это я и хотела услышать. Тони, когда отправляется ваш отряд в ближайшее селение?

— Завтра на рассвете, — ответил он.

Джулия возбужденно потерла руки.

— Отлично. Сделаем сразу два дела: одолжим пироги и предупредим об опасности. Теперь давайте посчитаем, укладываемся мы в сроки или нет. Сутки-двое туда, сутки там, где-то четверо суток на обратную дорогу плюс сегодняшний день. Итого — семь.

Лори подняла руку. Джулия кивнула: спрашивай.

— Послушай, Джу, — сказала она, — а ты уверена, что Хуан согласится обменять детей?

— А что, он захочет торчать здесь всю жизнь?

— А ты спроси у Тони, что он тебе ответит?

Джулия перевела взгляд на Руиса.

— Ну, Тони, считай, что я спросила.

Он чуть помедлил с ответом.

— Это тяжелый вопрос. Все будет зависеть от того, как вы ему преподнесете новость, в какой форме. Это будет дипломатический поединок.

— Спасибо. Вопрос считаю закрытым. Теперь меня интересуют сами корабли, что они из себя представляют.

Антоньо, сменил положение, непроизвольно дергая затекшей ногой. Корабли он знал достаточно хорошо.

— Это трехмачтовые шестнадцатипушечные галионы. Канониры могут вести огонь как из четырех пушек в носовой части, так и бортовыми залпами по шести с каждого борта. Каюты расположены на полуюте, другие помещения — в трюме.

— Велики ли запасы пороха? — Джулия подражала Антоньо, пытаясь перенять специфику старинного испанского языка. Ей это удавалось.

— Да, они находятся на батарейной палубе в бочках, прямо под шкафутом.

— Хорошо. Теперь расскажи, где спят матросы, где капитан, несут ли вахту — в отсутствие командора, конечно, и все такое прочее.

Опрос Антоньо продолжался довольно длительное время. Дороти отправила Литуана отдыхать, и Тепосо с облегчением вздохнул. Его голова так накалилась от испанских и альмаекских слов — плюс ко всему родной язык, к которому он постоянно обращался, чтобы правильно построить ту или иную фразу, — что он готов был самолично, на правах тренера, прервать беседу. К тому же ему очень хотелось спать.

Все, что нужно было Джулии, она узнала, когда солнце перевалило за полдень. Отправиться в поход решили ещё засветло, но ближе к вечеру. Шли шесть человек: Тепосо, Джулия, Лори, Фей, Дороти и Паола. Сара вновь оставалась в лагере.

— Ты, Антоньо, — решила Джулия, — сюда лучше не наведывайся, чтобы не навлечь беду. Приходи только в самом крайнем случае, если, не дай Бог, что-нибудь случится. А так, через 6–7 дней мы будем здесь. Спасибо тебе, иди с Богом, Лори проводит тебя.

Прощаясь с Лори уже в виду города, Антоньо отстегнул от пояса кинжал и протянул ей.

— Примите от меня подарок, Лори, только будьте осторожны, кинжал очень острый.

— Спасибо, Тони. Я и сама вообще-то хотела попросить, но, думаю, может, жалко? Вещь!

Она отвела руку и метнула нож в дерево, улыбнувшись, когда тот затрепетал, войдя по середину лезвия.

Антоньо с восхищением посмотрел на девушку.

5

— Теперь самое время призвать к ответу Сару, — сказала Лори, подзывая к себе Тепосо и указывая ему место рядом с собой. — Ты додумалась до чего-нибудь вроде конвергентной кривизны пространства?

— Для меня лично все яснее ясного, — ответила Сара, ставшая центром внимания.

— Так давай, делись.

— Ты меня и раньше не понимала, а сейчас твое дело совсем безнадежное.

Лори простерла в её сторону обе руки.

— Смотрите на нее! Она в открытую обзывает меня идиоткой!

— Успокойся, Лори, — попросила Джулия. — Никто тебя не обзывает. А ты, Сара, не должна обижать детей.

— Мне уйти? — нахмурилась Лори, опираясь на плечо Тепосо.

— У тебя очень нехорошая черта, — недовольно сморщилась Джулия, высмеивать других и не принимать шуток в свой адрес.

— Так это была шутка?.. Тогда я не обиделась. И даже остаюсь.

Капитан Мичиган критически осмотрела её совсем девчоночье лицо и досадливо махнула рукой. Теперь она обратилась к ещё одному такому же лицу, от которого намеревалась услышать объяснения. Юная физиономия Сары никак не внушала доверия, и Джулия старалась не смотреть на её большие глаза, пухлый рот и розовые щеки.

— Рассказывай, подруга.

— Честно говоря, не знаю с чего начать… Будет лучше, если я просто отвечу на вопросы, и картина постепенно прояснится.

— Господи, — воскликнула Джулия, — да тут всего-то один вопрос: как мы здесь оказались?

— Чтобы ответить на него, нужно немного поговорить о профессоре Харлане. О том, для чего он инсценировал свое похищение. Ведь на этот вопрос он нам не успел ответить или не захотел. Здесь присутствует одна любопытная деталь: профессор знал, что именно наш отряд будет послан для его якобы освобождения. Он даже знал наши имена.

Джулия вспомнила свое ошарашенное состояние, когда Харлан назвал её по имени.

— Но откуда он мог знать нас?

— Он нас не знал. Но имел честь читать чей-то почерк, скорее всего мой, в той самой рукописи, в той самой амфоре, найденной им при раскопках города. Это наше послание прочел профессор Харлан, это мы ему дали инструкции, что и как делать. Написать мы могли приблизительно следующее:

"Уважаемый профессор Харлан!

Этой амфоре, которую вы только что распечатали, ровно 500 лет. Тот же возраст имеет и послание, которое вы сейчас читаете. Простой анализ легко подтвердит это. Вы — здравомыслящий человек, оттого ваша голова недолго будет кружиться. Отбросьте все — и смотрите только на факты. Такого-то числа вы должны дать интервью такого-то содержания, далее — написать записку вот такого характера, собрать вещички и инсценировать похищение. Операция по вашему «освобождению» будет проводиться силами ЦРУ и военно-морской разведки США. Ваше «спасение» явится к вам в образе семи привлекательных женщин-американок. Перед этим, по координатам, которые вы найдете ниже, вы установите место захоронения сокровищ. Это будет легко сделать. Затем с помощью девушек вы проникнете в пещеру под водопадом и вынесете наружу серебристого идола. Вы усадите их перед ним, и во время грозы, когда в идола ударит молния, произойдет реинкарнация. Да, профессор, пишут вам ваши «спасительницы», оказавшиеся за полтысячелетия до этого события, и вам ещё предстоит поломать голову над этим феноменом. По возвращении мы многое расскажем вам, в частности о том, как помогли спасти пленных детей и золото одного несчастного племени".

Сара остановилась, тяжело вздохнув.

— Мы напишем ещё много подробностей — наши имена, краткую историю альмаеков и т. д.; напишем, чтобы Харлан никому не открывал нашей тайны. Понятно? Мы сами вызовем себя сюда. Парадоксы времени. Ничего нельзя изменить ни здесь, ни там, потому что это уже было. Находясь здесь, мы знаем, что будет через пятьсот лет, а когда мы были там, это уже произошло.

Почти все держались за головы, соображая. Наконец Джулия прервала молчание.

— Это все туманно, Сара, неправдоподобно, но, кажется, все так и происходило… Происходит.

— Будет происходить, — подсказала Дороти.

— Именно. Но напрашивается разумный вопрос. Почему бы профессору не рассказать нам обо всем, что с нами произойдет? У нас бы меньше болела голова, мы изначально были бы полностью информированы, а, Сара?

— Хм! Не очень умный вопрос. Представь только. Вот мы освободили профессора, которого видим впервые, и он нам говорит: "Садитесь, барышни, поудобней, пристегните ремни. Сейчас вы отправитесь в далекое прошлое — в эпоху открытий Колумба". За кого бы мы его приняли? Да еще, чего доброго, связали бы как буйно помешанного. Вот этого он и опасался, хранил молчание, хотя и рассказал нам довольно много. А если вообще быть точной, то он и не мог сделать по-другому. Мы с вами здесь, и он своими действиями оправдал наше появление.

Над всем этим можно было думать вечно и все равно не понять, потому Джулия решила не перегружать свой мозг и продолжила опрос:

— Теперь вопрос второй: как нам вернуться обратно?

— Нет ничего проще. В том манускрипте будут ещё строки. Чтобы профессор по истечении, скажем, месяца собрал наши тела с душами жриц в кучу и поставил перед ними Альму. Мы укажем ему точную дату, и тогда обратная реинкарнация пройдет гладко.

— Я сомневаюсь, что последнее Харлану удастся, — сообщила Фей.

— Почему ты так думаешь?

— А где сейчас, по-твоему, находятся наши бренные тела? Наверняка в психушке или в неврологическом отделении военно-морского госпиталя. В послании нужно указать Харлану, чтобы он уничтожил все доказательства нашего причастия к спецвойскам. Только тогда мы сможем оказаться в родном госпитале. Мы сейчас там — невменяемые, скорее всего нам вменяют полную потерю памяти, амнезию. И лечат, колют наши задницы шприцами, бьют молотками по коленкам и так далее. И что же ты думаешь, Харлану разрешат припереться туда с серебряным идолом якобы для того, чтобы вылечить нас, да? Да его поместят в том же госпитале — этажом выше или ниже.

— Твои опасения беспочвенны, — возразила Сара, — и вот почему. Харлан скорее всего оставит нас на попечение Бесси Нильсен и своих археологов, а сам срочно вылетит в Штаты. Он предъявит в ЦРУ манускрипт, там сделают анализ, подтвердят его давнее происхождение и так уцепятся за Альму, за природу его происхождения, за те вещи, с помощью которых можно проделывать подобные путешествия, что не только нас вывезут, но и Альму. ЦРУ такого шанса не упустит. Они окружат всевозможной аппаратурой и нас, и идола и будут ждать того дня, который мы укажем в своем послании. Я уверена, что эксперимент будет удачным.

— Черт возьми! — воскликнула Джулия. — Бесси Нильсен! Она пристрелит профессора.

Сара покачала головой.

— Над этим я тоже думала. Единственное, что может остановить Бесси, это приказ. И напишешь его ты, Джу, собственной рукой. Она хорошо знает твой почерк, и, думаю, это сработает. Текст набросаем позже. Пошарь там, на кораблях, и найдешь приличную бумагу и чернила.

Джулия слегка помрачнела.

— Сомневаюсь, но другого выхода не вижу. И какую дату мы там укажем?

— Тот день, когда будет гроза. На обоих концах отрезка времени в 500 лет присутствовал фактор грозы. Не берусь объяснить природу взаимодействия молнии и фигуры Альмы, но без грозы ничего не получится. Надо подготовить послание и оставить место для даты. Когда мы увидим первые признаки приближающейся грозы, мы поставим число, запечатаем амфору и оставим её в подземелье храма. Потом усядемся возле Альмы и будем ждать. Гроза обязательно будет как здесь, так и там. Природа каких-то таинственных сил позаботится об этом. Нам даже не нужно будет просить профессора, чтобы они там подключили напряжение к идолу — что-то вроде прибора Ван де Граафа.

— Скучно, — подвела итог Лори, перебирая жесткие волосы Тепосо, который спал, положив ей голову на колени. — Скучно и неинтересно. Золото мы видели в пещере собственными глазами, значит, наш план удастся. Плохо знать заранее о том, что тебя ждет в будущем.

Глава VII

1

Пироги стрелой летели вниз по течению Топажоса. Крепкие рослые индейцы племени морабсо сильными гребками весел направляли легкие суденышки левым берегом. Их было восемь, сработанных из звериных шкур, натянутых на бамбуковый каркас. Возглавлял мятежную флотилию Тепосо; он сидел на носу пироги, неестественно прямо держа спину и походил на каменную статую. Надменный и гордый взгляд вождя альмаеков буравил мрамор пространства и уже видел корпуса трех вражеских галионов; видел он и Паргауна, вождя урукуев, лицо которого через несколько часов вытянется в длинную маску: "Тепосо рад приветствовать своего брата, вождя урукуев". Каменные черты Тепосо опасно трансформировались в широкую улыбку, сдержать которую он не смог.

Обратный путь он проделает, находясь в компании Лори. Эта девушка нравилась Тепосо, и что-то большое и волнующее, рождающееся у него внутри, часто заставляло его оборачиваться назад.

В трех последующих пирогах расположились амазонки.

Весь путь решили проделать без остановок, но Тепосо решительно воспротивился этому, пожелав остановиться на короткое время в поселке мондурукусов, чтобы тамошний вождь засвидетельствовал ему свое расположение.

Джулии вначале это не понравилось, но затем её планы решительно изменились. Она с помощью Тепосо побеседовала с вождем морабсо, и тот, отведя женщин и детей в джунгли (изначально ему было предложено уходить всем племенем), переправил на левый берег Топажоса 600 своих воинов и стал ждать пополнения бойцами других племен. На такую же тему были разговоры с касиками ещё восьми племен, встретившихся на их пути. Надо отдать должное Тепосо, он умело убеждал своих братьев стать на тропу войны. "Племя альмаеков уничтожено, — говорил он, — так же, поодиночке, пришельцы погубят и вас. Богиня Дила повелевает нам объединиться, собрать большое войско и освободить свою землю от захватчиков. В преддверии моей страны уже ждут несколько сот воинов, присоединяйтесь и вы к ним".

Последними на клич Тепосо откликнулись иругены: 400 мужчин, неутомимых и быстрых, уже через четыре дня доукомплектовали объединенный отряд до шести тысяч человек. И каждый из них был горд, и каждый гордился своим товарищем и той целью, ради которой они собрались все вместе.

Последний раз пироги ткнулись в берега Топажоса недалеко от поселка урукуев. Посланные вперед индейцы морабсо вскоре вернулись: в деревне чужаков нет.

Паргаун проявлял явное нетерпение, так не шедшее его высочайшему положению в племени. Но те, кто заметил это, вполне понимали своего вождя; ещё бы — он удостоился визита касика самого таинственного и могущественного племени этих мест, племени альмаеков.

Он сделал несколько шагов навстречу высокому гостю в диадеме из черных перьев. Тот с достоинством подошел к нему, и Паргауну показались знакомыми черты круглолицего вождя.

— Приветствую тебя, брат, — низким голосом произнес гость.

— Приветствую тебя… — И лицо Паргауна, как виделось в грезах Тепосо, внезапно посерело и вытянулось. — Тепосо?!

Вождь альмаеков резким жестом вытянутой вперед руки остановил брата по крови.

— Так меня звали, когда я жил в этом племени. А теперь я — вождь альмаеков. Но ты можешь называть меня прежним именем.

Ему хотелось представиться Паргауну под звучным именем Тренер, но он не успел до конца уточнить у Фей, что все-таки означает это слово. Лори могла и подшутить, а Тепосо до конца жизни носил бы насмешливое и обидное имя.

— Первый служитель Великого Бога Альмы и главная жрица провозгласили меня касиком этого племени, — продолжил он. — Тебе, брат мой, выпала небывалая честь — принимать у себя богиню Дилу, сошедшую с небес.

Тепосо величественно перевел руку за спину.

А вот с последними словами Тепосо Паргаун спорить никак не мог — такая женщина могла спуститься только с небес. Вождь увидел ещё четыре юных создания, в вольных позах окруживших старшую подругу. Он отлепил взгляд от Джулии и обнялся, как того требовал обычай, с братом-вождем.

— Пусть нас отведут в отдельную хижину, — потребовала Джулия. Приuласите старейшин, поставьте караулы на подступах к форту и докладывайте о всех передвижениях команды испанцев.

Тепосо перевел, но Паргаун, к своему удивлению, почти все понял, удивленно глядя на Джулию.

В доме вождя приготовили обед, и Тепосо, ненадолго задумавшись, сбросил маску спесивости и начал длинный рассказ.

Через час Паргаун гордился Тепосо и ещё раз обнял соплеменника. Потом он отрядил несколько человек под начало Фей и Дороти, дал столько же людей Паоле и Лори. Пока два небольших отряда занимались разведывательными мероприятиями, Джулия распорядилась, чтобы к форту отнесли побольше вина для угощения испанцев.

До заката солнца было по меньшей мере три часа, а она уже имела полное представление о положении дел на кораблях и у рабочих-строителей. Что касается последних, то они жили непосредственно в Бель-Прадо, в одной казарме и вели нетрезвый образ жизни, постоянно наведываясь за вином к урукуям. Кое-какое оружие у них имелось, но руки были не те, для кого оно ковалось на самом деле. «Брать» поселенцев решили на закате дня силами одних индейцев, а амазонки удостоились ролью простых наблюдателей.

С захватом кораблей дело обстояло серьезнее. Несмотря на то, что члены команды эскадры тоже прикладывались к запотевшим глиняным кувшинам, дисциплина там все-таки поддерживалась; имелись и опытные воины, включая капитанов, офицеров и кое-кого из матросов.

Выслушав доклад разведчиц, Джулия решила не привлекать к ночной операции индейцев. Вернее, их участие исключалось только лишь в захвате судов, но вот препровождение пленных в форт с последующей охраной, было поручено им.

Так как операция должна была проходить в три этапа — взятие галионов планировалось поочередное, — то созданы были три отряда по 50 индейцев, прикрепленных каждый к своему кораблю. Тепосо, возглавившему одну из боевых бригад, выпала честь ступить на "Санта Марию", Паргауну — на «Тринидад», Валуору, брату вождя, — на "Марию Глориосу".

Галионы стояли на якорях довольно близко друг к другу, расстояние между ними соответствовало примерно двум кабельтовым,[35] поэтому действия нападающих должны были быть на редкость четкими, организованными с соблюдением всех особенностей и нюансов специфической операции.

Джулия, наблюдая из-за укрытия за кораблями, ещё раз проверила теоретическую готовность подруг и начальников индейских отрядов.

Вроде бы все было готово: командиры кораблей получили щедрый подарок индейцев — по несколько кувшинов вина, наемные рабочие уже томились в плену под бдительным оком урукуев, вожди горели нетерпением, а главные исполнители были сосредоточены и спокойны, как всегда.

Оставалось только ждать.

— Осторожнее, — напутствовал Лори Тепосо, который порывался на захват вместе с амазонками. Ему мягко, но настойчиво отказали, отведя не менее ответственную роль. — Ты очень смелая. Ты мне нравишься.

— Обещаю быть благоразумной.

Джулия дала команду к началу операции, когда, по её мнению, наступила полночь.

2

Две пироги бесшумно прильнули к "Санта Марии". Одна остановилась у кормового подзора,[36] другая — под бушпритом.[37] Дороти скользнула в воду и, сделав несколько сильных гребков, ухватилась за якорную цепь. Подтягиваясь на руках и помогая себе ногами, она быстро достигла клюза,[38] зацепилась рукой за планшир[39] и перекатила через него свое тело. Ее действия в точности повторила Фей, только с другого борта. Вжавшись в фальшборт, они внимательно осмотрели палубу.

Никого.

Дороти подползла к фок-мачте и выпрямилась. Вдоль борта промелькнула черная тень подруги. Миновав шкафут, она замерла напротив грот-мачты. Дороти тоже сменила положение, и они вдвоем стали на одной линии возле люка, ведущего в кубрики матросов и на батарейную палубу.

С другой стороны судна действия проходили почти так же. Джулия и Лори находились уже на квартердеке,[40] возле трапа, ведущего к каютам задней части корабля. Лори, подобно пауку, упираясь руками и ногами, висела над водой, заглядывая в кормовые окна.

— Перед её взором предстала роскошная каюта командора с персидскими коврами на полу, кушеткой кордовской кожи с позолоченной резьбой, переборками и пиллерсами[41] в виде античных скульптур.

На кушетке, обдавая винными парами золотые узоры, спал человек в расстегнутом коричневом камзоле. На краю стола стояли глиняный кувшин и четыре бокала; красивая скатерть была в плачевном состоянии от пролитого на неё вина. Судя по вольности, с которой временный хозяин в отсутствие законного обладателя каюты расположился в дорогих покоях, можно было с уверенностью предположить, что это не кто иной, как шкипер "Санта Марии" Диего Санчес. Кроме него, в помещении никого не было.

Лори ухватилась рукой за створку среднего окна и встала на широкий подоконник коленями. Потолок каюты был довольно высоким, и Лори узрела в самом его центре массивную серебряную люстру, коптившую дюжиной свечей. В мозги стремительно влезло непреодолимое желание эффектного появления.

"Выдержит или нет?" — подумала она и, совершенно забыв, что весит на 30–40 фунтов больше обычного, определенно решила: выдержит. Смерив расстояние до люстры, Лори села на корточки и, вытянув руки, прыгнула, чтобы, использовав светильник наподобие маятника, в самом конце поступательного движения сгруппироваться и предстать перед ошеломленным шкипером.

Легкость операции наложила отпечаток небрежности, и сложность предыдущих, в которых ей довелось участвовать, породила беспечность и удаль.

Вверху бимса[42] что-то затрещало, и Лори, красиво вытянув свое тело в горизонтальное положение, почувствовала, что сгруппироваться уже не успеет. С люстрой в прямых руках она грохнулась спиной на стол, на мгновение увидев расплывчатую радугу.

Диего Санчес вскочил с кушетки и дико уставился на бронзовую фигуру с серебряным подсвечником в руках. Поначалу, пока Лори приходила в себя, он с хмельной головы подумал, что она откуда-нибудь отвалилась; он даже взглянул на соседние пиллерсы — все было в порядке. Фигура неожиданно села, и Диего Санчес отпрыгнул назад, безумно выпучив глаза.

— Извините, — сказала Лори, чем окончательно добила бедного шкипера. Я нечаянно. Плохо закрепили.

Вслед за этим в каюту влетела выбитая дверь, и Санчес увидел ещё одну амазонку.

Джулия мгновенно оценила обстановку и, сверкнув на Лори глазами, быстро выбежала на площадку, где, проломив ещё одну дверь и придавив кого-то из команды, приступила к решительным действиям.

А рядом работала Паола.

Пятеро моряков, оставив рундуки, на которых отдыхали, двинулись навстречу обладательнице третьего дана школы кекусинкай. Коротко подпрыгнув, она ударила ногой в грудь оказавшегося ближе всего к ней коренастого офицера и, так как была левшой, очистила сначала правый, неудобный для себя фланг, свалив жестким ударом локтя ещё одного нападавшего. Слева остались трое, явно готовые к обороне. Паола сделала быстрый шаг навстречу и хлестко, с двух рук, нокаутировала схватившегося за кинжал высокого матроса. Четвертому она наступила на бедро и обхватила его затылок руками. Оттолкнувшись ногой от бедра, Паола отпустила его голову, коленом другой ноги ударяя в подбородок. Это был её коронный прием, и матрос отлетел далеко в сторону, ударившись головой о стену. Пятый, дернувшийся было за спину Паолы, снова очутился лежащим на рундуке.

Теперь назад. Еще одна каюта. Но возле двери уже стояла Лори и, сбивая в кровь кулаки, вколачивала вылезавших матросов обратно. Появилась Джулия. Она действовала не так жестко, как Паола, но не менее эффективно.

— Сколько у тебя? — спросила она.

— Пятеро, — ответила Паола.

Лори досталось столько же, значит, считая шкипера, получалось шестнадцать. Еще десяток матросов находились, вероятно, в каютах на шкафуте.

— Паола, ты — к Дороти и Фей, а мы закончим здесь.

Та быстро поднялась по трапу, а Джулия уничтожающе взглянула на Лори:

— С тобой, красавица, у меня будет отдельный разговор. Прямо убить тебя хочется!

— Упала, — серьезно сказала Лори, невинно глядя на командира.

— "Упала!.." Давай всех в одну каюту.

Ошеломленные, избитые матросы во главе с Диего Санчесом, были согнаны в крайнюю каюту. Шкипер, перегнувшись в поясе, выглянул в окно. В свете луны он увидел два десятка каноэ с индейцами, неслышно подплывающих к кораблю.

По трапу спустилась Паола, неся бочонок с порохом. На него дали посмотреть пленникам.

— Любая возня в каюте — я уж не говорю о криках, — предупредила Джулия, — расценивается как провокационные действия. Ответная реакция будет незамедлительной, и вы взлетите на воздух.

Дверь закрыли.

Через планшир опустили трап, и Тепосо во главе пяти десятков индейцев поднялся на палубу. Они заняли посты, и амазонки устремились к «Тринидаду».

Сценарий был тот же. Джулия посчитала ненужным предупреждать Лори, но, когда все заняли свои места перед штурмом, в каюте капитана Гарсии де Сорья раздался грохот.

Джулия, ругаясь последними словами, снова вышибла дверь, но ожидаемой картины не увидела. Комната была густо населена, и Лори с завидным хладнокровием, как медведь, раздавала тяжелые удары налево и направо. Джулия помогла ей с одним дюжим офицером и вернулась в коридор.

Спустя 15 минут Паргаун и его воины ступили на борт «Тринидада». А ещё через час все три корабля были в руках урукуев.

Амазонки находились на только что захваченном галионе "Мария Глориоса" и детальный осмотр решили начать с него. Впрочем, разницы не было, корабли отличались только названиями да каюта командора на "Санта Марии" была более роскошна, нежели другие. В первую очередь Джулию интересовала батарейная палуба, но, так как время суток было ещё темным, она отложила её осмотр до рассвета. А сейчас приказала доставить к ней капитанов всех кораблей вместе с судовыми журналами. На воду спустили две шлюпки, и Паола с пятью индейцами отправилась выполнять приказ.

Джулия расположилась в каюте капитана и беседовала с Фей и Дороти.

— Фей, у тебя есть определенный план минирования кораблей?

— Конечно. Я заглядывала в крюйт-камеры,[43] пороха достаточно.

— Можно спустить пушки с батарейной палубы в трюм, — подала совет Дороти, — и расположить их на уровне ватерлинии ближе к носу кораблей. Соединить их вместе, чтобы они выстрелили одновременно, труда не составит. Считай, только этим мы полностью выведем галионы из строя: лопнут переборки, шпангоуты[44] разорвет плюс, естественно, дыры в борту. Корабли сразу нахлебаются воды.

— Возни много, — сморщилась Фей. — Надежнее и проще заложить заряд в той же носовой части. Рванет так, что и бушприта не останется.

— Мне нравятся оба варианта, хотя я склоняюсь в сторону простоты. Приступите к работе с рассветом, а пока посидите и поспорьте.

— А мне что делать? — спросила Лори.

— Тебе — вешать люстру, — отозвалась Джулия.

И вдруг расхохоталась, вспоминая привлекательную позу Лори на столе. Да ещё светильник в руках.

— Ты что, подсвечивала ему? — сквозь слезы спросила она, имея в виду Диего Санчеса.

— Знаешь, как больно было, — обиделась Лори, показывая громадный синяк на пояснице. — По-моему, я на кувшин свалилась.

Тут уже и остальные присоединились к Джулии.

А на берегу бодрствующие индейцы тоже радовались удаче и улыбались, слушая заливистый смех, раздававшийся с корабля: "А я ему говорю: ой, извините, я нечаянно свалилась…" — "А я думаю, ну, все, хана Лори. Разбегаюсь, бах! — по двери ногой, — а там…" — "Ой, говорю, что это вы так плохо прибили люстру?.." — "А капитан стоит над ней и не знает что делать…"

3

Через полчаса все капитаны были доставлены на "Марию Глориосу". Джулия приняла их в каюте, указав рукой на свободные стулья.

— Прошу вас, сеньоры, садитесь.

Те неловко переглянулись, но предложение приняли, положив перед собой на столе судовые журналы.

Джулия улыбнулась. Сейчас она походила на строгого ревизора, неожиданно прибывшего инспектировать в далекую провинцию. Эта мысль ей понравилась, с неё она и повела разговор.

— Что творится у вас на кораблях? — грозно спросила она. — Вертеп какой-то! Вы что же думаете, раз дона Иларио нет, вам можно и пьянствовать, и забросить все судовые работы?

Капитаны снова переглянулись. Если они надеялись, что, прибыв на "Марию Глориосу", получат хоть какие-то объяснения произошедшего, то сейчас запутались окончательно. Десятки вопросов крутились в головах, но все молчали.

А Джулия продолжала «разносить» капитанов.

— Вы, кажется, капитан этого судна? — она прицелилась пальцем в Химено Франциско, на скуле которого багровел огромный кровоподтек.

— Да, — сказал он, почтительно приподнимая свой зад со стула.

— Сидите. Вы столько времени провели в разгуле, что, кроме вина, других запахов не различаете. На "Санта Марии" — там, ничего, вроде бы нормально, но здесь, извините за выражение, воняет. Амбре. Из трюма несет застоялой водой и, я имею подозрение, нечистотами. Извините, капитан, я тут без спроса порылась в вашем буфете.

Джулия разложила перед ними перья и чернила.

— Прошу вас детально описать в судовых журналах то, что произошло. Вы пробудете в этой каюте до полудня, после чего вас препроводят в форт. Команды кораблей отправятся туда с рассветом. Хочу предупредить вас, господа, чтобы вы не предпринимали попыток к бегству. А: это бессмысленно, потому что бежать вам некуда. Б: вас будут строго охранять не одна сотня индейцев, которые получат от меня приказ стрелять на поражение. Но беспокоиться вам нечего, и это — В: вы не будете нуждаться ни в чем — вода, пища… и даже вино. В разумном количестве, естественно.

Капитанов немного отпустило, они в третий раз переглянулись, но уже с явным облегчением, хотя и с туманными головами.

От Джулии не укрылось это, и она поставила на стол наполовину наполненный вином кувшин.

— Я хочу, чтобы ваши головы прояснились, а руки не тряслись. Налейте себе по полбокала и приступайте к работе.

— Простите, сеньора, — сказал Гарсия де Сорья, промочив горло. — Могу я задать вам вопрос?

— Можете.

— Вот вы упомянули здесь дона Иларио, не хотите ли вы сказать, что это он вас послал?

— Да что вы, любезный! Налейте себе ещё вина!

— А он жив?

— Интересно следить за ходом ваших мыслей, — заметила Джулия. — Вы кидаетесь из крайности в крайность. А вам самому как хотелось бы? Чтобы он был мертв?

— Да нет, сеньора.

— В вашем «да» звучит игра чувств. Что ж, поиграйте на печальном: он жив. Но попал в такую скверную историю, что я ему не завидую.

— А нельзя ли узнать цель ваших действий? — спросил Диего Санчес.

— Ба! Да она яснее ясного. Препятствовать вашему войску в возращении на родину. На этом, дорогие капитаны, закончим дискуссию и возьмемся за дело.

— А, простите, с чего начать?

Джулия улыбнулась и позвала Лори. Усадив её на свое место, она сказала:

— Начните с нее. Я думаю, глядя на эту юную сеньору, каждому из вас что-нибудь да припомнится. Но пока не ставьте после написанного даты и свои подписи. К полудню вам будет что дописать, после чего вы сдадите журналы мне. Приступайте, джентльмены.

Когда в полдень капитаны вышли на палубу, они не узнали своих кораблей: рангоут[45] и такелаж[46] оставались на месте, но вот парусов не было.

Пока они находились во временном заточении, команды были препровождены на палубу и под присмотром сотен индейцев живо сняли паруса. Их на шлюпках перевезли на берег и складировали в большую кучу. Капитаны увидели три огромных бело-серых копны драгоценной материи, которые стоили гораздо дороже, чем три подобные кучи золота. Рядом сновали индейцы, обкладывая их сухим хворостом.

Далее Джулия показала и разъяснила шкиперам принцип действия трудов Фей и Дороти. Капитаны были поражены четкостью и слаженностью работы команды Джулии, а сама же она назвала это оперативностью.

В журналы были занесены соответствующие записи, и матросы встретили своих начальников внутри форта.

Джулия ещё раз побывала на "Санта Марии", заглянув в каюту Хуана де Иларио. Она пролистала книгу Петра Каместора, перебрала личные вещи командора, впитывая через них знания об их хозяине; села в его кресло, положила перед собой книгу и попробовала представить себе грозного конкистадора. Вскоре ей предстояла дуэль с ним, исход которой будет зависеть от того, как хорошо она сумеет подготовиться к поединку. Она открыла его гардероб и долго вертела в руках костюм из фиолетовой тафты. Но взяла ещё один — коричневый. Этого было, конечно, мало, но, слазив ещё и в рундук одного из матросов, она нашла то, что искала: длинную кривую иголку и моток ниток. Обратная дорога неблизкая, и, сидя в пироге, она сумеет что-то перешить, перекроить, чтобы предстать перед доном Иларио в цивилизованном виде.

Джулия открыла несессер и нашла в нем письменные принадлежности и листы пергамента, увенчанные испанским гербом.

"Это будет символично — написать послание профессору Харлану на личной бумаге командора его же пером". Она закрыла несессер и взяла его с собой.

Глава VIII

1

Ночь, как всегда быстро, забросала небосклон яркими звездами. Тишина, скользя по каменным мостовым улиц, обволакивала дома и струилась в проемы дверей, затыкая уши спящих завоевателей. И хотя бились в груди сердца и вырывалось наружу негромкое дыхание, город, в котором совсем недавно бурлила жизнь, походил на страну мертвецов. Опутанные паутиной гамаков тела походили на жуткие коконы неорганического существа. Оно бдительно охраняло покой своих детей, которые вскоре холодными толпами будут слепо бродить по серым булыжникам мостовых, совершая ещё одно преступление, но уже против времени; они будут убивать его, чтобы, разорвав его оболочку на куски, нацепить на себя ломкими плащами и устроить очередной маскарад. На этом празднике теней будет присутствовать только один персонаж, одна маска, и они будут узнавать друг в друге себя, а узнав, разбредутся, забираясь в гамаки-паутины.

Каменный город, гранитные сердца, ледяное дыхание…

Среди многих десятков коконов один был более беспокойным и не слышал беззвучных слов колыбельной; он не спал. Но он был любимым ребенком Существа, оно игриво потакало ему, закрывая мертвые глаза на его шалости. Прислушавшись к дыханию своих братьев, непоседа осторожно освободился от пут гамака и, ещё раз проверяя, все ли спят, осторожно двинулся к выходу. Мать не баловала любимца игрушками, и он сам решил найти себе развлечение, уверенно продвигаясь к мрачному, высокому зданию. Там, под толстой каменной плитой, бились горячие сердца и, несмотря на толщу каменного мешка, слышалось настоящее жаркое дыхание.

Дремавший Гонсало Муньос вздрогнул от чьего-то прикосновения и испуганно вскочил, едва не свалив коптивший факел.

Кортес тихо рассмеялся в нос, не приоткрывая губ.

Муньос узнал его и опустился на место.

— Как вы меня напугали, сеньор!..

Обычно пожилого стражника, дежурившего ночью, никто не беспокоил посещениями, разве что тот молодой дворянин, Антоньо Руис. Но тот приходил с рассветом, чтобы самому вывести и накормить детей. Муньос посетовал на то, что и сам справится со своими обязанностями, однако смотрел на него сочувственно. Дети быстро набирали силы, ели с аппетитом, ласково поглядывая на Руиса. "Все дети чувствуют доброту", — думал Гонсало, приписывая необычно хорошее настроение пленников Антоньо. Но у того у самого со здоровьем было неважно, и вчера Муньос слегка пожурил его, уговаривая не вставать так рано и хорошенько отдохнуть. Руис улыбнулся, уступая ворчливому солдату, он сказал, что завтра придет позже.

Колючие глаза Кортеса никогда не нравились Муньосу, и он сразу почувствовал недоброе в ночном визите.

— Надеюсь, ничего не случилось, сеньор?

— Нет, Муньос, все в порядке. Ты пока открывай вход в подземелье, а я посвечу тебе.

— Не знаю, зачем вам это понадобилось, сеньор, но дети спят.

Кортес прищурился, успокаивая пальцем нервный тик под глазом.

— Я же не просил тебя докладывать, что они делают, я только сказал тебе, чтобы ты открыл вход. Живее, Муньос, — зловеще попросил он.

Стражник, качая головой, поднялся и сдвинул плиту.

Кортес скользнул вниз, держа в руке факел. Он посветил налево, потом направо и остановил свой взгляд на высокой девочке с большими карими глазами. Она инстинктивно вцепилась в руку сидящего рядом с ней мальчика.

— Ты, — Кортес наставил на неё палец, — выходи.

Девочка не шелохнулась.

Тогда Кортес схватил её за плечо и потащил за собой наверх.

— Закрывай, — приказал он Муньосу.

— Ей-богу, сеньор, зря вы это делаете.

— Я? — Кортес глумливо улыбнулся. — Меня здесь вообще не было. Ты меня не видел, понял? Это в твоих же интересах, — прошипел он, сверкая безумными глазами. — Все, кто не понял меня с первого раза, горько жалели об этом. До рассвета у тебя есть время, так что подумай.

Он, не выпуская плеча девочки и причиняя ей боль, поволок её к выходу.

Аницу, трепеща от страха, старалась успевать за ним, дергая горевшей огнем рукой.

Дойдя до ворот города, где спали двое караульных, Кортес бросил собакам два куска мяса, отпустил свою хватку и зажал девочке рот, прижимая другую руку к затылку. Аницу забилась в его руках, но он сильнее сдавил её, продолжая тащить к темной стене леса.

Миновав черные стволы деревьев и немного углубившись в чащу, Кортес бросил Аницу на траву. Она вскочила, сделав попытку убежать, но он ударил её по лицу и, глядя на лежащее тело, стал медленно отстегивать кожаную перевязь, освобождая себя от ненужной теперь шпаги и кинжала.

2

Кили нашла Аницу возле высокого бука. Ночью пума резвилась, гоняя шумных обезьян, не причиняя, однако, им вреда. Только под утро она принесла на маленькую лужайку свою жертву и, негромко порыкивая, лакомилась сладким мясом. Забросав листьями и землей остатки недоеденной тушки, она села на задние лапы и стала умываться. Кили хотелось привести свою шерсть в надлежащий вид перед тем как отправиться к своим подругам, чтобы сладко дремать в тени шалаша, чувствуя тепло их горячих и нежных рук.

Мягко ступая вдоль узкого ручейка, который непременно приведет её к цели, Кили вдруг насторожилась, поведя носом в сторону бука. Запах был знакомый, наверное, кто-нибудь из её подруг находился поблизости. Она, не таясь, зашуршала травой, направляясь к толстому стволу дерева.

Увидев неподвижно сидящую незнакомую ей девушку, Кили остановилась, не дойдя до неё двух шагов. Эта девушка была похожа на Оллу, но была меньше. И ещё она была ранена. Правда, в глазах пумы, раны были несерьезные запекшиеся от крови губы, шея в кровоподтеках и глубоко исцарапанная грудь. Но девушке было плохо, она страдала.

Кили уловила какую-то тоску в глазах, отрешенность и… надежду. Ей показалось, что девушка как-то просяще смотрит на неё — огромного зверя с крепкими когтями и беспощадными клыками. Весь облик маленького существа напомнил Кили задушенную ночью обезьяну, её жертву. Но обезьяна отчаянно сопротивлялась, чувствуя неминуемую гибель, и от неё исходил пьянящий кровь дух страха и запах смерти; и для Кили это было не менее важно, чем сама горячая плоть, которая насытит её. Это было торжество победы, хмельное чувство превосходства в уголке своего царства, где она была хозяйкой. А эта девушка как бы сама предлагала себя в жертву, не противясь, даже прося об этом. И от неё не исходил тот будоражащий кровь запах страха.

Странно…

Кили приблизилась вплотную к широко открытым глазам, ловя частые и гулкие удары сердца. Она обнюхала длинные волосы, которые далекой волной сохранившегося аромата напомнили волосы Оллы. Она опустила голову и лизнула изодранную грудь. Девушка вздрогнула, и её тело затрепетало; но она не двинулась с места, а только ещё больше открыла глаза, прося, умоляя и даже проявляя нетерпение.

Странно.

Кили ещё раз лизнула рану и легла рядом. Ей хотелось, чтобы девушка погладила её, но она знала, что не дождется этого. Ясно было, что её спутница хочет умереть, но её раны не представляли опасности, она будет жить. Другое дело — раны смертельные, тогда можно уйти в пустынное место и ждать смерти или сойтись с отчаянной решимостью в неравном поединке и погибнуть. Девушка просто ошиблась, не поняла внутреннего чутья, которое обычно в таких случаях промахов не допускает. Кили, успокоившись, зевнула и закрыла глаза.

Но задремать ей не удалось, чьи-то шаги вспугнули подкрадывающийся сон. Они были громкие и неравномерные, принадлежащие ещё одному человеку. Кили недовольно фыркнула — придется вставать, чтобы узнать, кто так смело ходит в её лесу — то останавливаясь ненадолго, то снова громко шаркая, вспугивая стаи пестрых птиц. У неё сложилось впечатление, что этот новый человек что-то ищет.

Покосив глазом на неподвижную девочку, Кили осторожно пересекла крохотную полянку и ткнулась мордой в редкие кусты ежевики, сквозь которые увидела того, кто нарушил её сон. Она решила отплатить по-своему. И, словно притирая задние лапы к земле, сделала несколько покачивающих движений задом, готовясь к прыжку. Выждав удобный момент, когда человек очередной раз нагнулся к земле, она сильно оттолкнулась, вытягивая тело во всю длину, на мгновение зависнув над ошеломленным незнакомцем. Она опустилась позади него и, выгнув спину дугой и прижав уши к голове, страшно зашипела.

Цветы выпали из рук потрясенного Антоньо, и он долго не мог отвести взгляд от горящих зеленым огнем глаз кошки. Его тело сковало мрамором, но все равно прочный камень дал трещины от внутренней дрожи и неистово колотящегося сердца. Но плоть приобрела привычную упругость мышц только тогда, когда Кили так же как неожиданно появилась, так и расслабилась, опуская низкое брюхо на траву. Она узнала человека, который приходил к её подругам.

А вот внутри Антоньо боролось сомнение: "Она или нет?" Кили он видел несколько раз, но чем отличается одна пума от другой? Может, их здесь множество, хотя, часто бродя по лесу, он не встретил ни одного хищного зверя. Никаких отличительных черт Кили он не запомнил. "Хоть бы ошейник пристегнули", — подумал он и, наконец, решился открыть рот.

— К-к-или? — заикаясь спросил он. И в широком зевке так хотевшей спать пумы отчетливо увидел: "Да-а-а-а…"

Антоньо нервно рассмеялся, сгибая одеревеневшие ноги, чтобы собрать цветы.

Он каждое утро собирал их целую охапку, мысленно представляя, что дарит их Олле. Но на подходе к заветной поляне выбрасывал красивые букеты в кусты, чувствуя всю нелепость и бесполезность своего не свершившегося поступка. Она даже не взглянет на целое произведение искусства в его руках в виде умело подобранных желтых орхидей, пунцовых жаксоний, синих ипомей в обрамлении зеленых былинок пушистой травы. Мало того, она ещё больше будет презирать его, а другие сочувственно ухмыльнутся и, может, поймут его чувства, но эти усмешки будут ничуть не слабей хлесткого удара холодных глаз Оллы. И тогда он просто не сможет приходить к ним, не вынесет к себе сочувствия.

Антоньо подобрал цветы и сорвал ещё один, и тут Кили встрепенулась, вспомнив о девушке, оставленной ею у бука: пусть этот человек поможет другому, которому плохо, который хочет уйти из жизни.

Она прыгнула к ежевичным кустам и оглянулась, выражая всем своим видом приглашение следовать за собой.

Антоньо не понял, хотя они смотрели глаза в глаза.

Новый прыжок, теперь уже за ежевичник. И ещё один пристальный взгляд.

Ничего.

Кили терпеливо проделала обратные действия и с завидным упрямством повторила оба прыжка. Потом еще.

Ну, наконец-то! По-видимому, до человека стал доходить смысл уже надоевших ей скачков.

"По-моему, она зовет меня за собой, — Антоньо внимательно смотрел на Кили по ту сторону кустов. — Что ей от меня надо?" И вдруг далеко отшвырнул от себя цветы. Ну, конечно же, там Олла, которая больше всех была привязана к пуме; ему даже показалось, что она является хозяйкой этого животного, и это устраивало его и соответствовало его прежним мечтам о прекрасной охотнице. Нет, он ни за что не пойдет за пумой!

Антоньо повернулся и направился прочь, оставляя недоуменную Кили в выжидающей позе.

А ей казалось, что он понял ее… Она, наверное, сказала "эх!", сердито фыркнув носом и досадливо шевеля кусты длинным хвостом. Попробовать ещё раз? Надоело. Но та девушка под деревом нуждается в помощи!

Была не была.

Кили быстро обогнала человека, преграждая ему путь. Ну, посмотри на меня, говорили её глаза. Другие люди меня всегда понимали. Смотри еще… Так, хорошо… Ну!.. Молодец, человек!

Теперь уже Кили догоняла его. А Антоньо ругал себя последними словами за медлительность и несообразительность. Там наверняка была Олла, но с ней что-то случилось. Недаром Кили так настойчиво звала его за собой. В голове крутились картины — одна мрачнее другой, сердце грохотало вовсю: только бы успеть!

Антоньо перепрыгнул через кусты. Так, теперь куда?

За мной! — мелькнул впереди оранжевый хвост.

Не добежав до бука пяти шагов, Антоньо словно напоролся на каменную стену. Под ногами заскрипела упругая трава, и ещё не затих её стон, как Антоньо рухнул на колени, царапая ногтями посеревшее лицо.

"Нет, Господи, нет!"

Его затрясло, как в лихорадке, глаза, смотревшие через желтую пелену, не могли оторваться от измученного тела Аницу.

Сухие до этого глаза девочки стали наполняться влагой, когда увидели высокого солдата.

Чувствуя острую боль в сломанной руке, Антоньо подхватил Аницу на руки и быстро побежал вдоль ручья, оставляя маленькую поляну, где вчера ночью Аницу, страдая от боли, молила Бога только об одном — чтобы не умереть от рук грязного чудовища, надругавшегося над её телом. "Потом, Великий Альма, — хрипела она, — в любую секунду, но только не при нем. Я не отдам ему свою душу…"

Кили следовала рядом. Она щурила глаза на Антоньо, видя, как ловко он преодолевает встречающиеся на пути валуны и камни.

3

— Кто это сделал? — Сара схватила Антоньо за широкий рукав рубахи и резко притянула к себе. — Ну! Не молчи, ты же должен знать!

Но неожиданно обмякла и отпустила ткань, слегка ткнув Антоньо в грудь, прося этим действием прощения. Он понимающе кивнул, глядя вслед Олле, уводившей Аницу в шалаш.

Дорогой девочка крепко сжимала шею Антоньо, который уже второй раз открывал перед ней дверь из мрака и отчаянья, появляясь тогда, когда уже не было сил не только бороться, не было сил вобрать в себя воздух. Он был похож на посланника божьего, который одним словом заставляет верить и одним взглядом повелевает жить. И сейчас он вдохнул в её остывшую грудь столько воздуха, сколько пожелала сама Аницу: она увидит Дилу и Литуана и будет готова ступить на небеса. Здесь, на Земле, её жизнь закончилась. И, после объятий жриц и горячего прикосновения ладони Литуана, Аницу снова ушла в себя, погасив на короткое время вспыхнувшие глаза.

— Где ты её нашел? — спросила Сара, стараясь не смотреть на Антоньо.

— Напротив города, за буковой рощей. Там была Кили, это она привела меня к девочке.

— А ты что там делал — собирал цветы?

Антоньо густо покраснел и опустил глаза.

— Зачем рвешь, если не даришь? Коли ты их преподносишь мысленно, то и собирай соответственно. А вообще, знаешь, не время сейчас. Особенно сейчас. Когда все усугубилось. — Сара немного помолчала. — Но ты меня не слушай, Тони, я серьезная и сухая женщина. Мне тридцать три года, а я куда старше, хотя и выгляжу моложе.

Антоньо, занятый мыслями о случившемся, все равно не мог не удивиться, пытаясь вникнуть в смысл сказанного Сарой. Он вопросительно посмотрел на нее.

— Ничего, скоро поймешь. Многие меня не понимают, подначивают, смеются. Но я не обижаюсь. Я понимаю и вижу мир под другим углом. Если для всех туман, я наклоняюсь настолько, чтобы смотреть под него, а не таращусь на молочную пелену, на которую сколько не смотри, все равно ничего не увидишь. Некоторые врубают противотуманные фонари и орут: "Ура! Мы видим!" Но ничего боги не видят — это обман. Поэтому и в чувствах твоих разбираться не буду, мне скучно заниматься этим. Чувства — они нерациональны, это не мое, так же как и эмоции не всегда для меня, хотя они и находятся в очень близком родстве.

Она немного помолчала.

— А вот объяснить их природу — запросто. Твое чувство родилось, и мне уже неинтересно, потому что вот оно, чего в нем копаться? И мне просто смешно иногда слышать: а ты разберись в моих чувствах! — и хочется ответить: а ты разберись в самолете! Развинти его, расковыряй двигатель, и все поймешь. Но только смотреть впоследствии будешь рентгеновскими лучами; вместо красочного фюзеляжа с надписью по борту «Airline» перед тобой предстанут шины и кабели, бензопроводы, турбины и алюминиевый каркас разодранных сидений. Так что нечего в чувствах разбираться, они красивы в целом, как прекрасен, например, невыпотрошенный белый лебедь.

Глаза у Сары были грустные, в уголках губ застыла горечь.

— Извини меня, Тони, это я от злости. Я вообще злая и завистливая. Тебе вот завидую. Потому что знаю наперед — пройдет совсем немного времени, и ты не выбросишь свой очередной букет. Кстати, я уже устала лазить по кустам и собирать их. Они очень красивые, жалко, и я их отношу в шатер. Олле они нравятся, правда, она не знает, кто срывает эти цветы.

— Спасибо вам, Сара.

— Пожалуйста. Сегодня шестые сутки истекают, как ушли девчонки. Я думаю, к вечеру будут. Завтра утром приходи.

— Я обязательно приду.

4

Сара сказала неправду Антоньо о том, что она ничего не чувствует; не далее как вчера ночью она плакала. Только глаза были не её и губы, произносившие непривычные слова языка альмаеков, принадлежали не ей…

После того как Джулия с отрядом покинули лагерь, отправляясь на операцию, Сара привлекла себе в учителя языка альмаеков Литуана и Таемину. Она хотела общаться с ними непосредственно, не прибегая к помощи Тепосо. К тому же последнего эту неделю не будет. Общение посредством жестов и взаимных догадок способной к языкам Саре было обременительно и скучно.

Литуан был ещё очень слаб и находился на ногах всего несколько минут в сутки; долгие разговоры его тоже утомляли. Поэтому основной учительницей Сары стала Таемина.

Начали обучение, как водится, с простого: рука, нога, голова, глаза… Потом переключились на природу — трава, дерево, вода, рыба… Вслед за существительными пошли глаголы, наречия.

По звучанию язык альмаеков показался Саре схожим с хинди, но, конечно, принципиально отличался. К концу третьего дня обучения ей удалось сделать то, чего Тепосо добился за месяц. Она подолгу беседовала с Таеминой, все больше и больше узнавая об этом народе и много рассказывала Литуану о своей жизни.

Священнику было сложно понять, к примеру, предназначение отряда Джулии, но он уяснил это по-своему. Дух Великой Дилы и её подруг является неким небесным органом, который защищает слабых и карает виновных. Они появляются тогда, когда вышестоящие над ними духи, испробовав все средства, подключают последнюю, чрезвычайную инстанцию. Перед тем как прийти на помощь альмаекам, Дила спасла детей на большом судне, которое передвигается по небу. Они всесильны, иногда заранее предупреждают о грозящей опасности.

Литуан ещё раз поблагодарил Сару и вновь покаялся, что пренебрег предостережением Дилы.

— О каком предостережении идет речь? — спросила Сара, удивленно глядя на священника.

Литуан ответил таким же взглядом и попросил Таемину произнести священные слова. Жрица сложила на груди руки и торжественно заговорила:

— "И придут с дальних земель люди. Будут одеты они в железо, и принесут они зло… Не послушает упрямый и доблестный вождь моих предостережений, погубит свой народ… И будут они безжалостно уничтожены пришельцами… Так уже было, так и останется… И даст тот взрыв силу жрицам, чтобы спасти последних уцелевших… И не дает мне время оставаться дольше, и я плачу сейчас, и буду плакать — тогда".

Сара натянуто улыбнулась, поблагодарив Таемину. Вопрошающие глаза Литуана заставили её обратиться и к нему.

— Да, Литуан, мы предупреждали вас, но…

— Мы не послушали, — докончил он. — И не смогли бы воспользоваться этим никогда. Не в духе нашего народа убегать и прятаться, откупаться и становиться рабами. В этих словах был весь вождь Атуак и его дети. Знание о поражении было для нас факелом духовной победы. Видно, угодно было Богу взять в свое царство такие крепкие души, о которых слагают легенды. Бог велик, и мы принесли ему в жертву себя, не колеблясь ни одного мгновения. И мы, его избранные, горды этим.

Сара внимательно выслушала Литуана, который говорил от всего сердца. В его словах присутствовала только чистота с примесью гордости; была в них и боль, но отсутствовал фанатизм, присущий ярым служителям некоторых религий.

— Я утомила тебя, Литуан, да и сама хочу отдохнуть. Мне понадобится помощь Таемины, а за тобой присмотрят другие девушки.

Расположившись у ручья, Сара попросила Таемину ещё раз пересказать ей давнее предание. И чем больше слушала, тем больше убеждалась, что это слова не Джулии. Что-то знакомое чувствовала она во всех этих "было, будет, время".

Когда Таемина в третий раз продекламировала предостережение, Сара уже твердо знала, что это её собственные слова; они сплетались в странные порой фразы временных противоречий. Она отпустила молодую жрицу и, заложив руки за голову, легла на траву.

"Этому преданию, если посчитать все поколения, о которых говорил Литуан и Таемина, несколько веков. И я не ошибусь, если определю его возраст пятисотлетней давности. Тот же самый промежуток, который отделяет нас от нашего, настоящего времени. Поскольку эти слова мои, значит, что я отсюда должна перенестись ещё дальше, чтобы предупредить альмаеков. Причем от имени Дилы. Дила… Я совсем упустила из виду её имя, и сама Джулия не напомнила об этом, хотя вопрос очень серьезный. Ведь Литуан назвал её этим именем при первой встрече. Вот откуда он знает её имя, это я скажу им. А если я не сделаю этого предостережения, не будет этих событий. И наоборот. Временные парадоксы. Когда это должно случиться — вероятно, после освобождения детей, так как я ясно сказала, что "сохраню жизнь немногим уцелевшим". То, как мы здесь оказались, это понятно, но вот ещё одна моя реинкарнация — это неожиданность. Теперь вопрос: говорить об этом Джулии или нет? Так, он лишен смысла, отбрасываем его. И что остается? Только ждать. Мой визит к альмаекам будет кратковременным — только произнести предостережение".

Сара посмотрела на вечернее небо и нахмурилась: солнце на горизонте погружалось в черную тучу.

5

Ночное небо раскололось надвое причудливым зигзагом молнии, и, не теряя ни секунды, оглушительно грянул гром. Крупные капли картечью ударили в шатер; резкий и сильный порыв ветра сбивал их, заставляя под косым углом пробивать стены ветхого убежища.

Вскочившая на ноги Сара испуганно таращилась на гудевшего от напряжения Альму. Литуан, защищаясь от нестерпимого света, идущего от статуи Бога, прикрыл лицо ладонью; жрицы ничком лежали на траве.

Сара почувствовала, как голова её выкручивается назад, глаза уже смотрят через затылок, но боли нет. Она старается противостоять. Тщетно. Будто сорвавшись с "русской горки", она падает спиной вперед, опережая снаряд аттракциона. А тот, раскрыв ужасающую пасть, гонится за нею, изгибая влажные губы. Сара хочет остановиться, она чувствует, как замедляется движение, но холодное прикосновение беззубого рта принуждает её судорожно дернуться и уйти в последний миг от мертвой хватки, продолжая безумную гонку по лабиринтам времени.

Где-то за спиной раздался звук хлопнувшей двери, и Сара ткнулась во что-то мягкое, теряя от этого незначительного толчка сознание.

Но она не полностью впала в забытье, она слышала, как гулкое пространство рождало и тут же гасило неестественно томные звуки тик-так… тик-так… Чей-то сверхбас толкал их справа налево, и они как живые проплывали перед глазами. Тик-так. Тик-так. Бас неожиданно сменился тенором и тут же визгом провалился на высокой ноте. И — нестерпимо громкий треск прыгающего под напором пружины будильника.

Сара открыла глаза.

Желтые языки коптящих светильников; незнакомые, озабоченные лица; всепроницающий взор Альмы.

Атмосфера темного помещения была удушливо-приторной, имела вес и многотонным монолитом прижимала Сару к чему-то плоскому и твердому; дальние предметы казались ей расплывчатыми.

Близорукость.

Сара с трудом подняла руку: она была тонкой, с отвисшей дряблой кожей. Краем глаза поймала у виска седую прядь. Иссохшая грудь трепетала под неровными ударами сердца.

Главная жрица…

Вот почему нельзя терять времени — оно не даст ей оставаться здесь дольше положенного. Износившееся до предела сердце сумеет лишь вытолкнуть дух Сары обратно, не принимая назад свой. Старую, дряхлую жрицу перед смертью посетит озарение, и она, шепелявя беззубым ртом, предупредит свой народ.

— Я… — каркнуло горло, и Сара почувствовала приближение конца.

Как страшно умирать!

Ноги, наверное, были холодны как лед. Потому что две индианки постоянно массировали их руками. Правая сторона тела вообще ничего не чувствовала. Вероятно, паралич.

Сара ещё раз с трудом подняла левую руку и, не сводя глаз с женщин, поманила их к себе скрюченным, посиневшим пальцем. Удушливыми, прерывающимися толчками она стала хрипло выговаривать слова:

— Запомните слово в слово то, что я скажу. Я — дух Великой Пророчицы Дилы…

Она увидела, как шарахнулись от неё две пары глаз.

— Назад! — неожиданно сильно и повелительно прохрипела она. — Позовите сюда ещё кого-нибудь. И дайте воды.

Вода не шла в горло, выливаясь изо рта и стекая по отвисшим щекам, но Сара почувствовала небольшое облегчение.

Пристально вглядевшись в каждое из двадцати лиц, бледневших у её ног, она собрала последние силы и монотонно заговорила:

— Отныне и до скончания веков все жрицы должны быть не старше 22 лет. Выбирайте их из самых высоких и сильных. Пусть постоянно тренируют тело, ибо спасут они однажды наш род от гибели. И не доводите старших жриц до такого состояния. — Сара повысила голос: — Тридцать лет! Все ли понимают меня?

Головы почтительно закивали.

— Вы должны подчиниться моим требованиям. Бог подтвердит, что это не бред выжившей из ума старухи. Скоро ударит молния, и я умру. Умру, как только вспыхнет тело Альмы. Это будет вам знамением. Я — Великая Дила, стоящая на одре смерти, но душой простирающаяся на тысячелетия, заклинаю вас запомнить мои слова и передавать их из поколения в поколение как молитву. Чтобы дошли они до потомков ваших. Еще не скоро грянет тот страшный день, когда не исполнят они волю мою, когда решат по-своему. Но я обязана передать внукам внуков ваших, чтобы уходили с этих мест, ибо придут в эти земли люди, закованные в железо. Позарятся они на богатство ваше и приведут с собой других. Громом и молнией они будут убивать ваш народ, под холодной сталью клинков падут воины…

Сара торопила себя, слыша шум второго вала грозы. Перед ней стояли далекие предки Литуана, Таемины, Оллы, пращуры пленных детей. Наверное, случилось невозможное, но её блеклые глаза наполнились слезами.

— … Я плачу сейчас и буду плакать тогда.

Она уронила руку с поднятым пальцем и отчаянно вперилась в лик Альмы.

Яркая вспышка не ослепила её, но глазам стало больно, когда они ввинтились в толщу времени.

— Сара!.. Сара!..

Кто-то звал её через толщу подушки.

— Сара!.. Сара!..

Чьи-то руки вылили ей на лицо ковш холодной воды.

— Сара!..

Она узнала голос Литуана.

Открыть глаза, чтобы удостовериться.

Слава Богу!

— Сара!..

Подать голос, чтобы они успокоились. И я.

— Все в порядке.

Вымокший до нитки Литуан стоял возле неё на коленях, легонько похлопывая по плечу. Две пары рук поддерживали её под спину, удерживая в сидячем положении. Альма стоял напротив.

"Если бы они не посадили меня, я бы промахнулась".

— Дайте воды.

Но оказалось, что ей вовсе не хочется пить. Жажда мучила ту, старую, умирающую жрицу.

— Мы так испугались за тебя! — воскликнула бледная Таемина. — Думали, тебя убило молнией!

— Все в порядке, — ещё раз повторила Сара.

"Эта миссия выполнена, осталось главное: спасти детей".

Вдруг Сару пронзил озноб.

Она предупредила альмаеков, сказала, что спасет оставшихся в живых детей. Но дети-то ещё находились в плену. Значит, предостережение, долетевшее до этих дней, имело в себе брешь: она, не зная, что случится дальше, заверила потомков в благополучном исходе.

Теперь уверенность, которую Сара почувствовала утром, точило сомнение. Но все же… "Лучше бы вообще этого не знать. Золото мы точно отвоюем у испанцев, его мы видели. А вот дети… Я знаю, что это главнейший фактор, и неужели я не написала бы Харлану, чтобы он хоть как-то намекнул нам, что с детьми будет все в порядке?"

"Кто ты? — беззвучно шепчут губы Сары, которая неподвижно глядит в очи Альмы. — Кто ты, откуда?" — летят её мысли, стараясь пронзить металл.

Альма красив в целом, но Сара пошла против принципа, решив заглянуть внутрь. Паутиной вопросов окутывает она его голову и держит в руках сторожевую нить — а вдруг?..

Дай понять, просит она его, дай хоть крупицу знания о себе. Кто оставил тебя здесь, из каких миров люди, сотворившие тебя? Почему ты поздно позвал нас на помощь, зачем медлил, как допустил, что погибли люди, которые называли тебя отцом? Сколько ещё сил в тебе, которыми ты черпаешь энергию из молний, хватит ли нам её, чтобы вернуться?

Дождь ещё немного остудил землю и деревья и, гонимый ветром, подсвечиваемый яркими зарницами, скрылся вдали. Почти сразу же в небе вспыхнуло солнце, повесив в воздухе качающуюся зыбь испарений.

Прошел всего лишь день — и вот первый тревожный симптом: несчастье с Аницу.

Глава IX

1

"Никогда себе этого не прощу!" — Джулия, прищурившись, смотрела поверх головы Литуана. Ее полностью захватил гнев, зло на себя. Что-то она упустила, где-то недоглядела, разбирая по косточкам план операции. Большее внимание было уделено чисто техническим вопросам, исполнительским, где она была асом. И это увело её в сторону. Она должна была предвидеть нечто подобное или хотя бы подумать об этом. Но внезапная милость командора относительно детей и удачно пришедшие на ум контрмеры усыпили её внимание. Плюс ко всему — свой человек в стане врагов. Она слишком понадеялась на Антоньо.

Конечно, Джулия могла оправдаться перед собой, сказав, что стопроцентного ничего не бывает, что из двухсот испанцев, уже потерявших человеческий облик, минимум двое должны оказаться супернегодяями. Если только не все. Да будь в их войске десяток Антоньо, и это не уменьшило бы процента произошедшего.

Как бы там ни было, но вина за этого ребенка лежала полностью на ней.

Джулия перевела взгляд на Сару.

— Тони придет сегодня?

— Вряд ли, но завтра утром обещал… Знаешь, Джу, у меня сложилось такое впечатление, что Тони знает того человека.

— Сара, прошу тебя, называй вещи своими именами. Итак, ты сказала, что наш испанец знает этого мерзавца. Что дальше?

— Ничего. Просто подсознательное подозрение.

Джулия скривилась от этой формулировки и вновь попробовала взглянуть на Литуана. Но взгляд уходил дальше, к хаотичным сплетениям корней деревьев, где терялся ручей. Там сидела худенькая девочка, которую Джулия видела впервые и даже не знала её имени. Зато её имя девочка знала хорошо, но лишь мельком взглянула на возвратившихся из похода жриц.

"Богиня хренова!" — обругала себя Джулия и нашла глаза Литуана.

— Она сказала, что не хочет жить или хочет уйти из жизни? — задала Джулия вопрос, надеясь на помощь Тепосо, не беря в расчет Сару. Она ещё не знала, что Сара довольно сносно общается на языке альмаеков. А та незаметно отошла в сторону.

Тепосо, как ни старался, не мог этого перевести, для него были одинаковы оба вопроса. Но для Джулии — нет. Она представляла состояние девочки и Джулии. Прежде чем она заговорит с ней, пытаясь вытащить со дна омута, необходимо было знать всю глубину, на которую она погрузилась. Я не хочу жить — это отчаяние, боль тоска — но ещё не решение. Я хочу уйти из жизни — это уже намерение, причем твердое, в нем отсутствует то «не», за которое можно уцепиться и вытащить девочку. Дети подсознательно выражают свои мысли так, как они их чувствуют; чувства же взрослых уже в той или иной степени тронуты коррозией повседневности, и их искренность трудно различить под слоем накипи обыденности и бывшего в употреблении разочарования. Так же и их намерения: порой за словами не стоит ничего определенного.

Итак, Джулия знала только то, что девочка отказывается принимать пищу, решив тихо уйти из жизни. Она готовилась стать жрицей, свято верила в Бога, и Джулия уже знала, что только одна тема предстоящего разговора может спасти девочку. Хотя Литуан долго беседовал с Аницу, но она слушала его, молчаливо и твердо стоя на своем.

— Пойдем со мной, Тепосо, и постарайся быть точен, переводи мои слова взвешенно, и если что непонятно — лучше переспроси. Жизнь девочки в твоих руках.

— Можешь положиться на меня, — твердо проговорил вождь.

Джулия невольно хмыкнула, уловив в его голосе интонации Лори.

Но Тепосо был строг и серьезен. Его лицо горело возмущением, и он почти не отводил глаз от стены высоких деревьев, за которой была ещё одна стена — кирпичная, приютившая за своей толщью скверну.

Джулия тихо подошла к Аницу и села рядом. Тепосо устроился напротив них, опустив ноги в ручей.

— Давай мы с тобой представим вот что, — тихо начала Джулия, смотря на чистое дно ручья. — Представим, как Бог создал мир. — Она старалась говорить убедительно, спокойно, чтобы её речь не была навязчивой и поучительной.

Тепосо таким же тихим голосом начал переводить, изредка поглядывая на Аницу, открывая для себя тайны сотворения мира. Он дивился своей памяти, которая наверняка это знала, но в силу каких-то причин забыла. Для него все так было понятно, даже как-то торжественно просто, что он вновь поймал себя на мысли, что не знает это, а просто вспоминает. Ведь не должно было быть иначе, когда вначале Бог сотворил небо и землю, отделил свет от тьмы и назвал это днем и ночью. А как можно было забыть второй и третий день великого сотворения, когда появилась вода и суша, названная землею, и она чудесным образом вмиг покрылась зеленой травой и деревьями, приносящими плоды.

И Аницу слегка приподняла голову, поймав глазами лучи одного из двух светил, управляющих днем и ночью. Ящерицы и кузнечики, рыбы и птицы, которых она сейчас видела и слышала, предстали перед ней, будто именно сейчас был четвертый день, когда сказал Бог: "Да произведет вода пресмыкающихся, душу живую; и птицы да полетят над землею, по тверди небесной; плодитесь и размножайтесь…" Она соглашалась с Богом, когда он, видя дело рук своих, говорил, что это хорошо… А вот день шестой, когда по образу своему и подобию сотворил он человека, дабы властвовал он над рыбами и над птицами, над скотом и над всей землею.

— … И люди — его творение, — продолжала Джулия. — И создал он их для цели, известной только ему. Бог велик, в его руках тайны мироздания, и он один знает великий секрет смысла жизни. Вот если мы с тобой задумаем определить — в чем он, смысл жизни, мы окажемся в затруднительном положении. Я долго искала ответ на этот вопрос и даже дошла до того, что предположила, что мы — некое орудие в руках Бога. И тогда получилось что-то зловещее, что-то не от Всевышнего, который добр и милосерден. Значит, это не то. А может, своим орудием нас считает дьявол — вечный соперник Бога, который хочет зла? Растление и зло — вот его сущность, превратить изначальное слово «человек» в страшное — «орудие». Но давай оставим дьявола, не он сотворил мир и не ему знать ответа на вопрос — в чем смысл жизни.

Бог дает жизнь — и только он вправе распоряжаться ею. Уйти из жизни, совершить самоубийство — значит пойти против Бога, совершить величайший из земных грехов. Повторяю: мы не знаем цели Бога и, самовольно уходя из жизни, ставим препятствия на пути его могучего замысла; рушим его идеи, приводя своим слабым характером его в гнев.

Если рассуждать дальше, то получится, что естественная смерть как бы является той малой частью смысла жизни. Только маленькой частью, остальное — там, за пределами нашего понимания. Но Бог откроет нам завесу, когда мы предстанем перед ним, упадем на колени и будем с благоговением взирать на него, поняв, наконец, его грандиозный замысел. Для нас перестанет быть тайной смысл мироздания, и мы станем маленькими частями чего-то большого, непостижимо великого, над чем так долго трудился Бог. Он дает нам мучения, сжигающие наши тела и души, чтобы там, наверху, мы были, может быть, ещё крепче. Клинок выходит крепким только тогда, когда его раскалят в огне, закалив холодной водой.

Аницу слегка повернула к ней голову, и Джулия впервые услышала её голос — красивый и мелодичный.

— А моя мама, сестры и братья — они тоже совершили грех?.. Я просто хочу присоединиться к ним. Если они совершили грех и Бог покарал их, я хочу разделить их участь.

— Знаешь, девочка, это большая проблема. Бог все видит, и это не было самоубийством. Это он сам позвал их.

— Но я чувствую, что Бог зовет и меня.

— Тебя зовет не Бог, тебя зовет дьявол. Ты только представь себе: вот ты ушла из жизни — мы только представляем это, — и встретила на небесах свою мать, и она тебя спрашивает: "Что там? Ты сделала то, о чем просил нас вождь? Ты сумела спасти род альмаеков своим женским началом?" А ведь это была воля не только вождя, его устами говорил Господь. Вас осталось мало, и вам во сто крат будет тяжелее, но от этого и славен будет ваш род, будет могуч, если из жалкого, угасающего уголька вы вновь запылаете. И ваши дети и внуки будут гордиться вами. А если ты уйдешь из жизни, тебе не простят этот поступок здесь и уж конечно там.

Джулия незаметно перевела дух, стараясь не выдавать внутренней дрожи.

— Ты простила свою мать, поняла ее?

— Да.

— Вот видишь, значит, ей, мученице, уготовано двойное прощение — тобой здесь, на земле, и Богом — на небесах. А кто простит тебя?.. Тебя будут жалеть, поминая слабоволием, а твоя мать останется в сердцах как сильная, гордая женщина. Вот различие между двумя самоубийствами. Если тебе жалко только себя, что ж, уходи. А если тебе жалко остальных — ещё меньших, чем ты, детей, то ты останешься.

— Но ведь они все узнают, будут жалеть меня.

— Нет, девочка. Они будут гордиться тобой, твоим сильным характером, зная, что ты не сломалась. Зная, как тебе тяжело и больно. Они будут любить тебя и почитать как сильную девочку.

— Похоже, ты все знаешь, — вздохнула Аницу и решилась взглянуть на Великую Богиню Дилу.

Джулия приняла её в свои объятия, тихо раскачиваясь из стороны в сторону. После долгой дороги она даже не умылась, но слезы, хлынувшие из глаз, исправили положение, ручейками смывая со щек въевшуюся пыль.

Аницу ладонью вытерла ей лицо.

— А ты правда жена Альмы?

— Нет, дитя, у меня другой муж, его зовут Самуэль.

— А он — Бог?

— О, да! — сквозь слезы улыбнулась Джулия, взяв девочку за руки. Знаешь, я что-то проголодалась. Не составишь мне компанию?

— Можно, я ещё немного посижу здесь?

— Конечно, можно.

Джулия поцеловала Аницу в лоб и кивнула Тепосо: «Пошли».

Отозвав в сторону Лори, она положила ей на плечо руку.

— Лори, я тебе больше не командир, и ты вправе вот с этого момента не подчиняться моим приказам.

— Можешь не продолжать, Джу, я — ясновидящая.

— Вот поэтому я к тебе и обращаюсь. Я тебе и слова не скажу, если узнаю, что за сегодняшнюю ночь ты перебьешь весь гарнизон в городе. Я равнодушно пройду мимо трупов, но… Лори, один из них должен остаться жив, и ты приведешь его ко мне. Это условие.

— Послушай, Джу, я хочу рассказать тебе одну историю. Дело было ещё до знакомства с тобой. Один маньяк взял заложников в шахте и — вот мерзавец! обещал взорвать и затопить шахту. Я взяла его, Джу, хотя мне пришлось спуститься за ним под землю на полкилометра.

— В прошлый раз это было двести метров.

— Да?.. Ну может быть. Так я что, уже рассказывала?

— А кроме того, не было никакой шахты.

— Ты не веришь мне, Джу?!

— И не было маньяка.

— Но он мог там быть, понимаешь?

— Понимаю. Просто ты хотела сказать, что достанешь этого подонка из-под земли.

— Точно. Я его достану, ты уж поверь мне. Я вернусь в будущее, я приволоку с собой бурильную установку, я привяжусь к буру, я…

— Я верю тебе, Лори.

— Ты дашь мне одного человека?

— Его не дам. Возьми Дороти или Паолу.

— Договорились. А пока не стемнело, мы с Сарой прогуляемся минут десять-пятнадцать. Мы с ней тут разговаривали, и меня беспокоит одна мысль.

2

— Здравствуй, Муньос. — Антоньо огляделся вокруг, хотя в храме, кроме него самого и стражника, никого не было.

— Здравствуйте, сеньор.

— Вас ещё не сменили?

— Нет еще. Жду с минуты на минуту.

Муньос явно нервничал и чувствовал себя под холодным взглядом Руиса неспокойно.

— Значит, у вас есть минута-другая, чтобы рассказать мне кое о чем.

— Не знаю, сеньор Руис, о чем это вы?

— Я могу вам помочь. Для начала спрошу: куда делся один из пленников? Я имею в виду девочку, самую старшую из них.

Муньос сглотнул и потянулся к кружке с водой. Смочив горло, он, глядя в ноги Антоньо, постарался напустить в голос нотки удивления.

— Девочка, говорите вы? Мне кажется, все на месте. Вот, может быть, когда они завтракали…

— Послушайте меня, Муньос, вы не кажетесь мне негодяем, вы не могли этого сделать. Вы — беспощадный воин, но я ведь вижу ваши глаза, когда дети выходят наверх, чтобы глотнуть свежего воздуха и съесть ту жалкую порцию пищи, что мы им готовим. Вот вы сейчас напуганы, и я ещё раз спрашиваю: кому вы открывали подземелье и кто связал вас обетом молчания? Вернее, кого вы так боитесь.

— Сеньор Антоньо, зачем вы меня спрашиваете, если и так все знаете?

— Если бы я знал все, я бы не пошел к тебе, а навестил бы того человека, чтобы предложить ему совершить прогулку за ближайшую рощу.

— Вы бы ничего не сделали ему.

— Вот как?

— Да, сеньор, и не спрашивайте меня больше ни о чем.

Антоньо скрестил на груди руки, стоя в двух шагах от стражника.

— Ладно, Муньос, я больше ни о чем не спрошу. Вижу, что ошибался в вас, принимал ваши добрые улыбки в адрес детей за хищные ухмылки гиены, обманывался в ваших глазах, которые теперь напоминают мне глаза шакала. Я ни о чем не спрошу, но выслушать меня вам придется. Сегодня ночью в лесу изнасиловали девочку; над ней измывались. Хищный зверь не делает со своей жертвой такого — он просто убивает её.

— Прошу вас, не говорите мне этого. — Муньос жалобно посмотрел на Антоньо.

Тот сделал шаг и глыбой навис над стражем. Глаза его были страшны.

— Не говорить тебе?! Тебе, соучастнику этого дьявольского деяния?! Руис побледнел, сжимая рукоять даги.

— Я виноват, сеньор, но… — Он понизил голос и спросил: — Она жива?

— К сожалению.

— Да что вы такое говорите!

— К сожалению, она жива, — настойчиво повторил Руис.

— Господи, помоги мне, — стражник перекрестился и посмотрел Антоньо за спину, на яркий прямоугольник входа. — Неужели девочка так плоха?.. Простите, сеньор Антоньо, я что-то не то говорю.

Муньос набрал в легкие побольше воздуха, но выдохнул только одно слово.

Антоньо, казалось, желал услышать только это имя; он даже не вздрогнул. Еще несколько мгновений его глаза смотрели на стражника, затем он быстро покинул помещение.

Остатки благоразумия, вытесненные из него коротким словом, однако, подсказали ему, что сейчас не время встречаться с Кортесом. Стараясь не выдавать волнения, он спокойно покинул город и вернулся на то место, где обнаружил Аницу.

Трава жгла его, прорастая внутрь, давая буйные побеги ненависти к тому, кого он называл другом. Кортес был горяч, яростен, порой — необуздан, но…

"Он сумасшедший", — спокойно подумал Руис. И в кустах ему померещилась окровавленная фигура Аницу. Она покачала головой и сказала голосом Антоньо: "Он — бешеный".

— Ты права, девочка, — прошептал он, прогоняя видение. — Он так часто повторял слова «пес» и «черт», что сам стал и тем и другим. А бешеных псов пристреливают.

Он успокоился, приняв для себя четкое и безоговорочное решение. Где и когда — об этом он не беспокоился: в любую секунду, как только он увидит Кортеса.

"Нет, я приведу его сюда, — наконец определился он, поразмыслив ещё немного, — и убью здесь".

И ещё через пару минут: "Нет, Кортес, тебя приведет сюда твоя же похоть и мстительность".

Антоньо весь день пролежал на траве, но в город не шел, хотя к полудню почувствовал сильный голод.

Солнце, подводя итоги прошедших суток, пылало огненным возмущением, бросая в темнеющее небо последние гневные стрелы.

У ворот города Антоньо напустил на себя беззаботность и блаженство на лицо, мурлыча под нос мотив сентиментальной песенки.

— Слава тебе, Господи, — перекрестился Химено де Сорья, глядя на улыбающегося Антоньо. — А я, грешным делом, думал, что вы никогда не поправитесь. Нашли источник живой воды?

— Да-а, — протянул Антоньо и вдохнул аромат сапфировой ипомеи. — Целое озеро живой воды и купающихся нимф.

— Тебя, старина, снова потянуло на поэзию? — спросил Кортес, норовя повернуться на бок в своем гамаке.

— Да, мой друг, и я сочиню целую поэму. Нет, несколько поэм. Одна будет о прекрасных руках, другую посвящу небу, карему небу. А в третьей воспою вишневый сад сладких губ.

— Что с тобой, Антоньо? — Кортес свесил ноги и наморщил лоб. — Что могло так подействовать на тебя?

— Я устал, Раул, и хочу только одного. Вернее, я хочу две вещи: поесть и лечь спать. Вы мне оставили что-нибудь?

Антоньо схватил со стола грудку жареной индейки и с жадностью впился в неё зубами. Сочное мясо брызнуло влагой на испачканную зеленью травы рубашку. Но он даже не обратил на это внимания. Кортес, напротив, обратил, подозрительно глядя на товарища.

— Послушай Антоньо, негоже так поступать с друзьями. Твоя тайна не даст мне заснуть.

— А мне наоборот, — с набитым ртом отозвался Антоньо. — Я усну как убитый.

— Но утром ты…

— Посмотрим, Раул, посмотрим.

Антоньо швырнул в него цветком и повалился в гамак. Губы расплылись в улыбке, а зубы скрипели, сводя челюсти в судорогу.

"Спать, — приказал он себе. — Я сказал мало, но, думаю, достаточно. Мне ли не знать тебя, Раул! Завтра утром ты сам наденешь на себя ошейник и дашь мне в руки поводок. И я поведу тебя к озеру. Но только вода там будет неживая. Я обманул тебя, Раул".

Он глубоко вздохнул и погрузился в неспокойный сон, давая себе команду — проснуться до рассвета.

Кортес уже не спал, когда Антоньо, стараясь не шуметь, все же уронил «нечаянно» шпагу на пол и замер, несколько секунд прислушиваясь к дыханию спящих товарищей. Подобрав оружие, он, крадучись, покинул помещение и быстро пошел навстречу встающему солнцу.

Пока он ничего не чувствовал, но за воротами города невидимый поводок еле заметным толчком дал знать, что все получается как надо: идет пес, зараженный неисцелимым недугом, идет и он — изгоняющий дух из бешеных собак…

3

Антоньо, не оглядываясь, направлялся к маленькой поляне. Вот знакомая уже прогалина, где он собирал цветы, а вот и они сами — не увядшие за эти сутки, пламеневшие под первыми лучами солнца. Нагнувшись, он пролез под толстой веткой юкки, через которую вчера перемахнул отчаянным прыжком, и, балансируя руками, прошел по стволу поваленного дерева.

Прошло не больше минуты, и так же осторожно вслед за ним проскользнула тень ещё одного человека. Обойдя стороной кусты ежевики и укрывшись за густой шторой лиан, он обозрел уютную, знакомую ему опушку. В самом её центре стояли двое: Антоньо Руис и высокая девушка. На лице Кортеса промелькнула довольная усмешка: выследил! Но как он ни готовил себя к этому, сердце все равно стукнуло. Запоздало. Это была запоздалая неожиданность.

А для Антоньо это был удар. Он никак не ожидал встретить здесь кого-нибудь, особенно из жриц.

Кортес выждал, пока Руис и девушка обменялись приветствием, и сделал первую ошибку, окликнув своего друга:

— Эй, Антоньо, ты поступаешь не по-товарищески, пряча здесь такое прелестное создание.

Руис даже не обернулся, но рука сама легла на эфес шпаги. Он был бледнее обычного.

Кортес, выйдя из-за укрытия, направлялся к ним.

— Мог бы и поделиться по старой дружбе, — развязно продолжил он. Сколько их у тебя — пятнадцать? Сам эмир Гранады позавидовал бы тебе. Нехорошо, Антоньо, нехорошо. — Кортес подошел вплотную, небрежно глядя на индианку, сжимающую локоть Антоньо. — А вообще, мне нравятся более зрелые женщины. Ведь ты одолжишь мне такую?

— Прекрати, Раул! — сквозь зубы процедил Антоньо.

— Ого! Персидский шах сердится. Не надо, прошу тебя, ведь мне нужна только одна, и ты знаешь кто.

По мере того как Кортес говорил, им все больше овладевало чувство смутной тревоги: уж больно спокойно вела себя жрица, иронично глядя в его стальные глаза. Что-то неестественное сквозило в этом взгляде, в котором напрочь отсутствовал страх. Ее сильные плечи были почти на уровне глаз низкорослого Кортеса, и он поздно понял её превосходство в физической силе, и это была вторая, непростительная ошибка, да и висевший у её бедра позолоченный кинжал не сразу бросился в глаза.

Но Раул Кортес был не из робкого десятка. Он положил руку на отполированную рукоять шпаги и, готовый к неожиданным действиям, слегка обнажил клинок. Глядя на жрицу, он ухмыльнулся: ну, что теперь?

— Дай-ка я тебе погадаю, — сказала она по-испански.

Рука Кортеса, схваченная сильными пальцами, взлетела вверх, и жрица пропала из его поля зрения, ужом поднырнув под его локтем и выкручивая руку к затылку. И тут же — жесткое прикосновение другой ладони к шее. Все. Кортес дернулся, почувствовав спиной упругие груди, но железные пальцы так сдавили горло, что он моментально затих.

— Я что-то ничего не пойму в твоей ладони, — услышал он сзади насмешливый голос. — Путь у тебя короткий, а вот дорога — длинная. Так что не укорачивай её на нет и иди спокойно. Вперед!

Задохнувшийся идальго почувствовал унизительный пинок в зад.

Из-за стены бамбука показалась Дороти. Она показала Лори, что все в порядке, что испанец был один. И снова скрылась в зарослях.

Лори цыкнула языком, оглядывая сумрачного Антоньо.

— За тобой, Тони, нужен глаз да глаз. Не будь мы такие умные да догадливые, лишились бы возможности лицезреть этого мерзкого типа. Еще раз дернешься, — сказала она Кортесу, — сломаю руку. Но прежде — я оторву её.

Пройдя несколько сот метров, они очутились на знакомой Антоньо поляне. К ним подошла Фей и сняла с Кортеса перевязь со шпагой. Лори отпустила его, и испанец, резко повернувшись, бросил на неё озлобленный взгляд.

— Джу, — сказала она, не обращая на него внимания. — Этот воин хотел тебя видеть.

"Не он, — промелькнуло в голове Джулии. — Иначе Лори принесла бы только труп".

— Пусть смотрит, — разрешила она.

Кортес обернулся.

Ага! Вот она! Вот эта дылда, которая выдворила его из храма вместе…

Рядом с ней он увидел священника. Они снова были вместе, и снова он был унижен, получив позорный пинок под зад, как бродячая собака.

Кортеса затрясло, он не знал куда деть руки, на кого перевести горящий ненавистью взгляд. Наконец тот зацепился за бледное лицо Антоньо.

— Perro hereje maldito! Проклятый еретический пес! — зашипел он, и его пальцы скрючились, готовые в любой момент вцепиться в горло приятеля. Продажная собака!

Антоньо покачал головой и отвел глаза. Кортес переключился на Литуана.

— А-а! Ты жив, выродок? Мне следовало отрубить тебе обе руки и накормить тебя собственным мясом! Вот живучая тварь! — Его глаза ещё больше округлились, когда в высоком индейце он узнал Тепосо. — И ты жив, вонючка? Да вы все здесь живучие, сволочи!

— А ну-ка, хватит! — Джулия резко поднялась на ноги. — Хватит упражняться в сквернословии! — Она подошла к нему и брезгливо оглядела с ног до головы. — Значит, это ты — любитель издеваться над стариками?

Кортес плюнул ей в лицо.

— Не только над стариками.

С лица Джулии сошла вся кровь. Она даже не стерла плевка, бросившись к шатру и выводя за руку Аницу.

Девочка, увидев перед собой своего истязателя, задрожала. Прильнув к Джулии, она крепко вцепилась в нее, непроизвольно, до крови царапая ей бедро ногтями.

Кортес глумливо осклабился.

— Ты ещё не забыла меня? Помнишь, как…

Лори, стоявшая сбоку от Кортеса, наотмашь ударила его, чувствуя, как лопнули губы под кулаком. И ещё раз — сбоку в челюсть.

— Лори, прекрати! — закричала Джулия.

— А ты прикажи мне! — Она уже держала Кортеса одной рукой за подбородок, а другой рукой сдавила висок, готовая в любой момент свернуть тому шею.

— Пожалуйста, Лори, — Джулия постаралась, чтобы её голос прозвучал как можно спокойнее. — Слышишь?.. Отпусти его.

Лори разжала руки. Но тут же, сильным рывком оторвав Кортеса от земли, коленом двинула его в пах. Испанец, ловя ртом воздух, упал на траву, перевернулся на бок и подтянул колени к подбородку; а разбитые губы смеялись, горло выталкивало клокочущие звуки хохота.

Антоньо отошел на несколько шагов и сел, отвернувшись. Джулия мягко отстранила Аницу, Литуан, опустившись на колени, обнял её.

Кортес несколько раз шумно выдохнул и быстро стал на ноги.

— Вы все!.. — он показал рукой на каждого. — Я всех!..

— Ты свободен, — сказала Джулия. — Отдайте ему оружие.

— Ты что, мать, совсем рехнулась?! — крикнула Лори.

— Делай, что приказано. И на будущее: с пленными так не обращаются. Джулия была холодна как лед, только глаза горели огнем.

— Ты это серьезно, Джу?

Она даже не взглянула на Лори.

— Как никогда. Убирайся отсюда, герой! Здесь тебя больше ничего не держит.

Лори, кажется, поняла, что хочет сделать Джулия.

— Джу, прошу тебя, не надо, не бери пример с меня — я дрянная, испорченная девчонка.

— Отдайте ему шпагу.

Кортес тоже понял. Он стоял, чуть покачиваясь из стороны в сторону, протянув руку к Фей, державшей его оружие.

— Шпагу! Отдайте мне шпагу!

— Фей, чего ты ждешь?.. Не так. Не подходи к нему, забыла что ли? Расслабились к чертям собачьим! Брось к ногам.

Джулия развела в стороны руки, призывая всех отойти.

— Старуха совсем спятила, — пробурчала Лори, делая несколько шагов назад.

— Реплика, — подала голос Паола. — Мы занимаемся средневековым идиотизмом.

Кортес отбросил ножны, и тяжелый широкий клинок со свистом рассек воздух. Промокнув рукавом кровь, залившую его короткую бородку, он приторочил к поясу кинжал и несколько раз перекинул шпагу с руки на руку, не спеша подвигаясь к Джулии.

— Agui, mujr, agui! Ко мне, красавица, ко мне! Сначала, как старику, я отрублю тебе руку. Затем другую. Потом каждую из вас буду резать на куски. Вы умрете медленно.

Джулия оглянулась на Аницу и улыбнулась ей:

— Все в порядке, девочка. — И подняла с земли бамбуковый шест.

— Остановитесь!

Джулия удивленно, а Кортес насмешливо поглядели на Антоньо. Он подошел к Джулии и повернулся к ней спиной. Освободив себя от перевязи, он держал в руке шпагу.

— Мне кажется это справедливым, Джу, — сказала Лори. — Во всяком случае, ты можешь продолжить, когда Тони убьют.

Антоньо улыбнулся ей и, стараясь забыть о сломанной руке, слегка наклонил голову и поднял клинок. Джулия положила ему на плечо руку и тихо сказала:

— Надеюсь, ты знаешь, что лучшая позиция — стоять спиной к солнцу.

— Это окончательное решение? — с издевкой спросил Кортес. — Или, может, он сначала попробует? — кончик шпаги указал на Тепосо.

Не медля ни мгновения, вождь решительно шагнул вперед, поднимая на головой топор.

— Назад, тренер! Твой номер третий, как у Портоса. И, как у него, равен нулю. Начинайте, господа, — и Лори махнула рукой.

Паола не сдержалась:

— Мы занимаемся двойным идиотизмом!

Оба испанца были опытными фехтовальщиками, и первые их выпады не принесли успеха. Кортес предпочел вести более выгодный для себя вариант боя — он ушел в защиту, умело контратакуя длиннорукого соперника. И дрался красиво; несмотря на кряжистоть, оказался ловким и был впечатляюще разнообразен в действиях. Если бы не его зловещий облик, то можно было бы залюбоваться, как красиво ведет он поединок.

Не меньшее впечатление производил и Антоньо. Но он был слишком напряжен и сосредоточен от подсознательной тревоги за свои ещё не восстановленные силы. Правда, эта напряженность пряталась внутри — а внешне он был холоден и спокоен. Он атаковал Кортеса прямыми ударами, стараясь держать его на расстоянии, но стал быстро уставать. Создавалось впечатление, что шпага слишком тяжела для него. Антоньо, раздувая ноздри, крепился из последних сил и шел вперед. Но его выпады становились все менее остры.

И Кортес, решивший прекратить игру, сам пошел в атаку, потеснив Руиса к ручью. В его стремительных движениях отсутствовало присущее ему неистовство, сейчас он был просто горяч. А Антоньо слабел все больше и больше. На лбу обильно выступил пот. Он приоткрыл бледно-розовые губы, сквозь зубы выталкивая свистящее дыхание. Отражая очередной жесткий и быстрый удар, он вновь почувствовал незажившую рану в правом боку.

Видя, что приятель с трудом уходит от его плие, Кортес начал наращивать темп, предпочитая этот прием другим. Антоньо оказался стоящим в ручье, от этого его позиция стала угрожающей, и он пропустил-таки стремительный выпад Раула. Шпага проткнула левое предплечье, и Антоньо, чтобы не пропустить ещё один укол, уже ногой ударил по руке нападавшего.

Лори азартно следила за поединком, под звон металла комментируя каждое действие.

— Тони! Ну кто так держит шпагу! Кто был твоим наставником? Не ты, Тепосо?.. Ой, Боже мой!.. Вот теперь лучше… Хорошо, Тони… Отлично!.. О, нет!

Шпага Кортеса, описав возле лица противника широкий круг, метнулась назад, и Антоньо, обманутый этим финтом, почувствовал, как сталь раздирает мышцы под правой ключицей. Рука со шпагой резко рухнула вниз, и Кортес нанес в то же место ещё один разящий удар. Антоньо как подкошенный упал на колени и тут же был повержен на землю ударом ноги.

Кортес отбросил его шпагу, а свою взял обратным хватом — лезвием к себе — и опустился на колени, приставляя к горлу Антоньо острие клинка. Обведя глазами неподвижных жриц, он насмешливо произнес, обращаясь к Руису:

— Ты ловко провел меня, дружище, очень ловко! — Он взялся за эфес другой рукой. — Но это была твоя последняя проделка. Ты ничего не хочешь сказать мне на прощанье?

Антоньо, скользя пальцами по траве за спиной Кортеса, бесполезными усилиями пытался дотянуться до шпаги. Но она была слишком далеко — где-то в полутора метрах от вытянутой руки. Он поймал напряженные взгляды неподвижных амазонок позади крепкой спины победителя, но ни одного слова о помощи не вырвалось из его груди. Это был честный поединок, и он проиграл его. Он хотел приподнять левую, сломанную руку, чтобы дотянуться до кинжала, висевшего у пояса Кортеса, но не сумел пошевелить даже пальцами. Ах, если бы с ним был его кинжал! Но он подарил его Лори.

Впритирку с кистью что-то мягко ткнулось. Антоньо скосил глаза и проглотил ком, подкативший к горлу.

Посмотри Кортес немного в сторону, он бы увидел, как рука Антоньо сжала удобную рукоять смертоносной стали. Но тот ждал ответа, не сводя глаз с лица бывшего друга.

— Хочу, — сказал Антоньо, принимая предложение Кортеса. — Я хочу сказать спасибо Лори.

— Что?

— Жаль, но у тебя нет времени покаяться.

Антоньо, собирая остатки сил, наискось всадил сверкающее лезвие в сердце Раула.

Глаза у Кортеса округлились, и он с удивлением уставился на витую ручку, торчащую у него в ребрах. Рот приоткрылся, выпуская наружу две темно-красные, почти черные струйки крови. Дернувшись назад, он головой упал в ручей; дух, выходя из него, булькнул розовой водой, а тело, содрогнувшись ещё раз, затихло.

Литуан, все ещё сжимающий хрупкие плечи Аницу, закрыл глаза, прося у Бога прощения для грешной души этого человека. Аницу никак не отреагировала на смерть Кортеса. Отстранившись от Литуана, она первой подошла к Антоньо и опустилась возле него.

4

Испанский идальго Антоньо Руис чувствовал себя самым счастливым человеком на Земле. Его израненное тело страдало, остро заточенные нервы отдавали в голове болью, и она кружилась от потери крови. Но нежные руки Оллы, смачивающие горящие огнем раны, доводили эту гонку по замкнутому кругу до состояния блаженного исступления.

Вот оно, счастье, думал Антоньо, ища прячущиеся глаза Оллы. Вынести муки отчаяния и боли, принять их с благодарностью — и тут же забыть, услышав рядом нежное биение сердца и почувствовать на лице легкое дыхание. Счастья не бывает много — иначе оно захлестнет упругой волной и не даст дышать. Счастье — тонкая и хрупкая материя, но оно прочнее стального каната удерживает на самом пике волны. Счастье недолговечно, это лишь миг, пульсирующий удар возбужденного, радостного сердца; но он, хоть и скоротечен, рождает следующий, может быть, ещё более волнующий.

О Кортесе Антоньо не думал. Дух Кортеса, сорвавшийся в черную бездну, замкнул тяжелый ларь в душе Антоньо, где хранились воспоминания о нем, а ключ предательски забросил в неспокойные воды сновидений, чтобы тот нет-нет, да и находил его и открывал скрипучую крышку, впуская кошмарный призрак в свой сон.

Олла, ухаживая за раненым, хмурила брови, чувствуя на себе жаркий взгляд. И от этого где-то у корней волос пылал настоящий пожар; ещё немного — и загорится лоб, потом охватит щеки.

"Что со мной? — думала она, обмывая от крови крепкую грудь Антоньо. Прикасаясь к нему, я испытываю волнение, а взгляд на его раны рождает сострадание. Но такого не должно быть! Он — вражеский воин. Правда, он помогает нам. Вот и я сейчас помогаю ему, потому что ему больно и он нуждается в помощи. Но если бы Лори не попросила меня, я бы ни за что этого не сделала! Как равнодушно прошла бы мимо, увидев его, лежащего и окровавленного, где-нибудь в лесу. Я бы, наверное, даже плюнула на него. А если бы не его участие в судьбе детей… Нет, не так. Если бы я его видела впервые, то подошла бы и прекратила его страдания. Нет, наверное, я бы и этого не сделала. Да, я бы просто плюнула на него и ушла. Пусть бы себе умирал в одиночестве. Интересно, а того бы я прикончила?" Олла, сощурившись, вспомнила Кортеса.

В ней ничто не шевельнулось, когда Антоньо сразил своего противника ударом кинжала; никаких эмоций не отразилось на её лице. Казалось, она должна была торжествовать, видя, что истязателя и убийцу настигло возмездие, глаза её должны были полыхнуть от справедливости божьей кары, когда сам Бог вложил в руку Антоньо оружие и завершил путь очередного негодяя. Нет, ничего подобного в её сердце не было. Только где-то на окраине души пронеслись отголоском слова, обращенные к Богу: "Прости его, Господи: " И тоскующая жалость, которая робко перечила Всевышнему: "Что-то не так, Господи, что-то неуютно в груди сердцу".

Олла приложила к груди Антоньо холодные, размягченные волокна листьев пальмы асаи и решила положить конец своему непонятному состоянию. Вот она сейчас строго, даже сердито посмотрит в его глаза — и все! Сейчас, вот только надо повыше положить компресс… Сейчас, вот только на плече осталась запекшаяся кровь, и, как только… Нет, повязка слишком туга, нужно сделать посвободнее… Вот так.

Олла решилась и сорвалась-таки в синие глубины его озер. А скорее всего по-другому: она взлетела в синий простор глаз Антоньо, и от ужасающей высоты голова вдруг закружилась, а земля качнулась в сторону. Пожар, как и предвиделось, перекинул языки пламени на лоб и щеки, и Олла, загоняя в себя почти незнакомые слова «стыд» и «позор», ланью выскочила из шатра.

Аницу удивленно посмотрела ей вслед и сделала последнее, чем ещё можно было помочь раненому: поправила прядь волос, упавших ему на лоб.

Антоньо возблагодарил небеса, прочитав молитву, и стремительно окунулся в сон.

Проснулся он только к вечеру и чувствовал себя довольно сносно. Вскоре к нему в шатер заглянула Джулия.

— Тони, посмотри, как я выгляжу?

Она предстала перед ним в белой широкой рубашке, панталонах и высоких, выше колен, сапогах. Волосы были убраны назад и перевязаны парчовой лентой. Она решила не перекраивать костюмы дона Иларио, воспользовавшись только его сапогами, которые ей пришлись впору. Рубашку и панталоны она «одолжила» в гардеробе высокого Гарсии де Сорьи.

— Здорово! — похвалил он. — Вам очень к лицу мужской костюм.

— Похожа на трансвестита, — заметила Лори.

Джулия пропустила мимо ушей её замечание.

— Я смогу хотя бы первые две-три минуты пройти под европейку?

— Я думаю, гораздо дольше. Когда вы отправляетесь?

— Как стемнеет.

— Я пойду с вами.

— Ты очень серьезно ранен, Тони.

— О мои раны, мои раны! — Он засмеялся. — Я настолько привык к ним, привык к боли, что уже перестал обращать внимание. А взять вам меня все-таки придется. Нужно довольно тихо пройти пост у ворот города, а я найду, что сказать караульным. Вас же они, хотя и будут удивлены до крайности, могут долго держать расспросами. Набегут ещё солдаты. Понимаете?

— Придется соглашаться. Но мне жаль тревожить тебя, Тони.

— Не беспокойтесь, я найду себе место, чтобы быть поблизости от вас и одновременно отдыхать.

— Что ж, моя задача упрощается. Но у меня непременное условие, которое, я знаю, придется тебе не по душе. Путь до окраины города ты проделаешь на носилках. Иначе я откажусь от твоей помощи.

Лори сморщилась и громко зашептала:

— Не верь ей, Тони. Она пришла сюда специально за этим. А ты думал, костюм показать?

— Как бы то ни было, мы договорились, — сказала Джулия. — Пойдем отсюда.

— Пойдем. Я сейчас найду Оллу, Тони нужно потуже сделать перевязку. Идти-то долго. — Лори сложила ладони рупором и закричала: — Олла!

Антоньо все понимал, и девушки чудились ему сердобольными тетушками, опекавшими больного душой и телом племянника. Было до крайности неловко.

5

Вечер в джунглях короток. Не успело солнце погасить последние лучи, как тысячи светлячков включили фонарики, заботливо исполняя свои обязанности.

Джулия взяла Антоньо под руку, и они не торопясь пошли к воротам города. Как Руис ни храбрился, через несколько десятков шагов в голове у него зашумело, и руки предательски задрожали.

— Ничего, Тони, ещё немного. Потерпи, — говорила Джулия, крепко сжимая его слабеющую руку. — Держись, нас уже заметили.

Часовой Блас Тормильо тряхнул головой и толкнул в бок квелого, боровшегося со сном товарища.

— Смотри, Серафино!

— Кто это? — тот сощурил глаза под мохнатыми бровями на два белесых пятна.

Два дога отчаянно залаяли, натянув до предела поводки.

— А ну, заткнитесь! — прикрикнул на них Тормильо, на всякий случай взявшись рукой за меч. — Кто идет?

— Антоньо Руис, — услышал он слабый голос.

— А-а, — Тормильо облегченно вздохнул, поминая Бога. — Вас, сеньор, обыскался доктор. Он только что…

Постовой захлопнул рот и тут же открыл его, разглядев, наконец, спутника Руиса. Серафино потрогал голову и перекрестился.

— Кто это с вами, сеньор Руис?

Антоньо и Джулия остановились в двух шагах от стражников.

— Я имею честь находиться в компании донны Антуанетты Трансмиеры, кузины герцога Аркосского, — представил он свою спутницу.

Громкие имена окончательно потушили разум часовых. Но инстинкт делал свое дело: они оба поклонились.

— Лошадь сеньоры понесла, — продолжал Антоньо, — но я имел честь остановить взбесившееся животное. Гардероб донны сейчас далеко, но все же она решила уделить несколько минут дону Иларио, поблагодарить его за ту услугу, которую я невольно оказал и кою считаю не такой уж значительной, как представляется сеньоре Антуанетте.

Стражники с глупыми улыбками слушали этот бред, не сводя глаз со смуглого лица донны. Вопросы — какая Антуанетта, какая лошадь, гардероб, как, черт возьми, она вообще здесь оказалась — вольно гуляли по извилинам перевернутых мозгов, не желая останавливаться.

— Вот вы, — Джулия слегка приподняла руку на Бласа Тормильо, — тоже можете оказать услугу, проводив меня к дону Иларио.

Тормильо вновь склонил голову.

— Почту за великую честь, сеньора. Прошу вас, следуйте за мной.

Горящий у дверей дворца факел освещал сиротливую фигуру Хиронимо Бальбоа, стоящего на посту. Взгляд его стал пуст, когда рыжие отблески огня коснулись приблизившихся к нему лиц.

— Спасибо, любезный, — поблагодарила Джулия Тормильо. — Вы можете возвратиться на свое место. Кстати, вы довольны службой? Нет ли у вас жалоб или просьб?

— Нет, сеньора, благодарю вас. Вы очень добры.

Тормильо поклонился и шаткой походкой побрел к воротам.

— Здравствуй, Хиронимо, — приветствовал стражника Руис. — Доложи дону Иларио, что его желает видеть сеньора…

— Просто сеньора, — веско сказала Джулия. — Его хочет видеть сеньора. Вы слышите меня, друг мой?

Хиронимо громко сказал «да» и потянул дверь на себя.

— Удачи вам, — прошептал Антоньо. — Я буду рядом.

Джулия кивнула, глядя в открытую дверь.

Глава X

1

Первое, что хотел сделать командор, это проверить целостность своего запаса малаги. Он подошел к стражнику ближе и слегка склонил голову, принюхиваясь.

— Так вы говорите, ко мне…

— Сеньора. — Вид у Бальбоа был неважный.

— Так что же вы заставляете ждать гостью! — начал измываться над ним командор. — Просите немедля!

Страж шагнул за порог, а дон Иларио ждал, чем закончится эта комедия: то, понимаешь, львы, то вот теперь — сеньора. "Ужесточить дисциплину! сверкнул он глазами в проем. — С сегодняшнего дня ужесточить, сию же минуту!" И содрогнулся, как от удара молнии, узрев в проеме дверей два внимательных глаза на приятном лице, обрамленном волнистыми волосами.

Обладательница выразительных глаз сделала два шага навстречу и остановилась, пристально разглядывая невзрачную фигуру командора.

— Так вот вы какой, уважаемый сеньор Иларио, — тихо сказала она. — А мне вы представлялись другим. Не предложите ли сесть даме?

Командор слишком поспешно махнул рукой в направлении широкой лавки, позади которой стоял трон. Гостья выбрала трон и деловито устроилась.

— Прошу прощения за мой слегка экстравагантный вид, но меня вызвали столь внезапно, что я даже не успела собраться в дорогу.

— С кем… — пискнул дон Иларио и, откашлявшись, повторил: — С кем имею честь?..

— Называйте меня Дила. Сеньора Дила.

Это имя было знакомо командору, где-то он уже слышал его, но где? Он потер кончиками пальцев виски, напряженно вспоминая, зная, что не успокоится, пока не вспомнит.

Дила… Дила… Пророчица Дила. "Ах, да это богиня альмаеков!" обрадовался он и тут же погас. Чертовщина какая-то… Она что, действительно существует? Нет, бред, конечно. Это — просто жрица.

Джулия молча наблюдала за выражением лица командора, которое за несколько секунд три или четыре раза менялось в цвете. Ей нравились красные тона, и она прервала затянувшуюся паузу, когда щеки командора порозовели.

— Вы что-то пытаетесь вспомнить, дон Иларио?

Он промокнул лоб белоснежным платком и нарочито неторопливо поместил его за пышную манжету рубашки.

— Да-да, и я сделал это. Вы — жена Альмы, Великая Пророчица, богиня, жрица и прочее, прочее.

Она несколько раз хлопнула в ладоши.

— Отличная память!

— Знаете, я как-то растерялся. Сидеть при вас можно?

Джулия указала ему на лавку.

— Скажите, — спросил он, присаживаясь, — как вы это делаете? Я имею в виду, разговариваете на испанском языке?

— Вам затруднителен этот язык? Тогда пообщаемся на итальянском, вы ведь долго воевали в Италии?

Дон Иларио закрыл глаза, услышав итальянскую речь.

— Тоже не по нраву? Какой из европейских языков вы предпочитаете? Английский, французский?.. Поняла. Вы — участник сражения в Альхамбре. Что ж, поговорим на арабском.

Командор, сдаваясь, поднял руки над головой.

— Нет-нет, погодите, давайте остановимся на моем родном. Вы ведь просто хотите убедить меня в том, что вы и вправду богиня. Скажу откровенно, что вам это почти удалось.

— А что же вам ещё нужно, чтобы вы уверились в этом до конца? Хотите знать, когда умрет королева Изабелла или кто будет преемником Фердинанда?

— Помилуйте! Я желаю долгие лета своим правителям.

— Но я же не предложила вам ничего дурного, что вы так встрепенулись?

— Хотите вина? Хорошее — настоящее, испанское.

Командор никак не мог прийти в себя — оттого нервничал и не знал, что делать. Ясно, что инициатива была в руках странной гостьи. "Ведьма!" Эта мысль, однако, не принесла облегчения, а, наоборот, запутала все ещё больше.

— Послушайте, дон Иларио, время сейчас для нас обоих очень ценно, так что давайте отбросим те вопросы, на которые я хоть и отвечу, но вы все равно не поймете. Согласны?

— Согласен. — Он протянул Джулии золотой кубок с вином.

— Превосходный вкус, — похвалила она, пригубив напиток. — Вы, я вижу, не расстаетесь со своим ларчиком даже в походе.

Лицо дона Иларио приобрело самодовольное выражение.

— Это одно из моих правил. Оно незначительно, конечно, но у меня под рукой должно быть все необходимое. Даже такая мелочь, как вино.

— Вы так привязаны к этой мелочи?

— Я люблю вино, хотя могу обходиться и без оного. Но тогда это будет единственный комар в комнате. Его не видно — но он есть, и он противно пищит, не давая спокойно заснуть.

— Вы очень своеобразно и просто умеете объясняться, дон Иларио. Теперь настала моя очередь. Начну с главного. У вас находится то, что вам не принадлежит по праву; вы держите в плену тех, кто рожден быть вольными людьми.

— Ах вон оно что! — Командор отставил кубок в сторону. — Так вы только за этим пожаловали? Но я-то тут при чем? Вы всесильная, вы и освобождайте их. Если получится.

Дон Иларио начал приходить в себя, и раздражение стало наполнять его грудь.

— Я практически сделала это, но мне хотелось, чтобы вы лично поучаствовали в этом.

— Не имею ни малейшего желания.

Джулия слегка подалась вперед.

— Тогда разрешите официально объявить вам свои требования. Первое: по истечении этой ночи все пленные должны быть освобождены. Второе: все золото — включая и божественные фигуры, и другие драгоценные изделия, которые я вижу здесь, вы здесь и оставите. После чего уберетесь с этой земли.

— Все?

— Все.

— Вы забыли добавить «если». Если, мол, вы не выполните мои требования, то… Так что там, уважаемая сеньора?

Джулия приняла прежнюю позу, положив руки на подлокотники трона и касаясь лопатками жесткой спинки.

— Вы останетесь здесь навсегда, — пояснила она.

Дон Иларио разыграл небольшую сцену, закатив глаза.

— О, Господи! Какой ужас! Навсегда, сказали вы? Это как вас понять убьете, что ли? Сколько вас осталось — пятнадцать? Или шестнадцать, если священник остался жив?

— Вы хорошо оперируете цифрами, дон Иларио. Вероятно, в детстве вы дружили с арифметикой, иначе бы вы не смогли осуществить тот коварный план захвата города альмаеков, где погибли все, исключая нас и девяноста шести детей. Чтобы наш с вами разговор все-таки состоялся, давайте забудем на время о божественном.

— Богу богово? Что ж, разумно. Чисто по-человечески я вас понимаю это я о жертвах. И с той же человеческой логикой никак не пойму, что вы можете мне противопоставить? На чем основываются ваши требования? На том, что я, услыхав вашу испано-итальянскую речь, грохнусь оземь? Буду ползать у вас в ногах, целовать божественные руки и ловить каждый взгляд посланницы Божьей? Вы что, и в самом деле хотели взять меня этим?

Он хрипло рассмеялся и опустошил свой бокал.

— Нет, уважаемая сеньора, я человек здравомыслящий, меня на подобные штуки не возьмешь. Кстати, вы ведь должны знать, сколько вам подобных было сожжено на кострах Великой Инквизиции.

— Да уж, наслышана.

— Вот-вот. Но дон Иларио не такой человек, он не зажжет здесь ещё один костер. Я отпускаю вас, идите. Никто не посмеет преследовать вас.

Джулия усмехнулась.

— Вы первый заговорили о кострах, и теперь самое время и мне опуститься на землю и конкретизировать это «если», которое вас так волнует. Вернее, вы относитесь к нему слишком уж легкомысленно.

— У вас действительно есть что мне предложить?

— Да. Это три прекрасных галиона. Они называются — "Санта Мария", «Тринидад» и "Мария Глориоса". Они действительно прекрасны, я лично побывала на каждом.

— Что? — внутри дона Иларио внезапно стало холодно.

— Ничего. Там почти все в норме. И порох вроде бы не отсырел, и пушки в отличном состоянии. Только вот беда, паруса куда-то исчезли — и запасные, и те, которые стояли. Но я нашла их. Они лежат тремя большими кучами, обложенные сухим хворостом. Не дай Бог, кто подожжет.

— Вы блефуете.

Джулия махнула рукой на его замечание.

— А вообще, на кораблях был полный бардак. Но я привела все в порядок. Пушки теперь на месте, смотрят в борта на уровне ватерлинии изнутри трюмов, фитили хорошо просушены. И все пушки соединены таким мудреным образом, что стреляют одновременно, посредством пущенной с берега зажженной стрелы. После бортового залпа — взрываются крюйт-камеры. Если вы дадите мне лист бумаги и ручку… прошу прощения, перо, я берусь набросать эту хитрую комбинацию. Фейерверк будет потрясающий. Хотите посмотреть?

Дон Иларио потребовал доказательств; его лицо побледнело, мозг напряженно работал.

Джулия развязала ленту на манжете рубашки и извлекла из широкого рукава свиток.

— Вот записка от шкипера "Санта Марии" Диего Санчеса. Это ведь ваш корабль? Кстати, шкипер тоже куда-то пропал, равно как и остальные девяносто пять человек. Так что я предлагаю равный обмен.

Командор взял протянутый ему листок бумаги, посмотрев на другие листки в руках Джулии.

— А это что у вас?

— Это послания от других капитанов и несколько страниц — последних судовых журналов всех трех кораблей. Я читала, получился увлекательный роман. Узнаете знакомые почерки?

Дон Иларио узнал руку Диего Санчеса и тяжело опустился на стул. Тренированный мозг отказывался служить хозяину, не выдавая ни единой полезной мысли. И он дерзко пошел напролом.

— Неужели вы думаете, что я соглашусь на ваши условия? Конечно, вы можете сжечь корабли, потопить их. Но рано или поздно сюда доберутся другие испанские экспедиции и заберут нас. Вместе с золотом, которого вы не получите, вместе с детьми, которые станут рабами в моем поместье.

— Хотите немного истории?.. Нет-нет, этот разговор должен состояться, тем более что он изобилует цифрами, которые вы так любите. Пропустим год 1492, когда Колумб открыл новый материк, забудем и год 1502, когда Винсент Пинсон впервые побывал в устье Амазонки, — это не интересно. Но вот год 1542 наверняка заинтересует вас. Потому что именно в этот год и ни годом раньше здесь появится ваш соотечественник Франциско де Орельяно, который пройдет от истоков до самого устья Амазонки. И больше никто. Сколько лет будет вам, уважаемый? Девяносто три? К тому же я не слышала, чтобы Орельяно подобрал на берегах этой реки своих земляков.

— Вы не можете этого знать.

Джулия оставила замечание командора без комментариев.

Дон Иларио нервно прошелся по залу. Прошло больше часа, а он по-прежнему как в тумане.

— Ну хорошо, допустим все же, что вы были в Бель-Прадо, захватили корабли. Но где гарантия того, что вы не сожгли их?

— Вы забываете о ста измученных детях, томящихся в подвале храма.

"Какого черта я психую? — подумал командор. — Она совершенно права дети-то у меня!"

— Значит, я вам пленных, вы мне — корабли, так?

— Не совсем. Вы забыли о золоте.

— Ну ладно, пусть будет и золото. Я нахожу корабли в порядке и передаю вам пленников и золото.

— Нет, только пленников.

— Но вы же только что сказали о золоте!

— Золото останется здесь, вы его не тронете с места. Иначе сделка не состоится.

— И погибнут дети, — многозначительно добавил командор.

— А мало их погибло до этого? — грозно спросила Джулия. — Вы уничтожили больше десяти тысяч человек. Я здесь для того, чтобы спасти оставшихся, но, обладая неограниченной властью и авторитетом, могу пожертвовать ими, ради того чтобы уничтожить вас. Это будет возмездие, и меня простят.

— Вы зря грозите, потому что уже ничего не сможете сделать. Я сейчас же прикажу поместить вас в подземелье. Чтоб не было скучно ни им, ни вам.

Джулия, разделяя каждое слово, веско проговорила:

— Когда меня не будет на определенном месте с первыми лучами солнца, легкая пирога пустится в быстрое плавание. Меньше чем за сутки она покроет расстояние до Бель-Прадо, и в ту же секунду запылают корабли.

— Вы смелая, сеньора.

— Вот этого не отнять.

Дон Иларио уселся на лавку.

— Если честно, сеньора, то ваша позиция не кажется такой уж сильной. Вы здорово рискуете, толком не зная меня, идя на такой шаг. Во мне живут два человека — рассудительный, трезвый и жестокий, не подверженный эмоциям. В первом вы не ошиблись, он сейчас перед вами. Но я не могу долго находиться в одной шкуре и, подобно змее, порой сбрасываю тот или иной наряд. И происходит это довольно часто, чаще, чем если бы вам повезло. Вам не повезло, сударыня, вы напоролись сразу на двух человек вместо одного. Когда я становлюсь неудержимым, во мне гаснет трезвый рассудок. Потом, конечно, я жалею об этом, но плоды моего перевоплощения гораздо слаще, чем если бы я оставался только одним человеком.

— Почему, в таком случае, вы жалеете об этом?

— Потому, сеньора, что я не хочу походить на остальных. Наше время крестовых походов очень жестоко, тупо, я бы даже сказал — напроломно. Понимаете, о чем я говорю?

Джулия кивнула. Дон Иларио продолжил.

— Все, куда ни глянь, бьют головой о стену, вместо того чтобы войти в дверь.

— Очень часто потом бывает, что они вылетают обратно через окно.

— Бывает, но надо под окнами постелить соломки, чтоб не ушибиться. А ещё лучше — заделать окна снаружи, предотвратить это малоприятное действие. Я делаю и то и другое. Мало ли что. Вот в этом я весь.

— А как же другой человек? Не хотите ли вы сказать, что он иногда ломает себе шею.

— И такое случается, сударыня, — посетовал он, — но очень редко. Поэтому я и жалею.

— Жалеете, но кушаете свои сладкие плоды. По меньшей мере — это нелепо.

— Понимаете, виновато в этом наше неспокойное время. Я — солдат и получаю удовольствие от войны. Потому что война — это работа. Работа, которая не нравится и от которой ты не получаешь удовольствия, — это уже обуза. Наше закостенелое время не приемлет, что ли, работу мозгов, предпочитая обходиться инстинктами, и это стало нормой. Так вот, чтобы подвести вас к тому самому сладкому плоду, о котором вы пока не имеете ни малейшего представления, скажу, что сад, который мы постоянно трясем, сплошь засеян плодовыми деревьями, на них и растут те дивные плоды. Но за забором растут другие — на вид более аппетитные и висят почти у земли — не надо подставлять лестницу и бить колотушкой по стволу. Трудов меньше пораскинь мозгами, открой калитку, нарви сколько надо и грызи. Но они кислые, сеньора, очень кислые. Объясню на примере. Я мог бы взять штурмом ваш город, не прибегая к помощи союзников. Тогда бы от моих рук погибло больше воинов, которые пали от рук барикутов, и как солдат я бы получил большее удовольствие. Но я сделал по-другому, пошел в обход и наелся кислятины.

— Ваша философия дурно пахнет открытым цинизмом. Но опустим её до уровня вашего понимания этого вопроса.

— А не надо опускать, она со мной на одном уровне.

Джулия дивилась изощренности его ума.

— Согласна. Но вот вопрос: что, золото, которое вам досталось, оказалось другой пробы?

— Нет, качество то же.

— Тогда я вообще ничего не пойму. Вы разработали план, делающий честь вашему искусству полководца, и в то же время разочарованы. Это первое. Золото как было золотом, так и осталось. Вас что, не радует ни первое, ни второе?

— Вот именно, донна Дила, не радует. Солдат в моей крови стоит выше полководца.

— Ах вот в чем дело! Вы, уважаемый дон Иларио, вампир, который любит грызть горло, высасывая кровь, нежели пить её из стакана, пусть даже нацеженную собственной рукой.

Командор слегка наклонил голову.

— Рад, что вы поняли меня.

Джулия устремила на него немигающий взгляд.

— Если бы не история, в которой нет и упоминания вашего имени — я, во всяком случае, не слышала, — я бы пригласила вас в одно увлекательное путешествие и показала бы психиатру. Эскулапу — понятнее для вас.

— Н-да… — командор тяжело вздохнул. — Но мы отвлеклись от темы, давайте продолжим. Помнится, я говорил, что вы рискуете, толком меня не зная. Я ведь могу и плюнуть на все ваши приготовления, вздернуть всех детей на виселицу, вас и ваших подруг. Вы говорили о возмездии — я тоже говорю о нем. Коса на камень, донна, и ничего из вашей затеи не получится.

— Из вашей тоже. Вы готовились дольше меня, аж, наверное, десяток лет. Потом организация: покупка судов, вербовка людей, плавание, наконец. Дальше — короткий бой, и ваше десятилетие заканчивается золотой финишной лентой. А мне понадобилась всего неделя, чтобы повернуть вас и указать другой триумф вашей экспансии — кубок под названием Жизнь. Неужели не стоит подумать о таком важном предложении?

— Предложение-то дельное, но на фоне моих десяти лет ваша неделя не смотрится. Никак не смотрится. Трудно потерять все и трудно поверить в сам факт ваших предложений. Все ваши угрозы мной не воспринимаются всерьез. Пятнадцать женщин противостоят почти двумстам воинам-мужчинам — ну что это!

— И сам факт захвата кораблей вами тоже не воспринимается?

— Я же сказал, что нет. Вернее, я допускаю его. Но вот малочисленность вашей команды делает его просто смехотворным.

— Значит, возвращение на родину для вас смех?

Дон Иларио вскочил на ноги.

— Послушайте, мы так никогда не поймем друг друга! Я не могу принять ваш ультиматум. Вы только представьте, что я сейчас начну торги по поводу золота! Отдайте, мол, хоть его. Но я ни за что не произнесу этих слов, так как мои планы простираются куда дальше, чем бы вы подумали. Не пройдет и недели, как здесь восстановятся работы по добыче золота, и сколько они будут вестись, зависит только от меня.

— А кто, простите, будет работать на прииске?

— Индейцы, разумеется, аборигены этих мест.

— Не те ли, которые покинули эти самые места?

— А!.. Так это ваша работа?

— Не скрою, моя. Здесь больше десятка поселений, в каждом из которых до тысячи, а то и более воинов. Сколько получается, десять тысяч? И все они гораздо ближе, чем вы думаете.

— Вы что же, объявляете мне войну?

— Да Бог с вами, дон Иларио. Войну вы сами развязали, а я отвечаю на ваши действия. На рассвете вы услышите гром боевых барабанов.

Дон Иларио небрежно махнул рукой.

— Я разобью ваше войско.

— Нет, сеньор, у вас ничего не получится. Вы допустили несколько тактических ошибок. Одна из них, коль вы решили остаться в моем городе, это запасы пороха и пуль, стрел для арбалетов. У вас, правда, хватит их ненадолго.

— Но ещё останутся мечи.

— Они увязнут в десятитысячном войске. На каждый меч — шестьдесят индейских воинов. Они голыми руками возьмут вас, задавят количеством. Отвечая жестокостью на жестокость, я разрешила им использовать сок манганилового дерева. Знаете, что это за сок? Это яд, который, попадая в кровь, довольно быстро убивает. Так что раненых в вашем отряде не будет.

— Если принять на веру то, что вы мне сейчас сказали, я сделаю вот что. Я возьму детей в кольцо и буду продвигаться к своим кораблям, при малейшей попытке к атаке убивая по одному пленному.

— Я же сказала вам, что до кораблей вы не дойдете, а если и окажетесь, то рядом с обугленными остовами.

Командор взбеленился.

— Но какие же тогда, к чертовой матери, переговоры?! Это замкнутый круг, который, если не разрубить, постоянно приводит в одну и ту же точку. Чего ради вы пришли? Чтобы я заточил вас вместе с остальными пленниками?

Джулия равнодушно пожала плечами.

— Вы можете делать все что угодно.

— Опять! Не слишком ли вы уверены в себе?

— Как только я уйду отсюда…

— Никуда вы не уйдете! — Командор снова оказался на ногах.

— Я повторяю: как только я уйду отсюда, ваши товарищи потребуют от вас объяснений — кто я такая, почему и зачем приходила. Вам придется дать им объяснения, и вот тут начнется паника. Кроме вас, наверное, золота всем достаточно, и вас просто-напросто задвинут под лавку. Я подозреваю, что золото они ни за что не оставят, но поторопиться убраться отсюда захотят многие. Ваше иррегулярное войско подвергнется дезорганизации, расколется, начнется хаос, и вы будете бессильны что-либо изменить. Созывайте совет, твердо сказала Джулия.

Она неторопливо развязала парчовую ленту — двусмысленный элемент своей прически и тряхнула головой — волосы красиво легли на плечи. Огни горящих по стенам светильников матово отразились в каждом волоске.

— Ничего не выйдет, уважаемая донья. Я лично вот сейчас убью вас и никаких объяснений никому давать не буду. Я представляю единовластие, что уже доказывал одному твердолобому вроде вас. Но вы куда упрямее!

Джулия молчала, глядя на темные окна. Дон Иларио тоже посмотрел в ту сторону.

Глава XI

1

Лори, чертыхаясь, орудовала неудобной лопатой, у которой предварительно укоротила черенок; но все равно это было мучением. Фундамент под стеной был шире самой стены, а грунт изобиловал камнями всевозможной величины. Она углубилась сантиметров на сорок, а основание фундамента ещё не показалось.

— Все, тайм-аут.

Она со стоном выпрямилась, протягивая лопату Паоле.

Та, едва спустившись, тихо подала голос:

— Есть! Можно копать под стену.

Лори приблизила губы к уху Тепосо:

— Она потом скажет, что сама докопалась под фундамент.

— Нет, это ты. Я видел! — Он стукнул себя кулаком в грудь.

— Тихо! — зашипела Лори, прищурившись на темную стену.

Там, на площадке, распластавшись за небольшим уступом в полторы ладони высотой, вела наблюдение Фей. У самого угла городской стены — точно на северо-восток, находился ещё один пост, где устроилась Дороти. Сара взяла под контроль южную сторону.

Все было тихо, Фей спокойно продолжала наблюдение.

Тепосо тоже перешел на шепот.

— Я могу подтвердить это, — сказал он.

— Хорошо, тренер, ты отличный малый, но это не так уж и важно.

— Для меня важно. Ты всегда все делаешь лучше всех. И сейчас тоже. Я возьму тебя в жены, — решил он.

Лори опешила. Она даже забыла улыбнуться.

— Что ты сделаешь?!

— Возьму тебя в жены, — настойчиво повторил он. — Ты будешь женой вождя.

— Спасибо, конечно. Но мне надо подумать.

Наверное, это было единственное, что могла ответить Лори. Да и место, надо сказать, было подходящее, не говоря о времени.

В данный момент они вели саперные работы, подводя мину под стену города. А затем, когда грохнет взрыв и в городе начнется переполох и неразбериха, они будут выводить детей из подземелья.

Но, видимо, Тепосо считал жриц достаточно могущественными. К тому же он знал, точнее, помнил слова предостережения, что дети будут спасены. Свой вопрос он считал тоже немаловажным, поэтому нахмурился.

— Думай.

— Не заводись, тренер, сначала нужно дело сделать. Потом поговорим, ладно?

— Ладно.

Лори покачала головой, как-то по-новому смотря на Тепосо. "Мальчишка еще. Сколько ему — 18? 19?" — подумала она, забывая о том, что выглядит сейчас едва ли не моложе его.

— Лори, дай кинжал, — попросила Паола, протягивая наверх руку. Булыжник, зараза, попался, никак не выковырну.

— Успеем? — спросила Лори.

— Обязаны успеть, — кряхтя, отозвалась Паола. — Все, поддался наконец. — Она встала, разминая спину. — Сейчас сделаю ответвление на полметра и для бочонка чуть-чуть подкопаю. Пока ты ходишь за Дороти, у меня все будет готово.

— Так мне идти?

— Да. And take your fiance.[47]

— Что она сказала? — спросил Тепосо, подозрительно глядя на улыбающуюся Паолу.

— Сказала, чтобы мы шли вместе. Ты идешь со мной?

Тепосо взял её за руку.

— Я всегда буду с тобой.

— Глупый, — покачала она головой и чмокнула его в щеку.

Дороти ещё раз проверила воздушные отводы для направления силы взрывной волны — не скатился ли камень, не осыпался ли сверху грунт. Было два ответвления от основного канала, где установили бочонок с порохом. Засунув руки в оба канала, Дороти встретила свои пальцы: порядок. Утоптав площадку вырытой ямы, она кинжалом сделала на ней спиралевидную нарезку и аккуратно стала сыпать порох в образовавшуюся канавку спирали, упиравшуюся в бочонок.

— Готово. — Она выбралась наружу и отряхнула руки. — Будет гореть ровно минуту. Спорим, Тепосо, что на воздух взлетит ровно пять метров стены?

— Не вздумай, — одернула его Лори. — Проспоришь.

— Внимание! — подала сигнал Фей. — Начали.

Ей очень хорошо было видно в окне дворца Джулию и Хуана де Иларио. И так же отчетливо она увидела условный сигнал к началу операции.

— Ты смотри, уложились секунда в секунду! Давай, Тепосо.

Вождь быстро достал две сухие дощечки, круглую палочку с обугленными концами, мох в пакете из сухого листа и бечевку. Перехлестнув палку бечевкой, он вставил один её конец в углубление одной дощечки и прикрыл сверху второй, прижав её ногой. Лори слегка придавила мох к основанию этого сооружения для добывания огня, помогая Тепосо. Тот сделал несколько быстрых движений руками, держа бечевку в натяг. Своеобразный редуктор заработал, придавая палке довольно большие обороты.

Дыма видно не было, и мох вспыхнул как-то неожиданно.

Лори придавила большим пальцем кнопку воображаемого секундомера, останавливая бег невидимой стрелки.

— Сорок секунд. Режим ошпаренной кошки. Молодец, Тепосо!

Дороти подожгла сухую ветку, переложила её в левую руку и перекрестилась.

Порох, шипя, огненной змейкой потянулся по спирали, потихоньку добираясь до бочонка.

А Лори, Тепосо и Дороти мчались вдоль стены к заваленному камнями ходу подземелья. Их быстро нагнали Фей и Паола.

2

… Дети не теряли надежды. Хотя увели Аницу и не приходит больше тот высокий солдат. Но они стали более беспокойными, даже подчас нетерпеливыми. И когда очередной раз открывалась плита, впуская в подземелье слабый, рассеянный свет, сердца вытворяли в груди что-то непонятное. Здесь было и радостное ожидание посланника Дилы, и страх перед злым воином, отнявшим у них подругу, и то, что они снова увидят Аницу живой и невредимой; а может, сама Дила появится в светлом проходе и укажет им твердой рукой путь на свободу. За всем этим снова пропал аппетит, не хотелось больше видеть старого солдата, который готовил им пищу.

Когда же явится Дила, когда даст знать о себе, о скором освобождении? Каждый представлял это по-своему.

Кто-то из мальчиков уже слышал грохот боя на улицах города, громкие вопли испуганных насмерть солдат-чужаков, боевые и радостные окрики бойцов невидимого войска Пророчицы.

Кто-то видел по-другому: Великая Дила ступает по мостовой, едва касаясь камней ступнями, и простирает руки то влево, то вправо; и от каждого взмаха руки валятся вражьи воины, падают бездыханными с открытыми от ужаса глазами.

Некоторым видение показывало грозовое небо и широкую лестницу из облаков, ведущую прямо на землю. Дила спускается по ней, держа в руках смертоносные молнии; они в мгновение повергали врагов.

Представления детей о своем освобождении были сверхъестественными, сказочными, под стать их возрасту. Ни один не вообразил себе что-то земное — пусть и непростое, и почти невозможное.

И, пожалуй, ни один из них не ошибся.

Когда страшный грохот сотряс землю, а с потолка пещеры посыпались комки высохшей глины и извести, почти все разом воскликнули:

— Дила!

У всех — ни кровинки в лице. Непонятно, куда гонят сердца кровь, отстукивая бешеный ритм долгожданного танца спасения. Глаза прорывались за каменный свод, маня тела к лестнице у входа.

Скорей!

Дети ринулись к плите, беззвучно крича: мы здесь! здесь!

Кто-то уже толкал плиту руками.

И вдруг голос, зовущий их совсем с другой стороны.

— Сюда, дети!

Сара в полной темноте нащупала чью-то голову и прижала к себе.

Антоньо мог бы упрекнуть её в неискренности — каменная, железная Сара плакала.

И опять шорох сладкого слова пронесся в мрачной темнице: Дила!..

И снова не было ошибки, это была одна из посланников Великого Альмы, пришедшая к ним на помощь.

— Выходите, наверху вас ждут. — Сара касалась каждого тела. Держитесь за руки, не разбегайтесь… Держитесь за руки… Есть среди вас кто не может ходить?

— Нет, мы все здоровые!

В подземелье спустилась Дороти, и они вдвоем обшарили каждый закуток.

А наверху уже командовала Лори.

— Становитесь вдоль стены, держитесь за руки. Бегать умеем? Сейчас мы быстренько разобьемся на группы по двадцать человек с одним взрослым. Держаться друг друга. Успеваешь, тренер?

— Успеваю. Поняли? — От волнения во рту у Тепосо пересохло, и вопрос прозвучал как-то сурово. Он постарался смягчить тон: — Поняли… дети?

— Поняли, — кто-то уже узнал этого индейца, который последнее время жил в их городе.

Тепосо намеренно не надел диадему. Пусть его сначала представит Литуан. Ему стало как-то неловко. Но все равно он был вождем.

— Все готовы? — спросил он, обращаясь к жрицам. — Сара?

— Готова.

— Лори?

— Готова. Мог бы назвать меня первой.

— Фей?.. Паола?.. Дороти?.. За мной!

Сорок минут неторопливого бега — и их встретил многотысячный отряд ополченцев-индейцев.

Вместе с грохотом пятидесяти боевых барабанов касики стали подтягивать своих воинов к городским стенам.

3

— Что?.. Что это было?

Командор, обхватив голову руками, пытался найти объяснение этому в смеющихся глазах посетительницы.

— Это был сигнал к созыву военного совета. Все члены сейчас будут здесь. А вот и первый. Вы познакомите нас?

Во дворец ввалился Мартин Сармьенто, дико уставившись на командора. Вслед за ним появилось бледное лицо Родриго Горвалана и ещё несколько испуганных физиономий.

— Что там произошло? — спросил командор у Мартина.

— Часть стены взлетела на воздух, — он ткнул пальцем в окно. — Вы что-нибудь понимаете?

— Не стойте в дверях, проходите! — крикнул дон Иларио. — Да не все. Вы-то куда прете?! — заорал он на Хиронимо Бальбоа и ткнул его кулаком в грудь. — Больше никого не пускать!

И дверь захлопнулась перед носом стражника.

— Располагайтесь, сеньоры, сейчас вы услышите страшную сказку. Разрешите представить вам Великую Богиню альмаеков донну Дилу. Она, несомненно, развлечет вас. Итак, сеньора, все сначала?

Командора мелко трясло, и зубы дробно ударили в край бокала с вином.

Джулия встала, требуя жестом руки тишины.

— Слушайте меня, господа, и не задавайте никаких вопросов. Я постараюсь уложиться в более короткий срок, нежели то время, которое я провела с доном Иларио с глазу на глаз. На столе лежат бумаги, с которыми вы можете прямо сейчас и ознакомиться. Я не хочу терять ни одной секунды.

Джулия хоть и сказала, что не желает тратить время, но разговор повела издалека, напомнив присутствующим их кровавые деяния, неторопливо и тщательно выговаривая слова. Испанцы внимали, открыв рты и склонив головы набок.

Но вот рассказ стал вливаться в определенное русло, приобретая значимость и никак не подходя под определение дона Иларио, окрестившего его сказкой.

Под занавес все возбужденно переглядывались, выдавая крайнее волнение: кто-то с явной озабоченностью, а некоторые с чувством погружения в зыбучие пески.

Джулия достигла своей цели: чего она не смогла сделать с одним человеком, ей удалось с десятком. Десять человек — ещё не толпа, но все её страшные грани необузданности и дезорганизованности, где не бывает единого мнения, уже бесновались в этой кучке людей. Пройдет совсем немного времени, и лавина хаоса накроет все войско, всех солдат. В этом бунте мнение дона Иларио, вне зависимости — прав он или нет, будет резко осуждено, перевернуто и направлено в то русло, которое выгодно Джулии; один человек никто в толпе, но горе ему, если он пойдет толпе наперекор, пойдет против течения — будет раздавлен и уничтожен.

И Джулия продолжала топить Хуана де Иларио, не боясь, впрочем, оказаться один на один с бушующей толпой. Это была очень умелая работа.

— … И вот на мое предложение созвать совет дон Иларио ответил, что не хочет никому давать никаких объяснений и убьет меня, чтобы ни одно слово, предостерегающее вас, не дошло до ваших же ушей.

— Не слушайте ее! — крикнул командор. — Она поставит капкан и даст вам указание, как в него попасть.

— Помолчите, пожалуйста! — прикрикнул на него Родриго Горвалан. Достаточно мы вас слушали и благодаря вам попали в эту нелепую ситуацию. Я давно говорил…

— Золото принадлежит нам! — это уже голос Мартина Сармьенто. — Мы его не отдадим! Детей — пожалуйста.

— Говорите, сеньора!

— А я так вообще по найму, мне никакая доля не светит. Домой бы добраться. Принять предложение сеньоры!..

— Надо подождать до рассвета. А вдруг не будет никаких индейцев?..

— А может, и про корабли тоже враки…

Хиронимо Бальбоа больше не мог сдерживать натиск, двери широко распахнулись, и зал наполнился взволнованными солдатами.

— Тихо! — Джулия подняла руку. — Тихо!

Голоса постепенно смолкли, и во дворце повисла тишина. Джулия ещё некоторое время подержала ладонь открытой и громко заговорила.

— Тем, кто сомневается, хочу ещё раз сказать: корабли заминированы столь искусно, что разорвутся в щепки. Пойдите и посмотрите на стену, и вы поймете, что я говорю правду. Да, корабли заминированы, но это сделано мною для вашего командира, лишившегося рассудка, и для тех, кто его поддерживает. Уверена, что таких наберется немного. Остальным же скажу: может быть, вы ещё не потеряли свой шанс, уходите отсюда. Я отпускаю вас несмотря на то, что вы погубили мой народ. Одна из заповедей священной Библии гласит: не отвечай злом на зло. И пусть будет так, Бог вам судья. Но чаша Господня полна; ещё одна капля — и вас уже ничто не спасет. Возвращайтесь домой. Вы — солдаты, вы — подчиненные, и, если Бог вас простит, вас не коснется и королевский суд. А его будут судить! — Джулия вскинула руку на командора. — Будут судить за ослушание королевской воли. И запомните, солдаты, что мы такие же люди. Нельзя убивать только за то, что ты другой веры. Приходите к нам с миром, несите свою религию, убеждайте в её единстве словом, но никогда — мечом. Вам нужно золото? Вон его сколько в бесчисленных реках и речках. Да если б каждый из вас зашел по колено в воду, вы бы в неделю стали богаты, не пролив ни капли крови. А индейцы бы улыбались вам, варили для вас пищу и пекли хлеб.

Она прервала свой монолог, вглядываясь в лица испанцев. Затем продолжила:

— Мы по развитию стоим на ступень ниже, но душой — чище; мы не погрязли в той дурной суете, которую вы несете сюда. Дайте нам хоть немного времени, чтобы мы как можно дольше не услышали слова «цивилизация». Оно нам не чуждо, но оно свое, родное. А коль пришли и несете свою культуру, то не разрушайте нашей. Постройте свои церкви и проповедуйте. Живите здесь, и вам не придется грабить, ибо все богатства этого края будут вашими. Вы христиане, а превратили святое распятие в символ кары. Говорю вам как посланница Божья: одумайтесь, не испытывайте терпение Бога, ибо гореть будете в аду вечно. Посмотрите друг на друга — вы сильные и здоровые мужчины, чего ради вы удерживаете в плену слабых и беззащитных? Ради лишней горстки золота? Неужели у вас нет детей, нет младших братьев и сестер, которых бы вы вспомнили, глядя на несчастных, заточенных вами в темницу?..

Лицо Джулии пылало, она возвышалась над толпой, этим легионом дьявола, обрушивая на неё горячие слова. Они рождались, как и все живое, с болью; рот, казалось, кровоточил, губы дрожали от страданий, а глаза плакали. Слова рождались и лопались над головами бородатых пришельцев, пролитая ими кровь, так долго не смывавшаяся с рук, отчетливо проступала через одежду и кирасы, капала и заливала пол. Джулия гнала от себя это страшное видение, моля Бога только об одном: дай силы, Господи, продержаться, дай не упасть!..

Многолик был сатана, и он вселился в каждого; но Джулия чувствовала, как стонет он под её словами, как жгут они его, выгоняя из надежных, казалось, прибежищ.

Кровь схлынула с пола, и сатана показал ей тысячи трупов — распухших от жары, с изуродованными стервятниками лицами. То были тела павших альмаеков. Джулия боролась, её сила была ничтожна, но она с безумным отчаянием продолжала неравный поединок.

"Где ты?!" Она рвала взглядом глаза пришельцев, в которых отражалось каменистое дно водопада и бьющиеся о скользкие валуны головы детей и женщин.

"Ах так?!" Внутри Джулии все затряслось, она чувствовала, что сходит с ума. Но прежде чем он сведет её, она тоже кое-что покажет ему.

"Смотри!!" — бросила она сатане вызов. И пол дворца превратился в морское дно. Кругом сновали рыбы, зубастыми пастями выдирая клочки мяса с посиневших тел. Они, отяжеленные доспехами, покоились рядом с треснувшими кораблями в морской пучине.

Джулию уже трясло от смеха.

"Тебе нравится находиться среди трупов? — кричала она сатане. — Тебе нравится морская вода?"

Объеденные тела зашевелились, он делал бесполезные попытки вытолкнуть их наверх, и ему не хватало сил.

Он проиграл и, проклиная эту женщину, смрадом пронесся над залом и вылетел в окно.

Борьба была долгой и невидимой, речь победительницы не прекращалась ни на секунду.

— … Одумайтесь, солдаты, оглянитесь, посмотрите, что вы творите. Для вас я приготовила эти слова, потому что вижу — не все человеческое в вас потеряно, а не для него, вашего командира, который не внемлет здравым речам, горячим просьбам. Ему безразличны вы, служащие ему оружием. Вы можете убить меня — и вам ничего не будет; вы можете взять с собой это золото, но оно сожжет вам руки; вы можете сделать детей рабами — но вы иссушите свои души. Вам я говорю: "Идите, может быть, Бог простит вас". А ему: "Убирайся прочь с моей земли! Не смей топтать траву, которая не скоро ещё станет зеленой, слишком много крови пролито на нее". Покайтесь Богу, солдаты, просите у него прощения. Слышите рокот боевых барабанов?.. Собирайтесь в дорогу, до рассвета ещё есть время. Индейцы не тронут вас, и корабли дождутся вас невредимыми.

Джулия торжественно простерла руку к выходу.

— Надейтесь и верьте в справедливость.

А справедливость уже сбивала где-то в необозримой дали черные грозовые тучи; она уже дала распоряжение ветрам, которые, слившись воедино, взбаламутят океан. И когда захлестнет многотонной волной первый корабль, десятки голосов обратятся к Богу. Он явится им, не медля ни одного мгновения. Но…

Многие солдаты крестились, видя в этой неистово говорящей женщине действительно посланницу Божью, которая говорила словами Евангелия. И они, заряженные её зажигательной речью, дружно устремились на улицу.

Джулия нашла в себе силы, чтобы не рухнуть в кресло.

Позже, отвечая на немой вопрос Литуана, она скажет ему:

"Нам не дано видеть, как они понесут наказание за свои кровавые грехи. Бог избавил нас от этого. И даже в мыслях недостойно нам представлять картину его суда над ними. Он бережет наши души, не пускает в них видения жалкой кончины грабителей и убийц. Бог мудр, он знает, что этим не утешишься, но он вложил в меня знание о том, что суд его состоялся. Теперь об этом знаешь и ты. Но скажи мне, стало ли тебе легче?.. Уверена, что стало только больнее. Потому что на противоположную чашу весов, которая называется адом, упала ещё одна гирька…"

Последним из зала вышел Диего де Аран, мрачно оглянувшись на командора.

Тот сидел, уронив голову на руки: маленький, сгорбленный человечек, никому уже ненужный полководец. Но все равно он остался самим собой. Подняв голову, он, проигравший, тихо сказал:

— Вы все-таки сильно рисковали, да и сейчас рискуете. Стоит мне только напомнить им о детях, и они захватят их с собой.

Джулия не сразу поняла, чей слышит голос. Господи, неужели это ещё не закончилось? Она посмотрела на командора, в ком жили только глаза, и ей не захотелось разговаривать с покойником. А тот притворялся живым.

— Нет, дон Иларио, — тихо ответила она, — они не захватят их с собой. Детей в подземелье нет.

— Как… нет?

— Их уже давно вывели мои люди. Неужели нужно вам объяснять, что взрыв стены носил двойной характер? Это был и сигнал, и отвлекающий маневр. Люди-то ваши поначалу скопились у западной стены — там, где её часть взлетела на воздух. И никто, дон Иларио, преследовать детей не будет, некогда. Солдатам нужно уходить, а лично вам — смазывать пятки салом.

Командор недоверчиво поглядел на Джулию.

— Вы хотите сказать, что не взорвете кораблей, или…

— …они не были заминированы? — продолжила она. — Это уже не имеет никакого значения — ни для вас, ни для солдат.

— Вы и в самом деле рассчитывали на такой успех? Ведь если бы солдаты кинулись за детьми и не обнаружили их в подземелье, вас бы растерзали.

— Да, это была полная победа. Но за себя я не волновалась. Просто я знала, что не должна погибнуть.

— Знали?.. Ах, да… Вы же богиня! А вы не боитесь, что я ещё вернусь сюда, чтобы отмстить?

— Нет. Вы не вернетесь. Да и другие здесь не скоро будут. А если предположить невероятную мысль о том, что вы все-таки достигнете берегов Испании, то вашим рассказам никто не поверит — нет доказательств. А слухи о пятнадцати отважных амазонках, которые повернули вспять целое испанское войско, не дав унести золото, распускать не в ваших же интересах. Засмеют.

Джулия посмотрела в окно, где черное небо пульсировало от приближающегося рассвета.

— Пора, дон Иларио, как бы вам не опоздать. Была бы здесь сейчас моя подруга, она бы сказала: Амазонка — это не хайвэй, автостопом до Испании не доберешься. Не забудьте шпагу. А я устала и хочу отдохнуть.

Джулия была спокойна и чуть иронична, но ждала, когда уйдет дон Иларио, чтобы обмякнуть и тестом расползтись по креслу.

Уже на пороге командор оглянулся на груду золота, сваленного на полу. Джулия поймала его взгляд.

— Не хотите ли взять чего-нибудь на память? Хотя бы вот это, — она указала на ложе с золотой богиней.

Дон Иларио хмуро посмотрел на неё и вышел вон.

Джулия закрыла лицо руками, готовая разреветься, как дверь снова открылась, и снова она увидела возвратившегося командора. "Пути не будет…" А тот тяжело уставился на Антоньо Руиса, сидевшего на лавке в дальнем конце залы. Они с минуту глядели друг другу в глаза, и дон Иларио, пробормотав "без предателей не обошлось", резко развернулся на каблуках и шагнул за дверь. Теперь уже навсегда.

Глава XII

1

Закрытая зона пригорода Гейсвилла, штат Флорида, 21 ноября 2003 года, 12 часов дня

Полковника Кертиса и Артура Шислера встретил руководитель лабораторного комплекса Ганс Мейер. Директор ЦРУ предложил полковнику подождать его, а сам уединился с Мейером в его кабинете. Через несколько секунд в кабинете повисло слоистое облако сигарного дыма.

Мейер взял со стола лист бумаги.

— Мы получили отчет срочно проведенной экспертизы из университета редкометаллической промышленности, куда отсылали тонкий срез металла с нижней части идола. — Мейер взял другой лист. — Вот это отчет из лаборатории центра по изучению минерального сырья и университета авиаматериалов. Их данные совпадают с нашими. Мы использовали, в частности, сканирующие электронные микроскопы, спектрометрические установки и метод лазерного анализа. В металле обнаружено 24 элемента из периодической таблицы, большинство которых в природе вместе не встречаются.

— Состав радиоактивен? — спросил Шислер.

— Нет. Но обладает свойством магнита. Если конкретно, то идол представляет собой композитный, армированный железокремниевыми волокнами сплав на матрице металлического стекла.

— Я ничего не понял. Зачитайте мне заключение из авиационного университета.

— Пожалуйста. — Мейер надел очки. — "Сплавы подобного типа в качестве конструкционного материала в авиационной и ракетостроительной технике неизвестны. Сплавы подобного типа должны обладать сверхвысокой жаростойкостью в целом и высокой стойкостью в кипящей смеси кислот любых концентраций". Хотите услышать заключение из университета редкометаллической промышленности?

— Да.

— "По-нашему мнению, такого рода материал был получен методом порошковой металлургии…" — Мейер отложил бумагу. — Далее идет ряд специфических терминов различных кресто-, цветко — и каплеобразных включений; всевозможные цепочки крестообразных ямок. Микротвердость включений доходит до полутора килограммов на квадратный миллиметр.

— Хорошо. — Шислер потер лоб. — Меня интересует главный вопрос: как древние индейцы могли получить подобный сплав? И ещё несколько вопросов. Данный сплав может, например, использоваться в ракетостроении?

Мейер пожал плечами.

— Окончательно ответить на этот вопрос нельзя. Но интерес к нему огромен. Любопытный вывод сделал профессор Ричардс. Еще пять лет назад, сказал он, я сделал бы следующее заключение: первое — отпадает возможность изготовления подобного материала с использованием земной технологии; второе: наиболее вероятно, что исследуется материал НЛО.

— А сейчас что он может сказать?

— Что в принципе возможно изготовить такой сплав.

— Очень интересно, — ухмыльнулся директор. — Значит, выпадает участок времени как минимум в тысячу лет. Это можно было сделать только в далекую старину и сейчас.

— Да. Если не брать в расчет то, что он сказал ранее — об НЛО.

— А каково влияние этого сплава на человека?

— Это может выясниться в ходе эксперимента, обратной реинкарнации. У нас есть день и приблизительное время.

— Вы будете использовать искусственную молнию?

— Нет. Но мы будем держать этот вариант под рукой. Подготовимся на всякий случай. — Мейер взял небольшую паузу. — Еще одно, босс. В лаборатории минералогии сделали любопытный вывод. Некоторые из компонентов сплава находятся в состоянии напряжения. Если, говорится в заключении, подвергнуть материал сильному электрическому или статистическому напряжению, произойдет распад напряженных элементов. То есть мы как бы потеряем его.

— Вы говорите об идоле? Он распадется? Объясните.

Мейер опустил смеющиеся глаза.

— Нет, он не распадется, не потеряет в весе и своем облике. Нарушится внутренняя связь. Станет более простой, что ли. Этот идол ограничен в своих возможностях. Те, кто делали его, рассчитывали на три-четыре каких-то загадочных цикла.

— Я правильно понял? В дальнейшем использовать его нельзя?

— Нет, — коротко ответил Мейер.

— Но мы знаем состав компонентов, а профессора утверждают, что создать такой сплав возможно.

— Только возможно, полной гарантии нет.

Шислер задумался. Если провести эксперимент, то он потеряет возможность изучить природу идола, но, как утверждает Мейер, можно будет установить, каким образом он влияет на живые организмы, на людей, в частности. Если обратную реинкарнацию не проводить, то возможность изучения идола на какое-то время останется, но люди из спецотряда назад не вернутся. Шислер внимательно вгляделся в Мейера.

— Вы сможете, ну… не знаю, отпилить, что ли, кусок или кусочек металла так, чтобы это отрицательно не повлияло на эксперимент?

— Думаю, да, — ответил Мейер. — В нижней своей части идол имеет бугристую поверхность, как бы облой. Мы снимем его, выровняем, то есть. Я думаю, для дальнейшей работы нам этого хватит.

— Хорошо. Отрежьте побольше. — Шислер улыбнулся сам себе. — А что вы думаете о том, как попал идол сюда, на землю, если предположить его внеземное происхождение?

Мейер улыбнулся в ответ.

— Насчет внеземного происхождения — я сомневаюсь. В Индии, например, в давние времена с металлом делали просто чудеса, добавляя в него всевозможные порошки, органику, стекло и т. д. Я думаю, что родина идола Индия. А может быть, и Южная Америка. Много ещё нераскрытых тайн. Боюсь показаться сентиментальным, но думаю, что, работая над этим идолом, древние мастера вложили в него свою веру. Он должен был служить как некий талисман, оберегая от бед и несчастий. Раньше действительно вкладывали душу в металл, он становился как бы живым. А для того чтобы он не умер — не умерла его душа, вернее, — людям, поклоняющимся ему, тоже нужна была вера. И они верили в него, укрепляя свои души и душу идола.

— Красиво, — произнес Шислер задумчиво. — Давайте на этом и остановимся. Потому что мы, в общем, определились. Новый сплав в самолето и ракетостроении — это здорово. Мы сэкономим ученым массу времени и… снова и снова будем впереди.

Шислер в мыслях вернулся на десять дней назад, вспоминая разговор с Блезом Курно. Он тогда сказал ему, что сумеет выжать выгоду из любой ситуации. Так и получалось.

— Где находятся ваши подопечные? — спросил директор у Мейера. — Я хочу взглянуть на них, а у полковника Кертиса к одной из них личное дело.

— Нет ничего проще, — ответил Мейер. — Они на минус втором этаже.

2

Просторный лифт остановился на втором подземном этаже с благотворным кондиционированным воздухом.

— Мы разместили их в одной палате, — сказал Мейер, останавливаясь возле одной из тяжелых дверей. — Пока только наблюдаем, избегаем транквилизаторов, всего лишь немного общего успокаивающего. Все, кроме одной, молчат, как воды в рот набрали. Говорит только старшая, темнокожая, обращаясь к подругам на непонятном языке. И то, если в палате никого нет. Подробнее обо всем вам расскажет доктор Энди Лазурский.

Кертис слушал Мейера рассеянно. Коридор подземной лаборатории с серыми стенами и металлическими дверями напоминал ему классический интерьер клиники для душевнобольных со строгим содержанием. Смотровые окна из плексигласа, вмонтированные в двери, усиливали это чувство и рождали новое — тюрьма.

Набрав шифр на кодовом замке, Мейер подозвал охранника и, пропустив его вперед, жестом пригласил войти Шислера и Кертиса.

Лори лежала на кровати справа от двери. На ней был халат теплых зеленых оттенков, ноги укрыты легким одеялом. Полковник внутренне сжался и прошептал её имя. Но подойти не решился.

— Смелее, — подбодрил его Мейер.

Кертис подошел и присел на край кровати. Лори напряглась. В её глазах полковник прочел неподдельный страх. И он понял, что это действительно не его дочь. Лори не знала, что такое страх.

Кертис сделал неуклюжую попытку улыбнуться.

— Не бойся, я все знаю, — обманывая свои чувства, тихо сказал он. — Ты не Лори. Твое имя Конори, правда? Лори написала об этом. — Кертис усилил голосовые вопрошающие интонации. — Конори?

Глаза девушки увлажнились. Она поняла этого более чем странного человека, одного из многих, которых она успела увидеть за последние три дня. Она кивнула головой, приложив к груди руку: да.

— Ну вот и хорошо. — На глаза Кертиса тоже навернулись слезы. Он знал, что продолжать разговор глупо, она не поймет его. А не знал он того, как отнестись к своему чувству, когда видишь перед собой родные глаза и в то же время понимаешь, что они смотрят из глубины души другого человека. Более отчетливо он представлял себе, что и он, и Лори сошли с ума и беспомощно ловят взгляды друг друга. Разум вывернулся, но непостижимым усилием ищет путь к прежнему состоянию. И не может найти. Это было похоже на попытку представить себе границы вселенной, слезящимися глазами проследить путь звезды. И Кертис продолжал делать невозможное.

— Лори сейчас далеко, она все сделает, ты не беспокойся. Это стало частью её жизни — защищать и спасать других. Альмаеки, дети — с ними будет все в порядке. Понимаешь?

Она проделала невероятное усилие, прежде чем робко коснуться руки Кертиса и тут же отдернуть её.

И снова немой ответ: да.

Прижав ладонь к губам, она покачала головой: "мне нельзя говорить". И несмелый вопрос: понимаешь?

Ответ тяжелым комом застрял у Кертиса в горле. Он только кивнул.

Мейер негромко сказал:

— Отлично. Похоже, вы на верном пути, полковник. Она вошла с вами в контакт.

Кертис устало махнул на него рукой.

Шислер томно прогудел:

— Ричард, так вы непременно хотите её забрать?

— Да, Артур. Это просьба Лори.

— Дело ваше. Я только не представляю, как вы будете с ней общаться.

— Мы найдем общий язык. Она все-таки моя дочь. Внутренним чутьем она поймет меня. Есть, правда, ещё одно оправдание моего поступка: я боюсь. Вы понимаете, чего я боюсь, Артур?

Шислер понимал. Он не мыслил высокопарно, но все же слова о любви полковника к дочери просквозили в его душе. Кертис боялся эксперимента, обратной реинкарнации: а что если?.. Тогда он потеряет даже ту, что лежит сейчас подле него на кровати. А у него, кроме дочери, никого нет. Шислер понимал и даже не допускал мысли, чтобы хоть в чем-то упрекнуть или обвинить полковника. Хотя все это очень сложно.

— Понимаю, — ответил он. — Вы действительно очень похожие люди со своей дочерью. Одна кровь. Поэтому повторяю: дело ваше. А вообще у вас есть в запасе месяц. Так же как и у нее. Думайте. Думайте вместе… с ней. Шислер указал толстым пальцем на кровать.

Кертис кивнул. Улыбнувшись, он взял Конори за руку.

— Нам нужно ехать. Вставай. И ничего не бойся. — Он подмигнул ей. — Я сам научу тебя варить кофе. Но с условием: я буду называть тебя Лори. А ты будешь звать меня…

Кертис сильными пальцами сжал виски. Он с минуту смотрел в пол, прежде чем снова обратиться к директору.

— Знаете, Артур, я все же приму ваше предложение. У меня… у нас действительно есть месяц. 21 декабря мы с Лори вернемся сюда.

Шислер пожал плечами. Ему жаль было полковника, его мечущуюся, болезненную душу. Он некоторое время постоял возле Джулии Мичиган, всматриваясь в её безучастное лицо, и затем покинул помещение.

Кертис настойчиво потянул Конори за руку, подбадривая её ласковым взглядом. И она поверила ему. Он своими грустными глазами напоминал ей Литуана. Бросив взгляд на темнокожую женщину, которая разговаривала с ней как старшая жрица, Конори несмело ступила за порог палаты.

Кертис продолжал говорить.

— Мы поедем домой, где не были, наверное, полгода. Мне уже надоели эти картонные домики базы. Дома хорошо. Только тебе нужно будет потрудиться. Там горы пыли. Ничего, Лори, вдвоем мы быстро управимся.

Глава XIII

1

Южная Америка, 1503 год

Тишина… Даже не слышно потрескивания горящих светильников в храме и дыхания жриц. Таинственный облик Альмы поглощает все звуки. И кажется, что он желает иметь в своем окружении только безмолвные, холодные тела. Ощущением такого чувства являются четырнадцать золотых скульптур, полумесяцем высящиеся за его спиной. И он вбирает в себя и так еле слышные звуки, дирижируя тишиной семипалыми руками.

Жуткая симфония, застывший дирижер, глухонемая публика.

Олле Бог видится, как всегда, живым, но он больше не забирает её глаз. Она утратила свой дар, но нисколько не жалеет об этом. На свете существуют другие глаза, которые затягивают ещё дальше, в такие глубины, о которых Олла и не подозревала.

Он остался.

Сейчас Олла уже знает, что он не такой, как его товарищи. Но он остался не только поэтому. Из-за нее. Она чувствует это. Чувствует она так же и другое: это… Олла закрыла глаза. Как же это назвать?.. Нет, лучше сложить об этом песню и спеть. Пусть другие тоже услышат. И в голове стали слагаться строки: "О, человеческая душа, как туг клубок твоих противоречивых мыслей, но как непрочны узлы, связывающие их воедино. О, душа, крепки твои бронзовые цепи, но каждое звено с изъяном — это испаряется горячая кровь, разъедая прочный металл. Моя душа освободилась от оков, она не только видит мир, как раньше, она понимает его, чувствует по-новому. Я лечу, парю над землей и вижу… его; он догоняет меня на сильных крыльях, и мы летим вместе…"

2

Сегодня утром Тепосо услышал незнакомое слово, которое больно садануло его по душе. Миссия. Он не знал его значения, но догадался. Потому что после него Джулия произнесла другое: закончена.

Миссия закончена. Да, наверное, это было так. Дети приветствовали своих освободителей, преклонили головы перед новым вождем. Испанцы, сопровождаемые тысячами индейцев, убрались отсюда. Паргаун оставил в городе две сотни воинов, к которым вскоре присоединятся их жены и дети, чтобы навсегда остаться в племени альмаеков.

А Дороти сказала, что их здесь больше ничто не держит.

— Не надо отвечать за всех, — тихо попросила её Лори. — Да и сама будь искренней. Нас здесь держит все, не хочется покидать этих мест, не хочется покидать детей, Литуана, Аницу. Тренер вот будет скучать.

— А там будут тосковать по тебе. Ты о своем отце подумала?

— Ты жестокая и режешь по больному.

— Я не режу, я здраво рассуждаю. А ты сентиментальничаешь. Удивляюсь, почему ты не осталась жить в самолете, когда мы освободили заложников.

— Давайте, давайте, я начала понимать ваш юмор, потому не обижусь.

Даже Сара молчала, а Дороти не могла остановиться.

— Даю — по твоей же просьбе. В тебе здесь взбрыкнула романтика, а та девушка, возле которой сейчас сидит твой отец, по-настоящему сходит с ума. Ты назвала меня жестокой, а сама хуже меня в сто раз. И во столько же раз той девушке важнее видеть родных, освобожденных детей, чем тебе.

— Да-а… - протянула Джулия. — Все это грустно.

А Сара сказала, что нужно ждать грозу.

Тепосо, ничего не понимающий, но уяснивший наверняка, что гроза — его главный враг, цеплялся за соломинку. "А если она пройдет стороной?" спрашивал он и получал ответ: "Повторим попытку". — "Чтоб её вообще не было!"

Все замолчали.

Лори тронула Тепосо за руку и тихо спросила:

— Здесь часто бывают грозы?

Он хотел соврать, но об этом спрашивала Лори.

— Да. К тому же скоро период дождей.

— Вот и все, тренер. Скоро наступит пора расставания.

— А ты не можешь взять меня с собой?

— Нет. Это, к сожалению, невозможно. Но тебе и нельзя. Ты — вождь, у тебя обязанности перед людьми, их теперь у тебя много. Ты же не хочешь их бросить?

— Нет, но я не хочу бросать и тебя.

— Успокойся, это я тебя брошу. Сначала ты будешь ненавидеть меня, потом — забудешь.

— Я никогда не забуду тебя, Лори.

Тепосо буравил глазами дырку в песке, боясь поднять голову, боясь встретить ставшую родной улыбку и искры её насмешливых глаз. К чему ему эта царственная диадема, к чему положение касика, когда в его жизни не будет её, Лори? "Я буду самым печальным вождем в роду альмаеков", — также печально подумал Тепосо. И, уже никого не стесняясь, несчастно поглядел на Сару:

— Сара, пожалуйста, придумай что-нибудь!

Она отвела глаза и покачала головой.

Тепосо окинул влажным взглядом горизонт, умоляя небо никогда не посылать сюда грозы. Он хорошо запомнил рассказ Джулии о том, как Бог сотворил мир, и стал мысленно обращаться к нему: "Бог! Ты сделал землю и небо, насадил их рыбами и птицами, сотворил животных. Ты сделал человека. Бог, я, твой сын, прошу тебя — отмени грозу, ладно?"

Лори снова коснулась его руки.

— Тренер, я скажу тебе сейчас одну фразу, которой всегда можно утешиться. Запомни, все хорошее — недолговечно, и оно всегда кончается.

Тогда он поднялся и, не оглядываясь, пошел прочь.

— Погиб парень, — прокомментировала Дороти. — У тебя дар, Лори, приговаривать людей.

— Заткнись! — неожиданно крикнула Лори. — Ты меня саму-то со счетов не сбрасывай!

Она с жалостью смотрела в спину Тепосо.

— Продолжим? — Джулия откашлялась и вновь принялась за Сару. — Мы поторопились, решив, что наша миссия закончена. Когда мы возвращались из Бель-Прадо, Тепосо рассказал нам о предостережении альмаекам. Ты что-нибудь знаешь об этом?

— Знаю, что вы знали об этом. Мне рассказала Лори.

— Так вот, ведь это я побывала сколько-то там веков назад, предупредив их. Надо сказать, что я поступила жестоко. Лучше б я этого не делала. Я попробовала мыслить, как ты, Сара, и вот что у меня вышло. Предостережение в точности совпало с этими событиями, и мне, видимо, придется навестить древних альмаеков.

— Тебе не придется этого делать, — ответила Сара, разглядывая свои руки.

Джулия вскинула брови.

— Как так?.. Ведь они должны услышать обо всем — что меня зовут Дила, чтобы Литуан сразил меня, назвав этим именем.

— Я была там.

— Что?! Сара, а ну посмотри мне в глаза! Ты врешь!

— Зачем мне это нужно, Джу? Я была там спустя четверо суток после того, как вы отправились в Бель-Прадо. Там была гроза?

— Была. Мы вынуждены были ненадолго остановиться у мондурукусов.

— Я передала им все, и тебе не о чем больше беспокоиться. Предостережение дошло? Дошло. И хорошо, что ты не была на моем месте.

— Почему хорошо?

— Потому что я умерла там.

Джулия подалась вперед.

— Умерла?!

— Да. Главная жрица дышала на ладан, и ей якобы перед смертью пришло откровение. Это там так подумали. Ее дух вышел из нее, и она практически была мертва. Но спустя мгновение — или в тот же миг — в неё вселилась моя душа. А мое тело, вот это, стало временным прибежищем её души. Чтобы потом окончательно вознестись к небесам.

— Ничего не поняла. Дай подумаю. Ее душа — в твое… Твоя — в её. Она что, два раза умерла?

— Выходит, так.

— Чертовщина какая-то.

Джулия все же недоверчиво смотрела на подругу.

— Ну что ж, спасибо тебе, Сара. Я бы не хотела ощутить это на себе. Стоп! — Джулия хлопнула себя по бедру. — Вот оно что! А я думаю, что это Сара боится глазки поднять? А ну отвечай, почему ты не рассказала о своем «душевном» приключении по нашему возвращению? Детей мы тогда ещё не спасли, а ты уже доложила об этом. Ну, Сара?

— Я хотела, чтобы вы были уверены в успешном исходе на сто процентов. А так — могли занервничать.

— А по-другому — могли молодецки прогуляться до подземелья и провалить к чертям собачим операцию!

— Ты несправедлива по отношению к нам. Когда это мы относились к работе как к прогулке?

Джулия резко сбросила обороты.

— Я не так выразилась и не то имела в виду.

— Конечно, не так. Это особый случай — прецедентов нет и не будет. Зря ты так, Джу.

— Наверное, — вздохнула Джулия. — Извини меня.

— Да ладно… Сейчас я сяду писать послание Харлану, потом ты напишешь несколько слов Бесси.

— Можешь не торопиться. Мы будем ждать вестей от Паргауна, чтобы быть уверенными, что дон Иларио и его войско погрузились на корабли и убрались отсюда. А пока есть возможность расслабиться: командор в спешке оставил свой походный ларчик, и в нем — семь, нет, восемь бутылок вина.

3

Ярость шквалом накатила на дона Иларио, когда Уджумен приказал своим воинам выкатить из форта бочки с золотом.

"Это ваше, — сказал вождь иругенов, обращаясь к командору. — Мы добывали золото для вас добровольно".

Солдаты одобрительно загалдели. А для дона Иларио это было оскорблением. Он с яростью смотрел на Уджумена, а видел не только его. Права была богиня альмаеков, когда говорила командору, что мечи его солдат увязнут в десятитысячном войске. А ему виделось не десять тысяч, а, наверное, не менее сотни тысяч индейцев. Их раскрашенные в боевые цвета тела расплавленной бронзой затопили побережье.

Дон Иларио отвел взгляд и увидел их ещё и на воде: сотни юрких каноэ ощерились копьями и непомерно длинными стрелами.

Несколько суденышек сновали от берега к кораблям, перевозя на них бесценный груз парусов. А на самих галионах матросы уже вздергивали их на мачты. Проводы были спешными.

Диего де Аран отдал приказ солдатам — доставить золото на "Марию Глориосу".

Командор одарил его тем же взглядом, что и касика: он, видите ли, возомнил себя военачальником! Вы, дескать, дон Иларио, оказались в дерьме по уши, и мы — что тоже не отрицаем — по это же место и в той же емкости. Первым делом — на Эспаньолу, решил де Аран, а там — на усмотрение губернатора Николаса Овандо. Прикажет тот ему доставить Хуана де Иларио в кандалах в Испанию — Диего доставит, прикажет самому надеть на себя кандалы — наденет. Но будет носить их недолго.

"Крыса! — командор брезгливо глядел в ядовитую физию предателя. Спасай свою шкуру! Но я уже вижу твою преобразившуюся личину, когда ты вместе со мной предстанешь перед королевским судом. Ты примешь облик хорька и будешь вонять в мою сторону поганым ртом, а свой зад выставишь на обозрение судьям. Единственный преданный человек был в отряде — Кортес. Он порывался найти жриц, вот, по-видимому, и нашел".

Командор подошел к шлюпке и велел доставить себя на "Санта Марию". Каюта пока ещё находится в его распоряжении. До позднего вечера он с отвращением слушал гнусавый голос шкипера Диего Санчеса, отдававшего распоряжения матросам, скрип рангоута и блоков и дружное «взяли», когда ставились паруса.

Дон Иларио лично убедился, что Дила говорила чистую правду: все три галиона были умело заминированы. Но все по-разному. Пушки «Тринидада», к примеру, действительно смотрели в борта изнутри трюмов; на "Санта Марии" пушки стояли на месте, а вот весь запас пороха был сосредоточен в носовой части трюмов. Матросы осторожно разобрали мину и перенесли порох на батарейную палубу.

Тот же голос и противный визг кабестана[48] подняли его на заре. По-видимому, Диего де Аран дал приказ — сниматься с якорей. Дон Иларио лег спать, не раздеваясь, поэтому через минуту был уже на юте.[49]

"Санта Мария" правым бортом смотрела на форт, который скрывали из виду толпы ликующих индейцев. С первым поворотом кабестана и лязгом якорной цепи они подняли над головами копья, и окрестности огласились невыносимо долгим, многотысячным хором радостных голосов.

"Проклятье!" — дон Иларио зажал уши и зажмурился. Ему невмоготу было слушать этот победный марш, который повис над его головой единственной, нескончаемой нотой; не мог он смотреть на коричневые тела язычников, которые извивались в праздничном танце.

"Всех!" — командор разлепил глаза и бросился на батарейную палубу. Пусть не все, но десяток-другой сейчас перестанут кривляться!

— Открыть порты!![50] — рявкнул он в уши канониру. — Живей!

Тот безропотно повиновался.

Сейчас восемь пушечных выстрелов оборвут веселье!

— Я сам! — Дон Иларио оттолкнул моряка и зажег запальный шнур у первой пушки. — Я сам! Своими руками! — Он, изрыгая проклятья, подбежал к следующей.

И вдруг приступ ненависти, отдавая внезапным жаром, сдавил грудь. Дон Иларио резко выпрямился и секунду-другую стоял белый с перекошенным лицом. Чего-то не хватало; что-то привычное, всегда незримое, но очень важное отсутствовало. Через мгновение он знал что: сердце не билось.

Командор умер до того, как разорвало первую пушку, ствол которой был прочно заклинен камнем, а вслед за ней — вторую. Кто-то свыше пощадил его, избавив от боли раскаленных осколков орудия; и его тело не страдало, разнесенное в клочья взрывом порохового запаса.

Диего де Аран, мрачной тенью стоящий на мостике "Марии Глориосы", заметил, как спешно скрылся в отверстие люка дон Иларио. Затем хлопнули створки портов, и он увидел, как вздыбилась горбом палуба "Санта Марии"; а мгновение спустя раздался оглушительный взрыв. Флагманский корабль, складываясь пополам, сцепился снастями мачт. Но де Аран быстро пришел в себя и приказал спустить шлюпки на воду, чтобы подобрать оставшихся в живых с "Санта Марии".

Прочь отсюда! На всех парусах прочь из этих мест, где правосудие языческих богов совершается в мгновение ока…

Но карающая десница простиралась куда дальше, чем мог бы предположить Диего де Аран. При сильном юго-восточном ветре два корабля, идя левым галфвиндом, довольно спокойно прошли Пресное море, но заблудились в необъятных просторах Атлантики. А 4 января 1504 года — в год смерти королевы Изабеллы — их разлучил сильнейший шторм. Гвинейская котловина очень велика, поэтому можно сказать, что они нашли покой в одном месте.

4

"Сара сказала, что сегодня ночью будет гроза", — чей-то туманный голос каплями выходил из Тепосо. Он не узнавал его. Каша неразборчивых мыслей, скопившихся внутри, хлюпала, пузырилась, обжигала, чтобы застыть крутым комком и всю жизнь питать его; всю жизнь ложка за ложкой глотать это варево грусти и отчаяния.

Сегодня Лори плакала.

Похоже, все понимали её, но помочь никто не мог. И он, Тепосо, тоже.

"Джу, пожалуйста, разреши мне остаться, а? А ты ту девушку будешь опекать. Да и мой отец тоже. Ведь там хорошо, Джу, кино, телевизоры, шмотки, самолеты. Она такого не видела. Мне будет хорошо здесь, а ей — там. Ты ей расскажешь, что у них все нормально, дети живы и здоровы, что я тут за ними присматриваю. А? У меня здесь дел будет полно, ты не думай, я не буду сидеть сложа руки. Я организую отряд амазонок, встречу этого Франциско де Орельяно на Амазонке, дам ему бой. Я спрашивала у Оллы, и знаешь, как зовут эту девушку, жрицу?"

Джулия старалась не смотреть на Лори, ей было жаль её. А Лори продолжала уговаривать её.

"Ее зовут Конори. Неужели ты не понимаешь, Джу? Помнишь рассказ профессора о стране, которой правит королева Конори? Там нет хижин, говорил он, женщины-воины живут в каменных домах. Все сходится, Джу".

На её глаза навернулись слезы. Она, как недавно сам Тепосо, посмотрела на Сару.

"Сара, ну хоть ты скажи! Как там это у тебя — нужно оправдать события, ведь Орельяно должен видеть амазонок, иначе эту реку так не назовут. Ну что вы все молчите?! Джу, ведь ей неплохо будет там".

"Нет, Лори, — твердо сказала Джулия. — Я понимаю тебя, но… Нельзя, пойми".

"Джу, и отцу с ней будет легче, она всегда будет рядом с ним. Ты научишь её варить кофе, и она будет готовить его по утрам. Я всегда хотела приносить отцу кофе в комнату. А еще, Джу, ты привезешь её в Бразилию, если она заскучает, покажешь ей эти места. Ты будешь её подругой, вы все будете её подругами. Она поймет меня. Пожалуйста, Джу!"

"Нет, Лори".

"Сара не ошиблась, — продолжал гудеть тот же незнакомый голос. — А Лори снова сказала, что все хорошее когда-нибудь кончается. Но не сказала, когда должно родиться другое хорошее. Похоже, она сама не знает этого. И даже Сара не смогла объяснить; грусть — по её мнению — это хорошо. Непонятно".

Несколько часов назад Альму снова перенесли на старое место, которое Лори назвала "поляной амазонок". И все были там — Литуан, жрицы, дети, Антоньо. А Тепосо сидел на троне и не хотел туда идти. Это все равно что смотреть на смерть; смотреть, как уйдет из жизни дорогой тебе человек. Дорогие тебе люди. И он сходил с ума от фраз "так не должно быть", "это неправильно".

А потом Тепосо сорвался с места. Больше сотни пар глаз смотрели на него — тяжело дышащего, с поднятой вверх рукой. Он — вождь, ему казалось, что он нашел единственно правильное решение. Он говорил, что всем тяжело и что никто долго не сможет успокоиться — великие духи покидают их. Их ждут другие, тоже нуждающиеся в помощи. И ещё Тепосо говорил, что нельзя прощаться с ними. "Они будут жить в наших сердцах, они возвращают нам наших сестер. Когда ударит молния — произойдет встреча. Мы не должны говорить о прощании".

Он своей волей касика увел детей, разрешив остаться Литуану и Антоньо. Он даже не бросил прощального взгляда на амазонок, готовившихся в далекое, невозвратное путешествие.

Жестоко? Да. Но честно.

Амазонки молча согласились с ним, тяжело глядя в спины уходящим. Они понимали, что Тепосо пошел на этот шаг только ради них, нисколько не жалея себя, не жалея свой маленький народ. А Литуан скажет, что этот мальчик повзрослел и возмужал на глазах, что ему выпала необычная судьба. "Я не скажу, что дети поймут его — они его уже поняли и знают, что у них сильный вождь".

5

Слова, рвущиеся наружу из горла Джулии, так и не прозвучали. Слова "вот и все" надрывно тужились, чтобы единым выдохом подвести итог.

Итог. Целая страница из одного слова, целая книга. Джулия ворочала листы, пытаясь найти хотя бы одну точку, хотя бы одну запятую. Но не было даже ни одного пробела.

Итогитогитогитог…

Раньше это слово было для неё живым, жирной точкой любого дела или поступка — неважно, плохого или хорошего, а сейчас Джулия открыла последнюю страницу кровавого цвета, где мелко было напечатано: "Миссия окончена". Дальше — лишь толстая корка обложки, на которой смешались жестокие лица завоевателей, слюнявая пасть, терзающая отрубленную руку, неистовый водопад; на переднем плане художник изобразил красивую амазонку с озорными глазами, не ведающими страха…

Не то. Не то нарисовал художник. В книге этого нет. Там только одно слово.

Джулия заплакала, и слезы вынесли на поверхность лица гримасу озлобленности на всех: на рыцарей меча с ножнами святого распятия; на щуплого человечка в белой шапочке, строчащего очередную буллу, — а знает-то он всего два слова: золото и паства; на свой двадцать первый век, где мечи трансформировались в автоматы. Ничего не изменилось, только злобы стало больше. И в груди Джулии родилось другое слово, которого она раньше не знала: отыграюсь.

Все. Это был предел злобы.

Это была последняя операция Джулии Мичиган.

Перед глазами возник восточный город, богатый дом с тройкой шикарных «мерседесов» у подъезда, десяток бородатых мужчин с уверенными взглядами и "хеклер и хок" в своих руках. Через мгновение она придавит спусковой крючок и будет держать его долго-долго, пока не кончатся в магазине патроны. Еще с трех сторон — такой же шквал огня; куски мяса будут вылетать из дорогих костюмов, осколками гранат лопнут головы.

Работа.

Лайнер «Флорида»; Паола Бенсон, которая любит ближний бой, лязг её стальных рук и хруст выбитых позвонков; ироничные глаза Лори, не ведающей страха; тихоня Сара, разбивающая висок террориста; элегантная Фей.

Работа. Команда.

Не о нас ли говорил профессор Харлан: "Умение и желание, радость в действиях, коллективное единство и энергия". Да-да, это о нас. И ещё он не хотел говорить об этике. Действительно, какая к черту этика! Цель благая, они отрубают отростки зла. Но там никогда не брало за душу — глаза служили перекрестием прицела, они видели только цель, остальное — в тумане, в недосягаемой для души и чувств дымке; глаза смотрят, руки делают — было даже интересно. А здесь — стало больно. Впервые, может быть, им передались боль и отчаяние тех, за кого они рисковали жизнями. Нет, просто работали, жили. Они слились с ними, в короткий срок стали единым целым, и им невыносимо тяжело расставаться.

Синдром? Какой? Синдром "одна тысяча пятьсот третьего года"?

Джулия, неотрывно глядя в глаза Альмы, сгорбилась, предавая анафеме свою работу профессиональной убийцы, проклиная уродливую фразу "если не ты, то кто?". Она топила слова "во имя", но они пускали пузыри: мира! безопасности! счастья! спокойствия! на! всей! нашей! планете!..

Хватит! Джулия ударила ладонями по бедрам. И уже тише: хватит. Больше не могу.

Она посмотрела на Антоньо. Надо вот так, как он, — увидел подонка и…

"Самосуд!" — сказали внутри несколько суровых голосов.

"А пошли бы вы на хер!" — не выдержала Джулия.

И снова глаза Альмы. Скорее бы уже домой. Но слова "если не ты, то кто?" пузырились уже детскими голосами, они взывали к ней из чрева надменных исламистов, полоумных маньяков и бородатых конкистадоров из далекой Кастилии.

Действительно, если не мы, то кто?.. Во всяком случае, у нас это получается не так уж и плохо, а у других может выйти чуть хуже. И это «чуть» — очень весомо, это — человеческие жизни.

Рядом — ровное дыхание Лори. Вот кто умеет ставить точки. И она абсолютно права, её место здесь, а наше — там. И, насколько хватит сил, мы продолжим нашу работу.

Джулия положила ей ладонь на колено и улыбнулась:

— Оставайся, Лори!

— Нет, Джу, слишком поздно. А если честно, то я бы не осталась. Я эгоистка. Впрочем, как и все мы. Как только вернусь — уволюсь, пойду работать в супермаркет, в отдел женского нижнего белья.

— Почему нижнего?

— Соскучилась.

6

Вот и все… Тепосо потухшими глазами смотрел на шесть неподвижных тел: Джулия, Лори, Сара, Паола, Фей, Дороти. Прямо над ним оглушительно рявкнул страшный голос грома, но индеец даже не вздрогнул. Дождь бил в озябшее тело, с волос стекали холодные струйки воды, смешиваясь с горячими слезами. А в голове стоял грустный голос Лори: "Не грусти".

"Ей, наверное, холодно", — Тепосо вдруг засуетился, ища глазами, чем бы укрыть Лори.

"Лори…" Он печально ухмыльнулся, вновь сделавшись каменным. Теперь он будет звать эту девушку её настоящим именем — Конори.

Лори сказала ему, что эта жрица будет королевой амазонок, будет защищать свой народ. Пройдет много времени, и на Амазонке вновь появятся испанцы. Женщины-воины будут драться насмерть, выгоняя со своей земли тех, кто уже однажды побывал здесь, кто принес в эти края зло и смерть.

"Ты возьмешь её в жены, — говорила Лори, — и она родит тебе кучу детей. Мальчики будут похожи на тебя, а девочки будут высокими и сильными, как их мать". И ещё она сказала, что грустить ему долго не придется.

Он простоял до рассвета возле жриц, не сходя с места. Они были живы, но он в душе хоронил тех, кто столько времени находился в этих телах. Он больше никогда не услышит их шуток, и никто больше не скажет ему «тренер»…

Проснувшиеся спозаранок дети молчаливой толпой окружили девушек.

Первой пришла в себя старшая жрица. Она долго глядела в синее небо, судорожно сглатывая. Потом уверенно подтянула ноги и встала.

Сначала её взгляд остановился на черной диадеме Тепосо, потом — по кругу обошел детей. Она рухнула на колени и, сотрясаясь от плача, закрыла лицо руками.

Дети стали подходить к ней, и она хватала каждого за плечи, проводила руками по лицу, словно не верила в то, что все они из плоти и крови, что все — живы.

Она коснулась каждого, прежде чем подойти к Литуану.

— Я была у богов, Литуан!

Он обнял её.

— Посланники Великого Альмы были с нами, они спасли детей, спасли наш род от гибели. Поблагодари Тепосо, его помощь была неоценимой.

Тепосо почувствовал на плече горячую ладонь.

— Спасибо тебе, Тепосо.

Он молча кивнул, но глядел на ту, которая раньше была Лори. Она водила языком по пересохшим губам и болезненно щурила веки. Кто-то из детей поднес ей чашу с водой, и она жадно глотала влагу. Это была Лори и в то же время не она. Тело, глаза, губы — все это было её, а вот…

Она, увидев Литуана, протянула к нему руки:

— Литуан!..

Глаза Тепосо затуманились, и он, оглянувшись на Антоньо и Оллу, державших за руки Аницу, пошел к городу.

Положение вождя рано или поздно заставит его подыскать себе невесту пусть это будет не Конори, а другая девушка, — но он точно знал, как назовет свою первую дочь.

И вдруг остановился, услышав за спиной окрик.

— Эй! Помнишь, я говорила, что все хорошее кончается? Так вот, я обманула тебя. Ты простишь меня, тренер?

Глава XIV

1

Закрытая зона пригорода Гейсвилла, штат Флорида. 22 декабря 2003 года, полдень

Джулия хотела проснуться, но не могла. Осточертевший сон не покидал её, с головой окуная в стремительный Гольфстрим. А с поверхности воды кто-то звал её, кто-то успокаивал. Так продолжаться больше не могло. Собрав все силы, она отчаянно распахнула глаза. Веки хлопнули звуком открываемой двери.

— Она пришла в себя, — услышала Джулия незнакомый голос.

"Кто это еще, черт побери!"

Она скосила глаза в сторону и увидела человека в белом халате.

— Подойдите сюда, — сказал он, повернув голову к двери. И снова обратился к Джулии: — Вы узнаете этого человека?

— Профессор Харлан, — прошептала Джулия. — И, словно опомнившись, поднесла к лицу руки. Потом провела ими по груди. — Ура! Мое, черное, родное!

— Ну а меня ты узнаешь? — Свет от яркой лампы заслонила черная тень.

"Еще бы она не узнала эту гору, собственного мужа!"

— Сэм!

— Отлично, — Энди Лазурский потер руки. — Давайте её в отдельную палату. И займемся остальными.

Сильные руки Сэма нежно перенесли Джулию на каталку, и он осторожно вывез её в коридор.

Там глаза Джулии встретили грустный взгляд полковника Кертиса.

— Привет, Ричард, — Джулия потянулась к нему руками и обняла, чувствуя у себя на щеке жесткую щетину. — Не завидую тебе, Рич, скоро ты вновь услышишь противный голос своей дочери.

Кертис тихо спросил:

— Как она там?

— Настоящая амазонка! — воскликнула Джулия, не вникая в смысл вопроса. Но вглядевшись в Кертиса внимательней, она охнула: — Боже мой, Ричард!

— Ничего, Джу, все нормально. Она сама попросила меня об этом. — Он полез во внутренний карман кителя. — На вот, прочти отсюда. — Он указал пальцем.

Джулия дрожащей рукой приняла пергамент.

"Привет, Джу! Я только сейчас поняла, что не умею писать писем. Когда положила перед собой пергамент, думала, что сочиню по меньшей мере повесть. Оказывается, писать — это невообразимо трудно. А вообще я до конца своих дней не смогу как следует понять, что с нами произошло и происходит до сих пор. Не знаю, сколько времени прошло там, как вы вернулись, но здесь пролетело уже полгода. Я хотела сразу вскрыть амфору, которую запечатала Сара, и вложить туда приписку отцу и тебе, но потом передумала. Представляешь, я решила сделать это после того как «поговорю» с воинами Франциско де Ореляно в 1542 году. И опять раздумала. Потому что это будет выглядеть некрасиво и грустно: ты будешь читать строки 65-летней старухи. Но это по тем, нашим меркам, а по здешним мне будет в ту пору всего 56. Не забывайте меня там, навещайте почаще. И не забудь, Джу, научи меня как следует варить кофе! Но не буду о грустном. Знаешь, Тепосо — очень темпераментный. Я думаю, мы вдвоем сумеем возродить целое племя".

Джулия оторвала покрасневшие глаза от бумаги и сквозь слезы с улыбкой прошептала:

— Целое женское племя.


Примечания

1

Лэнгли — пригород Вашингтона.

2

В составе отрядов SEAL — аббревиатура от английских слов «море», "воздух", «суша» — имеются спецподразделения типа "Группа № 6". Они способны осуществлять разведывательные, диверсионные или штурмовые акции в стратегическом тылу противника, в приморских районах, а также имеют назначение для борьбы с терроризмом. Они активно взаимодействуют с другими частями войск спецназначения различных видов ВС США и ведомств — ЦРУ, ФБР.

3

Эспаньола — ныне Гаити.

4

Алькальдом в Испании называли главу управления, коменданта и коронного судью.

5

Альхамбра — Красный замок. По арабски — келат-ал-хамраа.

6

Камлотовый — сшитый из плотной шерстяной или полушерстяной ткани.

7

Лиценциат, бакалавр — ученые степени, присуждаемые в университетах Испании.

8

Пария — так Колумб назвал открытый им берег Южной Америки.

9

Великое Пресное море — так назвал бывший капитан каравеллы Колумба "Святая Мария" Винсент Пинсон открытое им русло реки Амазонка.

10

Верагуа — ныне Панама.

11

Николас Овандо — командор духовного ордена Алькантары, ставший с апреля 1495 года губернатором Индий.

12

Аврора — богиня зари.

13

Кираса — металлические латы, закрывающие грудь и спину от холодного оружия.

14

Дага — короткая испанская шпага с широким лезвием.

15

Названия, современные Колумбу.

16

Левый галфвинд — направление ветра прямо в левый борт парусного судна.

17

Аркебуза — старинное фитильное ружье.

18

«Salve» — час вечерней молитвы.

19

Кинтал — испанская мера веса, равная 46 кг.

20

Кастельяно — испанская золотая монета весом 4,6 г.

21

К примеру, маэстре и пилоты — самые высокооплачиваемые должности в корабельной команде — получали в месяц 540 мараведи, или, приблизительно, 4 кастельяно.

22

Кортес — фамилия Эрнандо Кортеса, испанского конкистадора, завоевавшего в 1519–1521 гг. Мексику. Раул Кортес — его однофамилец.

23

Аскет — крайне воздержанный человек, отказывающийся от жизненных благ.

24

Эклога — поэзия на тему пастушеской или сельской жизни.

25

Лига (римская) — 5920 метров. Равна четырем морским милям.

26

Всех, за вину одного (лат).

27

Офир — легендарная страна, упоминаемая в Библии, славившаяся золотом и драгоценностями. По одной из версий, находилась в Аравии.

28

К новому небу и миру (исп).

29

Эскуриал — дворец испанских королей.

30

Да свершится правосудие и обрушатся небеса! (лат).

31

Casus belli — повод к войне (лат).

32

Выжлятники — охотники, направляющие гончих собак.

33

Siesta — полуденный, послеобеденный отдых (исп).

34

Нуэстра Сеньора — Владычица.

35

Кабельтов — равен 185,2 метра.

36

Кормовой подзор — выступающая над водой задняя часть корабля.

37

Бушприт — наклонная балка, выступающая с носа корабля.

38

Клюз — отверстие в борту судна для якорной цепи.

39

Планшир — балка, проходящая по верхнему краю фальшборта.

40

Квартердек — приподнятая часть верхней палубы в кормовой части судна.

41

Пиллерс — вертикальная стойка, поддерживающая вышележащую палубу.

42

Бимс — поперечная балка, поддерживающая вышележащую палубу.

43

Крюйт-камера — специальное помещение для хранения пороха.

44

Шпангоуты — изогнутые балки по обе стороны от киля, служат основанием для наружной обшивки (бортов).

45

Рангоут — общее название всех деревянных приспособлений, предназначенных для несения парусов.

46

Такелаж — общее название всех тросовых снастей. Мачты и рангоут удерживаются на своих местах стоячим такелажем, паруса управляются бегущим такелажем.

47

Прихвати с собой жениха (англ).

48

Кабестан — лебедка с вертикальным валом.

49

Ют — кормовая часть верхней палубы, в те времена являющая собой и командирский мостик.

50

Порты — закрывающиеся амбразуры для пушечных стволов судна.