prose_military sci_history Вальтер Николаи Тайные силы: Интернациональный шпионаж и борьба с ним во время мировой войны и в настоящее время

Вальтер Николаи — выдающийся немецкий разведчик, звезда первой величины среди руководителей спецслужб XX века, оставил заметный след своей деятельностью в истории немецкой разведки и контрразведки. Ни одна книга о европейском шпионаже XX века не обходится без упоминания его имени. Ни одна книга о немецком шпионаже не обойдется без упоминания его заслуг.

В своем труде Тайные силы (Geheime Mächte), который вышел в Берлине в 1923 г., Николаи рассматривает работу германской военной разведки и контрразведки накануне и в период Первой мировой войны, участником которой был сам.

1923 ru de
Виктор LV set1set@gmail.com FB Writer v2.2 13 February 2010 http://militera.lib.ru/h/nicolai_w/index.html Правка: Виталий Крюков, Киев, Украина. 5107E17D-4363-4A81-B7C9-39D6746E4541 1.0 Николаи Вальтер. Тайные силы: Интернациональный шпионаж и борьба с ним во время мировой войны и в настоящее время. (сборник) Княгиня Ольга Киев 2005 Тайные силы: Интернациональный шпионаж и борьба с ним во время мировой войны и в настоящее время. (сборник) / В. Николаи, М. Ронге, Ч. Э. Россель. — Киев: Княгиня Ольга, 2005. — 676 стр. /// Walter Nicolai, Geheime Mächte. Internationale Spionage und ihre Bekämpfung im Weltkrieg und Heute, Leipzig, 1923.

Николаи Вальтер

Тайные силы: Интернациональный шпионаж и борьба с ним во время мировой войны и в настоящее время. (сборник)

Вальтер Николаи и его вклад в развитие немецкой и мировой разведки

Вальтер Николаи — выдающийся немецкий разведчик, звезда первой величины среди руководителей спецслужб XX века, оставил заметный след своей деятельностью в истории немецкой разведки и контрразведки. Ни одна книга о европейском шпионаже XX века не обходится без упоминания его имени. Ни одна книга о немецком шпионаже не обойдется без упоминания его заслуг.

В своем труде Тайные силы (Geheime Mächte), который вышел в Берлине в 1923 г.{1}, Николаи рассматривает работу германской военной разведки и контрразведки накануне и в период Первой мировой войны, участником которой был сам.

Эта книга входит в небольшое количество источников о военной разведке, которые считаются серьезными. В ней не только сформулированы многие принципы разведывательной деятельности, но и предложен богатый исторический материал полезный для осмысления. В Советской России Николаи считался специалистом в теории разведки, и его труды оперативно переводились. {2} К. К. Звонарев, известный исследователь и историк деятельности спецслужб{3}, в предисловии к этой книге написал: «Предлагаемая вниманию читателя книга Николаи, несмотря на ее довольно крупные недостатки и пробелы, на ее вольные и невольные неточности, является весьма ценным вкладом в литературу по вопросам разведки. ...Труд Николаи заслуживает того, чтобы с ним ознакомились не только работники разведки, но и командный и политический состав Рабоче-Крестьянской Красной Армии. В этом труде много весьма поучительных фактов и примеров из деятельности разведки или «тайной силы», как ее называет Николаи».

В начале прошлого века германский Генеральный штаб пришел к выводу, что разведывательные станции, созданные вдоль западных и восточных границ германского рейха, отнюдь не [10] оправдывают возлагаемых на них надежд. Практика использования в приграничных округах офицеров запаса не позволяла решать новые, все более усложняющиеся задачи. В марте 1906 г. Генеральный штаб представил военному министру Карлу Эйнему план реорганизации военной разведки, который предусматривал замену пожилых офицеров-отставников наиболее энергичными и образованными офицерами Генерального штаба. Предлагалось подчинить их командованию приграничных корпусов, а не округам ландвера, с тем, чтобы в случае войны они возглавили разведывательную службу при соответствующих армейских штабах. Из офицеров-разведчиков, которыми были укомплектованы штабные отделы I-c, создали службу, явившуюся, как показало время, принципиально новым шагом в области организации военной разведки. В числе молодых офицеров разведки Генштаба находился и обер-лейтенант Николаи. {4}

Вальтер Николаи родился в Германии в 1873 году, в обычной семье протестантов, далекой от прусских аристократических традиций и связей. Его отец был офицером и потомком брауншвейгских пасторов. Сын воспитывался в духе традиционного немецкого консерватизма и преданности императору.

Большинство исследователей {5} дают противоречивые данные его биографии, поэтому ограничимся изложением наиболее прозрачных этапов его профессиональной карьеры.

Проучившись несколько лет в Домской гимназии в городе Хальберштадте, Николаи затем окончил кадетский корпус и в 1893 г. в чине лейтенанта был зачислен в армию. Трудолюбивый и старательный, но замкнутый молодой офицер вскоре обратил на себя внимание своими выдающимися и профессиональными качествами. Он избегал вечеринок с выпивками, предпочитая размеренную жизнь в своей семье. Серьезный, он оживлялся только тогда, когда говорили о Германии! Тогда он пылко включался в дебаты.

Около 1896 г. Николаи впервые побывал в России, что [11] дало ему возможность усовершенствовать русский язык и по возвращению представить доклад, получить звание капитана, и возможность учиться в военной академии в Берлине (1901–1904). В своем докладе о современных методах ведения разведки Николаи продемонстрировал глубокие, точные, умные суждения и высокую культуру.

Николаи вспоминал: «После трехлетнего слушания курса военной академии я был в 1904 году командирован в Большой генеральный штаб. В высшей военной школе я изучил русский язык и слушал наряду с лекциями по военным наукам, лекции по географии далеких стран, по истории давно минувших столетий, по государственному и международному праву, но ничего не слышал об основах нашего века, о современной политике. Не выясняли нам, — офицерам, предназначенным для продолжения работы в Генеральном штабе, — даже взаимоотношений между странами эпохи Бисмарка, не оказывали никакого влияния на наше отношение к внутренним политическим вопросам, не обращали нашего внимания на политических или экономических конкурентов Германии. Мы были солдатами и только ими. Мы чувствовали себя призванными выполнять, подобно нашим великим военным образцам, наш долг в момент, пришествие которого мы лишь подозревали. Наши взоры были обращены главным образом на прошлое, только в военном отношении — на настоящее и ни в каком отношении — на будущее. Армии, окружавшие Германию, в том числе и армии тройственного союза, были лишь второстепенным предметом преподавания. Франция была врагом. К враждебности России мы еще не привыкли. Англия и Америка считались морскими державами. Говорилось иногда о сущности войны на два фронта, но о мировой войне — никогда».

Когда германский Генштаб составлял списки разведчиков для посылки в Японию, капитан Николаи был включен в него. В это время японская армия одерживала одну за другой победы в боях против русских на суше и море.

Николаи вспоминал: «Германский Генеральный штаб решил командировать офицеров в Японию, чтобы там изучить [12] военный опыт японской армии. Я находился среди офицеров, избранных для изучения японского языка. После полуторагодичной работы на восточном семинарии и частных занятии с японцами, которых в Германии, несмотря на войну, имелось большое количество, мы достигли того, что изучили японский язык в достаточной мере. Окруженные завистью товарищей, трое из нас поступили на службу в Японскую армию. Задача их потом оказалась незавидной. Они не встретили в японском офицерском корпусе особенно сердечного приема и их, в противоположность тому, как принимали до того в Германии японских офицеров, к действительному ознакомлению не допустили.

Будучи единственным женатым офицером среди обучавшихся японскому языку, я однажды получил короткое уведомление, что моя командировка в Японию не состоится, и что я должен прекратить изучение языка. Бесцельная полуторагодичная напряженная работа была тяжелым ударом даже для самоотверженного прусского офицера».

Начальник русского отдела III-b полковник Лауенштайн пришел к выводу, что Россия, потерпев поражение в войне против Японии, направит оружие против Германии. Необходимо было создать сильную секретную службу на Востоке, и он решил поручить эту задачу Николаи. Подтверждением правильности выбора полковником кандидатуры молодого офицера был лежавший на его письменном столе доклад, в котором содержались сведения о перемещении русских войск на границе, сведения французской разведки о перевооружении царской армии и стратегические планы франко-русского союза против Германии. Автором доклада был Николаи.

В июле 1906 г. Николаи стал первым офицером разведки штаба 1-го армейского корпуса в Кенигсберге. Прежде чем приступить к выполнению своих служебных обязанностей, Николаи вновь предпринимает поездку в Россию с целью освежить свои знания о стране и людях, поскольку считал, что без этого его задача окажется неразрешимой.

Вернувшись в Кенигсберг, Николаи приступил к работе. [13]

Его ждали глубокие разочарования в немцах пограничных с Россией областей — почти все они занимались контрабандой и были коррумпированы русской разведкой. В этом регионе{6} хорошо поставленной русской разведке противостояла немецкая разведка, располагавшая всего одним офицером Генерального штаба в Берлине и несколькими совершенно неподходящими, не деятельными офицерами на границе.

В силу того, что русская служба наблюдения за иностранцами была хорошо поставлена, необходимо было радикально менять методы работы — разведывательную информацию из России должны были поставлять агенты из местного населения. В результате напряженной работы Николаи удается быстро развернуть в пограничных районах России агентурную сеть. Первые же результаты оказались столь многообещающими, что его действия были признаны образцовыми, и уже через год, с лета 1907 г., в несколько других приграничных корпусов также назначаются штатные офицеры разведки. За этим последовало расширение всей системы военной разведывательной службы. Через несколько лет агенты Николаи были внедрены практически во все сферы, включая политические партии и окружение русского императора. Среди них были светские дамы и дамы полусвета, профессора и театральные актеры, предприниматели и видные революционеры. {7}Недаром Николаи однажды сказал: «Я русских держу в кулаке». {8}

В 1912 году Николаи написал поистине провидческие строки относительно работы секретных служб: «Правительство, чей Генштаб может предвидеть минимальные колебания акций на медь, сталь, хлопок, шерсть на бирже, а также следить за производством бензина и пищевых продуктов, нужных для армии, — такое правительство выигрывает сражение, еще не начав войны». {9}

Кайзер Вильгельм II ценил Николаи, считая его гением секретной войны.

После семи лет напряженной работы, в марте 1913 г., сорокалетнего майора Николаи назначают начальником разведывательного отдела III-b.{10} Он уверен, что в обозримом [14] будущем неизбежен общеевропейский конфликт, и к нему надо заблаговременно готовиться. До начала Первой мировой войны оставалось полтора года...

Николаи вспоминал: «После моей командировки в Восточную Пруссию последовала двухлетняя строевая служба в качестве ротного командира в средней Германии. В июле 1912 г. я был переведен в Генеральный штаб, а в начале 1913 г. был назначен начальником разведывательного управления Большого генерального штаба. В качестве такового, я должен был одновременно руководить совместно с полицейскими властями борьбой с вражеской разведкой».

Выбор столь молодого для этой должности офицера показывал незначительный размер системы, которой он должен был заведывать. Одновременно, однако, это назначение указывало на желание Генерального штаба со свежими силами наверстать упущенное, так как генерал Людендорф имел, в качестве начальника оперативного отдела, руководящее влияние в Генеральном штабе.

Без преувеличения можно сказать, что с назначением Николаи в истории германской разведки начинался новый этап...

«Если Штибер считается родоначальником немецкой разведки в ее успешном практическом применении, то отцом организационной структуры немецкой военной разведки называют полковника Вальтера Николаи. Он создал не только теорию разведки, он создал нечто большее, — идеологию разведки, заложил основы ее нравственной культуры, наконец, воспитывал своих сотрудников, что ценится не меньше».{11} Историк разведки Дэвид Кан в своей книге «Гитлеровские шпионы» («Hitler's Spies», 1978) так описал Николаи: «...энергичный штабист, светловолосый, среднего роста, лет тридцати пяти на вид... Он заправлял разведкой точно так же, как командовал бы полком в сражении, ибо он был потомственным прусским офицером, который привык исполнять свой долг на любом участке».{12}

Прежде чем приступить к работе на новой должности, Николаи съездил на короткое время во Францию. На него [15] произвело очень сильное впечатление возбужденное настроение против Германии, которое он наблюдал повсеместно, и целью которого было постоянное напоминание населению «...об Эльзасе и Лотарингии, с одной стороны, и введение его в заблуждение относительно военных приготовлений Германии, с другой».

Возвратившись в Германию, Николаи приступил к изучению состояния шпионажа, ведущегося Францией и Россией против Германии, созданию собственной агентурной сети. Созданная Николаи организация насчитывала сотни агентов, действовавших как во вражеских, так и в нейтральных странах. Она обрабатывала сведения, поступавшие также из других подразделений Генштаба. После «дела Редля»{13} Николаи провел реорганизацию разведки, поэтому значительная часть разведывательной сети осталась не раскрытой и успешно действовала как на Западном, так и на Восточном фронте. Имена подавляющего большинства агентов так и остались неизвестными широкой общественности — такова специфика работы. Некоторые же получили всемирную известность. Самым, наверное, знаменитым агентом Николаи была Мата Хари{14}, хотя до сих пор в литературе о шпионаже не утихает полемика — была ли она в действительности агентом немецкой разведки. В воспоминаниях «фрейлейн Доктор» говорится о внедрении Маты Хари в немецкую разведку, но дата не указана. Не исключено, что это произошло во время гастролей танцовщицы в Берлине. Полемика вокруг казни Маты Хари не прекращалась долго. В своих воспоминаниях «Фрейлейн Доктор» писала: «Нет, судебной ошибки не было. Приговор был правильным и соответствовал военному времени. Но трибунал ошибочно думал, что нанес непоправимый удар по немецкой разведке. В действительности агент «Н-21» не нанесла вреда Франции. Ни одно ее донесение не было использовано, ни одно ее сообщение не имело для нас политического или военного значения. Вот почему ее судьба трагична — она рисковала своей жизнью напрасно».{15}

Фриц Карл Регельс, специалист по немецкой разведке, придерживается иной точки зрения: «Мата Хари принесла Германии большую пользу. Она была курьером в агентурной цепи [16] в Европе. Она отвозила им деньги, чеки, распоряжения, получала информацию и большую ее часть передавала сама. Она прекрасно разбиралась в военной обстановке, пройдя выучку в одной из наших лучших разведшкол. Это была настоящая разведчица, которая служила интересам Германии».{16}

Наверное, в этом и заключается разгадка мужественного поведения Мата Хари перед расстрелом — она умирала как солдат, выполнивший свой долг.

Старейшим и одним из самых удачливых агентов был барон Август Шлюга{17}, прослуживший в агентурной разведке полвека, оказавший Германии неоценимые услуги и, в отличие от многих своих коллег, благополучно скончавшийся в своем имении в возрасте 76 лет.

А наиболее легендарным агентом службы Вальтера Николаи считают Элизабет Шрагмюллер {18}, блестяще проявившую себя при выполнении многочисленных разведывательных заданий во Франции, Швейцарии, Бельгии, Англии, Италии... При этом ее отличало как выдающееся аналитическое мышление, так и незаурядное личное мужество. Неоднократно Элизабет была на грани ареста, но ей всегда удавалось бежать. И она снова шла на задание. В 1914 году Элизабет была назначена одним из руководителей разведцентра, помощницей Маттезиуса, отвечая за разведсеть, работавшую во французских тылах и на немецкой территории. «Она отбирала агентов и обучала их, отправляя для выполнения заданий в нейтральные страны. У нее было отличное чутье, — она безошибочно делала выбор, разбиралась в психологии, обладала способностями организатора. Она была фанатичной патриоткой. Когда надо, жертвовала разведчиком ради дела».{19} К числу выдающихся агентов Николаи в России, которых можно классифицировать как «агент влияния», можно смело отнести Распутина{20} и Владимира Ульянова-Ленина {21}.

Первая мировая война не была для Николаи неожиданностью, — он к ней готовился давно. И созданная им разведывательная организация прекрасно функционировала, выполняя поставленные перед ней задачи, о чем в книге [17] «Воспоминания о войне» свидетельствует генерал Людендорф: «...Подполковнику Николаи было поручено руководить средствами печати, следить за настроениями в армии, укрепляя боевой дух солдат. Кроме того, он должен был контролировать работу почты, телеграфа, телефонной сети, принимать меры против экономического шпионажа. Николаи справился со всеми поставленными задачами, послужив своему отечеству» .{22}

В числе шести важнейших отделов III-b подчинялся прямо начальнику Генштаба, который в свою очередь был непосредственно подчинен Вильгельму II. Объем полномочия отдела III-b был столь широк, что, как отмечал Николаи, включал «многое такое, что, собственно говоря, должно было бы являться функцией военного кабинета...»{23} Он поясняет, что « III-b не представлял собой ограниченный закрытый отдел», а занимался разведывательной работой, контрразведкой, прессой и политической работой в армии. Ему же были поручены все связи с иностранными военными атташе, а также наблюдение за иностранными посольствами в Берлине. В рамках отдела было создано специальное бюро по сбору материалов об антимонархистской пропаганде. Контрразведчики из III-b занимались и перлюстрацией переписки немцев с заграницей.

Таким образом, отдел III-b возглавлял всю систему разведывательных органов в армии и стране.

«Верховному командованию нужна была не только разведывательная служба, которая могла бы заглядывать за железный занавес вражеских фронтов, в хозяйственную и политическую жизнь различных противников, — писал Николаи. — Все ведомства в армии и на родине, которые получали информацию о противнике, должны были для целей верховного командования быть объединены в единый организм. Эта двойная задача и была возложена на III-b.{24} Поскольку III-b являлся не просто органом военной разведки, а общегосударственным разведывательным и контрразведывательным военно-политическим ведомством, то в нем работали не только офицеры, но и штатские — «знающие заграницу и иностранные языки представители делового мира», а [18] также сотрудники дипломатической службы.

Как свидетельствует Николаи, отдел III-b имел непосредственное отношение к пропагандистской деятельности. В соответствии с этим в составе отдела находилось Военное ведомство печати. Его возглавлял сначала майор Дойтельмозер, а после того, как он был назначен руководителем отдела печати МИД, — майор Штоттен. Ведомство делилось на три департамента: по делам отечественной печати (руководитель Дойтельмозер), по делам иностранной печати (руководитель Герварт) и департамент цензуры (руководитель фон Ольберг). Таким образом, контроль за прессой в военное время, разведывательная обработка материалов иностранной печати, цензура газетной информации и пропаганда за границей были сконцентрированы в Военном ведомстве печати отдела III-b. Обработке иностранной прессы уделялось серьезное внимание. Кроме того, что вся информация просеивалась разведчиками, пополняла и обогащала картотеку отдела, — под руководством подполковника Герварта выпускались объемистые бюллетени «Сообщения иностранной прессы», которые рассылались военным и гражданским властям, а также крупным монополиям — для сведения и органам печати — для организации контрпропагандистских выступлений.

В 1915 году Николаи основал службу внутренней разведки (контрразведки), завербовав информаторов в крупных германских промышленных концернах, учреждениях и даже в частных организациях и группах. Поначалу их также планировалось использовать для сбора косвенной информации об иностранных государствах, но по мере ухудшения политической ситуации в самой Германии Николаи стал все более ценить сведения о внутренних врагах «фатерлянда». (В этом же году контрразведка раскрыла 35 вражеских агентов).

Николаи всем интересовался, все видел, немедленно устраняя ошибки в работе секретной службы, доведя до совершенства службу разведки за границей.

Существует мнение, что Николаи недооценил Соединенные Штаты Америки как вероятного противника в [19] мировой воине и не уделил должного внимания созданию агентурной сети в этой стране. Известный историк разведки Дэвид Кан утверждает, что Николаи «обратил внимание на Соединенные Штаты как на поле оперативной работы лишь за несколько месяцев до вступления США в войну»{25}т. е. в апреле 1917 г. Но мемуары фон Папена и документы свидетельствуют об обратном.

Капитан Генерального штаба Франц фон Папен находился на посту военного атташе в США с 1913 года. В своих мемуарах он пишет: «...большая часть подготовительной работы была проделана моим предшественником (т. е. Гервартом {26}- В.Ф.). В Нью-Йорке был подготовлен оффис с целью получения и передачи военной информации». {27} Речь идет о фирме Амзинк, совладельцем которой был американский немец Генри Виллинк-младший, и о котором Герварт сообщал коллеге-разведчику: «...В свое время я имел много дел с фирмой Амзинк... я подготовил там военно-разведывательный пункт Нью-Йорк на случай мобилизации...» {28}

Можно привести и другие примеры, показывающие, что отдел III-b создал обширную агентурную сеть на территории США задолго до назначения фон Папена. И сеть эта использовалась не только для работы в Америке, но и для подрывной деятельности в Европе, в тылу у противников Германии. Так, в одном из писем к фон Папену, Герварт сообщает, что одновременно направляет ему пакет с листовками. «Вы можете попытаться направить эту листовку для распространения во Франции в посылаемых газетах или письмах через посредство Адольфа Павенштедта {29} или американцев, чье дружественное отношение к Германии и надежность не вызывают сомнений», — писал Герварт. {30}

Даже в высших правительственных сферах у Николаи были агенты. Одним из них была Мюриэл Уайт, дочь известного высокопоставленного американского дипломата. Имя Генри Уайта известно каждому, изучающему историю США XX века. Известный историк Бейли пишет: «Уайт знал Европу, европейских государственных деятелей и европейские проблемы. [20]

Прожив много лет в Англии и Франции и имея дочь, которая была замужем за немецким дворянином и страдала от союзной блокады, он мог особенно хорошо понимать точки зрения обеих сторон». {31}

В мемуарах итальянского премьер-министра Орландо, опубликованных в 1960 г., говорится, что Уайт наряду с государственным секретарем США Лансингом и генералом Блиссом был одним из трех, «без сомнения, наиболее авторитетных» членов делегации США в Париже. Уайт был в числе друзей президента Вильсона и, как единственный республиканец в составе американской делегации, рассматривался там как представитель республиканского большинства в конгрессе.

Его дочь, Мюриэл, родилась во Франции в 1880 г. Интересовалась политикой, принимала участие во встречах отца с коллегами. Так, например, весной 1907 г. она присутствовала при встрече Уайта с бывшим премьер-министром Артуром Бальфуром и вела запись беседы. Мюриэл вышла замуж за кайзеровского полковника, графа Зеер-Тосса. Когда и при каких обстоятельствах Мюриэл стала сотрудничать с отделом III-b нам неизвестно. Но в архиве полковника Герварта сохранилось немало документов, свидетельствующих о плодотворной работе графини в качестве агента.

Советник посольства США в Берлине, а впоследствии секретарь делегации США на Парижской конференции 1919 г. Джозеф Грю записал в своем дневнике, что вечером 20 марта 1915 г. он дал «очень удачный ужин в честь полковника и г-жи Хауз; другими гостями за столом были посол (Джерард), Монтгелас (заведующий американским отделом МИД Германии), чета Герарди (военно-морской атташе США в Германии) и Мюриэл Зеер-Тосс». Однако это был не только великосветский ужин с ближайшим другом президента Вильсона, — графиня Зеер-Тосс выполняла и специальное задание... В этот день Мюриэл передала Теодору Рузвельту, экс-президенту США, ответ на ранее полученное от него письмо».

Что же она писала одному из влиятельных американских [21] политиков, старому покровителю своего отца?

В архиве Герварта сохранилась выдержка из письма, помеченная входящим штампом III-b и озаглавленная: «Рузвельту разъясняется немецкая точка зрения». Целью послания было снять с Германии вину за вторжение в Бельгию. Необходимо отметить, что Рузвельт как экс-президент пользовался большим влиянием в США, особенно среди приверженцев своей партии, и оба воюющих лагеря старались привлечь его на свою сторону. С германской стороны в этой операции активно участвовала дочь Генри Уайта. Мюриэл также регулярно снимала копии с писем отца и направляла их в III-b.

После потопления «Лузитании» в мае 1915 года правительство США направило в Берлин весьма резкую ноту протеста. Джерард пишет, что вскоре после этого он обедал со статс-секретарем Циммерманом: «Среди приглашенных была одна американка, очаровательная женщина, которая была замужем за немцем... Я случайно услышал отрывки из разговора, который она вела с Циммерманом». После ухода статс-секретаря американка изложила Джерарду содержание разговора. Циммерман рассказал ей якобы о телеграмме австро-венгерского посла в США Думбы. Думба сообщал, что американскую ноту не нужно принимать всерьез, так как она «преследовала лишь цель успокоить общественное мнение в Америке и не выражала подлинного мнения американского правительства».{32}

Джерард отправился в МИД к Циммерману, и тот действительно показал ему такую телеграмму. «Разумеется, я протелеграфировал в государственный департамент и написал президенту Вильсону» — вспоминает Джерард. {33} По его мнению, тем самым была предотвращена война между Германией и США в 1915 г. Как видим, в весьма напряженный момент после потопления «Лузитании» германскому правительству, несомненно, надо было знать: действительно ли США готовы начать войну в случае повторения подобных нападений немецких подводных лодок или американские угрозы являются просто блефом. И это задание Мюриэл блестяще выполнила.

Осенью 1916 года графиня Зеер-Тосс совершила [22] двухмесячную поездку в США. В высших кругах Вашингтона и Нью-Йорка, куда она была издавна вхожа благодаря положению своего отца, графиня беседовала со многими лицами, о чем регулярно сообщала в своих письмах. Графиня не теряла времени, даже когда она на пароходе пересекала океан, то продолжала собирать информацию. Кроме собственных донесений, составленных на основании бесед, Мюриэл скопировала ряд важных писем, полученных отцом от государственных деятелей Англии: лорда Керзона, лорда Ньютона и др. С грифом «Строго секретно. Информация из-за границы (прислано из Америки)» донесения направлялись начальнику отдела III-b.

Для поездки графини Зеер-Тосс за океан не случайно была избрана осень 1916 г. Это был период резкого усиления активности тайной дипломатии воевавших держав.

Уже весной 1915 года американская дипломатия рассматривала разные варианты в отношении Германии. Полковник Хауз, побывавший в марте в германской столице, придерживался мнения, что «США не могут допустить поражения союзников, оставив Германию господствующим над миром военным фактором». В этом его вывод был сходен с мнением Джерарда, и именно таково было направление рекомендаций, данных Хаузом в Вашингтоне по окончании поездки. Но Хауз внимательно рассматривал тогда и возможности американо-германского сближения. В этом отношении интересна беседа, которую он имел с Гервартом в американском посольстве в Берлине 21 марта 1915 года.

«Я сидел рядом с Хаузом и затем после еды беседовал только с ним...», — доносил Герварт своему начальнику Николаи.{34} Смысл разговора был следующий: Герварт призывал США «сделать Германию своим другом и подготовить путь к будущему соглашению, которое... совершенно необходимо в интересах христианско-тевтонской культуры и ее идеалов». Хауз внимательно выслушал Герварта и заявил, что он увидел вещи в новом свете. «Он выразил далее надежду, — сообщает Герварт, — что мы с ним не будем терять друг друга из виду и просил меня ему писать... Он попросит посла отправлять ему мои письма [23] нераспечатанными, и я смогу быть уверен, что он их наверняка получит». Герварт уверенно утверждал: «Я считаю чрезвычайно важным сообщить вам, что отныне существует прямой мост между Генеральным штабом и Белым домом в Вашингтоне».{35}

Николаи ответил Герварту: «Ваши сообщения о пребывании здесь полковника Хауза очень меня заинтересовали». {36}

В декабре 1915 года после нескольких скандальных разоблачений фон Папен и Бой-Эд, пойманные с поличным на организации диверсий и саботажа, были демонстративно выдворены из США. Фон Папен возвращался на судне, везя с собой обширную документацию. Во время остановки в английском порту Фалмут на суднах нейтральных государств были проведены обыски. Несмотря на его дипломатическую неприкосновенность, английская разведка решилась провести «активное мероприятие» — изъять архив, подтверждающий акции немецкого шпионажа в США. Это случилось 2 января 1916 года. Военный атташе протестовал: «Я находился на территории нейтрального государства, на голландском судне. Действия адмирала Холла не соответствуют международному праву...». Но английские разведчики не слушали увещеваний Папена и продолжали обыск. Акция удалась, и англичане заполучили бесценные документы. Безусловно, это был серьезный удар по отделу III-b. . .....

В конце января 1916 г. Бернсторф направил в Берлин письмо, в котором обосновывал необходимость прервать компрометировавшие посольство контакты с немецкими диверсантами в США.

«Если сюда засылаются лица с заданием подкладывать бомбы и т. п., то они должны быть снабжены на родине всеми необходимыми средствами и им следует строго запретить даже косвенно вступать в связь с находящимися здесь германскими официальными учреждениями», — писал немецкий посол. Если до того Бернсторф без колебаний покрывал немецких тайных агентов, прибывавших с диверсионными заданиями, то сейчас он явно опасался, как бы не произошел какой-нибудь скандал во [24] время предстоящих переговоров».

А графиня Зеер-Тосс успешно продолжала свою миссию. Беседуя с Грю 26 ноября 1916 г. она сумела выудить у него следующие сведения, тотчас же переданные начальнику III-b Николаи: «Американское правительство очень интересуется всем, что указывало бы на склонность здесь к заключению мира; ему (Грю) дано поручение сообщать во всех подробностях о мирных планах и пожеланиях (Германии)... У него создалось впечатление, что Германия склонна к миру... В этом смысле он и проинформировал свое правительство». {37} Грю также высказал мнение, что «Вильсон имеет теперь серьезное намерение принять участие в том, чтобы войне был положен конец, и во всяком случае, чтобы была созвана конференция воюющих стран, где были бы обсуждены различные пожелания, цели и компенсации». {38}

Однако графиня трезво оценивала ситуацию. «Ни победы Германии, ни победы Англии — такова политика Америки» — резюмировала она в своем донесении.

В своих воспоминаниях Николаи обошел вниманием деятельность отдела III-b по развертыванию своей пропаганды в Америке. А велась она столь неприкрыто и в таких масштабах, что уже в 1916 году во Франции была выпущена книга, озаглавленная «Германская пропаганда в Соединенных Штатах» .{39}

Непосредственно руководило этой пропагандой германское посольство в США. В ней активно участвовал сам посол Бернсторф, Бернгард Дернбург, который до того четверть века прожил в США, долго работал в нью-йоркских банках и имел обширные связи в финансовых и политических кругах Америки, а также профессор Мюнстенберг. С ними тесно сотрудничали Бой-Эд, который до того на протяжении ряда лет был штатным пропагандистом при адмирале Тирпице, занимая пост начальника отдела печати германского адмиралтейства, и фон Папен.

Методы германской пропаганды в США в годы Первой мировой войны были весьма типичны для так называемой «серой» и даже «черной» пропаганды, вплотную смыкающейся с [25] разведывательно-диверсионной деятельностью.

28 сентября 1914 года состоялось открытие пресс-бюро Дернбурга. В заседании участвовал высокопоставленный представитель кайзеровского посольства Альберт. Основной задачей пресс-бюро было: «Незаметно и ненавязчиво оказать влияние на здешнее общественное мнение, чтобы склонить его в пользу германского дела». Уже 30 сентября пресс-бюро приступило к работе. Об интенсивности работы бюро можно судить по отчету о первом месяце его деятельности. За этот месяц бюро подготовило 302 статьи, а еженедельник «Фазерленд» рассылал свои бюллетени со статьями в редакции 2800 американских газет. {40} Все статьи просматривали и редактировали Альберт и Клаузен.

В марте 1915 г. фон Папен писал Герварту: «Чего нам особенно не хватает — и в этом большое упущение последних 15 лет — нет крупной газеты, издаваемой на английском языке!» В ответном письме, Герварт, работавший к этому времени в Генштабе, направил из Берлина фон Папену и Бой-Эду меморандум, в котором изложил свои взгляды на развитие германской пропаганды в США.

В Берлине было создано специальное пропагандистское бюро «Юберзеединст», направлявшее в Америку пропагандистские материалы. Из Германии командировались в США пропагандисты с профессорскими званиями, которые выступали там с лекциями и докладами.

Руководители германской пропаганды сумели взять в свои руки все газеты в США, издававшиеся на немецком языке (например, «Нью-Йоркер штаатсцайтунг», «Нью-Йоркер морген», «Иллинойс штаатсцайтунг» и др.). Кроме того, было начато издание англоязычной газеты «Вайтал исью». Немецкие пропагандисты использовали также публикацию в американской прессе своих материалов и статей, оплачивавшихся в качестве объявлений.

Среди завербованных американских журналистов можно отметить Джорджа Юстиса {41}; Пассера Стромме{42}; Герберта Кори. {43} [26]

Одним из элементов обработки американцев была пропаганда, обращенная к гражданам США в Европе. В Берлине, Риме, Женеве и Роттердаме издавалась на английском языке «Континенте тайме. Американская газета в Европе», финансировавшаяся германским министерством иностранных дел. Эта газета, явно прогерманская и резко антианглийская, призвана была привлекать симпатии американцев на сторону Германии.

Большой вклад в дело германской пропаганды в США внесла и пресса Херста, газеты которого участвовали во всех кампаниях, которые проводились германским посольством в США и были направлены последовательно против Франции, Англии и России. Особенно ожесточенными были кампании против предоставления Соединенными Штатами державам Антанты займа в 1 млрд. долл. в 1915 г. ив связи с поставками оружия из США. Херстовскую пропаганду лично курировал граф Бернсторф, который писал в своих мемуарах: «...я часто посещал господина Херста, так как он был единственным крупным владельцем газет, сохранявшим нейтральную позицию на протяжении всей войны».{44}

В ноябре 1914 г. Берлин посетил советник госдепартамента США Чендлер Андерсон. Его сопровождал Чендлер Хейл, бывший помощник государственного секретаря США, занимавший к этому времени дипломатический пост в Лондоне. Андерсон и Хейл имели в Берлине длительные беседы с Гервартом о германской пропаганде в США. Как явствует из записи этих секретных бесед, американские дипломаты указывали на ошибки, допущенные германской пропагандой в Америке. Герварт подробно доложил Николаи содержание этих бесед, поскольку Андерсон и Хейл дали много конкретных советов.

Таким образом, несмотря на утверждения Николаи о недостаточности пропаганды за границей, документы и свидетельства политиков говорят об обратном...

Одной из гениальнейших операций немецкой разведки была революция в России... [27]

9 марта 1915 г. Парвус, {45} — соратник Ленина, российский революционер и агент немецкой разведки, — подготовил меморандум, план подготовки революции в России. Эта программа заняла у него более 20 страниц текста. {46} Он подробно расписал, как, какими методами, с помощью каких средств можно вывести Россию из войны с Германией. Ленинский лозунг превращения войны империалистической в войну гражданскую — суть плод программы Парвуса. {47}Подготавливая свой план, «режиссер русской революции» основывался, в частности, на резолюции конференции заграничных секций РСДРП, проходившей в Берне 14–19 февраля 1915 г., в которой Ленин писал: «В каждой стране борьба со своим правительством, ведущим империалистическую войну, не должна останавливаться перед возможностью в результате революционной агитации поражения этой страны. Поражение правительственной армии ослабляет данное правительство, способствует освобождению порабощенных им народностей и облегчает гражданскую войну против правящих классов.

В применении к России это положение особенно верно. Победа России влечет за собой усиление мировой реакции, усиление реакции внутри страны и сопровождается полным порабощением народов в уже захваченных областях. В силу этого поражение России при всех условиях представляется наименьшим злом».{48}

С меморандумом Парвус прибыл в германский МИД. Его принял государственный секретарь Ягов... План был одобрен...

«Уже 17 марта государственный секретарь МИДа Ягов телеграфирует в Государственное казначейство: «Для поддержки революционной пропаганды в России требуются два миллиона марок». Положительный ответ приходит с обратной почтой через два дня. Это был аванс. Из двух миллионов один миллион Парвус получает сразу и переводит их на свои счета в Копенгагене. Там он основал коммерческую империю, которая занимается торговыми операциями. В том числе незаконными сделками по продаже угля, металлов, оружия в Германию, Россию, Данию и Другие страны. С них он получал огромные доходы, которые [28] оставлял в России или переводил на счета в других странах. Большую часть средств Парвус вкладывает в создание средств массовой информации по всему миру. Они должны были настроить мир и население России против царского режима».{49} По расчетам Парвуса все основные события должны произойти в России весной 1916 года. То есть к этому сроку Россия настолько ослабнет вследствие организованных разрушительных действий извне и внутри страны, что сама запросит мира.{50} Летом 1916 г. в донесениях, поступавших в отдел III-B, сообщалось, что в русской армии и среди населения царит недовольство. Время решительных действий наступило...

Свидетельствует историк разведки Э. Бояджи: «Николаи договорился с Людендорфом, что в течение шести месяцев он будет готовить план широкой политической операции на Восточном фронте. Приступая к осуществлению этого плана, он укрепил связи с русскими марксистами и социал-демократами, находившимися в эмиграции. Он стал платить им жалованье из средств Русского отдела Третьего бюро.{51} Был среди этой компании, ставших «на постой» у немецкой разведки, и некто Ульянов (Ленин) — очень пылкий и страстный пропагандист. Так вот этому необыкновенному революционеру в 1910 году немецкая разведка платила по 125 марок в месяц, получая от него информацию об охранке, работавшей на Западе. {52}

Русским отделом Третьего бюро руководил Бартенвефер. Он получил информацию, что военный потенциал России еще силен, но пораженческие настроения усиливаются... Людендорф понял, что настал подходящий момент подключить взрывную силу русских марксистов, под руководством Ленина, для развязывания гражданской войны в России.

В Лозанне Николаи вместе с офицерами Третьего бюро Нассе и Хагеном, специалистами по проблемам России встретился с группой революционеров. Финансировали операцию несколько американских банкиров, сотрудничавших с немцами. Разведки стран Антанты знали об этом плане, но считали его невыполнимым.

Однако серьезность проекта была очевидной — фонды [29] распределялись немецко-американской банковской группой, были известны имена крупных немецких промышленников, участвующих в этой акции. Крушению царской империи помогали американские банки, субсидировав на это миллионы долларов. Лондон в свою очередь надеялся, что возникшая на обломках империи республика не сможет соблюдать договоры, подписанные Николаем II в отношении территорий, что вынуждало Англию вступить в войну. На политику Англии косвенно влияло Третье бюро, закидывая дезинформацию в английскую разведку.

2 марта 1917 года «Рейхсбанк» направил представителям немецких банков в Швеции приказ под номером 7433. Вот он: «Настоящим удостоверяем, что запросы на получение денежных средств, предназначенных для пропаганды прекращения войны в России, поступят через Финляндию. Получателями сумм будут следующие лица: Ленин, Зиновьев, Каменев, Троцкий, Суменсон, Козловский, Коллонтай, Стивере и Меркалин, на которых, в соответствие с нашей инструкцией №2754, открыты счета в филиалах немецких частных банков в Швеции, Норвегии и Швейцарии. Эти документы должны иметь две подписи — Дирхау и Милкенберга. Каждый запрос вышеуказанных русских представителей должен выполняться незамедлительно».

Историческое прибытие поезда с русскими революционерами из эмиграции было организовано Третьим бюро.

Поезд спокойно пересек Германию, никаких пломбированных вагонов — вагоны обыкновенные, пассажирские, в которых развернули бурную деятельность офицеры немецкой контрразведки и секретных служб германского Генштаба. В поезде ехало 110 русских эмигрантов по списку, составленному Лениным, и ровно столько же агентов Третьего бюро. Все пассажиры были снабжены официальными документами, выданными немецкими властями.

Для благополучного завершения этой широкомасштабной операции немецкий Генштаб вызвал своих самых лучших агентов. Общее число агентов превышало 400 человек, включая [30] агитаторов и пропагандистов. Они въехали в Россию через Швецию, получив из банков денежные средства, выделенные немецкой разведкой. Людендорф подсчитал, что на организацию Гражданской войны в России было потрачено около 70 миллионов марок. Но столько стоили несколько часов ведения военных действий на Западном фронте.

Американские банкиры нажили баснословный капитал: заняв 12 миллионов долларов русским революционерам в эмиграции, за четыре последующих года они получили 600 миллионов золотых рублей.

И на полях войны эта операция тоже дала желаемый результат. Весной 1918 года Людендорф направил все имеющиеся резервы на Западный фронт, совершив прорыв на англо-французском направлении». {53}

В 1918 году Людендорф вспоминал: «Мы взяли на себя большую ответственность, доставив Ленина в Россию, но это нужно было сделать, чтобы Россия пала». Чем обернулась для России эта операция известно, но не будем обвинять Людендорфа и Николаи — они боролись за выживание своей страны, своей Германии.

Николаи и германский Генеральный штаб правильно рассчитали силы в этой операции, но несмотря на это они не смогли предотвратить поражение Германии в Первой мировой войне.

Война закончилась поражением, страна стояла перед революцией...

В своих воспоминаниях Николаи пишет: «Когда наступившая затем революция окончательно выдала Германию неприятелю, я стал настаивать на своем оставлении на посту, так как считал это своим долгом, вызванным громадной опасностью неограниченного проникновения неприятельской разведки в Германию. Однако верховное командование сочло политическую нагрузку военной разведки слишком сильной, для того, чтобы я мог остаться. Военное министерство не согласилось даже с назначением моим в пограничную охрану. Я был уволен в отставку. Переведенное в Кольберг верховное командование [31] пыталось привлечь меня к сотрудничеству, хотя бы в отношении использования моего опыта. Однако с политической стороны и это не было допущено».

Но Николаи не ушел в отставку. Он относится к тем немцам, которые считали, что Германия не проиграла войну, а была предана... Он начинает новый этап своей деятельности.

На секретном совещании, где присутствовали Людендорф, Гинденбург и группа офицеров Генштаба, Николаи заявил: «Это поражение, но если мы не хотим, чтобы поражение обернулось для Германии и Генштаба настоящей катастрофой, то должны обвинить в нем не солдат, а руководство. Если необходимо, то мы принесем в жертву императора и империю!».{54}

9 ноября 1918 г. первая часть плана, разработанного Николаи, была реализована — утром рейхсканцлер принц Макс Баденский опубликовал официальное сообщение о решении Вильгельма II отречься от престола и о назначении рейхсканцлером вождя социал-демократов большинства Эберта. Теперь необходимо было принимать срочные меры по нормализации положения в стране, предотвратить сползание в бездну революции.

Сразу после отречения императора Николаи, Гинденбург и Грёнер встретились на совещании в Спа и обсудили главный вопрос — как подавить революционные выступления. {55}

Поздним вечером в кабинете новоявленного канцлера зазвонил телефонный звонок. Эберт знал, откуда звонят: аппарат соединял Берлин со ставкой Верховного главнокомандования в Спа. Эберт услыхал в трубку: «С вами говорит Грёнер. Готово ли правительство защитить Германию от анархии и восстановить порядок».{56} Это был голос генерал-квартирмейстера, т. е. начальника штаба действующей армии генерал-лейтенанта Вильгельма Грёнера. {57} История знает много парадоксов. Но телефонный разговор между Берлином и Спа, заботливо записанный адъютантом Грёнера майором Фолькманом, принадлежит к числу самых невероятных: кайзеровский генерал Грёнер приказал социал-демократу Эберту быть республиканцем! Эберт был взволнован, но совладал с собой: «Да, несомненно!». [32]

Грёнер продолжал: «Отлично! В таком случае верховное командование берет на себя ответственность за дисциплину в войсках и восстановление порядка в стране».

Эберт с готовностью согласился. В историю этот беспримерный пакт вошел под названием «пакт Грёнер — Эберт». Под знаменем этого пакта прошли первые годы существования

Веймарской республики.

* * *

О дальнейшей судьбе Вальтера Николаи существуют разные версии... Поговаривали, что он был одной из многочисленных жертв нацистского режима в Германии в 1934 году и эту дату многие зарубежные справочники определяют как дату его смерти. Есть источники, которые описывают его деятельность в 1939 г.{58} Бояджи в «Истории шпионажа» пишет: «...Поражение в войне взбесило Николаи, уверенного и умного разведчика, и стало причиной его участия в политических играх, которые впоследствии привели к власти Гитлера. До своей смерти в 1935 году бывший начальник секретного отдела III-b оставался советником фюрера во всех вопросах, касавшихся секретной войны».{59} Французские исследователи Фалиго и Коффер помещают в своей книге буквально следующее: «...согласно Герду Бухгайту, историку Абвера, Вальтер Николаи с 1945 года находится в СССР, но как заключенный в лагере, где он и умирает. Только исследование советских архивов может прояснить дело». {60}К сожалению, они были правы. Свидетельствует Теодор Гладков: «...в городе Галле был обнаружен (по доносу домохозяйки) и задержан не кто иной, как... полковник Вальтер Николаи, тот самый руководитель германской военной разведки в годы Первой мировой войны, чей портрет украшал кабинет шефа абвера адмирала Канариса... Николаи подвергли многочисленным, но корректным допросам. Однако старый волк от разведки после прихода Гитлера к власти пребывал не у дел, и ничего важного для допрашивающих его офицеров рассказать не смог. Вскоре он умер».{61}

Владимир Федько, исследователь [33]

Предисловие редактора (к русскому изданию)

Предлагаемая вниманию читателя книга Николаи, несмотря на ее довольно крупные недостатки и пробелы, на ее вольные и невольные неточности, является весьма ценным вкладом в литературу по вопросам разведки. До сих пор служба разведки во время мировой войны не освещена ни в одной стране. Правда, в некоторых странах появились отдельные журнальные статьи, появилось также несколько брошюрок по вопросам разведки, но они в большинстве случаев не носят серьезного характера. Их авторы предпочитают заниматься пинкертоновщиной, описанием отдельных пикантных эпизодов из деятельности разведки. Виноваты в этом, конечно, не одни авторы этой литературы, а, главным образом, то обстоятельство, что во-первых, тема сама по себе уж очень щекотлива, а во-вторых бывшая Антанта считает нужным тщательно скрывать все то, что делалось ею в области разведки за время мировой войны, ибо как сотрудники, так и система, и приемы этой службы могут ей еще пригодиться в дальнейшем.

Германии как будто бы всего этого опасаться больше нечего, ибо вся ее организация разведки разгромлена, отчасти раскрыта. Казалось бы, поэтому, что Николаи будет действительно и до конца откровенен и приподнимет завесу над этой таинственной особой — разведкой. Это было бы крайне интересно и поучительно, ибо до сих пор все держались, да и теперь еще держатся того мнения, что единственной страной, в которой разведка была поставлена на должную высоту и делала чудеса, является Германия.

Но Николаи далеко не откровенен, не искренен и не объективен. Быть таковым ему, по-видимому, мешает не погасшая жажда реванша. Эта мысль красною нитью проходит через всю книгу. Некоторые места этой книги, где он, увлекшись [34] пропагандой идеи реванша, удалился от темы, мы сочли нужным просто вычеркнуть, так как никакого интереса они не представляют. Николаи до неимоверных размеров раздувает и хвалит организацию и деятельность разведки Антанты, в частности царской России, и умышленно, до наивности, преуменьшает таковую у немцев.

Его книга, в отношении Германии, написана до того дипломатично и туманно, что, прочитав ее, вы так и не получите ясной картины организации, приемов и деятельности немецкой разведки. Лишь в некоторых местах, при внимательном чтении можно уловить незаметные на первый взгляд противоречия. Так, например, Николаи все время твердит, что немецкая разведка была в ужасном загоне, никто до войны не обращал на нее внимания, ее разъедал ведомственный антагонизм, ей не давали средств, она не имела политического руководства и т. д. и т. д., и в то же самое время он несколько раз ясно и определенно подчеркивает, что все нужные немецкому командованию сведения разведка всегда давала исчерпывающе и заблаговременно. Спрашивается, что же еще нужно? Ведь это идеал каждой разведки — давать командованию нужные исчерпывающие сведения и вовремя.

Далее. Николаи пишет, что в мирное время немцы не имели в странах Антанты прочно заложенной и налаженной агентурной сети. Но несколькими строками ниже он заявляет, что агент немецкой разведки во время войны состоял комендантом одной крепости, хотя, правда, во время войны в нем заговорили «национальные чувства» и на предложение немцев сдать им крепость он ответил отказом.

В отношении России Николаи категорически утверждает, что немцы к началу войны в ней ничего серьезного не имели. Но это, конечно, неверно. Даже по данным слабенькой царской контрразведки немцы в России еще задолго до войны имели хорошо и прочно заложенную агентурную сеть. Так, французская контрразведка установила в 1916 году, что германские страховые общества поддерживают тесную связь со страховыми обществами России. Эти последние, под благовидным предлогом [35] перестраховки, совершенно открыто пересылали страховые бордеро в Германию. По этим бордеро немецкая разведка имела полную картину русской военной промышленности, военного судостроения и проч.

Во время войны русской контрразведкой было обнаружено довольно внушительное количество агентов немецкой разведки среди офицерства русской армии, до чина генерала включительно, напр., полковник Артур Штюрмер (повешен в начале 1916 г.), полковник или генерал Иванов; вообще до марта 1916 г. на одном лишь Юго-Западном фронте было обнаружено 87 австр. и немецких шпионов. Ясно, что в эту работу они были втянуты еще в мирное время.

Николаи отрицает виновность казненного русскими в качестве немецкого шпиона жандармского подполковника Мясоедова. Он склонен утверждать, что дело Мясоедова аналогично делу Дрейфуса во Франции только с гораздо более трагичным финалом. Правда, дело это крайне темное и запутанное. Но, судя по тем материалам, которые появились в печати и которые имели целью доказать полную невиновность Мясоедова, получается, наоборот, впечатление, что он действительно имел связь с немецкой разведкой.

Николаи молчит также о роли немецкой разведки в разных великосветских и придворных салонах Петрограда. Но русская контрразведка имела определенные сведения о том, что эти салоны, как в мирное время, так и во время войны использовались немцами в целях разведки.

Он так же ничего не говорит о роли в немецкой разведке того громадного количества немецких колонистов, состоящих в двойном подданстве, которыми были наводнены русские пограничные с Германией области и районы крепостей.

А задачи их и роль хорошо известны.

Николаи ничего не говорит также и о том, как его молодцы обрабатывали Распутина. И. В. Гессен по этому поводу передает следующее заявление А. Н. Хвостова, царского министра внутренних дел (от февраля 1916 г.).

«Я прежде не вмешивался в его (Распутина) поведение, но [36] потом убедился, что он принадлежит к международной организации шпионажа, что его окружают лица, которые состоят у нас на учете и которые неизменно являются к нему, как только он вернется из Царского, и подробно у него все выспрашивают».

Если припомнить отношения Распутина с царским двором, то можно легко себе представить, какую ценность он представлял собой для немецкой разведки.

Так мы имеем также неопровержимые данные о том, что сам Вильгельм II не только интересовался результатами своей разведки, не только давал ей руководящие указания и задания, но даже сам не брезговал заниматься разведкой в тех кругах, куда другим его разведчикам проникнуть было невозможно. Он «обрабатывал» монархов, президентов и придворные круги разных стран, и, нужно сказать, довольно успешно. Он, не стесняясь, пишет Николаю Романову, что президент Америки Рузвельт его «осведомил о том-то и том-то», что «мать императора (Николая) постоянно сообщает мне все» и т. д.

В августе 1905 года, во время посещения английским флотом германских вод, он отдает приказ своему флоту «неотступно следовать за британским и, когда тот встанет на якорь, остановиться вблизи, дать им (англичанам) обед, напоить их елико возможно и выведать у них, что нужно, а потом уйти». Об этом своем плане Вильгельм по секрету сообщает Романову.

Вильгельм почти в каждом письме сообщает Николаю Романову те или иные «агентурные новости». То они из «частного источника», то «из источника заслуживающего полного доверия», то «от знакомого и преданного немца, посланного мною следить за Антантой», то газетные сведения, журнальную статью такого-то влиятельного лица и т. д. и т. д. Вильгельм под псевдонимом сам пишет статьи военно-политического характера в газетах с целью инспирации своих соседей. Он сам выбирает и посылает в другие страны своих представителей, дает характеристики нужным и ценным для него людям, устраивает их. Сам он назначает военных атташе в нужных ему странах и поддерживает с ними связь лично.

Больше того. Он так ловко изо дня в день «обрабатывает» [37] Николая Романова, что тот по его указке назначает своими министрами, послами, военными атташе, губернаторами пограничных с Германией губерний и т. д. желательных для Вильгельма лиц. Последний открывает на границе с Россией госпитали, обставляет их безукоризненно во всех отношениях, завлекает туда под благовидным предлогом — лечения русско-подданных, — и его разведчики выведывают от них все, что им нужно. Для полезных ему русских офицеров и сановников он не жалеет орденов, денег, ласки и представляет их в глазах Николая Романова самыми преданными последнему подданными.

У Вильгельма любой разведчик может поучиться собиранию нужных сведений. Он подробно изучает людей, нащупывает их слабые стороны, на которых искусно играет. Так, например, по отношению к Николаю Романову он применяет следующий прием. Ему во время русско-японской войны нужно было ослабить русские войска на немецкой границе и узнать, какими войсками Романов намерен усилить свою Дальневосточную армию. Прямо вопроса он не ставит, ибо это будет нескромно, и Николай может не дать прямого ответа. Поэтому он тянет последнего, что называется, за язык. Он пишет ему дипломатическое письмо, в котором указывает на количество дивизий на Дальнем Востоке у Японии и у России. Чтобы получить перевес над японцами, он предлагает Романову отправить на Дальний Восток еще столько-то дивизий. При этом Вильгельм ясно намекает, что дивизии эти нужно взять с немецкой границы. Понял ли Николай Романов заднюю мысль Вильгельма — не известно, но факт тот, что на Дальний Восток действительно были отправлены некоторые части с немецкой границы и при том так: из одного корпуса выхвачена артиллерия, из другого бригада пехоты, саперная команда и т. д. Этим боеспособности расположенных на германской границе корпусов был нанесен чувствительный ущерб.

Таким образом, цель Вильгельма была достигнута: русские войска на германской границе были ослаблены и пока что неопасны.

Вильгельму выгодно было поссорить Россию с Францией [38] и Англией. Он тщательно подбирает факты и фактики, дает им свое освещение и со своими выводами преподносит их Николаю Романову. Когда же все это действует на Николая Романова недостаточно сильно, Вильгельм начинает систематически играть на его самых слабых струнках. Он ему пишет: Франция, мол, республика, Англия — либеральная монархия. Они хотят уничтожить монархию в России и Германии, поэтому дают у себя убежище революционерам последних. Следовательно, — никакой дружбы с этими странами, лишь Россия и Германия должны быть в дружбе и действовать сообща против Антанты. И эту своеобразную обработку Николая Романова Вильгельм продолжает в каждом своем письме.

Мы, конечно, далеки от того, чтобы утверждать, что все это делал и писал только лично сам Вильгельм, что все это плоды его мысли. Нет, за его спиной безусловно скрывалась и его устами говорила немецкая разведка (ген. Ведель) и дипломатия, — а Вильгельм являлся их послушным и довольно талантливым исполнителем.

Такого рода примеров можно привести довольно много, и вряд ли Николаи сможет их опровергнуть.

Ошибка немецкой разведки, повлекшая за собой в начале войны некоторое ее расстройство, заключалась в системе построения агентурной сети, а именно в том, что немцы базировались главным образом на своих соотечественниках и даже во сне не допускали возможности того, чтобы царское правительство уже в первые дни войны оказалось способным запрятать их почти поголовно по тюрьмам и в Сибири. Однако немцы быстро от этого удара оправились, связались с уцелевшими агентами и работа пошла. Николаи об этом упорно молчит, не желая выдавать всем известного секрета построения немецких разведывательных организаций.

Николаи утверждает, что немцы не занимались активной (разрушительной и уничтожающей) разведкой. Он говорит, что немецкая разведка неоднократно получала самые серьезные предложения убить то или иное высокопоставленное лицо в стане противников, взорвать заводы, склады и т. д., но немцы, якобы, [39] всегда от таких предложений отказывались. Но и это не соответствует действительности. Контрразведка Антанты располагает по этому поводу большим количеством данных. Правда состоит лишь в том, что не всегда немцам удавалось провести такого рода намерения в жизнь. Так, например, английского лорда Китченера немецкая разведка выследила и немецкая подводная лодка отправила его на тот свет, однако Николая Николаевича и Николая Романова, сколько террористы немецкой разведки за ними ни охотились, поймать не удалось. Людей же немецкая разведка для такого рода предприятий загубила довольно много.

А сколько военных заводов, складов, мостов, пароходов и т. д. пустила на воздух немецкая активная разведка в тылу своих противников, — об этом Николаи молчит, и не зря.

Николаи утверждает, что немецкая разведка крайне слабо вела агитацию и пропаганду в рядах своих противников. Но это тоже не соответствует действительности. Более организованную и реальную агитацию и пропаганду, чем немцы, за время войны вряд ли кто из воюющих вел. В этом отношении немцы были неподражаемыми мастерами. Напомним хотя бы «Русский Вестник» и массу разных прокламаций, листовок и карикатур, которыми немцы засыпали русские окопы и т. д.

Как широко была поставлена у немцев агитация и пропаганда, видно из слов М. Эрцбергера о том, что уже в октябре 1914 г. в Германии насчитывалось «не менее 27 бюро или ведомств», занимавшихся немецкой пропагандой за пределами Германии. По словам Эрцбергера, каждое из этих бюро или ведомств занималось пропагандой на свой собственный страх и риск, без всякой объединяющей их идеи. Но постепенно все эти бюро были объединены в одно центральное бюро для пропагандистской работы заграницей. Общая сумма расходов, затраченная за время войны немцами на пропаганду неизвестна. Но заявление Эрцбергера о том, что лишь одно его бюро затратило на пропаганду 12.000.000 марок, указывает, что общая сумма расходов на пропаганду была громадной.

Немцы весьма искусно использовали для агитации и [40] пропаганды каждый подходящий повод: недостаток вооружения, проигранное сражение, настроение солдат, национальные противоречия, состав правительств и т. д. и даже не брезговали организацией и поддержкой восстаний и «революционного» движения в стане врагов. Весьма пространно и подробно одно из таких предприятий описывает соотечественник Николаи капитан Карл Шпиндлер в книге «Таинственный корабль», везший оружие ирландским революционерам-националистам.

Николаи также обходит молчанием хорошо поставленную немцами еще в мирное время дезинформацию противника. Так, например, еще в 1908 году немцы продали русской разведке «Записку о распределении германских вооруженных сил в случае войны». Записка эта, хотя по форме и стилю и не совсем удачно составленная, но с подлинными подписями тогдашнего начальника Большого генерального штаба Мольтке и самого Вильгельма, была оценена русским Генеральным штабом, как самый подлинный, не вызывающий никаких сомнений документ. 2-ой обер-квартирмейстер русского Ген. штаба ген.-майор Борисов писал тогда по поводу этой «липы»: «...Он очень интересен для нас. За подлинность его, по моему мнению, можно ручаться. Составлен он очень серьезно и с истинным воинским взглядом и воодушевлением, к сожалению, не принятым в наших сухих формальных распоряжениях...».

Но именно эта сторона документа и выдает, что он сфабрикован для продажи и введения в заблуждение противника. Русский ген. штаб не потрудился сличить стиль и тон этого документа с имевшимися у него настоящими немецкими документами и попался на удочку. А разве это единственная «липа», подсунутая немцами своим противникам за большие деньги?

Во время войны немцы очень ловко проводили своих противников также и при помощи распространения ложных сведений посредством агентов-двойников, прессы и т. д. Об этом пишет даже Людендорф в своих «Воспоминаниях».

Все это необходимо иметь в виду при чтении книги Николаи, в противном случае о немецкой разведке и ее [41] деятельности создается неверное представление.

Разведку царской России Николаи расписал так, что у читателя действительно может создаться впечатление о ее образцовой организации, постановке и работе. На самом же деле положение было совершенно иным.

Во-первых, утверждение, что русская военная разведка тратила в год от 13-ти до 25-ти миллионов рублей, явно не соответствует действительности,

До 1905 года на секретные расходы военному министерству, исключая морское ведомство, отпускалось в год 113.650 руб., причем из этой суммы, начиная с 1885 года, выдавалось с «высочайшего соизволения», в полное и непосредственное распоряжение главнокомандующего Кавказским военным округом, для разведки в Турции и Персии -56.890 руб., т. е. 50% всей суммы. Остальная сумма (56.760 руб.) отпускалась в распоряжение главного управления ген. штаба и распределялась следующим образом:

Штабам военных округов — 51.000 руб.

Консулу в Бомбее — 1.200 — « —

На содержание военной голубятни в Дании — 3.000 — « —

На приобретение случайных сведений — 1.560 — « —

Помимо этого, официальные военные агенты получали средства на свое личное существование по другим статьям сметы военного министерства.

В 1913 г. секретная смета военного министерства по статье «на известное его императорскому величеству употребление» была утверждена в размере 1.947.850 руб.

Из этой суммы на разведку против Германии и Австрии расходовалось около 180.000 руб. Можно предположить, что приблизительно такая же сумма шла на расходы по контрразведке против этих стран.

Утверждение Николаи, что германская разведка до войны получала всего около 450.000 марок не соответствует действительности, так как, несмотря на жалобы Николаи, в Германии все время существовал самый тесный контакт между военной разведкой и разведкой министерства иностранных дел, а [42] последнее на секретные надобности получало в год около 1.500.000 марок.

Кроме того, нужно также учесть бесплатную эксплуатацию немецкой разведкой своих соотечественников заграницей, особенно коммерсантов и фабрикантов, а также те суммы, которые получались от продаваемого другим разведкам дезинформационного материала.

О постановке и деятельности русской разведки Николаи великолепно знает по русско-японской войне. Правда, после неудачного исхода этой войны в России забили тревогу по поводу из рук вон плохо поставленной разведывательной службы. Но в то время русские политические и военные круги также были заражены теперешней болезнью Николаи — стремлением к реваншу на Дальнем Востоке. Лишь с 1912 года стремление это затихает, и главное внимание обращается в сторону запада — Германии и Австрии.

Свой рассказ о том, как работала русская разведка на западе, Николаи иллюстрирует весьма характерным для русской разведки примером — провала ею своего же ценного сотрудника в австрийском Ген. штабе. Немецкая разведка таких грубых ошибок не делала и так легкомысленно своих ценных сотрудников не губила.

Николаи указывает на то, что немцы нашли в приграничных пунктах русской разведки документы, свидетельствующие о том, что русские имели много ценных данных о Германии. Бесспорно, что кое-что русская разведка должна же была иметь: ведь люди работали, и деньги тратились. Но он умалчивает о том, сколько среди этих, имевшихся у русских, документов было сфабриковано немецкой разведкой. Самым показательным для слабой постановки и неорганизованности русской разведки накануне войны является следующий факт.

9-го июля 1914 г. главное управление Ген. штаба категорически запретило военному атташе в Италии заниматься разведкой против Германии и Австро-Венгрии, 20-го июля тот же Генеральный штаб посылает тому же военному агенту истеричное [43] телеграфное предписание во что бы то ни стало до 25-го июля установить на какой фронт — на западный или восточный, — двинутся внутренние германские корпуса, причем за успешное выполнение этого поручения в срок была обещана награда в размере 25.000 руб. Военному агенту случайно удалось это приказание исполнить, но оно стоило 35.200 итальянских лир и 25.000 руб.

Спрашивается, допустима ли такая игра случайностями при хорошей организации и постановке разведки?

Можно категорически утверждать, что с началом военных действий и с отъездом военных агентов из Германии и Австрии, русский Генеральный штаб очутился у разбитого корыта, т. е. без всяких сведений о противнике, без всякой агентурной сети. Отсутствовал, также, какой бы то ни было план работы разведки во время войны. Мы видим в первый период войны не организованную деятельность разведки, а какой-то хаос и неразбериху.

Глубокой зарубежной военной разведкой начинают заниматься все, кому не лень. Одно перечисление всех этих органов может привести в ужас:

1. Главное управление Генерального штаба;

2. Главное управление морского генерального штаба;

3. Ставка верховного главнокомандующего;

4. Верховный начальник санитарной части принц Ольденбургский (по газам);

5. Штабы всех фронтов;

6. Штабы всех армий;

7. Штабы некоторых военных округов;

8. Штабы некоторых корпусов.

Все эти учреждения, каждое самостоятельно и независимо, направляли своих агентов в нейтральные страны и, в большинстве случаев, связывали их с русскими военными агентами — главными руководителями агентуры главного управления Ген. штаба. Связывали их не для того, чтобы последние руководили и координировали их деятельность, а просто как с легальным пунктом связи. [44]

Этот хаос и неразбериха дошли до того, что XI армия насаждала свою сеть в Италии, Швейцарии, Швеции, Сев. Америке и Аргентине, а II-я армия — в Канаде.

При таком положении дела нет ничего удивительного в том, что немецкая контрразведка могла разоблачать целыми пачками агентов русской разведки. В первое время агенты разных организаций, нагнанные в нейтральные страны, как сельди в бочку, начали расшифровывать и проваливать друг друга. Потом постепенно все это улеглось и предоставленные сами себе агенты как бы объединились, начали не без помощи молодцов из контрразведки Николаи, фабриковать разные вымышленные донесения и передавать их каждый своему учреждению. В ставке главковерха создалось впечатление, что раз все донесения разных источников бьют в одну точку, — значит, они верны. Лишь после, при помощи сведений разведок Антанты, ставка смекнула в чем дело.

В конце 1915 года в Париже при французском военном министерстве было создано «Междусоюзническое Бюро» (Bureau Interallie). Задачами этого бюро являлись: «Совместное изучение и выработка общих мер борьбы с неприятельским шпионажем, контрабандой и пропагандой, а также централизация всех сведений о противнике».

Представителем Ставки русского главковерха в этом Бюро был назначен молодой подполковник граф Игнатьев (брат которого состоял в то время военным агентом во Франции), бывший до этого руководителем агентуры штаба Юго-Западного фронта в Париже. Естественно, что к нему потянулись агенты всех вышеуказанных русских разведывательных органов, разбросанных по Швейцарии, Франции и Голландии. К концу 1916 года Бюро объединяло уже 28 самостоятельных организаций. Но фактически граф Игнатьев в то время этими организациями руководил лишь отчасти, а главным образом являлся посредником между ними и их хозяевами на русской территории.

В начале 1916 года Генеральный штаб понял, что с разведкой дело обстоит более, чем плохо, и стал настаивать на [45] том, чтобы подчинить себе всю глубокую зарубежную разведку. По этому вопросу он писал 18 января 1916 г. (№ 102) в Ставку Главковерха: «В июле 1915 г. главное управление Ген. штаба получило от нашего военного агента в Копенгагене тревожные сведения о том, что находившаяся в этом городе группа агентов разведки бывшего штаба Северо-Западного фронта ведет себя настолько неосторожно, посещая увеселительные места и вращаясь в обществе подозрительных лиц, что обращает на себя внимание местных жителей».

Далее говорится о том, что, благодаря этому, немцы из 11-ти агентов переманили к себе на службу 9 человек, и в результате немцами в Варшаве обнаружено и казнено 8 агентов русской разведки. В заключении предлагается, в целях устранения этих и других ненормальностей, объединить всю агентуру в руках Ген. штаба.

Главковерх на это совершенно резонно ответил, что в принципе он, конечно, не возражает против такой централизации всей глубокой агентурной разведки в руках Ген. штаба, но последний должен доказать, что он способен справиться с этим делом. В пояснение этой пощечины Ген. штабу говорится, что «...в начале войны заграничная разведка в смысле освещения армиям положения противника совершенно себя не проявляла, и казалось, что ее совсем нет. Сведения о неприятеле, доставляемые военными агентами, ограничивались ничего не выражавшим перечислением поездов, проходивших через тот или иной пункт. Сведения военных агентов относительно сосредоточения в Буковине до 450.000 австрийцев принесли уже плоды. Нельзя назвать обстоятельной работой и настойчивые сведения о формировании в Германии армии в 275 полков. Подобные сведения, разумеется, убили в полевых штабах всякую веру в возможность получения от военных агентов сколько-нибудь верных сведений и поэтому фронты вынуждены были посадить заграницей в тылу неприятеля свою разведку».

***

Как бы в свое оправдание, Ген. штаб пишет в Ставку главковерха: «... К моменту начала войны, вследствие особо неблагоприятно сложившейся обстановки, может быть, и в связи [46] с некоторыми дефектами в самой организации дела, заграничная разведка во враждебных нам странах фактически прекратила свое существование и военным агентам в нейтральных странах пришлось спешным порядком устраивать разведочную сеть из элементов, имевшихся под рукой...».

Переписка по вопросу о передаче всей глубокой агентурной разведки в Ген. штаб тянулась до июня 1917 года, когда, наконец, эта передача и состоялась. Ген. штаб получил в свое распоряжение приблизительно 40 самостоятельных разведывательных организаций, в каждой 5–15–26 человек, и около 450 отдельных агентов. Право самостоятельного ведения разведки было оставлено только за Кавказским фронтом.

При приеме агентуры Генеральный штаб старался учесть результаты и стоимость работы этой обширной разведывательной организации. Конечно, при царившем тогда в разведке хаосе, полностью этого намерения выполнить не удалось. Однако, все же выяснилось кое-что довольно пикантное. Во-первых, было установлено, что в русскую агентуру довольно глубоко проникла немецкая контрразведка, которая выкачивала деньги за сфабрикованные управлением Николаи сведения. Например, среди сети военного атташе в Италии полковника Ген. штаба Энкеля (бывшего до конца 1924 года начальником генерального штаба Финляндии) была обнаружена целая организация, так называемая «Римская», состоявшая из бывших служащих международного общества спальных вагонов и одновременно находившихся на службе у Николаи, дававшая фабрикуемые последним сведения и поглотившая за 1,5 года около 2.000.000 итальянских лир.

Произведенное в августе 1917 г. обследование результатов работы к тому времени уже самого крупного разведывательного центра русских в Париже — Бюро гр. Игнатьева, дало следующую картину: за время с 1 мая по август 1917 г. им было послано в Россию всего 324 донесения, из них:

— ценных — 38,

— бесполезных — 87,

— несерьезных — 28, [47]

— неверных — 154,

— запоздалых — 17.

В заключение комиссия, производившая обследование, пишет: «Столь ничтожный процент удовлетворительных сведений комиссия признает фактом, свидетельствующим о серьезных недочетах в организации и деятельности названного Бюро (гр. Игнатьева). Успех работ при существующей организации дела Бюро совершенно не отвечает ни задачам, возлагаемым на него, ни особо крупным суммам, отпускаемым на его содержание».

Полковник Кривенко, находившийся в составе русской военной миссии при французской главной квартире, по поводу работы Бюро Игнатьева писал 26 сентября 1917 г. в Ген. штаб: «...Считаю лишь нужным, ввиду серьезности вопроса, отметить, что разведывательный материал этого Бюро, посылаемый, между прочим, в главную французскую квартиру, остается там в нераспечатанных конвертах за бесполезностью...».

Не лучше обстояло дело и с остальными русскими разведывательными организациями.

Николаи пишет, что русская разведка занималась также организацией в Германии революционного движения, убийств, саботажа, взрывов и т. д. Николаи в данном вопросе, по-своему, прав; попытки такого рода действительно имели место, и кончались весьма печально... для русского же Генштаба. Вот наиболее крупные из такого ряда попыток:

В конце 1916 г. у переводчика Ставки главковерха капитана Брагина возник план об организации революционного движения в Германии. План этот был построен очень широко, вплоть до издания подпольных газет, листовок, агитации на заводах, создания типографий, коммерческих предприятий, банков и т. д. и т. д. На проведение этого плана в жизнь Брагин требовал всего только... 40.000.000 руб. в год. Проект, несмотря на всю его абсурдность, был всеми инстанциями принят, и Брагин Должен был приступить к проведению его в жизнь. Но начальник Ген. штаба Аверьянов нашел сумму чересчур крупной и предложил Брагину кое-что сбавить. Тот наотрез отказался. Тем временем грянула февральская революция, и проект Брагина [48] таковым и остался.

После февральской революции московский профессор Р. И. Вонгловский подал докладную записку командующему войсками Московского военного округа, в которой предлагал учредить специальный комитет по обработке в «революционном» духе австрийских и германских военнопленных и после обработки тем или иным путем сплавлять их на родину с поручением вести там революционную пропаганду. Докладная записка дошла до самого Керенского, получила его одобрение и на том и остановилась.

Наконец, третья авантюра — по «революционной» (?) обработке Турции — была сделана штабом Одесского военного округа в 1916 г. Эта «революционная» обработка в своей программе имела: «избиение германского состава и преданных немцам младотурок, взрывы мостов, линий жел. дорог, туннелей, складов огнестрельных припасов, поджоги провиантских и вещевых складов, препятствование своевременному подвозу огнестрельных и продовольственных припасов и т. д.». В программе предусматривалась также соответствующая, ничего общего с революцией не имеющая, агитация среди разных племен, населяющих Турцию.

Выполнитель этого плана, некто Георгий Александрович Фарди, в конце 1916 года донес штабу Одесского военного округа, что его организацией совершены убийства: фон-дер-Гольц-паши, Абдул-паши, фон-Мюнцнер-паши, Ахмед-Заде, Селим-бея; покушения на Энвер-пашу и на Сандерс-пашу; массовые убийства германо-турецких офицеров в Сивасе 15-го июня и т. д. Фарди получил за это 86.900 руб. и впредь требовал в месяц 50.000 руб.

В штабе Одесского военного округа и в Ставке главковерха поверили этой явной лжи Фарди. Он никого не убил, ни на кого не покушался, никого не агитировал, а состоял на службе у Николаи, выкачивал от русской разведки народные деньги и выдавал немецкой контрразведке ее агентов. Но лишь 23 сентября 1917 г. Ставка главковерха узнала об этом от военного агента в Копенгагене Потоцкого. [49]

Более успешно шла работа нынешнего президента одной из республик, появившихся в результате мировой войны. Во время войны этот теперешний президент состоял фактически вербовщиком агентов для русской разведки и руководил разложением армии одной из союзниц Германии. Много стоил он денег русской разведке, но зато и много вреда нанес противнику.

Для агитации Ставкой главковерха в Стокгольме и Румынии было создано под руководством известного польского журналиста, ныне сенатора, Владислава Рабского «пресс-бюро», под названием «Норд-зюд», но результаты его работы были столь ничтожны, а расходы столь велики, что уже в 1916 г. это учреждение было ликвидировано.

Правда, русская разведка имела несколько довольно солидных, как по своему общественному положению, так и по стоимости, агентов, но она не умела заставить их работать, не умела их использовать. Так, например, агентами русской разведки состояли: один из видных генералов теперешней Польши и один из бывших в 1923 г. министров той же Польши (в то время они оба состояли депутатами прусского сейма). Но оба они не давали ничего ценного.

Вот вкратце и в общих чертах картина работы русской глубокой зарубежной военной разведки во время войны. Вряд ли ее можно признать хотя бы удовлетворительной.

Сейчас несколько слов о русской тактической фронтовой разведке. Несмотря на горький опыт русско-японской войны, русский Генеральный штаб по-прежнему верил, что с такой разведкой справится кавалерия. Но уже в начале 1915 г. наступило разочарование, а союзники подсказывали, что нужно вести разведку посредством агентов через линию фронта, заняться агентурным опросом пленных (среди пленных посадить своего агента для подслушивания их разговоров), подслушиванием телефонных переговоров противника и проч.

Этим делом занялись разведывательные отделения штабов фронтов, армий и, отчасти, корпусов. Но и здесь до конца существования царской армии положительных результатов Добиться не удавалось. Главная беда заключалась в отсутствии [50] людей, знающих и любящих это дело и в общей организационной неразберихе. Например, при оставлении русскими войсками Львова, там сошелся стык двух армий. Вербовщики разведывательных отделов этих армий перебивали друг у друга агентов, набивая и цену им, и конечно, развращая их. Такие явления имели место сплошь и рядом. Тратилась уйма денег и губилась масса людей, но результаты были самые мизерные, чтобы не сказать — равные нулю.

Лучше всего об этом говорят следующие цифры по V-ой армии!

За время с 1/XI-1915 г. по 28/VIII-1916 г. было отправлено через фронт в тыл противника 137 агентов, вернулось со сведениями — 23 агента, причем 4 из них принесли важные сведения, 16 маловажные, остальные 3 агента-двойники (работали у немцев); 72 агента совсем не вернулись, 32 агента не прошли фронта. Как видим, результаты самые плачевные.

Немцы учли слабость русской разведки и в этой области и перетянули на свою сторону большинство агентов более ловким и жизненным подходом к ним. Лишь некоторые из таких агентов сознались в этом своим первым хозяевам — русским. Большинство же молчало и передавало немцам верные данные, а русским данные, сфабрикованные немецкой контрразведкой.

Русская военная контрразведка большой опасности для немецкой разведки представлять не могла, ибо она была сравнительно молода (создана лишь в 1911 году; до того военной контрразведкой занималось министерство внутренних дел в лице департамента полиции и жандармских управлений), без опыта и навыков, не имела кадров подготовленного личного состава, вследствие чего, несмотря на антагонизм между Генеральным штабом и министерством внутренних дел, она старалась выезжать на жандармских офицерах. Последние же ударялись в сторону политического сыска и придерживались знакомых им приемов провокаций и наружного наблюдения. О военной разведке они имели в большинстве случаев слабое представление и применяли в борьбе с разведкой приемы охранки, оказавшиеся совершенно непригодными для этой цели. [51]

До чего низок был уровень работников военной контрразведки царского генерального штаба, показывает следующий, рассказанный С. М. Устиновым в его «Записках начальника контрразведки» факт:

«Из Килии я приехал в Измаил, где во главе контрразведки уже стоял переведенный из Сулина капитан П. По сведениям агентуры, действительно через Дунай под видом беженцев из завоеванных немцами местностей в Измаил просачивалась масса шпионов и агитаторов. Воинские части задерживали в камышах Дуная всех без разбора и приводили к нему целыми партиями в 30–40 человек. Как разобрать в этой толпе, кто из них действительно беженец, кто шпион, — мне казалось совершенно невозможным. Но капитан П. был убежден, что нет ничего легче этого. «Шпиона по роже видать», уверял он меня. Рожа, конечно, рожей. Но какой-то агент, бывший пристав в Измаиле, разжалованный (февральской) революцией, убедил его, что германцы своим шпионам для беспрепятственного их возвращения через фронт, ставят на заднице особые клейма, которые он, якобы, сам видел у некоторых сознавшихся шпионов. Капитан П. поверил этой чепухе и потому смотрел не только рожу, но и задницу, отыскивая на ней эту своеобразную визу».

В русской контрразведке было не мало людей, подобных этому капитану П. Сведение личных счетов, выдумывание и раздувшие дел, с целью выслуживания в глазах начальства, добывания орденов, чинов и получения побольше денег на расходы — вот в большинстве случаев главные побудительные импульсы работников царской контрразведки.

Понятно, что такая контрразведка была не очень-то опасной для разведки противника, и он ее мог водить безнаказанно за нос. В этом отношении немцы были неподражаемыми мастерами.

Такова в общих чертах картина организации, построения и работы русской военной разведки до и во время мировой войны. Более основательно и подробно осветить этот вопрос в кратком предисловии невозможно; для этого нужен специальный труд, гораздо более объемистый, чем труд Николаи. По тем же [52] соображениям нам пришлось обойти молчанием вопрос о постановке разведки Антанты, а также не пришлось более подробно остановиться на разведке Германии и союзников.

По тем же причинам мы не имели возможности в настоящий момент выявить и указать на все сознательные или несознательные извращения Николаи фактов и их тенденциозное и одностороннее освещение. Нам пришлось остановиться лишь на более крупных из них.

Все же, несмотря на все указанные выше дефекты, труд Николаи заслуживает того, чтобы с ним ознакомились не только работники разведки, но и командный и политический состав Рабоче-Крестьянской Красной Армии. В этом труде много весьма поучительных фактов и примеров из деятельности разведки или «тайной силы», как ее называет Николаи. Правда, как сказано выше, некоторые из них неточны, или даже неверны, но установить истину довольно легко, хотя бы по мемуарам и воспоминаниям о войне, которых за последние годы появилось довольно большое количество.

К. К. Звонарев.

Москва, март 1925 г. [53]

Предисловие автора

Моему Отечеству — для предупреждения.

Всем, кто хочет помочь ему снова обрести свободу, и кому из-за этого угрожают враги — для учения.

В опубликованном весной 1920 г. описании моей деятельности во время мировой войны я уделил разведывательной службе сравнительно мало места, хотя руководство военной разведкой и борьба со шпионажем в Германии составляли с 1912 г. мою единственную, а во время войны — мою первую и главную задачу в Генеральном штабе.

«Служба прессы», с которою в Германии часто смешивали и смешивают «разведывательную службу», стала одним из отделов Генерального штаба лишь во время войны, до того она никаким учреждением подготовлена не была и не была также взята на себя правительством, а между тем без нее военное командование решительно обойтись не могло.

Если, благодаря этому, только один Генеральный штаб оказался в состоянии накопить опыт в «службе прессы» и оценить роль печати в мировой войне, то в большей мере это относится к разведывательной службе, так как Германия не располагала, подобно своим противникам, единой политической, хозяйственной и военной разведывательной службой, руководимой правительством. Тем самым она как будто отказывалась от использования политического состояния врага и от воздействия путем пропаганды на нейтральные страны, ее разведывательная служба управлялась и использовалась почти исключительно в военном направлении. Поэтому меня неоднократно просили поделиться своим опытом именно в качестве начальника разведывательной службы германского верховного командования. Однако, до сих пор и особенно в то время, когда я составлял упомянутую выше работу я полагал, что от опубликования этого материала следует воздерживаться.

С тех пор события изменили мою точку зрения.

Всюду, и прежде всего в Германии, работа разведки, пышным цветом распустившейся во время мировой войны, в полном разгаре. [54]

За это время успели похвастаться своими успехами в разведке и противники Германии. Однако, они до сих пор избегали снимать покров с той грандиозной военной, хозяйственной и политической организации пропаганды и шпионажа, которой они обязаны своими успехами и в которой они превосходили Германию в течение десятилетий до войны.

Германия не может, к сожалению, претендовать на то, что она своевременно поняла значение разведки и ее развития, что она в достаточной мере считалась с ее политической ролью до и во время войны. Тем более необходимо совершенно открыто признать допущенные ошибки. По-видимому, даже опыт войны не внес в эту область никакой перемены. А то, что Генеральный штаб смог при данных условиях создать или накопить в виде опыта на собственном поле деятельности, вследствие известного исхода войны, для Германии, пошло прахом или осталось неиспользованным.

Если бы исход войны соответствовал жертвам немецкого народа и трудам его военного командования, то Генеральный штаб стал бы весьма настойчиво ходатайствовать перед правительством об использовании этого опыта. Чужая разведка, вместо того, чтобы разъедать основание германского государства и будущее немецкого народа, была бы вновь вырвана с корнем. Всестороннее ознакомление с методами и путями германской разведки нам кажется, поэтому, необходимым как на случай самостоятельного выступления Германии, так и для успешного отражения вражеской разведки.

Это относится также и к тем государствам, которые, не имея собственной разведки, не имеют о ней достаточного представления и не подозревают поэтому, какой опасности подвергается их политическая свобода и национальная независимость со стороны тех могущественных государств, которые вышли из мировой войны настоящими мастерами в деле разведки и порожденной ею политической пропаганды.

Тайна еще более усиливает эту опасность. Поэтому является вполне правильным, чтобы описание было дано именно со стороны Германии, которой пришлось бороться с разведкой, [55] далеко превосходящей ее собственную, и которую, поэтому, она имела случай всесторонне изучить.

Из стран-победительниц Франция особенно заинтересована в замалчивании тех средств, которые способствовали ее победе. Англия же, и прежде всего Америка, должны остерегаться французской разведки, которую они усилили одновременно с усилением военного положения Франции.

Знание того, что происходило в области разведки, необходимо и для историографии мировой войны. Без этого знания история не может вынести своего правильного приговора, точно так же, как и политика не может извлечь всей пользы из опыта мировой войны.

Если я по всем этим причинам решился дополнить мое первое, упомянутое в начале, произведение, то все же могу набросать картину лишь крупными штрихами, так как от этих событий нас уже отделяют годы и, кроме того, я не в достаточной мере располагаю накопленным за время войны громадным количеством фактических данных.

Николаи.

Берлин. Июнь, 1923 г. [56]

I. Историческое развитие

Военное происхождение шпионажа. Франция, как творец военно-политической разведки. Людовик XIV. Фридрих II. Наполеон III. Бисмарк. Упадок германской разведки, выдвижение разведок английской и американской.

Происхождение шпионажа — военное. Хорошая осведомленность, дополненная шпионажем у врага, была всегда и всюду необходимым вспомогательным средством военной борьбы, так как незнание или ошибочное представление о происходящем у врага или о его намерениях грозило неожиданностями, а, отсюда — и потерей сражения, от которого часто зависела судьба государства и народа. Для такой примитивной разведывательной службы достаточно было пары отважных молодцов, на хитрость и надежность которых можно было положиться, которые соблазнялись, по большей части, крупным денежным вознаграждением, и от которых, по исполнении задания, охотно отделывались для того, чтобы скрыть, что слава военного успеха основывалась на успехах хитрости или предательства. Таким путем Наполеон I, благодаря услугам известного шпиона Шульмейстера, быстро и без пролития крови занял крепость Ульм. Но уже этот первый из знаменитых шпионов нового времени испытал на себе всю неблагодарность своего ремесла. Возведенный за свои услуги корсиканцу из баварского контрабандиста в полицей-президенты Вены и владельца замка в Нейдорфе близ Страсбурга, он умер в глубочайшей нужде. Могила его находится на кладбище Сент-Урбан немецкого города Страсбурга, предательски выданного Людовику XIV.

Но только политически слабые или молодые государства могли ограничиваться разведывательной службой в военное время или довольствоваться одной лишь военной разведкой. Уже во время войн Людовика XIV и Наполеоновской эпохи разведка перешла и в область политическую: шпионаж свил себе гнездо в тайных кабинетах дипломатии, и тайная разведка стала составной частью политики.

Франция является творцом постоянной военно-политической разведки. Наполеон III, под влиянием все [57] возрастающей мощи Пруссии при Бисмарке, впервые придал военной разведывательной службе прочные формы. Он создал в 1855 году единообразно-организованную и распространенную по всей Франции специальную полицию, которая стала главной носительницей шпионажа во время франко-прусской войны. После войны республика передала ее в распоряжение Генерального штаба, «II Бюро» которого взяло на себя планомерную организацию разведывательной службы («Service de renseignements») против Германии. В настоящее время, на вершине своего военного могущества, Франция является законченным мастером и неограниченным властителем в этой области. Руководство разведкой находится в крепких руках сознательно добивающейся могущества политики. Только тогда, когда Германия располагала государственными людьми с подобной же политической волей, появлялись и в ней зачатки работающего на службе у политики шпионажа. Такой шпионаж имелся в эпоху Фридриха Великого и Бисмарка. Первый уже не полагался на сообщения своих официальных представителей заграницей и на заверения находившихся при его дворе чужих дипломатов, а добывал себе независимые и достоверные сведения о положении дел через собственных доверенных людей и тем же путем осведомлялся о военном вооружении своих политических противников. Так же поступал и Бисмарк. Во время войны под его политическим руководством, в Германии существовало то полное согласие между военной и политической разведкой, — как между военным и политическим руководством вообще, — которое облегчило тогда Германии, а в мировой войне — ее противникам путь к успеху. Подобно тому, как Бисмарк был в курсе политического положения и руководил им, так и военные распоряжения Мольтке планомерно выполнялись на основании верных сведений о враге. Его решение повести наступающие немецкие войска вправо на Седан основывалось на агентурных сведениях из Парижа о выступлении Мак-Магона из Шалона, об его намерении обойти правое крыло германской армии в направлении на Мец.

Знакомясь с задачами разведывательной службы, я [58] познакомился с ветеранами разведки того времени. Имея до тех пор обывательское представление о низком характере шпионов, я был поражен, встретив их в высших духовных и социальных кругах. Я встретил людей с вполне законченной общественной подготовкой, в высшей степени культурных, и с обширным общим и политическим образованием. Разговор с ними представлял громадный психологический и политический интерес; он знакомил с величием прошедшей эпохи и указывал одновременно условия, при которых только и могла быть успешной разведка в будущем. Так как эти условия были осуществлены в результате германских объединительных войн, то германская разведка могла тогда оставаться в узких личных рамках, тем более, что цели ее были ограничены, а силы ее, благодаря государственному искусству Бисмарка, концентрировались всегда против одного врага.

Германии времен Бисмарка не была известна работа на все стороны и нападение со всех сторон. Отношения с Англией, и в особенности с Россией, были дружественными. Это выражалось в том, что ни по отношению к России, ни по отношению к Англии не велось никакой разведки сверх официальной информации. Сама Россия, которой угрожали не столько внешние, сколько внутренние враги, организовала чисто политическую разведку, направленную, главным образом, против этих внутренних врагов и распространенную по всей Европе в виде полицейской организации — знаменитой «охранки». Хотя последняя вначале и не преследовала целей военного шпионажа, но все же была способна начать в любое время работу и для военных нужд. Лишь русско-японская война привела Россию в ряды государств, сознательно ведущих военную разведку. Союз с Францией предоставил в распоряжение русской разведки большой опыт ее союзницы, но превратил ее в то же время в слугу французской разведки против Германии.

Последняя не учитывала, однако, этого развития. Ее политическая разведка хирела в руках дипломатии, комплектовавшейся и действовавшей под углом зрения общественных соображений, строго придерживавшейся [59] корректных путей и довольствовавшейся тем, что она на этих путях находила. Личный аристократический образ мыслей переносился и на деловое ведение операций. Изречение «Wright or wrong — my country» не привилось у немцев, вследствие конкуренции с Англией. Военная разведка утеряла политическое руководство, а вместе с тем понимание и поддержку политических факторов. Это не могло быть возмещено ни военными атташе, включенными всюду в рамки дипломатии, ни тем, что вместе с германским военным флотом выросла и разведывательная служба адмиралтейства, которая, хотя в большей степени, чем разведка Генерального штаба преследовала политические цели, но, по существу, являлась также и военной разведкой. Кроме того, она развивалась независимо от разведки Генерального штаба, рядом с ней и лишь в слабом с ней контакте, так как у обеих — не было как общего, так и политического руководства.

То обстоятельство, что Германия стала, из ложных политических побуждений, военным учителем других народов, в первую очередь — японского, нанесло величайший вред германским интересам. Япония довольствовалась тем, что без всяких усилий получала этим путем. Она не нуждалась ни в какой другой разведке, кроме той, какую для нее создала Германия.

Во время этого упадка, распада и нарушения германских военных интересов, Франция напрягала все свои силы для «реванша». Она привязала к себе для этой цели Россию. Испуганная хозяйственным расцветом Германии, Англия порвала со старым принципом равновесия сил («balance of power») и развязала руки французской политике реванша против Германии.

В качестве мировой державы, Великобритании издавна уже приходилось поддерживать обширную разведку. Значение ее она познала и оценила в борьбе за мировое господство. Лорд Фишер, который был первым лордом адмиралтейства с 1904 г. по 1910 г. — одновременно с созданием Эдуардом VII «entente cordiale» (сердечное согласие), — пишет в своих воспоминаниях:

«Прискорбно видеть, как неудовлетворительны были наши шпионы и наши разведывательные учреждения не только в [60] последнюю войну, но и в особенности в войну с бурами. Слова султана, произвели на меня такое впечатление, что я самостоятельно принялся за работу и смог, благодаря патриотизму нескольких англичан, занимавших видное положение в торговле на берегах Средиземного моря, организовать в Швейцарии частный, тайный разведывательный центр. Провидению угодно было, чтобы я оказался в состоянии, благодаря счастливому стечению обстоятельств, получать ключи к шифрам и все шифрованные сообщения, исходящие от различных чужих посольств, миссий и консульств».

С присоединением английской разведки к континентальной, русско-французская разведка присоединила к военно-политической и разведку экономическую. Как и вообще в Антанте, Англия стала играть руководящую роль и в разведке. Предусмотрительно освобожденная, благодаря Франции и России, от военных забот, она ограничилась в дальнейшем, главным образом, хозяйственной подготовкой мировой войны и осуществляла свое руководство с помощью политической пропаганды, в которой стала учителем своих союзников и Америки.

Америка до войны интересовалась, в общем, лишь морскими вооружениями великих держав континента. В отношении германских сухопутных сил она довольствовалась осведомленностью об успехах этой лучшей, но не величайшей армии в Европе. Она могла, поэтому, ограничиваться общей точкой зрения и служебными донесениями, которым Германия сама шла навстречу, и не прибегать к детальной работе шпионажа. Но главной причиной, однако, было то обстоятельство, что у американской разведки не было до войны того враждебного отношения к Германии, которое воодушевляло разведку Англии, Франции и России.

Вместе с этим миновали для Германии времена решающих военных боев, также как и времена, когда для подготовки и проведения войны достаточно было военной разведки. Наряду с армией и политикой, выступили техника, промышленность и наука. Во внутренней жизни государств [61] появились новые социальные проблемы, ставшие для разведки как объектами осведомления, так и объектами влияния.

Мировая война доказала, что борьба между народами выросла из узких рамок решения дела оружием и стала борьбой всех народных сил в политической, хозяйственной и военной областях и, не в последнюю очередь, в области морального состояния народа. Военную разведку сменила разведка государства против окружающих его стран. Она распространилась в равной мере на все области, в которых могло действовать более сильное государство, — на хозяйство, на политику, на вооруженную силу. Разведка не довольствовалась уже чисто отрицательной работой осведомления, но перешла к положительному действию в экономической борьбе, а также во внутренней и внешней политической пропаганде.

II. Подготовка войны

Российская разведка на службе у Франции. Германская разведка в 1906–1914 гг. Французская разведка, нейтральные страны в качестве базы. Бельгийская разведка. Наказанные шпионы. Отдельные случаи государственной измены. Дело Дрейфуса. Совместная деятельность Антанты и Тройственного Союза в области разведки.

После трехлетнего слушания курса военной академии я был в 1904 году командирован в Большой генеральный штаб. В высшей военной школе я изучил русский язык и слушал наряду с лекциями по военным наукам, лекции по географии далеких стран, по истории давно минувших столетий, по государственному и международному праву, но ничего не слышал об основах нашего века, о современной политике. Не выясняли нам, — офицерам, предназначенным для продолжения работы Генерального штаба, — даже взаимоотношении между странами эпохи Бисмарка, не оказывали никакого влияния на наше отношение к внутренним политическим вопросам, не обращали нашего внимания на политических или экономических конкурентов Германии. Мы были солдатами и только ими. Мы чувствовали себя призванными выполнять, подобно нашим великим военным образцам, наш долг в момент, пришествие которого мы лишь подозревали. Наши взоры были обращены главным образом на прошлое, только в военном отношении — на настоящее и ни в каком отношении — на будущее. Армии, окружавшие Германию, в том числе и армии тройственного союза, [62] были лишь второстепенным предметом преподавания. Франция была врагом. К враждебности России мы еще не привыкли. Англия и Америка считались морскими державами. Говорилось иногда о сущности войны на два фронта, но о мировой войне — никогда.

Первым моим заданием в Генеральном штабе была топографическая съемка одной местности в долине Вислы близ крепости Грауденц. Находясь месяцами в тесном общении со страной и с людьми в Восточной пограничной области Германии, я узнал про беспокойство, которое внушали населению подозрительные явления постоянного русского шпионажа и упорная борьба, которую поляки вели за продвижение в немецкую страну путем покупки и заселения, затрачивая на это крупные денежные суммы. Когда мне при выполнении служебных заданий не раз приходилось вступать в сношения с польскими жителями, последние, возбужденные подстрекателями, относились к прусскому офицеру холодно и почти враждебно.

На Дальнем Востоке поднимающаяся Япония боролась с Россией за гегемонию на азиатском материке. Вдали от своего германского учителя японская армия одержала победу над русской армией. Этим решительным народом были применены германские стратегические и тактические принципы и новейшие завоевания военной техники; они были впервые испытаны двумя великими военными державами. Германский Генеральный штаб решил командировать офицеров в Японию, чтобы там изучить военный опыт японской армии. Я находился среди офицеров, избранных для изучения японского языка. После полуторагодичной работы на восточном семинарии и частных занятии с японцами, которых в Германии, несмотря на войну, имелось большое количество, мы достигли того, что изучили японский язык в достаточной мере. Окруженные завистью товарищей, трое из нас поступили на службу в Японскую армию. Задача их потом оказалась незавидной. Они не встретили в японском офицерском корпусе особенно сердечного приема и их, в противоположность тому как принимали до того в Германии японских офицеров, к действительному ознакомлению не [63] допустили.

Будучи единственным женатым офицером среди обучавшихся японскому языку, я однажды получил короткое уведомление, что моя командировка в Японию не состоится, и что я должен прекратить изучение языка. Бесцельная полуторагодичная напряженная работа была тяжелым ударом даже для самоотверженного прусского офицера. Мой начальник отделения, полковник фон Лауенштейн, бывший военный атташе в Петербурге, утешил меня новым данным мне заданием. Явилась необходимость в разведке против России, которая немедленно после проигранной войны с Японией направила свои вооруженные приготовления против Германии. Как первый офицер, получивший подготовку при Генеральном штабе, я должен был быть прикомандирован к одному военному округу на Востоке и попытаться организовать там разведку и контрразведку против России.

Летом 1906 года я отправился в Кенигсберг. Прежде чем приступить к работе, я предпринял поездку в Россию, находившуюся еще под влиянием революции 1905 года, с целью ознакомиться со страной и людьми, которых я до тех пор еще не видал, без этого ознакомления задача моя казалась мне неразрешимой. У меня не было никаких оснований скрывать в России свое звание германского офицера. Вследствие этого, однако, я натыкался всюду на убеждение, что я прибыл в Россию с целью военной разведки. Во время своего пребывания в крепостях за мною был установлен надзор. В одном большом городе были весьма удивлены моим пребыванием в нем, так как город совершенно не был крепостью. Один из высших чиновников, которому я передал привет от его родных, живущих в Германии, отвел меня немедленно в сторону и спросил, что я хотел бы узнать. Офицеры, с которыми я знакомился, высказывали товарищескую заботливость о моей судьбе. Всюду в России казалось само собой понятным, что офицер ездит заграницу только для шпионажа. Я получил объяснение этому по возвращению из России, когда я приступил к своей задаче организовать борьбу с русским шпионажем в Восточной Пруссии [64] и постепенно все больше его раскрывал.

До русско-японской войны русский шпионаж против дружественной в течение долгого времени Германии был мало активен. Однако во время этой войны деятельность его усилилась, вследствие страха перед враждебным отношением Германии. Страх этот политически поддерживался Францией и сблизил русскую разведку с французской. Восстановление русской армии по французским указаниям и с помощью французских денег подчинило окончательно русскую разведку влиянию французского шпионажа, давно уже беспрерывно работавшего против Германии, и дало ей возможность ознакомиться со всем опытом последнего. Самодержавное, полицейское и чиновничье русское государство больше всего другого подходило к этой новой, поставленной перед ним задаче. К этому присоединялось также то обстоятельство, что денежные средства, доставлявшиеся Францией для вооружений, оказывали сильнейшую поддержку шпионажу. Суммы, обещавшиеся шпионам и государственным предателям, были чрезвычайно велики по сравнению с положением дела в экономной Германии. Чаще всего, впрочем, все ограничивалось только обещаниями. Состоявшие на русском жаловании, получали в действительности, по большей части, скудную оплату.

Большая часть денежных средств поглощалась собственной организацией в стране и заграницей. Следствием ее больших размеров была недостаточность руководства и надзора, что, в свою очередь, способствовало подкупности занимавшихся этим делом русских полицейских чиновников и офицеров. Успехами своими русская разведка была обязана не столько своим качествам, сколько тому обстоятельству, что появление шпионажа на Востоке застало врасплох германские военные и полицейские власти, которые привыкли до начала столетия иметь дело только с французской разведкой. Недостаточная, вследствие этого, оборона со стороны Германии доставила вскоре противнику заметные успехи и побудила его ко все усиливавшейся деятельности.

Руководство разведкой находилось в руках Генерального [65] штаба в Петербурге. Оттуда шла в контакте с военным атташе и консульствами обработка Берлина, Вены и вообще заграницы. Каждый военный округ на русской западной границе имел разведывательное отделение в составе 6–10 офицеров во главе с офицером Генерального штаба. Разведывательные отделения в Петербурге и Вильно работали против Германии, в Киеве — против Австрии, в Варшаве — против обеих стран. Они «обрабатывали» расквартированные в пограничном районе высшие штабы германских и австро-венгерских войск. В качестве посредников им были подчинены пограничная стража и пограничная жандармерия, на которые возлагалась, кроме того, мелкая шпионская работа в пограничной полосе как на предположительном театре военных действий. Русская тайная полиция, «охранка», вербовала во всех европейских столицах агентов, которых она направляла к военным атташе для дальнейшего использования. Военные атташе работали также из Германии против Австрии и в национальных противоречиях находили благодарную почву для этой работы.

Германское пограничное население было разложено контрабандой и деньгами русской разведки. Органы последней проникали с неописуемым бесстыдством глубоко внутрь Германии. Действительным повелителем в германской пограничной полосе был русский пограничный офицер. Особенно успешно работал начальник пограничной жандармерии в Вержболове, полковник Мясоедов. То обстоятельство что он был ежегодно во время охоты гостем германского императора в Роминтах, мешало ему в его деятельности так же мало, как мало мешало военным атташе то, что они были специально прикомандированы к особе германского императора. Наоборот, это даже способствовало их деятельности, так как окружало их в глазах германских властей ореолом, с которым трудно было бороться.

Все германские власти требовали прежде, чем принять меры, точных доказательств, несмотря на то, что должны были бы вмешиваться при малейшем подозрении и сами доставлять эти доказательства, или, по крайней мере, мешать шпионажу путем [66] своевременного вмешательства. Деятельности германской полиции вредило также то, что она желала ловить и препровождать шпионов, но не чувствовала себя призванной преграждать пути шпионам. Для того чтобы шпионаж не заметил, что за ним следят, все производилось без участия гласности. Хотя, все же удавалось подвергнуть суровому наказанию многочисленных шпионов и предателей, но сохранность тайны оставалась несовершенной. Вражеской разведке наносили вред, но ее не предупреждали.

Смелость русских органов шпионажа в Германии заходила так далеко, что они требовали у германской полиции защиты, как от сыщиков, которые наблюдали за ними, вместо того, чтобы взяться за них, так и от становившейся недоверчивою публики. Поэтому судьба настигла упомянутого выше полковника Мясоедова не на германской земле, а лишь позднее в его собственном отечестве. Во время войны он был казнен в Петербурге за государственную измену в пользу Германии. Приговор этот, как и многие подобные, был ошибочным. Он никогда не оказывал услуг Германии. Так как это меня интересовало, то я попытался установить причину этого приговора. Полковник пал, по-видимому, жертвой своей любви к женщинам, а выставленное обвинение было лишь особенно удобным во время войны предлогом для устранения соперника другой высокопоставленной особы.

Этой русской разведке противостояла до 1906 г. немецкая разведка, располагавшая одним офицером Генерального штаба в Берлине и несколькими совершенно неподходящими, недеятельными офицерами на границе. В то время как русская разведка располагала почти неограниченными средствами, германский рейхстаг предоставлял ежегодно Генеральному штабу для всей разведки и контрразведки всего лишь 300.000. В то время как в России все власти находились к услугам разведки, германские власти относились к стремлениям германского Генерального штаба тем недоверчивее, чем выше были эти власти; подчинявшиеся же ведомству иностранных дел учреждения относились даже отрицательно, так как и собственная [67] разведка, и оборона от чужой разведки рассматривались, как вредящие «дружественным отношениям» Германии с другими странами.

Условия для организации германской разведки в России были, на первое время, благоприятными. Среди преобладавшего в русской пограничной полосе еврейского населения можно было без труда найти многочисленные элементы, готовые выполнять шпионские поручения и служить посредниками в сношениях с занимавшими высокие посты чиновниками и офицерами. Еврейский торговец и ростовщик и без того играл в этих кругах роковую роль. К этому присоединялось отрицательное влияние обширного русского шпионажа, вследствие которого он вошел в кровь, как пограничного населения, так и чиновников и офицеров.

Здесь я впервые заметил вред, от которого страдает своя же нация, когда населением пользуются для шпионажа без плана и системы, и научился впоследствии понимать, почему Англия и Франция использовали для своего шпионажа, преимущественно, нейтральных иностранцев. В то время, как Россия развращала сама себя, они держали свой народ вдали от этого яда и развращали нейтральные враждебные народы, особенно в Австро-Венгрии и Германии.

Если, следовательно, в Германии власти не желали верить в шпионаж, а население жило в тылу вполне спокойно, имея лишь фантастическое представление о шпионаже, то в России, последний был для властей и для населения чем-то само собой понятным и повседневным. Неправильно было бы, однако, думать, что германская разведка могла извлечь из этого существенную пользу. Она не располагала средствами, которых от нас требовали русские круги, желавшие не столько доставлять Германии достоверные сведения и выполнять опасную для себя работу, сколько без труда зарабатывать крупные денежные суммы. Очевидно, в России шпионаж рассматривался, как источник Денег, прежде всего, независимо от того, черпались ли при этом Деньги на службе для России или против нее.

Еврей как шпион в России, не был знаком с военным Делом и не мог, поэтому, работать самостоятельно. А как [68] посредника, его часто обманным путем лишали заработка те русские, к которым он подходил для целей государственной измены. По большей части он обращался к таким лицам, которые ему уже были известны по своему легкомыслию и веселому образу жизни и которые от него зависели. Но они часто, однако, отделывались и от своих старых долгов, угрожая искусителю выдачей властям, так как над всеми заинтересованными в эксплуатации разведки витала внимательная полиция и каждому предателю грозили драконовские законы против шпионажа.

Но и независимо от этого, русский офицерский корпус и чиновничество, несмотря на причиненный им собственным шпионажем нравственный вред, проявляли сильное национальное сознание, так что при всех завязанных сношениях дело лишь очень редко доходило до действительных услуг германской разведке; по большей же части имелись лишь попытки надуть ее. В противоположность этому, было установлено, что немцы, завербованные русской разведкой, работали даже в качестве государственных изменников добросовестно и дельно и были скромны в своих претензиях. При этом их держали в строгом повиновении угрозами, что они будут выданы германским властям, если будут недобросовестны, непокорны или нескромны, и делали их, таким образом, вполне покладистыми. Большое число государственных изменников в Германии давало возможность выполнять эти угрозы, не нарушая чувствительно собственных интересов. Таким образом отделывались от выполнения всех неудобных и ставших невыгодными обещаний.

Благодаря тому, что военные и гражданские власти, вся полиция и русские представительства заграницей участвовали в поддержке собственной разведки, у них вошла в плоть и кровь внимательность ко всякому признаку осведомительной деятельности Германии в России. Вследствие этого, оказывалось почти невозможным послать в Россию немцев с осведомительными заданиями. Военные дела были покрыты густым покровом тайны. Достоверные сведения могли давать лишь весьма способные и сведущие наблюдатели. Иностранцы были в России на виду. Они бывали там в небольшом количестве [69] и почти исключительно с деловыми целями, в противоположность Германии — большой стране, лежащей на пути международных сообщений и с международными посетителями культурных центров и курортов; благодаря этому, для разведки в России не были пригодны иностранцы, игравшие столь крупную роль в разведке государств Антанты в Германии.

После моей командировки в Восточную Пруссию последовала двухлетняя строевая служба в качестве ротного командира в средней Германии. В июле 1912 г. я был переведен в Генеральный штаб, а в начале 1913 г. был назначен начальником разведывательного управления Большого генерального штаба. В качестве такового, я должен был одновременно руководить совместно с полицейскими властями борьбой с вражеской разведкой. Выбор столь молодого для этой должности офицера показывал незначительный размер системы, которой он должен был заведывать. Одновременно, однако, это назначение указывало на желание Генерального штаба со свежими силами наверстать упущенное, так как генерал Людендорф имел, в качестве начальника оперативного отдела, руководящее влияние в Генеральном штабе.

Прежде чем вступить в новую должность, я съездил на короткое время во Францию, желая, по крайней мере, иметь представление о стране и населении, прежде чем предо мною закроются границы и этого государства, против которого, наряду с Россией, Генеральным штабом была организована разведка. Особенно добросовестно выполненные мною французские предписания о прописке германских офицеров привлекли ко мне такое внимание властей, даже приблизительно подобного которому не оказывали в Германии иностранным офицерам. Мое звание офицера Генерального штаба еще более усилило это внимание. При этом власти не переставали быть изысканно вежливыми. Сильное впечатление произвело на меня возбужденное настроение против Германии, которое я мог наблюдать всюду, особенно в театрах, и целью которого являлось напоминание населению об Эльзасе и Лотарингии, с одной стороны, и введение его в заблуждение относительно военных [70] приготовлений Германии, с другой. Я не могу припомнить подобных правительственных мероприятии в Германии до войны.

Возвратившись в Германию, я получил в Меце и Страсбурге от властей, которым была поручена борьба с французской разведкой, сведения о современном состоянии шпионажа, ведущегося Францией против Германии. Вдоль границы, за густой завесой специальных комиссаров, искавших агентов, державших с ними связь и наблюдавших за ними, работали разведывательные отделы Генерального штаба при губернаторствах крепостей Бельфор и Верден и при командовании XX армейского корпуса в Нанси. К серьезным политическим последствиям уже в 1887 году привел случай со Шнебеле. Этот специальный комиссар до такой степени пренебрегал необходимыми предосторожностями при своих личных многочисленных осведомительных поездках в Германию, что возбудил, наконец, даже внимание германских властей и был арестован при переходе границы. Возбуждение, вызванное во Франции этой непривычной со стороны Германии мерой, возросло под влиянием военного министра Буланже до опасности войны. В целях ее устранения, Бисмарк распорядился освободить комиссара, который продолжал свою деятельность по разведке из Нанси в качестве учителя языков. Происшествие это обнаружило, кроме того, что комиссар этот был деятельным членом монархической партии. Это не помешало ему, однако, поступить на службу к республике для разведки против Германии, как не помешало и республике защитить его за это и вознаградить.

Германская полиция в Эльзас-Лотарингии оказалась совершенно недостаточной для борьбы с проникновением французских шпионов. В этом не было ничего удивительного, так как расходы на полицию утверждались ландтагом, а в последний входили элементы вроде Веттерле, Блюменталя и т. п., которых подозревали в оказывании французам изменнических услуг, и которые, по крайней мере, совершенно не были заинтересованы в усилении германской полиции. Таким образом, германской пограничной полиции противостояла на французской стороне вдесятеро более многочисленная. А существовавшим с 1875 г. [71] разведывательным отделениям французского Генерального штаба с многочисленными офицерами были впервые в 1910–1913 годах противопоставлены германские разведывательные офицеры при трех округах Эльзас-Лотарингии. Предоставленные самим себе, они должны были одновременно принять на себя, в контакте с центральным полицейским управлением в Страсбурге и под руководством Большого генерального штаба, борьбу с французским шпионажем.

Население, особенно в Эльзасе, усиленно шло навстречу французским стремлениям. Многочисленные эльзасцы переселялись, при наступлении призывного возраста, во Францию. Французская разведка использовала их немецкое образование, их родство и знакомство с немцами. Многие французские офицеры также выросли в германских школах и были весьма подходящими для разведки в Германии. Французам были сданы в аренду многие участки для охоты. Благодаря этому, а также благодаря французским владельцам поместий, замков и домов, в области всегда много находилось французов, которых держали, по крайней мере, с помощью «районных законов» вдали от укреплений. Зависели от французских основных учреждений и немецкие монастыри в Эльзас-Лотарингии.

В противоположность русской разведке, страдавшей всеми недостатками молодой, чрезмерно разбухшей и развращенной чужими деньгами организации, французская проявляла уже тогда соответствовавшее вековому опыту мастерство и отличалась грубостью, соответствовавшей ненависти и политической смелости Франции. Не были редкостью взломы учреждений и офицерских квартир, относительно которых можно было доказать, что орудия взлома были доставлены французским шпионажем. Не останавливался последний и перед работой с одурманивающими веществами и ядом. Изображения шпионов в уголовных романах и кинематографических фильмах имели своим прообразом страстно проводимую французскую разведку довоенного времени.

Уже с 1894 года имелись доказательства того, что [72] французская разведка свила себе гнезда среди германских военнослужащих. Так как, однако, полиция, ведущая контрразведку, имелась в небольшом числе лишь близ границы, то фактические данные ограничивались, главным образом, Эльзас-Лотарингией и лишь изредка удавалось доказать, что французский шпионаж перескочил уже через пограничную полосу и пустил корни внутри Германии. Но и это некоторыми случаями обнаруживалось. В качестве примера того, как далеко простиралась работа французского Генерального штаба, мы приведем лишь историю специального комиссара Томпаса. Отец его поселился после войны 1870–1871 г. в Мюнхене в качестве торговца французскими винами. Сын получил немецкое образование. Затем он познакомился с Германией, состоя на службе международного общества спальных вагонов. Достигнув призывного возраста, он был призван французским Генеральным штабом и обучен разведывательной службе. Он должен был позаботиться о том, чтобы его немецкие знакомства были рассеяны по империи. Он постарался, в особенности, над тем, чтобы его мюнхенские подруги переселились в Берлин и завязали сношения с молодыми офицерами, преимущественно из военно-учебных заведений. Стали известны два случая, когда германские офицеры поддались систематическому обольщению этой организации. Под французским руководством они обокрали полностью артиллерийскую и инженерную школы. Что не должно было пропасть, было с помощью французов сфотографировано.

Особенно обильным источником военных сведений о Германии являлись для французской разведки бежавшие во Францию германские дезертиры. Уже до войны было обращено особое внимание на использование этого источника. Совместным циркуляром министерств внутренних дел, военного и морского от 1-го июня 1913 г. были отменены прежние распоряжения и заново разработана подробная инструкция. Особенно заботились о том, чтобы каждого перебежчика тщательно допросил «с военной точки зрения» предназначенный для этого офицер, и чтобы он, в тех случаях, когда можно предполагать, «что перебежчик в состоянии доставить особенно интересные сведения», направил [73] его для дальнейшего расспроса в военное министерство в Париже. Относительно допроса существовали подробные инструкции, по отношению к дезертирам — начиная уже с 1909 г. Протокол допроса дезертира должен был содержать, в зависимости от рода оружия опрашиваемого, определенные многочисленные вопросы, ответы на которые могли доставить ценные сведения о германских военных учреждениях. Достойно упоминания, что заботились и о том, чтобы склонить дезертиров к отдаче своих военных и других документов, которые пересылались разведывательному управлению и использовались агентами его при их въезде в Германию.

Легкость шпионажа в Германии увеличивала усердие всех его органов, получавших, кроме заработка, почетные отличия. В противоположность русской разведке, французская выплачивала большие суммы и достигала таким путем больших успехов, чем те, которыми русская разведка была обязана своему действию напролом и невнимательности к судьбам людей. Но и французская разведка впадала в легкомыслие. И ее офицеры не останавливались перед личной деятельностью на германской почве. В декабре 1910 года был арестован офицер разведывательной службы из Бельфора, капитан Люкс, не смогший противостоять притягательной силе верфи графа Цеппелина в Фридрихсгафене и честолюбию, побудившему его к самостоятельному производству нужной разведки. Присужденный германским судом к рыцарскому заключению в верхнесилезской крепости Глятц, он сбежал оттуда с помощью органов французской разведки на востоке Германии и в Богемии. Оказалось, что уже задолго до войны Франция свила гнездо и там. С другой стороны, и русская разведка действовала на западе Германии в тесном контакте с французской. Для руководства было организовано особое отделение в Швейцарии под начальством высших офицеров, которые чувствовали себя вдали от России особенно уверенно и швырялись большими средствами. Деятельность их была, поэтому, почти вся известна, и вред, наносимый ими Германии, был невелик.

Но и без этого Швейцария, Бельгия, Голландия и [74] Люксембург были издавна ярмаркой работающих против Германии с 1910 г. и взаимно друг друга поддерживающих разведывательных учреждении Антанты. Страны эти доставляли представителям разведки приятное и богатое развлечениями место жительства, а их агентам — лучшую возможность незаметно ездить в Германию. Чем более руководство шпионажем переносилось в нейтральные страны, тем больше щадилось собственное население и шпионы вербовались среди населения этих стран.

Самое большое шпионское бюро содержала Франция в Швейцарии. Оно находилось в Женеве; начальником его был сначала подполковник Ляргие, а затем обер-лейтенант Парше. Его обслуживало приблизительно 90 человек. Базель был в течении десятилетий резиденцией вспомогательного разведывательного учреждения против южной Германии. В начале войны там было обнаружено швейцарской полицией французское шпионское гнездо, которое должно было взрывать германские технические железнодорожные сооружения.

«Intelligence department» английского Генерального штаба содержало свое самое большое шпионское бюро в Брюсселе, ул. Даршард, 7, под начальством капитана Рендмарт фон Вар-Штар. За рубежом главным образом выступал, и с большим успехом, инженер Герберт Далэ Лонг, работавший по разведке и во многих других местах под именами: Лессинг, Ланэ, Далэ-Хербет, Леиор, Гонг. Это шпионское бюро имело разветвления в Голландии, главным образом в Амстердаме, где происходило большинство переговоров со шпионами. Впрочем, Бельгия, Голландия и северные государства и сами являлись объектами английской разведки. Последняя поэтому выступала здесь чрезвычайно осторожно. Для шпионажа в этих странах она пользовалась и германскими подданными. Ей было легко вербовать людей в Германии и среди путешествующих по Британской Империи или живущих там немцев, так как последние полагали, что они не делают ничего бесчестного и, во всяком случае, противного интересам своей родины, получая крупное вознаграждение, как английские шпионы, или же чувствовали себя польщенными [75] оказанным им Англией доверием. Для английской же разведки они были ценны также и тем, что она могла от них отречься в случае их провала. Английская разведка заходила на этом пути так далеко, что пыталась склонить к шпионажу заграницей германских офицеров, питая большое доверие к их ценности и добросовестности. Это была чрезвычайно ловкая игра Англии, направленная на скрытие своего мирового шпионажа и на отвлечение подозрения на Германию. Задолго до войны Англия была, без сомнения, осведомлена о военной и морской мощи Голландии, Дании, Норвегии и Швеции, имела твердые планы на случай, если эти страны также должны будут активно втянуться в войну, и располагала в этих странах предпосылками для торговой и экономической войны с Германией. Только Россия соперничала с Англией в отношении разведки в северных государствах. Центр ее заграничного шпионажа находился в Копенгагене, чему благоприятствовали отношения между датским и русским двором. Руководил там шпионажем генерал Игнатьев, а в последние годы перед войной — Ассанович. Последний работал успешнее своего предшественника и неоднократно переносил поле своей деятельности в Стокгольм. Он был способным учеником английской разведки и начал перед самой войной употреблять немцев для шпионажа в соседних государствах.

Заграницей поддерживали французскую разведку военные и морские атташе и консульства, особенно расположенные на менее поддающихся наблюдению постах. Так, например, могла быть доказана совместная деятельность консула Робэи в Бремене с морским атташе Фаррамонд в Берлине. В 1910 г. Жорне Фукс был назначен французским консулом в Берлине, хотя еще в 1892 году он был выслан из Эльзас-Лотарингии как один из самых усердных политических агентов Франции. Германия заявила протест, но удовлетворилась тем, что его перевели в Нюрнберг. Там он находился всегда под подозрением в шпионаже. Оно подтвердилось во время обыска в его квартире при объявлении войны. Консула, находившиеся в Швейцарии, все поголовно работали по разведке. В качестве особенно усердного должен быть отмечен консул Викстрэм в Мальме. [76]

Бельгийская разведка против Германии начала проявлять себя лишь с 1912 года. Несмотря на связь с французской разведкой, она имела все отличительные признаки молодой еще неопытной организации. Цели ее не шли дальше ближайшей пограничной полосы, и успехи ее были с виду невелики. Она являлась скорее доказательством непосредственной военной подготовки и интересна тем, что еще до возникновения мировой войны Бельгия уже была в рядах Антанты.

Внутри указанных организационных рамок шла с 1910 года разведывательная работа Антанты, с разграничением областей этой работы. На долю России приходилась почти исключительно военная разведка Германии, Австро-Венгрии и Балканских государств. На Францию была возложена, наряду с военной, политическая разведка Германии и Италии. С Англии была снята забота о военных вопросах, она ограничивалась морской разведкой. Она выясняла, прежде всего, хозяйственно-политические вопросы и подготовляла политическую пропаганду против Германии.

В военной разведке Антанты поражала ее наступательная тенденция. Она не довольствовалась разведкой мощи германской армии и флота и их наступательной силы.

Английская разведка выяснила главным образом возможности высадки на германском и датском побережьях и действовала в Бельгии и Голландии. В 1910 и 1911 г.г. были арестованы лейтенанты Брандон и Тренч, и адвокат Стюарт. Они должны были исследовать Кильскую гавань и канал Северного моря. Английские офицеры объезжали в сопровождении французских Бельгию и французскую пограничную область. В Спа было раскрыто отделение «Intelligence department».

Русская разведка вполне ознакомилась с восточными крепостями Германии и со всей железнодорожной и шоссейной сетью восточной Германии. В Австрии и на Балканах она всюду пустила крепкие корни среди славянских национальностей. В северных государствах и в Швейцарии она была тесно сплетена с разведкой Англии и Франции.

Французская разведка господствовала в Бельгии, [77] Люксембурге и в Швейцарии. Она интересовалась всей германской системой крепостей на западной границе, рейнскими мостами позади нее и, в особенности, возможными переходами через Мозель между Диденгофен и Триром. Из Голландии пускали почтовых голубей вдоль Рейна и до Швейцарии. На речных мостах была» установлены наблюдатели, которые должны были в случае войны сообщать о распределении германских военных сил между восточным и западным фронтом. Война Германии на два фронта была основой многих опросных листов для агентов. Из Голландии также приучали голубей к полетам по линии Ганновер-Шнейдэмюль-Торн. И на этом пути стояли наблюдатели для сообщения о распределении германских сил между восточным и западным театром военных действий.

Германская контрразведка могла убедиться в этих фактах уже на основании того материала, который все в большем количестве поступал к ней до войны в связи с громадным усилением вражеского шпионажа. Первые военные события уничтожили вражеские планы нападения и обесценили результаты этого шпионажа. Одно за другим победоносные для немцев сражения перенесли войну на западе с самого начала во вражескую страну; на востоке немецкие армии отбросили угрожающие массы русской армии на восток. Во вражеских крепостях и городах — в Брюсселе, Варшаве, Вильно и Бухаресте, на стоянках французских командований и специальных комиссаров были захвачены акты и документы, которые подтверждали организацию, совместную работу и цели разведки уже открыто сражавшихся против Германии противников. Военная добыча после битвы под Танненбергом доставила особенно много доказательств военных приготовлений России наступательного характера, лежавших на русской разведке.

Число арестованных и приговоренных германскими гражданскими судами за шпионаж быстро росло. [78]

Годы  | Арестовано  | Осуждено

1907 | ? | 3

1908 | 66 | 9

1909 | 47 | 6

1910 | 103 | 10

1911 | 119 | 14

1912 | 221 | 21

1913 | 346 | 21

1914 (в I пг.) | 154 | 51

Всего: | 1056 чел. | 135 чел.

Среди осужденных было 107 немцев, из них 32 эльзас-лотарингца, 11 русских, 5 французов, 4 англичанина, 3 австрийца, 2 голландца, 1 американец, 1 швейцарец, 1 люксембуржец.

Шпионаж производился в пользу Франции в 74 случаях, России — 35, Англии — 15, Италии — 1, Бельгии — 1 и в 9 случаях в пользу нескольких из них одновременно.

Цифры эти показывают громадный рост разведки до самой войны. При этом следует принять во внимание, что шпионаж ведется очень осторожно и производился тем осторожнее, чем энергичнее действовала германская контрразведка. Установленные факты могут поэтому рассматриваться лишь как весьма небольшая часть фактически имевшего место шпионажа. К этому необходимо прибавить, что самые тяжелые случаи государственной измены, в которых услуги врагу оказывались германскими военнослужащими, разбирались военными судами и не включены в вышеприведенные цифры.

Данные о национальности шпионов и государственных изменников показывают, в какой ужасающей степени шпионажу удалось обосноваться среди германского населения и как, в особенности, эльзас-лотарингцы поддерживали французский шпионаж. Если в этой сводке фигурируют лишь немногочисленные нейтральные иностранцы, то это объясняется тем, что они имели возможность легче всего ускользать от германского наблюдения. Франция идет впереди с 74 случаями. Цифра эта заслуживает особенного внимания, так как французская разведка была самой солидной, и поэтому доказать ее деятельность удалось в такой большой мере. [79]

Россия со своей неуклюжей разведкой не дала даже половины этого числа. При крупных предприятиях пускался в ход весь опыт французской разведки. Приведем некоторые случаи франко-русской разведывательной деятельности, которые были полностью раскрыты и установлены судебным порядком:

В 1912 году, когда русская разведка усилила свою деятельность против восточных крепостей Германии, первый писарь губернаторства крепости Торн был помещен в служебном здании для охраны секретных планов и документов. Немного времени спустя про это узнала русская разведка. Разведывательное отделение варшавского военного округа, под начальством особенно деятельно и успешно работавшего полковника Батюшина, добилось привлечения назначенного для охраны писаря к нему на службу. Снабженный фотографическими аппаратами он доставил все, что ему было доступно. Полковник Батюшин не останавливался перед личным приездом для инструктирования в Торн и в Бреславль, где у него на службе находился также писарь крепости. Для торнского предателя оказалась роковой поездка через Австро-Венгрию и Швейцарию в Варшаву и Париж для доставки своего материала. На обратном пути из Парижа он был в Германии арестован и приговорен к высшему наказанию в 15 лет тюремного заключения. Найденные у него русские деньги были сравнительно невелики, французские же значительны.

В начале 1914 года прибыло обратно в Берлин письмо, адресованное до востребования в Вену — Ницетас, которое не было получено адресатом. Письмо было вскрыто. В нем оказались русские деньги. Содержание его указывало, что деньги предназначались для изменнических целей. Австрийский генеральный штаб был об этом уведомлен. Он установил надзор за соответствующим почтовым отделением. Поступившее по этому же адресу письмо было однажды вечером получено мужчиной, личность которого, вследствие неблагоприятного стечения обстоятельств, тотчас же установить не удалось. Он уехал в автомобиле, и наблюдавший уголовный чиновник смог установить лишь номер этого автомобиля. Он последовал за ним [80] в другом автомобиле, но нагнал его лишь тогда, когда седок уже вышел. Единственной точкой опоры оказался потерянный в автомобиле перочинный нож. Владельцем его оказался полковник Редль, начальник отдела Генерального штаба в Праге, покончивший самоубийством, после того как сознался в своем предательстве в пользу русской разведки. Он был привлечен из Берлина через русского военного атташе.

Почти одновременно поступили в Берлин, в Генеральный штаб, письма, в которых какой-то незнакомец из Женевы пересылал части документов, являвшихся по его словам копиями секретного германского военного материала, проданного Франции и России. Сначала это было принято за мошенническую проделку. Но дополнительные присылки показали, что это были действительно копии германских предварительных работ на случай войны. Отправитель отказывался дать более точные указания или приехать для этой цели в Германию. Обстоятельство это заставило заподозрить целый ряд учреждений и войсковых частей в том, что ими совершена государственная измена. В конце концов, доказательства сконцентрировались над одним высшим учреждением, находившемся сначала в Кенигсберге, а в то время в Познани, и в частности — над его бывшим писарем, который уже окончил свою военную службу и был уважаемым чиновником, а также над писарем одного кавалерийского полка. Для окончательного выяснения вопроса разведывательный офицер из Кенигсберга поехал к незнакомцу в Женеву. Там он встретил под вымышленным именем бывшего секретаря русского консульства, фон Экк, который был раньше известен нашему офицеру. Пользуясь своим служебным положением в консульстве в Кенигсберге, фон Экк склонил к государственной измене в 1911–1913 гг. германских военнослужащих, в том числе и выше названных. Теперь он находился в Женеве и пытался вторично превратить в деньги свои знания. Оба писаря были приговорены к высшему наказанию — к 15 годам тюремного заключения. Только один из них получил более или менее крупные суммы, другой же не получил почти ничего и после первой услуги использовался русской разведкой без вознаграждения. Фон Экка также настигла [81] его судьба. Во время войны он был арестован при переходе Тирольской границы.

В апреле 1914 года контрразведка из Петербурга сообщила о том, что Генеральный штаб ведет там переговоры о покупке планов германских восточных крепостей. По более точным данным предательство должно было исходить из одного центрального учреждения в Берлине. В течение 24 часов виновный был найден в лице одного старшего писаря. Он сознался в том, что совершил предательство по предложению русского военного атташе, полковника Базарова, и через его посредство послал планы в Петербург. Немедленное сообщение Генерального штаба министерству иностранных дел и требование немедленного отъезда русского военного атташе были, очевидно, неприятны министерству, тем более, что атташе отрицал всякое участие в этом деле и считал оскорблением для своего положения и своей личности то обстоятельство, что его утверждению противопоставляют свидетельство какого-то фельдфебеля. Потребовалось еще одно сообщение русскому посольству о том, что курьер, привезший планы в Петербург по поручению атташе, находится уже на обратном пути на германском пароходе, не имеющем остановки между Петербургом и Штетином и не имеющем беспроволочного телеграфа; что поэтому снестись с курьером невозможно, и что немецкий капитан парохода уже осведомлен о том, что представляет собой его пассажир. Если полковник Базаров желает обождать возвращения этого курьера, то это ему разрешается. После этого сообщения русский военный атташе покинул в тот же день Берлин и свою должность. Он пошел, таким образом, по тому же пути, как и его предшественник, полковник Михельсон, который был уличен в соучастии в деле государственной измены. Завлеченный полковником Базаровым фельдфебель был также присужден к высшему наказанию. Вознаграждение его заключалось в 800 марках.

Естественно, что германский Генеральный штаб пришел в своей борьбе с вражеским шпионажем к требованию как увеличения средств для этой борьбы, так и создания собственной [82] разведки, и что он не разделял веры в миролюбие политических учреждений. Внесенное в январе 1912 года под личным влиянием полковника Людендорфа предложение говорило об увеличении денежных средств, назначенных для разведывательного управления Генерального штаба. Было предоставлено на год 450.000 марок вместо 300.000. Из этих средств следовало содержать разведку и контрразведку. Из этой незначительной суммы в 1913 году было еще сбережено 50.000 марок на случай чрезвычайных политических осложнений. Антанта скрывала суммы, отпускаемые государствами на разведку. Были захвачены данные только о русских расходах. Судя по ним, Россия затратила на свою разведку в 1912 году около 13 миллионов рублей, а в предшествовавшем войне полугодии 1914 года до 26 миллионов.

Даже не основываясь на незначительном отпуске денежных средств, из общего положения и из перевеса противников явно вытекает, что германская разведка не имела возможности достигнуть размеров, даже приблизительно равных размерам разведки объединенных государств Антанты, хотя последние и смогли, по возникновении войны представить в своей пропаганде дело таким образом, будто германская разведка превосходила по своему объему их собственную. В действительности же, германский Генеральный штаб располагал к началу войны лишь разведкой против России и Франции. Время и средства не дали создать таковой и в Англии. Организация разведки в последней должна была являться следующим шагом в организации германской разведки. Выполнению этого шага помешало возникновение войны. Само собой понятно, что о разведке против Америки или против нейтральных государств не могло быть и речи. Требовалась чрезвычайная концентрация сил уже и для того, чтобы провести, по крайней мере, достаточное освещение Франции и России.

Пути, по которым был вынужден следовать германский Генеральный штаб, существенно отличались, поэтому, от путей государств Антанты. Так как он был построен на немногих доверенных лицах, ему не удавалось догнать другие страны, опередившие его по размеру своей работы; ему пришлось [83] ограничиться лишь самым необходимым и планомерно устремлять свои ограниченные силы на строгую и целесообразную работу. Будучи свободным от второстепенных и бесцельных полезностей, он смог, пожалуй, превзойти другие генеральные штабы в выявлении самого существенного.

Обстановка работы в России была уже описана. Совершенно иной была она во Франции. Прорезываемая многочисленными железными дорогами страна и оживленная международная циркуляция путешествующих делали поверхностное наблюдение вполне возможным. Настоящие же военные тайны, выявление которых и является главной задачей шпионажа, были во Франции, хотя и с меньшей оглаской, чем в России, но вполне достаточно охраняемы. В крепостях, в канцеляриях, на военных заводах и в частях войск, всюду господствовал идеальный надзор. И здесь обнаруживалось, что и государство, и население давно уже освоились с пониманием значения военных секретов, существования шпионажа и его опасности.

В качестве, специальной полиции по всей стране была распространена густая сеть обученных полицейских сил вышколенных французским Генеральным штабом и французским правительством, опиравшимся на собственный опыт в деле разведки.

Но все же и во Франции возможно было вести разведку, выходившую за пределы поверхностного наблюдения. Не только в Париже, но и в других больших городах все возрастающая дороговизна жизни разлагающе действовала на французское общество, и так уже обнаруживающее отрицательные результаты международного общения. На французском офицерском корпусе также сказывалось отсутствие монолитности и личное их отношение к республике не отличалась той преданностью, какой отличался русский офицерский корпус по отношению к своему монарху. Во Франции часто играла роль женщина. В общем, обстоятельства работы разведки во Франции могут быть определены, как более деликатные, по сравнению с условиями работы в России. Наибольшее впечатление произвело, в виду [84] своих политических осложнений, дело Дрейфуса. Полезно напомнить это дело подробнее, так как оно характерно для выяснения того, какую роль играл шпионаж во Франции и как его использовали внутри страны для невоенных целей.

В сентябре 1894 года поступило во французскую контрразведку в Париже «бордеро», т. е. сопроводительное письмо, в котором государственный изменник предлагал пересылку различных важных и секретных военных документов. Бордеро было адресовано германскому военному атташе в Париже майору фон Шварцкопфу, которому, однако, его никогда не пришлось видеть. Путь, по которому контрразведка достала это бордеро, изображался во время следствия двояким образом. Один раз утверждали, что это случалось «обычным путем», т. е. — из корзины для бумаг находившейся у атташе, содержимое которой регулярно передавалось подкупленной уборщицей тайному агенту. Это заявление ложно, так как атташе никогда не имел в руках этой бумаги. Верно второе утверждение, что письмо было похищено прежде, чем попасть к военному атташе. Французский Генеральный штаб содержал для наблюдения за германским военным атташе тайного агента, эльзасца Брукера. Брукер добивался и добился более чем дружественных отношений с некоей г-жой Бастьон, женой швейцара атташе. Таким образом, атташе и его корреспонденция находились под тщательным надзором. Брукер понял из содержания письма, что он завладел очень важным документом. Он принес его начальнику разведывательного управления Анри и потребовал за доставку этого особо важного документа особенной платы. Ввиду того, что Брукер уже знал о бумаге, Анри не имел возможности уничтожить ее, что он, без сомнения, охотно бы сделал. Он представил ее по начальству генералам Гонзу и Буадефру, помощнику начальника и начальнику Генерального штаба. Эксперты заключили по содержанию бордеро, что писавший его должен быть артиллеристом, так как речь шла о новом секретном тормозе для лафета, и что он должен быть стажирующимся офицером Генерального штаба. Таким образом, подозрение пало на еврея Дрейфуса, которого в Генеральном штабе и без того заметно не [85] любили. Был уведомлен военный министр Мерсье, который поручил расследование майору дю Пати де Кляну. Образцы почерка Дрейфуса были доставлены и сравнены с бордеро. Настоящий эксперт Гобер не смог дать заключения по почерку об авторстве Дрейфуса, начальник же парижского опознавательного управления Бертильон, утверждал, наоборот, с полной определенностью, что почерк этот идентичен с почерком Дрейфуса. После этого Дрейфус был в середине октября 1894 года арестован. Обыск у арестованного не дал никаких результатов: не было найдено, в частности, никакой бумаги, которая бы соответствовала бумаге бордеро. Последнее было написано на особенно легкой и тонкой бумаге, которой нельзя было найти ни в одном магазине и которой пользовался, как бумагою для писем, лишь один офицер — майор Эстергази из разведывательного управления. Об этом не знал никто, кроме Анри, который об этом умолчал. Было ли бордеро написано с провокационной целью или представляло серьезное предложение, так и осталось невыясненным.

Дальнейшее военное расследование не дало никаких определенных результатов, и военный министр предлагал дело прекратить. Тогда Анри в конце октября 1894 года двинул в поход газету «Libre Parole». Началась кампания в печати, которая побудила военного министра Мерсье превратить военное расследование в судебное дело. Главное заседание в конце декабря произошло при закрытых дверях. Начальник разведывательного управления Анри давал свои показания в отсутствии обвиняемого и его защитника, которые не знали, таким образом, что было выдвинуто против обвиняемого. Дрейфус был присужден к пожизненному изгнанию, к заключению на Черном острове и к разжалованию. Осуждение произошло 5 января 1895 года при полной гласности и с обычной французской театральной помпой.

7 июля 1895 года начальником разведывательного управления стал Пикар. К нему попало в руки письмо на имя немецкого атташе, посланное по пневматической почте. Он сравнил почерк с бордеро и с почерком Эстергази и был поражен. [86]

Анри боролся с возникавшим подозрением. Он встретился в Базаде с представителем германского Генерального штаба, который искал этой встречи для того, чтобы объяснить, что Дрейфус невиновен. Германский представитель намекал при этом на виновника настолько ясно, что французы могли бы легко разгадать что это — Эстергази, если бы Анри не обрывал собеседника всякий раз, как он хотел указать на действительного виновника.

С целью лучшего доказательства вины Дрейфуса, Анри сфабриковал письмо, ставшее известным под названием «подложного Паницарди». Паницарди был итальянским военным атташе в Париже. Письмо было составлено из его старых писем и в нем было точно указано на Дрейфуса.

Этот подложный документ был использован против Пикара. Он должен был искупить свое подозрение против Эстергази тем, что был удален из Генерального штаба и получил батальон в Тунисе после предварительных продолжительных командировок на границу и на юг. Прежде чем уехать в Африку, он вступил в сношения с адвокатом Леблуа, желая посвятить хоть одного человека в истинное положение дела на тот случай, если с ним что-нибудь приключится в Тунисе.

Леблуа, равно как сенатор Шэрэр-Кэстнер и Матье Дрейфус, брат осужденного, занялись вновь этим делом. Последний открыто обвинил Эстергази. Против него было возбуждено в ноябре 1897 года дело, но в январе 1898 года он был оправдан, после того как председатель суда заявил, что дело Дрейфуса решено окончательно и что надо только расследовать, не является ли предателем и Эстергази.

За этим последовало «Я обвиняю» Золя. Оно привело к судебному делу против Золя. Из его произведения было использовано для обвинения лишь предложение, что «Эстергази был оправдан по приказанию». Анри выступил в качестве свидетеля. Золя был признан виновным.

Поднятый шум заставил военного министра поручить майору Гине расследование актов и секретных документов. Последний установил подложность вышеупомянутого письма [87] Паницарди: это было не особенно трудно, так как письма, на основании которых был составлен этот мнимый документ, были написаны на бумаге разных сортов; серьезное расследование обнаружило бы это и раньше. 30 августа 1898 г. военный министр Кавеньяк лично допросил Анри. На следующий день последний покончил самоубийством. Эстергази бежал в Англию.

За этим последовал пересмотр процесса сначала в уголовном департаменте, а затем, когда из этого ничего не вышло, в «Chambres reunites», который привел сначала к тому, что Дрейфуса перевели во Францию. С августа по сентябрь 1899 года дело Дрейфуса разбиралось вновь в Rennes. Противники его оперировали там с «бордеро с пометками Вильгельма», новым, конечно, подлогом, который привел, однако, к новому осуждению Дрейфуса.

Лишь военный министр Андре возбудил вновь пересмотр процесса, приведший в 1906 году, через 11 лет после осуждения, к оправданию Дрейфуса. Дрейфус был награжден орденом и возведен в чин майора. Он подал, правда, добровольно в отставку, но в мировую войну служил вновь.

Подобно тому, как германской разведке приходилось на родине прилагать много усилий для отстаивания перед политической властью хотя бы самых необходимых интересов Генерального штаба, так и заграницей дела обстояли не лучше. Чем яснее вырисовывались из знакомства с вражеским шпионажем агрессивные намерения противников, тем яснее становилось и то, что в случае войны вражеское кольцо отдалит Германию от остального мира как бы железным занавесом. Германская империя не имела центрального разведывательного управления. Генеральный штаб должен был, поэтому, искать собственных новых путей. Беспрерывные политические кризисы, начиная с 1912 года, побуждали к многочисленным поездкам в нейтральные страны, чтобы там искать, с помощью германских представителей, связей, которые обеспечивали бы Генеральный штаб во время войны достоверными сведениями об окружающем мире.

Прием, оказываемый мне германскими представителями [88] за рубежом, с чисто светской точки зрения был безупречным. Но создавалось впечатление, что серьезность цели моего визита кому-то мешала. В деловом отношении наш Генеральный штаб фактически был лишен поддержки. В то время как разведывательные службы Англии, Франции и России, создавшие свои агентурные сети вокруг Германии, пользовались разносторонней поддержкой всех своих зарубежных учреждений, германской разведке приходилось самой искать помощников и агентов.

Более того, наши официальные представители не рекомендовали мне заниматься подобными поисками, считая их бесперспективными. Почему-то считалось, что Генеральный штаб не вправе требовать от немцев, работающих за рубежом, чтобы они ставили на карту свои деловые интересы и безопасность. Но без официальной поддержки наш Генштаб не мог создать свою разведку в других странах... Во время войны немцы заграницей недоверия германских представительств отчасти не оправдали. Их попытки помочь теснимому отечеству и его военному командованию оставались, однако, бесполезными, так как проходили без руководства. По той же причине они стали для многих роковыми.

Разведка Антанты угрожала интересам в равной мере Германии, Австро-Венгрии и Италии. Общая опасность требовала совместных оборонительных действий. Австрийский и германский генеральные штабы начиная с 1910 г. обменивались поступавшими к ним сведениями о России. Между германской и итальянской разведками такой обмен сведениями о Франции начался только в 1914 г. В мае того года, по приглашению итальянского Генерального штаба, я направился в Рим для проведения соответствующих переговоров, где меня приняли с искренней доброжелательностью. Особенно дружелюбно были настроены начальник Генерального штаба генерал Поллио и начальники управлений, тогда как отношения между австрийским и итальянским генштабами были довольно напряженными. В частности, обе стороны постоянно следили друг за другом. Поэтому в нашем тройственном союзе не приходилось даже [89] мечтать о том единстве разведывательных, служб, какое было у стран Антанты.

* * *

Беспрерывные политические кризисы предвоенной эпохи были для молодой германской военной разведки хорошей школой. Дислокация русской и французской армии, их вооружение, подготовка и снаряжение, строение системы крепостей и стратегической сети железных и шоссейных дорог, равно как и предполагаемое выступление обеих армий были к началу мировой войны германскому Генеральному штабу известны.

* * *

Так как в области военной разведки Генеральный штаб мог самостоятельно развертывать свою активность, то там, несмотря на все препятствия и ограничения, успех был возможен. Объединенным предостережениям и требованиям Генерального штаба и адмиралтейства лишь после продолжительных усилий удалось добиться более строгого закона о шпионаже и введения в борьбу против шпионажа особенно вышколенных полицейских сил. Политика работала только для мира и забывала о подготовке к войне. Руководство войной и все с этим связанное рассматривалось как исключительно военное дело, причем политические власти всячески заботились о том, чтобы высшие военные власти не занялись политикой. Суд над пойманными шпионами и обнаруженными государственными изменниками происходил всегда при отсутствии гласности.

В судебном разбирательстве принимали участие лишь представители Генерального штаба, адмиралтейства, прусского военного министерства и морского генерального штаба в качестве экспертов. Таким образом, только эти «не политические» власти имели представление о военных приготовлениях соседей. Рейхстаг же относился к военным предостережениям с большим недоверием. Он не допускал никакого влияния военных властей на полицию из боязни, как бы это не послужило политическим Целям. Германия имела имперскую армию, имперский флот. [90]

Процессы о шпионаже производились имперским судом. Но имперской полиции в Германии не было. Власть над полицией принадлежала союзным государствам и они не были склонны поступиться хоть частью ее. Германию прорезывали границы пяти больших полицейских областей отдельных государств. При этих условиях германская полиция могла добросовестно справляться с отдельными случаями шпионажа, создать же крупную организацию, наподобие таковой у противника, было невозможно. Открытыми до войны случаями шпионажа Германия была, таким образом, обязана не столько своей хорошей организации контрразведки, сколько большому количеству шпионов.

III. Начало войны

Кильская неделя. Убийство австрийского эрцгерцога. Германский Генеральный штаб. Нордландская поездка императора. Русская мобилизация. Возвращение императора в Берлин. Германская мобилизация. Центр тяжести разведки переносится на фронт. Император, Генеральный штаб, правительство. Начало вражеской пропаганды. Шпионобоязнь.

В конце июня 1914 года я присутствовал на «Кильской неделе». Представители всех стран и частей света собрались для мирного соревнования. Присутствие английской эскадры придавало особенное значение поддерживаемому германским императором спортивному празднику. Император должен был оттуда отправиться в путешествие на север, которое было подготовлено и на этот год. В воскресенье, 24-го июня, я вернулся после обеда с моторной прогулки по каналу имп. Вильгельма в Киль. Перед тем пестрая праздничная картина Кильской бухты была заметно изменившейся. На германских военных суднах флаги были приспущены. На суше мне сообщили о случившемся утром этого дня убийстве сербским студентом австрийской эрцгерцогской четы в Сараево. Император, принимавший участие в гонках в наружной бухте на «Метеоре», получил это известие через начальника морского кабинета. Последний подъехал к находившейся впереди всех императорской лодке и перебросил сообщение. Император покинул немедленно гонки и вернулся на борт «Гогенцоллерна». Все торжества и состязания были отменены. Глубокое молчание царило вечером над бухтой. Черными пятнами вырисовывались очертания английских военных кораблей, которые рано утром следующего дня подняли [91] якоря и отплыли. Огни светились только на пароходе, на котором помещались гости императора. «Кильская неделя» закончилась преждевременно под впечатлением убийства принца.

Император вернулся в Берлин. Он намеревался, до своей поездки на север, принять участие в траурных торжествах в Вене. Но австрийское правительство сообщило, что оно не может в достаточной степени обеспечить его личную безопасность. Представление союзного правительства о размерах беспорядков, сообщение, что следы убийц вели к официальным сербским учреждениям, и мнение австрийской дипломатии о необходимых шагах, указывали на серьезность создавшегося политического положения. Император решил, ввиду этого, отказаться от своей поездки. Но рейхсканцлер фон Беттман доложил ему, что это усилит политическое напряжение. Таким образом, против воли императора, поездка состоялась. 6 июля «Гогенцоллерн» отплыл в сопровождении крейсера «Росток» и миноносца «Слейпнер» в Норвегию. Политический барометр в Берлине был установлен на мир.

Генеральный Штаб был уже давно приучен к политическим кризисам. Разразившийся теперь кризис был, правда, особенно серьезным вследствие различных обстоятельств. Господствующее мнение не считало, что в лице убитого наследника Германия потеряла безусловно верного друга. Имелось, однако, убеждение, что в его лице была устранена ярко выраженная личность с твердой волей, в которой Германия нуждалась на тот случай, если ожидавшаяся в близком будущем кончина императора Франца Иосифа повлечет за собой тяжелые потрясения в сложной государственной жизни союзной Австро-Венгрии. Новый наследник, эрцгерцог Карл, был молод и неопытен. К этому присоединились сведения из России о пока еще слабо поддававшихся контролю и отрицавшихся русским правительством передвижениях войск из Сибири в Европейскую Россию и о пробных мобилизациях, повышавших боевую готовность русской армии. Несмотря на это, и для Генерального штаба оставался действительным пароль политических органов власти о необходимости избегать всякого дальнейшего [92] возбуждения общественного мнения.

Ничего не было изменено в предусмотренном на лето распределении времени. Приготовления к осенним императорским маневрам на Рейне между VII и VIII армейскими корпусами были закончены и отпуска в Генеральном штабе были распределены. Так, например, начальник Генерального штаба, генерал-полковник фон Мольтке настаивал на своем пребывании в июле в Карлсбаде. Благодаря такому положению дел, господствовало убеждение, что и этот политический кризис, подобно предыдущим, пройдет без призыва к оружию. Чрезвычайное усиление разведки против России не считалось еще необходимым, а предоставленный мне с начала июля до середины августа отпуск не был отменен.

Я проводил его со своей семьей в Гарце. Меня держали в курсе официальной точки зрения. Она была гораздо успокоительнее, чем точка зрения прессы, хотя военная разведка и консульства сообщали из России о военных приготовлениях. До 24 июля сообщенные мне сведения гласили об отсутствии поводов к перерыву отпуска. Лишь 25 июля я был вызван в Берлин для участия в совещании с вернувшимся из Карлсбада генералом фон Мольтке. Но и теперь было сказано, что я на следующий же день вернусь к своей семье. Снабженный лишь самым необходимым, отправился я в Берлин. Совещание с начальником Генерального штаба ограничилось оценкой: имевшихся сведений, которые и теперь еще не считались безусловно серьезными. Для меня, однако, по моей должности, они были настолько серьезными, что я остался в Берлине и добился приказа ввести в действие, предусмотренное на случай грозящей военной опасности, усиление разведки против России и одновременно против Франции.

Ближайшие дни усилили поступление из России сведений и выявили быстрое продвижение русской мобилизации. Несмотря на это, я оставил жену и детей до 31 июля в Гарце, так как видел усилия и стремления генерала фон Мольтке, рейхсканцлера и императора сохранить мир. Лишь когда 31 июля разведывательный офицер с русской границы сообщил, что [93] Россия мобилизуется в полном объеме и против Германии, война показалась неизбежной. Но и тогда еще я встретил у генерала фон Мольтке сомнения, порожденные чувством ответственности. Потребовалось настойчивое заверение этого разведывательного офицера, что он лично отвечает за верность своего сообщения, для того, чтобы ему окончательно поверили. Генерал фон Мольтке передал это известие императору в Потсдам по телефону.

С 11-го июля последний находился на борту «Гогенцоллерна» в Сонэфиорде близ Бальгольма. Возвращаясь с прогулки на судно, он узнал из норвежской газеты о военных приготовлениях Сербии и о переводе сербского правительства в Ниш. Не ожидая сообщений ведомства иностранных дел, он приказал поднять якорь. 27 июля он прибыл в Новый Дворец близ Потсдама. Получив сообщение, что полная русская мобилизация против Германии точно установлена, он отправился в Берлин к рейхсканцлеру. Генерал фон Мольтке сел в автомобиль, чтобы его там ожидать. Но уже по пути обогнал его поезд императорских автомобилей, в первом из которых была императорская чета. Они ехали не во дворец рейхсканцлера, а в Королевский Замок. Совещание состоялось в мраморном зале, главным образом, по вопросам военного положения. Начинающийся уже поход русских боевых сил представлял для Германии чрезвычайную опасность. Ежедневно и ежечасно таяло преимущество, которое немецкая армия имела перед русской, распределенной на большом пространстве и располагавшей для наступления лишь недостаточными железнодорожными линиями. Особенно серьезной становилась эта опасность в том случае, если бы Германии пришлось вести войну на несколько фронтов. Правда, сообщения из Франции гласили лишь о таких военных мероприятиях, которые была вынуждена, в конце концов, провести и Германия: возвращение отпускных, сосредоточение войск на их стоянках и т. п. Политические сообщения из Франции не оставляли, однако, никакого сомнения в том, что Генеральному штабу приходится считаться с войной на два фронта.

Поступившие сообщения влекли за собой мое постоянное личное общение с начальником Генерального штаба. Я был [94] свидетелем той борьбы, которую вели в нем стремление к миру и чувство ответственности, Только благодаря громадному напряжению силы воли, заставил себя генерал фон Мольтке днем 31 июля объявить о «грозящей военной опасности». Тем самым были начаты двадцатичетырехчасовые приготовления на случай мобилизации. Генерал фон Мольтке созвал офицеров Большого генерального штаба в библиотечном зале, объявил им о грозящей опасности войны и прибавил: «Если не осуществится небольшая надежда на сохранение мира, то это означает на завтра мобилизацию и тем самым — войну. Идите теперь каждый к своей работе; отечество знает, что оно может полагаться на свой Генеральный штаб». Последние слова были едва слышны из-за внутреннего волнения генерала. С торжественной серьезностью уходили все из библиотечного зала.

Это было последнее собрание в нем офицеров Большого генерального штаба, так часто слушавших там уроки великого генерал-фельдмаршала фон Мольтке и графа Шлиффена. Генеральный штаб не вернулся после войны в свой дом. То, что он стал домом имперского министерства внутренних дел, является символическим для хода войны и для будущего.

Генеральный штаб накладывал последние штрихи на подготовительные к мобилизации распоряжения. От политики он держался вдалеке. Он следил, правда, за политическими событиями заграницей, но внешняя политика Германии у него не обрабатывалась. Он имел на нее влияние лишь постольку, поскольку начальник Генерального штаба находился в постоянном соприкосновении с руководящими учреждениями ведомства иностранных дел и выступал по военным вопросам в решающие моменты внешней политики. Наряду с военным министерством Генеральный штаб был ответственен за то, чтобы военная мощь Германии соответствовала ее политическому положению. Сам Генеральный штаб был того мнения, что хозяйственная и политическая конкуренция народов приведет в близком будущем к вооруженному столкновению. Его последние военные предложения 1912 г. были удовлетворены Рейхстагом лишь частично. Из-за них Генеральный штаб потерял начальника [95] своего оперативного отдела, полковника Людендорфа. Он был назначен в строй командиром полка. Важнейшая во время войны должность не была уже занята лучшим из Генерального штаба.

Весной каждого года сжигались мобилизационные планы истекшего года и заменялись новыми, приноровленными к прогрессирующему военному и политическому развитию. Таким образом, Генеральный штаб подготовлял ежегодно тот час, когда на него будет возложено военное руководство германским народом. Никогда не стремился он, однако, к войне и меньше всего — при последнем своем начальнике мирного времени, генерале фон Мольтке, верность которого долгу была почитаемым образцом для всех офицеров Генерального штаба. Так обстояло дело и в последние 24 часа мира.

1-го августа пополудни истекал срок, в который следовало решить, будем ли мы и дальше спокойно смотреть на русскую мобилизацию, или же и германская армия будет приведена в военное состояние. Все более многочисленные сообщения разведки свидетельствовали о продвижении русских войск и доносили уже о начале враждебных действий на прусской границе. В подъезде королевского дворца генерал фон Мольтке доложил императору, что военное положение не позволяет откладывать далее издание приказа о мобилизации. Император стоял перед последним решением. После короткой внутренней борьбы он резко выпрямился. Характерным энергичным движением правой руки и коротким «хорошо» он дал генералу разрешение. В 5 часов дня он подписал в адъютантской комнате приказ о мобилизации.

Быстро созванный рейхстаг собрался 4 августа на свое первое военное заседание. Вечером потребовал свои паспорта английский посланник. Одновременно поступило сообщение от направленного к итальянскому королю флигель-адъютанта фон Кляйста, что король лично всей душой с Германией, но что совместное выступление с Австрией вызвало бы в Италии бурю негодования; его правительство не может рисковать восстанием. Стало ясно, что Германия вместе с одною лишь Австрией идет навстречу борьбе с гораздо более сильным противником. [96]

Сообщение об удивительно наивных представлениях русских властителей привезли с собой возвратившиеся через Стокгольм военные представители Германии при русском дворе. Они сообщили, что в Петербурге были поражены мобилизацией в Германии и объявлением ею войны. Германия должна была понять, что для русской мобилизации необходимо больше времени, чем для германской. Германия должна была поэтому обождать, прежде чем объявить войну. В остальном сообщения указывали на то, что война с Германией вызвала в России лишь небольшое воодушевление.

Рано утром, 16 августа, император уехал в действующую армию, через Вюрцбург и Майнц в Кобленц. Этот кружной путь был избран для того, чтобы скрыть от многочисленных вражеских наблюдателей в Германии, что верховное командование направилось к правому флангу армии, который должен был явиться главным операционным пунктом.

Пропаганды я буду в дальнейшем касаться лишь мимоходом, хотя она и является существенной составной частью того, что следует понимать под вражеской разведкой. В область моей работы она, однако, не входила. Отсутствовавшая пропаганда и политическая разведка в Германии и во время войны не были созданы решившимся на борьбу до победы правительством. Непоправимой впоследствии ошибкой было то, что, по крайней мере, хотя бы по возникновении войны не было наверстано упущенное, и вся совокупность разведывательной деятельности не была объединена правительством. Война рассматривалась только как военное дело, поэтому ограничивались только военной разведкой. Генеральный штаб лишь постепенно узнал, до какой степени плохо обстояло в действительности дело с разведкой политических руководящих учреждений. В Шарлевилле мне пришлось однажды утром передать рейхсканцлеру фон Бетману поручение начальника штаба фон Фалькенгайна. Канцлер попросил меня остаться еще немного: «Расскажите же мне о том, что происходит у врага; я совершенно ничего не знаю об этом». Картина была совершенно иной, нежели та, которую представляла разведка при Бисмарке. [97]

Задачи, ставившиеся военной разведке в мирное время, были выполнены с наступлением войны. В мирное время разведка эта была единственным средством осведомления о военном положении враждебных теперь государств. Теперь вражеские армии выступали против германской на театрах военных действий. Считалось, что разведывательные средства армии призваны добывать сведения о враге, необходимые для сражения. Происходившее позади вражеских войск считалось делом скорее экономическим и политическим. Невиданные ни в одной из предшествующих войн размеры военных операций перенесли центр тяжести командования в значительной мере на фронт и в руки выдающихся полководцев, которые были, в особенности в Германии, приучены Генеральным штабом к ответственной инициативе.

Отсутствовал твердый центральный пункт, именно при этих условиях особенно необходимый. Понимавший значение вооруженной силы и деятельно способствовавший развитию германской армии император, исторический образ которого носит, поэтому, ярко выраженный военный облик, не был солдатом ни по своему существу, ни по своему развитию. Раннее вступление на престол прервало его военное образование. В молодом возрасте стал император во главе армии. Генеральный штаб пользовался, правда, его доверием и удостаивался отличий, но интересы молодого монарха шли по иным путям, нежели тихая и трезвая работа Генерального штаба. Среди окружающих императора в мирное время можно было найти лишь немногих офицеров Генерального штаба и почти исключительно таких, которые проявляли, кроме солдатских, еще и другие способности. Участвуя в маневрах и стратегических играх Генерального штаба, монарх играл роль, не подходившую для получения основательных знаний по существу работы военного командования. Наоборот, роль эта способствовала скорее известной недооценке им значения полководца. Тем более достойно уважения, что император с первых же часов войны подчинился ответственным военным вождям и старался [98] приспособиться к чуждой для него области войны. В Верховной ставке ему помогал один лишь генерал фон Мольтке, личный его друг и начальник Генерального штаба с 1906 г. И если последний, несмотря на внушаемое его личностью в мирное время и в начале войны большое уважение, не отличался и до того особенной энергией, то последняя была после возникновения войны еще более ослаблена хронической болезнью.

Отражались эти обстоятельства и на разведывательной службе. И здесь весь центр тяжести перешел сначала на фронт. Из немногих, знакомых с разведкой, офицеров лучшие были в порядке награждения освобождены для службы в войсковом Генеральном штабе, а остальные были прикомандированы в качестве разведывательных офицеров к армейским командованиям. Господствовало мнение, что тайная разведка, шпионаж, будет применяться преимущественно на театрах военных действий. Однако, ввиду быстрого течения первых военных событий на Западе, где вначале ожидался военный исход, у командования были большие сомнения относительно возможности и полезности шпионажа. Они заходили так далеко, что одно из командований оставило своего разведывательного офицера в Льеже, при переходе через Бельгию, как ненужный балласт. Эти офицеры вначале не находили нигде особенного применения и поддержки. При особенно сильно развитом в германской армии чувстве субординации имело значение и то обстоятельство, что начальник разведывательного управления был самым молодым в Ставке верховного командования начальником управления, значительно моложе начальников Генерального штаба на фронтах и начальников отделов военного министерства, и что гражданские власти привыкли также к более авторитетному представительству Генерального штаба. Я считаю необходимым выявить и эти личные моменты, так как они способствуют пониманию того, каких усилий стоило разведке завоевание влияния, и насколько она должна была отставать от разведки вражеской, прошедшей большую школу в мирное время и поддерживавшейся решившимися на войну до победного конца государственными деятелями. Сознание недостаточности [99] разведки побудило, правда, уже в мирное время, выяснить посредством больших стратегических военных игр по образцу тех требований, которые могут быть предъявлены войной к этой отрасли военного управления. Теоретические исследования эти оставались, однако, в рамках тактики и стратегии и, во всяком случае, не выходили из военных рамок. Хозяйственной и политической разведкой, хозяйственным и политическим воздействием на вражеские государства они не занимались, разведка же в мировом масштабе не бывала никогда объектом даже теоретического обсуждения. Действительность оставила, поэтому, в тени всякую фантазию. Генеральный штаб имел право предполагать, что на него падет только военное руководство войной. В частности, к внутренней политике он не имел в мирное время никакого отношения. При возникновении войны он заметил, однако, что ни над ним, ни рядом с ним политического руководства войной нет. 2 августа 1914 года генерал фон Мольтке приказал выяснить, что предпринято в связи с войной для руководства общественным мнением в тылу, в особенности — через посредство печати. Я принужден был доложить ему, что это ограничивается памяткой, в которой указано лишь чего нельзя говорить во время войны, для положительного же руководства общественным мнением не подготовлено ничего.

Генерал фон Мольтке приказал мне добиться, по крайней мере, в отношении верховного командования уверенности в том, что оно останется в достаточной связи с общественным мнением относительно военных событий. Новая задача находилась в начале лишь в слабой связи с моими предыдущими заданиями. Объем ее казался тогда ограниченным. Нельзя было предвидеть, что из нее разовьется затем германское военное бюро печати. Осуществление хотя бы в небольшом масштабе связи между военным и политическим руководством войной, каковой отличалась деятельность врага, объединяемая общим понятием разведывательной службы, ценилось выше получения новых заданий. Различие заключалось лишь в том, что у врага совместное руководство находилось в руках у правительства, а в [100] Германии — в руках верховного командования. Ошибку эту генерал фон Мольтке допустил по крайней необходимости, генерал Фалькенгайн лишь неохотно терпел ее дальнейшее необходимое развитие. Гинденбург — Людендорф» энергично выступали против нее. Когда они потребовали, чтобы политическая имперская власть взяла на себя руководство общественным мнением, то представитель рейхсканцлера отклонил это, указав, что канцлер фон Бетман не желает иметь никаких дел с печатью. А когда требования верховного командования сконцентрировались в 1918 году на том, чтобы вражеской пропаганде был противопоставлен германский министр пропаганды, то командование получило в июне 1918 г. ответ от канцлера графа Гертлинга, в котором тот называл обоснованное требование верховного командования «ценным вкладом в подготовительные работы, давно уже ведущиеся в целях объединения всех государственных мероприятий, направленных к руководству общественным мнением внутри страны и заграницей». Граф Гертлинг писал: «Подготовительную работу возложил я на начальника моего бюро печати. Последний использует свой двухнедельный отпуск, начинающийся 23-го августа, для завершения своего проекта организации нового учреждения. После того как проект будет мною рассмотрен, он будет послан для просмотра и необходимых дополнений и изменений верховному командованию и заинтересованным центральным имперским властям. В связи с этим, я предполагаю до такой степени ускорить окончательное установление общего плана, если нужно — при помощи комиссарских совещаний, чтобы он был закончен в кратчайший срок, и чтобы практическое проведение могло быть начато без задержек». Верховное командование не разделяло оптимизма заключительной фразы. Прежде чем был создан проект имперского правительства, военные вожди принуждены были отказаться от надежды принудить врага к миру. Победило внушенное врагом заблуждение о возможности сносного мира без разрешения вопроса оружием.

Я должен упомянуть об этих событиях и при том в этом [101] месте своего изложения, так как они дают возможность понять дальнейшее описание германской разведки и предохраняют от подозрения в односторонности и замалчивании многих действий Германии в целях ее оправдания и обвинения ее противников. Это предположение было бы неверно еще и потому, что я считаю упрек Германии в упущении гораздо более тяжелым, чем упрек вражеским правительствам в том, что они всеми средствами помогали беде, если это вообще может быть упреком.

Само собой понятно, что слабое место германского руководства войной не осталось скрытым от врагов. Их пропаганда ударила с силой по этому месту. Ей принесло неожиданную пользу то обстоятельство, «что Германия объявила войну России и тем самым явилась инициатором объявления войны, что Германия первая вступила в Бельгию и сама назвала это «неправомерностью». В то время, как разведка враждебных государств занималась по всему миру подготовленной пропагандой против беззащитно стоявшей за своими обширными границами Германии, сами эти враждебные государства отгородились от Германии герметической стеной. Железное кольцо вокруг среднеевропейских государств, образованное застывшим фронтом, замыкалось на севере находившимся под английским господством морем. Единственная узкая щель для германской разведки оставалась только на франко-швейцарской границе.

После объявления войны исполнительная власть в тылу перешла в Германии к военным властям. К их обязанностям относилось и предупреждение вражеского шпионажа. Для того, чтобы действительно закрыть пути вражеской разведке мероприятия военных властей в этом направлении нуждались в центральном руководстве. Таковое, однако, отсутствовало. Генеральный штаб, руководивший до войны деятельностью контрразведывательной полиции, был занят работой на театрах военных действий. Там же служили в качестве армейских полицейских чинов и немногочисленные опытные в контрразведке полицейские чиновники. Тыл был лишен какой бы то ни было опытной охраны против шпионажа. На ее месте [102] находились воодушевленные благими намерениями, но совершенно несведущие местные власти. Мероприятия их состояли преимущественно в публичных предостережениях. Население слышало впервые об этих вещах из уст властей. Следствием этого была по всей Германии дикая шпионобоязнь, приводившая к смешным, а иногда и к серьезным явлениям. Во время сильнейшего национального возбуждения самые бессмысленные слухи распространялись с быстротой молнии. Особенно разрушительно действовало сообщение, что по Германии ездят автомобили с золотом для целей вражеской разведки. Задерживали каждый автомобиль и брали седоков под огонь. При этом потеряли жизнь и ехавшие по делам службы высшие чиновники. В течение нескольких дней наступило состояние, поставившее под вопрос проведение мобилизации. Генеральный штаб принужден был вмешаться и положить конец этой вырождающейся в безобразия борьбе со шпионажем. При этом было совершено и должно было быть исправлено много неправильных действий. Многие высокоуважаемые лица невинно попадали вследствие каких либо обстоятельств под подозрение и жаловались на совершенную над ними несправедливость. Следствием всего этого был всеобщий отбой. Власти, действовавшие до того побуждающим образом, беспомощно приостановили свою деятельность. Военные и гражданские власти тыла обратились вскоре за советом к Генеральному штабу, как единственному компетентному учреждению. Результатом было новое тяжелое обременение верховного командования. Начальник германского разведывательного управления получил, наряду со своими непосредственными заданиями и с заданиями по зарождающемуся бюро печати, еще и задание руководить контрразведкой во время войны. Подобно тому, как связь разведки с обслуживанием печати представляла некоторые преимущества, так была сама по себе организационно правильной и тесная связь между собственной разведкой и контрразведкой. Но и здесь следует признать ошибочным сосредоточение руководства в верховном командовании, находившемся к тому же за пределами родины. [103]

У врага и здесь дела обстояли иначе. Их полиция не только боролась с германской разведкой, но и принимала участие в разведке своей страны и существенно ее поддерживала. Полицейские чиновники всех степеней были основательно знакомы с сущностью шпионажа. Первые мероприятия в защиту государственной тайны протекли у них, поэтому, бесшумнее и с большей пользой, нежели в Германии. Хотя и там настроение народа было возбуждено против германской разведки, однако, оно было с самого начала войны направлено по правильному пути. Призыв к настроению народа имел целью не столько страх перед опасностью, сколько национальную пропаганду, возлагающую вину за войну на Германию. В Бельгии также с первого же дня стали вести войну с замечательной энергией, и это проявилось не только в подготовленном участии населения в борьбе, но и в образе действий против германской разведки. Так, например, еще до вступления Бельгии в войну там был схвачен гамбургский коммерсант Эргардт, посланный разведкой до возникновения войны в Антверпен для осведомления о поведении Англии, и, хотя он не предпринимал никаких враждебных действий ни против Бельгии, ни против какого-либо находившегося уже с нею в союзе государства, он был присужден к смертной казни и расстрелян. Он умер, как герой, и был одною из первых военных жертв Германии.

В действительности, ни во Франции, ни в России не было нужды в оборонительных мероприятиях, так как сильное национальное чувстве заставило там всех оборвать те связи, которые были завязаны германской разведкой с подданными этих государств. Ни один русский, а в особенности ни один француз, не оказался способным предать врагу свой вступивший в борьбу народ. Когда германские войска находились перед крепостью, с командующим которой были в мирное время завязаны связи, то легко напрашивалась мысль потребовать у него сдачи крепости. Задачу взял на себя один разведывательный офицер, его знакомый. Командующий отказался. Когда крепость была долгое время спустя взята силой оружия, нашли приказ по войскам, хваливший и награждавший этого самого офицера за храбрую [104] защиту.

Удалось, однако, завязать новые связи и во враждебном лагере. По мере того, как война затягивалась, ослабевала национальная сила сопротивления и у других народов. Но когда это впервые удалось — и именно во Франции, — то число осужденных в Германии за государственную измену немцев перевалило уже за 30.

С другой стороны, Генеральный штаб, подвергся при возникновении войны штурму всевозможных личностей, желавших оказывать услуги в качестве шпионов. Побуждаемое отчасти самыми фантастическими представлениями, большинство их было совершенно непригодно. Благодаря твердому воспитанию германской разведки в мирное время, ей было нетрудно отделить мякину от пшеницы. Наряду с очевидными обманщиками и крупными мошенниками интернационального характера, находились и немцы обоего пола, не уступающие действующей армии по своему мужеству и преданности отечеству и отдававшие свою жизнь в распоряжение разведки. Подобно шпионобоязни, расцвел также и шпионаж на собственный страх и риск, в котором, за отсутствием соответствующей организованности, бесполезно растрачивалось много национальной воли. Поэтому и в Германии при возникновении войны не было недостатка в сведениях о враге, но эти сведения почти все целиком трудно было использовать. Кроме того, они облегчили возможность достичь своей цели немедленно привившимся ложным сообщениям врага, тем более, что они широко распространялись в массах. Все эти впечатления подтверждали, что и положение, наблюдавшееся в начале войны, было разработано вражеским государством еще задолго до самой войны; подтвердилось также, что сибирские армейские корпуса были переброшены в Европейскую Россию раньше всеобщей русской мобилизации. Между тем как при нормальной мобилизации они могли бы попасть на фронт лишь к середине сентября, они находились там уже к 20-му августа. На германском западном фронте во время наступления были пойманы русские шпионы — по большей части, [105] голландские евреи, — доставлявшие по условному шифру сведения из Голландии. Большое количество их и их образ действий показывали, что здесь имелась налицо не импровизация, а планомерная работа, и что война Германии на два фронта была положена в основу вражеских военных планов.

IV. Военная разведка в нейтральных странах

Общие замечания. Швейцария. Голландия. Северные государства. Румыния. Цели разведки. Разведка германского Генерального штаба в нейтральных странах.

Наступление войск и первые операции мировой войны происходили на основании предварительных работ мирного времени. Германская мобилизация и выступление германской армии происходили настолько планомерно, что прусский военный министр, генерал фон Фалькенгайн, выразился, что он может, собственно говоря, уйти в отпуск. Так как выступление современных массовых армий не может быть поставлено в зависимость от поступающих в последний момент сведений, разведка имела вначале лишь сравнительно небольшое значение для всех воюющих. Разведка вновь приобрела свое значение лишь тогда, когда фронты застыли, и появилась уверенность в многолетнем характере мировой войны.

На театрах военных действий появился шпионаж, который, вследствие своего характерного своеобразия, будет в дальнейшем рассмотрен в особой главе. Иными были основы большой международной разведки, для которой были закрыты пути через обширные фронты и которая сконцентрировалась, поэтому, в нейтральных державах, лежащих между воюющими странами. В окружавшем Германию и Австро-Венгрию кольце сначала еще зияло большое отверстие на юге. Но и оно закрылось со вступлением в войну Румынии, Болгарии и Италии; образовался беспрерывный, непроницаемый вал не только от Северного моря до Альп, от Балтийского до Черного моря, но и с юга, от Салоник через Тироль до границ Швейцарии. Внутри этого вала лежали среднеевропейские государства, окруженные союзом врагов, разведка которых работала концентрично к середине круга. Германский Генеральный штаб располагал [106] разведкой против России и Франции, австрийский — против России и Италии, болгарский — против соседних балканских государств и против Турции. Разведка против сильнейших врагов — против Франции, Англии, а затем и Америки — выпала, таким образом, на долю Германии, и ей же пришлось вести преимущественную разведку и против России, так как свободным оставался лишь северный путь через Швецию-Финляндию, южный же был почти совершенно закрыт.

Вполне понятно, что разведка трех великих военных держав — России, Англии и Франции, — при завоевании промежуточных нейтральных стран, оказалась на первом месте, тем более, что к началу войны она была уже совершенно готовой к действиям. В соответствии с разделением ролей до войны и в первый период ее, разведка против Германии выпала прежде всего на долю Франции и России. Англия наблюдала за германским побережьем и за германским флотом. Это распределение ролей внутри совместного военного руководства, устранявшее последние преграды для совместной работы генеральных штабов, означало концентрацию сил каждого из них и тем самым увеличение этих сил при проведении операций. Из географического положения вытекали и базисные пункты: для Франции — Швейцария, Англии — Нидерланды, Норвегия и Дания, для России — Швеция. Материалы, полученные после оккупации Румынии, показали, что из этой страны, пока она была еще нейтральной, также велась столь интенсивная разведка против срединных государств, каковую установить раньше было невозможно. В дальнейшем течении войны связи государств Антанты в нейтральных странах продолжали расширяться. Трудно более или менее подробно описать огромную систему шпионажа, практиковавшегося Антантой через нейтральные страны. Мы попытаемся сделать это по отдельным странам. При этом будем проводить лишь важнейшие из массы фактов.

Швейцария

На основании своего опыта в мирное время и правильной [107] оценки значения своей страны для воюющих сторон, швейцарское правительство пыталось немедленно же по возникновении войны помешать с помощью строгого законодательства злоупотреблениям своим нейтралитетом и уменьшить опасность, грозившую этому нейтралитету от работы разведки воюющих держав на швейцарской почве. 3-го августа было издано союзное постановление о мероприятиях в защиту страны и к поддержанию ее нейтралитета. За ним последовали распоряжения о карательных мерах и по поводу опубликования военных сведений. В начале 1917 года Швейцария была принуждена защитить с помощью особого постановления свои собственные военные секреты, так как, несмотря на законодательные мероприятия, разведке воюющих держав удалось обосноваться в Швейцарии. Ввиду того, что не исключалась возможность, что и Швейцария будет принуждена воевать — это представляло для нее непосредственную опасность.

Французская разведка сумела раньше других преодолеть законодательные рогатки с помощью образования небольших и незаметных, но зато многочисленных шпионских организаций. Руководил ими военный атташе в Берне, полковник Пажо; когда ему стало угрожать случайное обнаружение нескольких предприятий, он был заменен полковником Морне. В теснейшей связи с военным атташе работал и генеральный консул в Женеве, Паскаль д'Э, который затем, также будучи скомпрометированным, должен был покинуть свою должность.

Подчиненные генеральному консулу вице-консулы Перон и Монжу, а также французские консулы Пелинье в Берне, барон Фужер в Лозанне, Робен в Цюрихе и Фарж в Базеле, находились, несмотря на свою экстерриториальность, в теснейшей связи с французским шпионажем. Они не только добывали самостоятельные для военного атташе сведения о Германии, но и посредничали между находившимися в Германии агентами и расположенными во Франции шпионскими бюро, которые находились под начальством специальных французских разведывательных офицеров и помещались на границе со

Швейцарией в Анмас, Эвиан и Понтарлье. К отдельным [108] консульствам были прикомандированы, под видом консульских секретарей, старшие агенты французской разведки.

Под этим руководством работали, по большей части независимо одна от другой и часто даже не зная друг друга, многочисленные шпионские группы. Упомянем про некоторые из них, работавшие особенно успешно. Французский драгунский офицер, миллионер и банкир из Лиона, граф Мужо руководил в Берне разведывательным бюро, усиленно работавшим с 1916 по 1918 г. в Швейцарии и в Германии. Для этой цели он купил в Бавильяре, в Швейцарии, фабрику часов, коммивояжеры которой и занимались шпионажем. Важнейшими сотрудниками его были Жорж Клорен, крупный промышленник Бревар и доверенный Дрейфус, из швейцарцев — директор школы верховой езды в Берне, несколько швейцарских коммерсантов, владелец справочного бюро и, наконец, служащие в швейцарских гостиницах, работавшие в качестве посредников по передаче писем и просматривавшие корреспонденцию гостей, из которой извлекались сведения о Германии. Группа эта пыталась также разрушить заводы близ Рейнфельдена, уничтожить с помощью зажигательных бомб шедшие в Германию поезда и посыпать ядом вагоны, в которых должны были везти скот из Швейцарии через германскую границу. Они работали в Швейцарии настолько смело, что сохранять долго тайну было невозможно. Руководители предприятия были арестованы, сам граф Мужо был освобожден под честное слово. Нарушив последнее, он бежал на французский берег Женевского озера и продолжал оттуда свою деятельность. 21 человек из его сотрудников, в том числе и бернский адвокат Рудольф Брюстлэйн, ставший во главе дела после бегства графа Мужо предстали в мае 1918 года перед швейцарским судом. Некоторые из обвиняемых, шпионившие одновременно и против Швейцарии, были присуждены к долголетнему тюремному заключению.

Вторая группа, руководимая из Женевы, опиралась исключительно на швейцарских граждан. Нити ее сходились у французского военного атташе, в руках его адъютанта.

В 1917 году германский почтовый контроль установил, [109] что на газетах, шедших из Германии в Швейцарию, сообщались химическими чернилами чрезвычайно важные шпионские сведения. Первая перехваченная почта была за номером 79, так что 78 сообщений уже попали в руки врага. После того, как стал известен адрес, стало возможным перехватывать дальнейшие доклады, следовавшие через небольшие промежутки времени. Однако выяснить органы вражеской разведки удалось лишь после продолжительных поисков. Ими оказались, отставной судейский чиновник во Франкфурт-на-Майне Росс и двое военных, из которых один работал для французской разведки на западном фронте, а другой — на телеграфе в Майнце. Все трое были присуждены к смертной казни. Их соблазнители и посредники в Женеве были приговорены швейцарским судом к тюремному заключению.

В Западной Швейцарии интересы Франции поддерживались симпатиями к ней. Особенно важно было для французской разведки то обстоятельство, что ей удавалось находить там, среди полицейских служащих, людей, имевших возможность предупреждать и способствовать своевременному бегству во Францию тех лиц, деятельность которых стала известна властям. Несмотря на это, за три первых года войны в Швейцарии было обнаружено 14 французских шпионских организаций, а относительно 145 человек была установлена их деятельность на службе французской разведки, и соответствующий материал о них был передан Германией швейцарским судам.

Что касается Англии, то Швейцария находилась вначале вне сферы интересов ее военной разведки. Тем живее, однако, интересовалась Англия Швейцарией с точки зрения экономической разведки и политической пропаганды; исключительно с этой целью она организовала консульства на границе между Швейцарией и Германией, наблюдала оттуда за торговыми сношениями с Германией и препятствовала им. Руководило этой деятельностью посольство. Организованная английская военная разведка не решалась вступить на швейцарскую почву. В 1916 году появились английские военные [110] шпионские бюро на французской пограничной полосе, снабжавшие сначала из Эвиан, а затем из Понтарлье английского посла в Берне указаниями относительно военной разведки. Остальной военный шпионаж Англии в Швейцарии имел неофициальный характер. Было обнаружено лишь одно единственное шпионское бюро под очень удобным видом школы иностранных языков в Берне с отделениями в Базеле и Цюрихе. Причина, по которой Англия не совсем отказалась от собственной военной разведки в Швейцарии, заключается, по-видимому, в том интересе, который представляло для Англии в связи с воздушными налетами наблюдение за верфью цеппелинов в Фридрихсгафене. В этом вопросе оказались заинтересованными и консульство в Базеле, и генеральное консульство в Цюрихе. Генеральный консул Ангет находился в непосредственных сношениях с монтерами, которых он завербовал для своих целей в Фридрихсгафене. Однако вся английская разведка в Швейцарии далеко отставала от французской.

Русская разведка в Швейцарии была неудовлетворительной как в мирное время, так и во время войны. У нее не было системы. Давал себя чувствовать также и недостаток руководства, вследствие отдаленности от родины. Последний недостаток старалась, по возможности, компенсировать «русская комиссия» при французском военном министерстве, бывшая, собственно говоря, лишь представительством русской разведки в Париже. Чувствительную потерю принесло русским то обстоятельство, что русский военный атташе в Берне Гурко так сильно скомпрометировал себя в самом начале войны своею бесцеремонной шпионской деятельностью, что должен был покинуть свой пост и был заменен новичком в разведывательном деле, генералом Головань. Русская разведка была раздроблена и тем, что работала одновременно против Австрии и Германии, между тем как Франция и Англия концентрировали свои силы исключительно против Германии. Так как в Австрии шпионить было легче, чем в Германии и так как там отдавали себя в распоряжение разведки родственные по племени помощники, то русская работа [111] направлялась из Швейцарии преимущественно туда. В то время как в Германии во время войны удалось обнаружить едва ли не одного присланного из Швейцарии русского шпиона, в Австрии их было обезврежено довольно много.

У Соединенных Штатов Северной Америки в первый период войны не было никаких оснований принимать участие в разведке Антанты. Так как они были нейтральны, то представители их имели возможность знакомиться со всем, что интересовало вашингтонское правительство. К этому присоединилось еще то обстоятельство, что германское правительство, стремясь к сохранению этого нейтралитета, шло широчайшим образом навстречу американцам. Когда Америка присоединилась в 1918 году к Антанте, то ей оставалось лишь воспользоваться уже существовавшей разведкой союзников. Чувствовалось, что поддержка войны Америкой оживила и разведку. Казалось, что только теперь получили союзники правильное предоставление о Германии, только теперь узнали, куда следует направить свою разведку и в первую очередь — свою пропаганду. Америка не отказывалась при этом и от собственной разведки. В Швейцарии руководил ею с непосредственным подчинением главной ставке военный атташе в Берне генерал Першинг. Ему помогали консульства в Берне и Цюрихе.

Италия не играла в разведке против Германии сколько-нибудь заметной роли. Все свои осведомительные силы она направила против австрийского фронта. Вследствие этого Швейцария почти совершенно не являлась полем деятельности итальянской разведки.

Голландия

Голландия имела для Англии то же значение, что Швейцария для Франции. Голландская база была для разведки тем важнее, что отечество было отделено от материка каналом. Подчинение английского шпионажа военному атташе в Гааге оказалось вскоре недостаточным. В лице подполковника Оппенгейма было организовано особое руководство всей [112] разведкой и контрразведкой против Германии. Под его начальством находился генеральный консул в Роттердаме, наряду с ним также в Роттердаме имелось более крупное, подчиненное непосредственно военному министерству в Лондоне, шпионское бюро директора одной пароходной линии, Тинслей. В этом бюро Тинслей находились важнейшие связи английской разведки. В нем работало более 300 человек, и оно распадалось на 4 отдела. Первый отдел руководил морским шпионажем, второй — под личным руководством Тинслей — шпионажем против германской армии. Третий отдел был посвящен военной технике и снабжал шпионов технически безукоризненными паспортами и документами. Четвертый отдел состоял, в качестве отдела печати, в теснейшей связи с зависевшей от англичан ежедневной голландской газетой «Telegraaf» и обслуживал, прежде всего, пропаганду против Германии. Число агентов, которых ежедневно пропускало бюро Тинслей, было велико. Они вербовались для него доверенными людьми, которые имелись как в крупных гостиницах, так и в ничтожнейших постоялых дворах, как среди голландских властей, так и среди полиции, среди носильщиков на вокзалах и извозчиков и среди пограничных чиновников. Кроме бюро Тинслей в Голландии стали известны еще пять английских шпионских организаций, не могущих, однако, ни по строению, ни по результатам сравниться с вышеуказанной. Имело свои собственные органы и осведомительное агентство Рейтера, работа которого в Германии и в Бельгии опиралась на те же основы, что и работа военной разведки. Так как вся английская разведка ограничивалась, главным образом, германским, в том числе и бельгийским, побережьем и германским флотом, то понятно, что пущенный для этого в ход громадный аппарат давал блестящие результаты.

Голландия являлась базой также и для английского хозяйственного и торгового шпионажа против Германии. Руководил им английский генеральный консул в Роттердаме, а поддерживал его торговый атташе сэр Фрэнсис Оппенгеймер.

Так как нейтральное пассажирское сообщение из Германии в Голландию и из Голландии в Англию находилось под [113] английским контролем, то в распоряжении английской разведки находились чрезвычайно действительные средства для вымогательства сведений. Влияние ее в Голландии было гораздо сильнее влияния Франции. Английские агенты имелись, поэтому, во всех слоях общества, во всех нациях и среди всех путешественников, которые ездили между Германией и Голландией. На помощь голландских евреев опиралась только первая организационная постройка английской разведки военного времени. Вскоре после начала войны эта ограниченная база была оставлена, и для разведки было использовано все находившееся под английским влиянием. Среди проезжавших через Голландию находились и многочисленные военные корреспонденты нейтральных стран. На них английская разведка обращала особенное внимание. Так, например, военный корреспондент «Nieuve Rotterdamsche Courant», Леонгардт Коопер, совершил, находясь на службе у Англии, восемь поездок на театр военных действий в Бельгии и в Северной Франции и четыре поездки в Германию. Он давал отчет о своих наблюдениях как давшему ему это поручение бюро Тинслей, так и непосредственно военному министерству в Лондоне.

Бельгийская разведка была германским наступлением почти целиком оттеснена в пределы Голландии; в Бельгии оставались лишь отдельные части ее. Лишь в 1915 году был обнаружен в Льеже бельгийский разведывательный офицер, имевший мужество оставаться все это время на своем посту и поддерживать непрерывную связь с посредническим учреждением в Маастрихт. И если подобный образ действий указывал на достойную уважения любовь к отечеству и на личное мужество, то и поведение этого офицера на германском военном суде было таким мужественным и смелым, что судьи из чувства товарищеского уважения не приговорили его к смертной казни, которую он заслужил по закону. Бельгийская разведка была, однако, до войны слишком слабо развита и слишком мало самостоятельна, чтобы быть в состоянии играть независимую роль в шпионской толчее в Голландии. Она растворялась почти полностью во французской разведке. [114]

Последняя боролась из Голландии на два фронта: с одной стороны, против Бельгии, а через нее — в тылу германской армии во Франции, с другой — против Германии. Ясно, что Франция предпочитала шпионить в Германии легчайшим во всех отношениях путем через соседнюю с ней Швейцарию, нежели через отдельную Голландию, в которую попасть можно было только через Англию. На первом месте поэтому, у французской разведки в Голландии стоял шпионаж на театре военных действий. Он будет рассмотрен в дальнейшем, и мы покажем при этом, что кроме организаций, служивших для использования Голландии и направленных против Германии, английский и французский фронтовой шпионаж располагал в Голландии еще и собственными вспомогательными силами.

Близость театра военных действий сделала Голландию сборным пунктом германских дезертиров и дала возможность вражеской разведке получать от них путем расспроса важнейшие сведения. Вдоль всей голландской и голландско-бельгийской границы были расположены находившиеся под английским руководством опросные пункты.

В учрежденных голландскими властями лагерях для интернированных были поставлены доверенные лица, продолжавшие расспросы дезертиров и устанавливавшие место их пребывания после освобождения из лагерей, с целью склонить более подходящих из них к возврату на театр военных действий или к шпионским поездкам в Германию, и инструктировать их. Этот источник сведений был, пожалуй, в Голландии самым обильным в военном отношении. Находившаяся в тылу нейтральная страна представляла для германского военного командования большую опасность, которой не знала Антанта.

Русская разведывательная организация была в Голландии гораздо планомернее и опаснее для Германии, чем в Швейцарии, несмотря на то, что она находилась вдали от своего отечества. Она была обязана этим русскому военному атташе в Гааге, полковнику Мейеру, лично принимавшему выдающееся участие в разведке. Пример его действовал на представителей России в Голландии, деятельно его поддерживавших. К нему поступали, главным [115] образом, военные сведения из внутренней Германии, западный же театр военных действий и флот интересовали его меньше. Помогло русской разведке и то обстоятельство, что она уже до войны завязала из Голландии обширные связи с Германией.

Разделение труда между разведками различных великих держав Антанты в Германии было проведено самым целесообразным способом.

В северных государствах господствовала английская разведка и при этом не только в военном отношении, но и в том, что она самым тщательным образом наблюдала за Данией, Швецией и Норвегией в целях хозяйственного и торгового шпионажа. Выполнителями этой экономической разведки были английские консулы, количество которых к началу войны значительно увеличилось. Так, например, генеральное консульство в Готенбурге имело вместо одного профессионального консула в мирное время 7 консулов во время войны. Также и в Норвегии в мирное время имелся лишь один штатный консул, во время же войны их стало 33 и, кроме того, еще 25 вице-консулов. Единственной задачей их являлось наблюдение за экономическим положением Германии и прекращение всяких торговых сношений с нею. Только Швеция старалась противостоять проникновению этого шпионажа. Но, несмотря на это, и там остались жизнеспособными как военный и морской шпионаж, руководимые английским военным атташе, так и шпионаж экономический, руководимый генеральным консулом. Дания, соприкасавшаяся с Германией на суше, была весьма подходящим местом для чисто военных наблюдений. И здесь, как в Христиании, ими руководил английский военный и морской атташе.

Франция вела свою собственную шпионскую работу в северных государствах в тесном контакте с английской разведкой. Она проявила здесь скорее самостоятельное стремление к Деятельности со стороны всех офицеров и чиновников [116] иностранного ведомства, нежели планомерную организацию, в которой Франция и не нуждалась, так как Швейцария служила ей воротами в Германию, а Голландия — полем расспросов и базой для шпионажа в тылу германской армии.

Соединенные Штаты предоставили военный шпионаж в северных государствах английской и французской разведкам. Сами они интересовались здесь почти исключительно состоянием германского торгового флота, хозяйственным положением Германии, питанием и настроением германского народа. По этим вопросам велась планомерная разведка под руководством морских и торговых атташе, равно как и генеральных консульств в Копенгагене, Христиании и Стокгольме. Все выезжавшие из Германии американцы, а также и другие путешественники допрашивались этими учреждениями. Рассылки агентов, однако, не наблюдалось.

К русской разведке датские власти относились благожелательно, шведские же власти, в собственных интересах, боролись с нею. Копенгаген стал, таким образом, центром русской разведки против Германии, руководство же ею находилось по временам в Стокгольме. Верный своей системе мирного времени русский Генеральный штаб работал и во время войны с обширными и большими организациями. Обнаружены были, поэтому, относительно немногочисленные, но тем более значительные организации этой разведки. Крупнейшей из них была известная уже в мирное время организация д-ра Каца из Варшавы, перенесшая в начале войны свою главную квартиру в Копенгаген. Оттуда часть их направилась с помощью англичан и французов через Швейцарию в Германию, их работа распределялась весьма систематично. Так, например, главный агент Шапиро должен был наблюдать за Восточной Пруссией, Фестенништедт — за Познанью, Вильнер — за Берлином, Зильберберг — за Бромбергом, Блауцвирн — за Бреславлем. Большинству этих главных агентов не удавалось приступить к работе: их арестовывали вскоре по их вступлении на германскую почву. Это не останавливало, однако, русских руководителей от посылок все новых и новых агентов, которых постигала, по [117] большей части, та же участь. Другое русское предприятие скрывалось за датской рекламной газетой «Expert Revue». Руководил им также русский еврей. За ним стоял русский военный атташе в Копенгагене и его зять. Так как последний был арестован датским правительством за мошенничество, то организация эта развалилась в самом своем центре. В 1915 году всплыла русская шпионская группа, в которой выдающуюся роль играли евреи Блюменталь и Штукгольд, специальностью которых была вербовка агентов в артистических кругах. В то время, как предприятия, опиравшиеся на евреев, не достигали успеха, вследствие недобросовестности и трусости последних, организация полковника Раша в Копенгагене, работавшая со шведами, финнами и немцами, могла отметить некоторые успехи. Им удалось завязать связи в Германии с военнослужащими и в высших кругах общества.

Румыния

В Румынии Россия руководила совместной разведкой Антанты. После оккупации страны германскими войсками удалось установить, что уже до войны русская разведка успешно работала отсюда против срединных держав, в особенности против Австрии. Ее поддерживала при этом румынская полиция. Во время войны, пока Румыния была нейтральной, русская разведка, в сотрудничестве с английскими и французскими консульствами, была направлена, прежде всего, против соединительных путей между Турцией и Германией в целях наблюдения за снабжением Турции боевыми припасами и за переброской германских войск в Турцию.

Задачи

Руководство разведкой великих держав Антанты оставалось и во время войны в руках отдельных генеральных штабов, которых поддерживали в хозяйственной и политической областях их правительства. Совместного высшего руководства, [118] по-видимому, не было. Зато сотрудничество было еще более полным, чем в последние годы мира. Параллелизма в работе избегали при помощи распределения заданий. Как уже было упомянуто, на долю России и Франции выпадали, в первую очередь, военные сведения, Англия же ограничивалась сведениями о ведении войны на море и экономическими вопросами. Америка принимала во всех отраслях разведки ограниченное участие. Зато со вступлением ее в войну политическая разведка и политическая пропаганда достигли блестящего развития. Политический центр находился, таким образом, в американской разведке, военный со времени организации общего верховного командования — у французов, экономический — у англичан, организовавших разведывательный центр в Фолькестоне. После военного развала России в 1917 году, разведка ее заграницей потеряла своего руководителя. Поскольку она не служила целям революционной пропаганды в Германии, она растворилась в разведке прочих государств Антанты.

Вследствие того, что на разведку Антанты во второй период войны было возложено руководство борьбой со всеми мероприятиями срединных государств, направленными на нанесение вреда боеспособности Антанты, вся организация этой разведки была подвергнута дальнейшей концентрации. При этом значительно возросло влияние II отдела Генерального штаба во Франции и «Intelligence department» в Англии. Все правительственные учреждения внутри страны и все посольства и консульства за границей были, так сказать, милитаризованы и стали членами этой системы. Чем более, однако, международная разведка врастала в гражданские учреждения и чем более она обслуживала другие, помимо чисто военных, цели, тем более последние отступали на задний план. Военное осведомление концентрировалось все в большей степени на театрах военных действий и выросло там в особую систему, которая в следующей главе будет рассмотрена отдельно.

Международная разведка стала, однако, орудием не столько стратегических или военных решений, сколько общего ведения войны. Она стала воплощением слов Клаузевица, что ведение [119] войны и политика — это одно и тоже. Разведка и правительства работали при этом рука об руку. Политически установленное разведкой использовалось пропагандой, влияние же последней выяснялось снова разведкой. Экономические данные разведки влияли на мероприятия по блокаде Германии и по экономическому давлению на нейтральные страны.

Разведка германского Генерального штаба за границей

Ясно, что Германия, у которой до войны не было ни экономической, ни политической разведки, Генеральный штаб которой лишь в последние полтора года перед войной располагал суммой в 450.000 марок на содержание собственной разведки и на борьбу с вражеской, не могла подготовить против России, Франции, Англии и мелких соседних государств разведки, подобной той, которую каждая из них подготовила против Германии. Небольшие наличные силы были сконцентрированы против ближайших противников в сухопутной войне — России и Франции. На разрешение этой задачи и ушло в начале войны все созданное в мирное время. После первого доказавшего правильность полученных в мирное время сведений столкновения с врагом, германское военное командование оказалось перед пустым местом.

Осенью 1914 года была начата в тягчайших условиях новая организация германской разведки. И теперь ее пришлось создавать без всякой поддержки и даже при противодействии германских властей заграницей. Нечего было и думать о том, чтобы она могла при этих условиях обосноваться в вышеперечисленных соседних странах с успехом, даже приблизительно равным существовавшей уже разведке Антанты. Правда, денежные средства были теперь, во время войны, неограниченными. Но на одних лишь деньгах построить разведку невозможно, если хотят, чтобы она приносила пользу, а не тяжелый вред. Существенную роль играет в разведке личность ее работников. Однако ввиду упущений мирного времени, Германия [120] совершенно не имела подготовленных работников, в то время как ее противники располагали многочисленными образованными офицерами и всей системой своих сработавшихся заграничных представительств.

В противоположность врагу, ведшему со всех сторон концентрическую разведку против Германии, последней приходилось организовывать по всем направлениям эксцентрическую разведку. Против России она могла пользоваться лишь узким и дальним путем через Швецию и Финляндию. Расчет времени и пространства играл здесь особенную роль, если только поступавшие отсюда сведения имели вообще при своем поступлении еще какую-нибудь ценность. Англия была защищена каналом и строго контролировала все движение из норвежских, датских и голландских гаваней. Единственной переходной страной к Франции была Швейцария. Франция сконцентрировала, поэтому, на швейцарской границе все силы, уже в мирное время обученные контрразведке. Не доходя этой границы, простиралась наподобие открытого поля область дружественной Франции западной Швейцарии, на полицию которой Франция сумела оказать большое влияние. Французская контрразведка доходила даже до германо-швейцарской границы. О каждом приехавшем из Германии в Швейцарию немедленно сообщалось на французскую границу.

Указанные обстоятельства представляли дальнейшее затруднение для организации германской военной разведки. Она была принуждена довольствоваться пребыванием в Германии и пыталась постепенно завязывать оттуда сношения с вражескими странами или проводить разведчиков через расставленные врагом рогатки. Не было ничего более необоснованного, чем шпионобоязнь Антанты в начале войны. Она оценивала Германию по своей мерке. Казалось бы, что с точки зрения германского военного командования следовало сожалеть о трудностях, стоявших на пути германской разведки. На самом деле они привели, однако, к тому, что, в противоположность вражеской разведке, германская должна была избегать всего [121] лишнего и была принуждена работать так выдержанно, как это должна делать разведка, которая обязана доставлять военному командованию достоверные данные.

Как мы уже писали, германской разведке удалось еще до войны завязать в России и во Франции ценные связи и поддерживать их до возникновения войны. К чести французского и русского народов следует, однако, сказать, что все старые связи были порваны в самый момент возникновения войны, и что прошло много времени, прежде чем удалось завязать новые. Во Франции это стало возможным лишь в 1915 году. К этому времени, однако, 35 немцев уже были присуждены к наказанию за шпионаж для врага. Как ни постыдно это для Германии, факт этот должен быть упомянут, так как он ярко освещает перевес и громадную работу антантовской разведки в Германии.

Война выявила свое разлагающее влияние, прежде всего, в России, а также затем во Франции и даже в Англии, так что германская разведка нашла всюду немногочисленные, но хорошие связи.

В нейтральных странах она могла двигаться лишь с величайшей осторожностью и не могла даже мечтать о завоевании занятой врагом области. Находившиеся в нейтральных странах немцы, на которых Генеральный штаб возлагал некоторые надежды, проявили хорошие намерения, но оказалось, что этого недостаточно при отсутствии руководства официальных представительств данной страны. На их помощь приходилось рассчитывать все меньше и, в конце концов, пришлось от нее совершенно отказаться. В то время как Германия отказывалась от этой возможности, Антанта строила свою разведку в нейтральных странах через своих граждан под руководством своих официальных представителей.

Создание шпионских организаций в нейтральных странах, подобно многим перечисленным мною у Антанты, для Германии являлось невозможным. Ее «военно-разведывательные бюро» были расположены на германской почве вдоль границ с нейтральными странами. В каждом из них работало лишь немного офицеров, по возможности не кадровых, а запасных, из [122] кругов, знакомых с заграницей. Только руководство этими бюро находилось в руках активных, специально подготовленных офицеров разведывательной службы. В главной ставке руководил «тайной разведкой» штаб-офицер Генерального штаба, подчиненный начальнику отдела III-b и имевший двух сотрудников.

И из этого видно, насколько ограниченную роль, по крайней мере, по размерам, играл собственно шпионаж внутри германской военной разведки.

К мировой войне Германия подготовлена не была, так же как и все военные исследования на случай возможной войны производились не в рамках позднейшей действительности. Американская армия представляла для Генерального штаба в мирное время лишь теоретический интерес. За развитием ее наблюдали постольку, поскольку это было возможно делать на основании печати и отчетов военных атташе в Вашингтоне. Однако добросовестная работа Генерального штаба дала на основании этого верную картину американской армии. Для организации там постоянной разведки не хватало не только денег, но и достаточной заинтересованности.

Ничего не изменилось в этом отношении с возникновением войны. Лишь очень медленно проникало в сознание политических и военных руководителей войны представление о возможном участии Соединенных Штатов в мировой войне. Когда вопрос этот начал приближаться к своему разрешению, в распоряжении Генерального штаба все еще имелись лишь данные мирного времени о военных предпосылках вступления Америки в войну. Не на основании разведки, а на основании одних лишь расчетов было получено представление, подтвержденное целиком фактическим течением американского участия в войне. Неверно, будто германский Генеральный штаб ошибался относительно сил, которые Америка должна бросить на европейский материк, или относительно сроков осуществления этого. Более подробно будет об этом сказано при рассмотрении результатов разведки. Тем не менее, следовало попытаться получить [123] непосредственную картину военных подготовительных шагов Америки. При этом необходимо отделить первый период войны, когда Америка поддерживала противников Германии поставками оружия и военного снаряжения, и второй период, когда она вступила в борьбу на стороне Антанты. Уже выяснение фактов первого рода наталкивалось на чрезвычайные затруднения. Путь в Америку был закрыт с запада Англией, Францией и Италией, с востока — Россией и Японией. Мировые морские пути сообщений находились под господством Англии, подвергавшей их самому тщательному контролю. Посылка в Америку немцев с разведывательными целями казалась совершенно невозможной. Оставалось лишь пытаться добыть необходимые сведения через Южную Америку, но отправить даже туда добросовестных лиц было невозможно, и удавалось лишь в единичных случаях. На те же затруднения наталкивалась передача сведений из Америки. При этих обстоятельствах на американском материке развилась самостоятельная деятельность проживавших там друзей Германии, не выдерживавшая, однако, сравнения с организованной разведкой и таившая даже в себе большую опасность, так как источники сведений Германии известны не были, и невозможно было судить об их достоверности.

По вступлении Америки в войну, весной 1917 года, препятствия для германской разведки в последней, еще увеличились. С другой стороны, однако, еще большей стала необходимость иметь сведения о военных приготовлениях Соединенных Штатов. На прямых путях сообщения между Северной Америкой и Европой путешествия агентов германской разведки стали совершенно невозможными. Все сведения, получавшиеся через Южную Америку, запаздывали и теряли свою ценность. Все эти обстоятельства заставили Германию почти совершенно отказаться от дорогостоящих попыток содержать разведку в самой Америке. Оставалось возможным только наблюдение за американскими боевыми силами с момента их вступления на европейскую почву. Германская разведка распространилась поэтому, со вступлением в войну Америки, на все гавани французского побережья. Хотя трудности были здесь [124] те же, что и для всякой разведки во Франции, все же удавалось своевременно получать достаточные сведения. Из всех воюющих держав Америке меньше всего или даже почти вовсе не угрожала разведка Генерального штаба на ее собственной территории.

Это утверждение находится как будто в противоречии со сведениями, распространяющимися по всему миру, о германском саботаже и пропаганде в Америке. Если отбросить те преувеличения, которые вражеская пропаганда применяла для своих целей, то останется, быть может, несколько предприятий, которые были германскому Генеральному штабу известны еще меньше, чем самим Соединенным Штатам, так как были созданы инициативой друзей Германии, действовавших без ее руководства. Их жертвенная готовность приносила, поэтому, Германии сравнительно мало пользы и таила в себе с самого начала опасность бесплановой и бесцельной деятельности.

V. На театрах военных действий

Общие замечания. Русский театр военных действий. Настроения в русской армии. Развал разведки. Пропаганда. Переворот. Керенский создает враждебное немцам настроение. Большевики и их пропаганда. Балканы. Турция. Австро-Венгрия. Западный театр военных действий. Французская система, подготовленная в мирное время, становится непригодной. Театр военных действий заново населяется шпионами. Авиационный шпионаж. Шпионаж через почтовых голубей. Пропаганда среди французского населения, его участие в шпионаже. Французская пропаганда в германских войсках. Социалисты. Шпионаж из Голландии против Бельгии и Северной Франции. Обстоятельства, благоприятствовавшие шпионажу. Отправка населения во Францию. Relief Commission. Церковь. Бельгийское население. Германский шпионаж на фронте союзников. Дезертиры в качестве шпионов. Сообщения пленных. Впечатление от пленных. Соотношение между пленными различных национальностей. Перебежчики. Бежавшие из плена. Обращение с пленными немцами.

Война меняет коренным образом условия работы военной разведки. Военная тайна, в первую очередь — выступление в поход и предназначенное только на случай войны снаряжение, известные в мирное время лишь немногим и сохранявшиеся в строгом секрете, становятся явными. На глазах у миллионов и при сотрудничестве тысяч людей решения медленно претворяются в деле. Необходимо получить сведения об этих происшествиях у врага и помешать его осведомлению о положении у себя. Всякие посторонние соображения отпадают, единственной целью борьбы является победа.

В этой борьбе мировая война поставила перед обеими сторонами задания, подобных которым никогда не приводилось разрешать разведке. Правда, во время русско-японской войны имелись уже обширные фронты и длившиеся неделями сражения, во время которых мог развиваться шпионаж, не играющий при маневренной войне роли непосредственного вспомогательного средства для военного командования. Китайское население, на родине которого происходили военные действия, оказывало, [125] насколько известно, существенные услуги родственным ему по расе японцам и наносило значительный ущерб русскому командованию, фланги фронтов были, однако, в то время еще свободными, и кавалерия имела возможность предпринимать глубокую разведку.

Мировая война создала условия, оставившие далеко позади все бывшее до тех пор. Кавалерия, считавшаяся в военных играх, на маневрах и в уставах оружием разведки, вышла из строя после первых же боев. Фронты останавливались и становились все более плотными. Они передвигались вперед или назад только во фронтальном направлении. Правда, воздушная разведка стала новым элементом ведения войны. Все воюющие всемерно работали над развитием этого воздушного оружия. Но и оно видело лишь расположение врага, марширующие колонны, движущиеся поезда, города, деревни и дымящие фабричные трубы, и при том лишь на пространстве, ограниченном возможной дальностью полета. Их сообщения давали возможность делать заключения о намерениях вражеского командования лишь тогда, когда они претворялись уже в дело, и зачастую не оставалось уже времени для проведения контрмероприятий. Они не сообщали нечего о настроении вражеских войск, о положении населения в городах и деревнях, о боевой подготовке в тылу и, тем более, за морем. Ничего не говорили они и о том, какое военное снаряжение вырабатывалось на фабриках, хотя именно эти сведения становились самыми важными по мере того, как война затягивалась, и росло значение техники.

Протяжение фронтов превзошло все ожидания мирного времени. Боевому фронту германских войск, длиной в 2.400 километров, противостояли фронты: английский — в 135 километров, французский — в 800 километров и русский — в 1.400 километров. Все они располагали в своей или в союзной стране широкой сетью путей сообщения, немцы же могли пользоваться во вражеской стране лишь многократно разрушенной и мало пригодной к использованию сетью. Германия воевала на различных и отдаленных один от другого театрах военных Действий, противники же ее — каждый на ограниченном и [126] постоянном пространстве. Каждая неожиданность должна была бы оказаться гибельной для менее многочисленной германской армии. Германская разведка на театрах военных действий была, поэтому, занята главным образом и в достаточной мере выяснением чисто военных фактов.

Однако, после поражений русской армии и также союзных армий на французской почве, противник увидел, что военная победа над Германией невозможна. Чем дальше продолжалась война, тем более Антанта дополняла войну оружием политическим и экономическим, и задача военного командования все больше сводилась к поддержанию давления на германский фронт и использованию и закреплению окончательной победы в экономической и политической войне. Поэтому и разведка Антанты на театрах военных действий была с самого начала проникнута политическими целями. Ей было на руку то обстоятельство, что она могла сосредоточить свои усиления на германской армии, так как поражение последней передавало в руки Антанты и союзников Германии.

Для германского же верховного командования представляли разный интерес вражеские войска на всех театрах военных действий. Только тогда, когда данные о противнике были достаточно исчерпывающими, получалась правильная общая картина, дающая возможность судить о группировках противника на фронтах, имеющих решающее значение. Германия должна была поддерживать своих союзников присылкой войск и снаряжения. От правильного представления о враге зависело в значительной мере распределение германских вспомогательных войск, во избежание ненужного ослабления решающих фронтов или неожиданностей на второстепенных фронтах, которые могли стать гибельным для общего положения. При всех армейских штабах, в пределах которых сражались германские войска, равно как при всех главных штабах союзников находились, поэтому, офицеры разведывательной службы верховного командования. По большей части они же руководили и всей разведкой в районе армии, благодаря чему могли пользоваться непосредственно всеми источниками: допросом военнопленных, захваченным [127] документами, воздушной разведкой, артиллерийским наблюдением и сообщениями войсковых частей. Общие сводки отдельных армейских разведок передавались ими верховному командованию. Посылка шпионов была, вследствие ее бесполезности, запрещена за редкими и кратковременными исключениями.

На этом общем фоне следует рассмотреть обстоятельства разведывательной работы на каждом из театров военных действий отдельно, так как они были различными в зависимости от плотности фронта, от естественных условий театра военных действий, от характера населения и от энергии ведения войны противником. При этом полезно будет сначала рассмотреть восточные театры военных действий, и лишь затем изучить обстановку на западном театре, сыгравшем решающую роль и обладавшем поэтому наиболее развитой во всех ее отраслях разведкой.

Русский театр военных действий

Русская разведка была в мирное время подготовлена только к наступлению. Добыча в битве под Танненбергом доставила доказательства того, что русские армейские штабы обладали таким материалом о Германии, как о театре военных действий, лучше которого не могло быть ни в одном германском штабе. По завоевании Варшавы были захвачены печатные списки 120 строго секретных документов и планов германских и австрийских вооруженных сил, которые уже в 1907–1910 годах были доставлены русскому Генеральному штабу разведывательным отделением в Варшаве. Ознакомили нас с успехами русского довоенного шпионажа и документы, захваченные в Вильно, Ковно, Риге, Холме и других резиденциях русских военных и гражданских властей.

Дорога через «Бранденбургские ворота» была превосходно подготовлена разведывательной деятельностью в Германии и налаженными там связями Русские были, однако, застигнуты врасплох величайшей [128] скрытой силой присущей германской армии. Таковой явилась преданность единодушного народа делу защиты своего отечества. Создавшееся в процессе тихой и верной своему долгу работы руководство Генерального штаба нашло свое воплощение в двух полководцах: Гинденбурге и Людендорфе. Русская армия была отброшена гораздо менее значительными германскими силами обратно в Россию. Тем самым была обесценена вся грандиозная довоенная работа русской разведки. Предпосылки русской разведки оказались негодными. К новой задаче, требовавшей энергичной и быстрой работы, чрезмерно раздутая организация русской разведки мирного времени не была подготовлена.

Все возникшие в начале войны слухи о том, что русские пользуются пылающими домами, колокольным звоном, ветряными мельницами и тому подобными мелочами, должны быть отнесены к разряду сказок, как и вообще такой взгляд на средства шпионажа на театре военных действий.

У русских не оставалась в начале источников осведомления, кроме показания германских военнопленных.

Они представляли собою ценный источник и встречали, поэтому, на русском фронте, по большей части, хорошее обращение, которое должно было вызвать у них готовность к показаниям. Мученичество военнопленных начиналось, по большей части, лишь на этапах. Несмотря на это, удалось установить, на основании захваченных приказов, что германские военнопленные показывали, в общем, немного. У русских не существовало того хитрого обращения с военнопленными, которое мы увидим на западном театре военных действий. А так как военнопленные поступали к тому же неравномерно и в небольших количествах, то и этот источник был для русской разведки не особенно обильным. Она прибегла тогда к средству, состоявшему в незаметном оставлении шпионов в очищаемых перед немцами областях или в посылке их под видом перебежчиков в немецкие ряды. И здесь, как и в мирное время, повели дело во вредном массовом масштабе. Вследствие этого, указанному роду шпионов не хватало необходимо предварительной подготовки, а выбор их не был достаточно [129] тщательным. Многие из них были рады тому, что избегли войны и не проявляли никакого желания вернуться в ряды русской армии, уверенности в победе которой, они, побывав в тылу германского фронта, не разделяли. И, наконец, эта массовая посылка была настолько заметна, что без особенных затруднений удавалось ее почти полностью обнаружить и обезвредить.

Так как русский фронт не был сплошным еще спустя долгое время после полного закрытия западного фронта и, так как большие полосы леса и болот давали возможность проходить знающим местность людям, то после того, как фронт до некоторой степени стабилизировался, началась работа с подготовленными для шпионажа гражданскими лицами. Это делалось, однако, настолько неловко, что также было немедленно обнаружено. Шпионы эти, ставшие источником сведений для германской разведки, принесли русским больше вреда, чем пользы.

Война на востоке велась не на русской почве, а в польских или русифицированных областях. Русское командование не встречало, поэтому, в населении той страстной поддержки, которую мы увидим на западном театре военных действий. Не приходится говорить, в общем и целом, и о ненависти восточного населения к немцам — за исключением Латвии. Употреблявшиеся в качестве шпионов местные жители были, по большей части, поляками, евреями или балтийцами, питавшими к Германии такую же симпатию, как и к России. Это не значит, однако, что они, с самого начала проявляли симпатию к немцам: они вели себя, включая и балтийцев, нейтрально и думали лишь о собственной выгоде, которая влекла их туда, откуда они могли ее больше всего ожидать для своих собственных жизненных интересов. В качестве побудительных мотивов для действительно дельных шпионов оставались, таким образом, только мотивы денежные. Но именно они побуждали их охотно служить обоим сторонам и зарабатывать деньги у обоих.

Совершенно неверно мнение, бывшее сильно распространенным во время войны и на германском восточном фронте, будто поляки вели интенсивный шпионаж в пользу [130] русских. За исключением городской интеллигенции и помещиков, поляки держались вначале нейтрально и никоим образом не пытались вредить немцам. Лишь, когда появилась надежда на самостоятельность Польши, развился и польский шпионаж и собственная польская разведка, не служившая, однако, русским, а преследовавшая польские цели и искавшая связи с поляками, находившимися заграницей — особенно в Америке, и с представительствами Антанты.

Русские евреи и во время войны смотрели на шпионаж в первую очередь, как на гешефт. Никакого внутреннего участия в войне они не принимали. Поэтому, хотя в политическом и религиозном отношении им жилось лучше под властью немцев, нежели под властью русских, симпатии их находились больше на русской стороне. Интересную смесь коммерческих способностей и национального равнодушия показал один бывший также характерным для русской действительности случай на одном из германских участков австрийского фронта. Посланный в качестве шпиона еврей явился в сопровождении многих перебежчиков, которым он служил, Он предложил повторить этот маневр. Ему было обещано сравнительно высокое вознаграждение за каждого перебежчика в полном снаряжении и вооружении, которого он приведет. Действительно, через несколько дней он появился в сопровождении большего числа русских солдат. Когда ему должны были уплатить обещанное вознаграждение, он отказался от него со словами: «Благодарю, эти господа уже уплатили».

Убедившись в неуспешности своего шпионажа через фронт, русские вскоре прекратили его. Летом 1915 года был захвачен приказ главнокомандующего западным фронтом, генерала Эверта, в котором констатировалось полное крушение русской разведки на театре военных действий.

Тем большее значение приобрела для русского командования разведка, работавшая против Германии в нейтральных странах. Сильнейшую поддержку этой разведке оказывало то обстоятельство, что Франция и Англия быстро сообщали ей все, что они узнавали о военных мероприятиях Германии против России. Чем менее удовлетворительной [131] оказывалась русская разведка на фронте, тем более приходилось с этим считаться, и попавшие в немецкие руки опросные листы показывали, что французская и английская разведки собирали в Германии сведения для России и вели отсюда же разведку против восточного театра военных действий.

Важно было, поэтому, обеспечить продвигающуюся в Россию германскую армию, в первую очередь, от проникновения в нее шпионажа. Удобно было в этом отношении то, что Висла и другие речные барьеры, протекавшие на востоке в тылу фронта и параллельно ему, давали возможность с помощью небольших, сравнительно, сил контролировать все пути сообщения. Особенно старательно оцеплялся весь район в тылу германской и австрийской армий во время более крупных операций. Это увенчалось успехом во время наступления на Румынию, когда Зибенбюрген был в тылу защищен р. Тейс, закрытой для всякого сообщения, кроме военного. Кроме того, юго-восток обеспечивался от проникновения шпионажа из Германии строгим контролем на германско-австрийской границе.

Продолжительность войны, сопротивление населения наложенным на него ограничениям, недостаточно твердое проведение этих ограничений властями, требования политических партий рейхстага об ослаблении этих мер безопасности, все это мешало полному действию указанного контроля.

Шпионаж союзников находился настороже и в Германии. Поэтому были приняты меры к введению его в заблуждение. Многочисленные транспорты, шедшие с западного фронта на подкрепление австрийскому, направлялись сначала на север, и, наоборот, шедшие на север направлялись на юг Германии и лишь в пределах фронтовой полосы получали свое окончательное направление. Впервые было применено это весной 1916 года во время подготовки к прорыву русского фронта в Галиции при Горлице-Тарнове. Успех был полный. Несмотря на то, что с немецкой и австрийской стороны были пущены в ход значительные массы войск и артиллерии, русские были застигнуты врасплох. Прорыв передал в наши руки Галицию и [132] поколебал всю русскую систему крепостей. Победоносная битва эта побудила философский факультет Берлинского университета преподнести звание почетного доктора начальнику германского Генерального штаба, генералу фон Фалькенгайну. В адресе было специально упомянуто про удачное сохранение тайны. Хотя это и носит в себе долю преувеличения, поскольку речь идет об оценке значения полководца, все же германская контрразведка вправе считать своей заслугой то обстоятельство, что она способствовала успеху военных операций на Востоке, несмотря на огромную, созданную в мирное время и поддержанную во время войны союзниками, русскую разведку.

Общая работа привела к установлению теснейшей связи между германской и австрийской разведками. Чем больше высшее стратегическое руководство переходило к немцам, тем более сильным становилось и влияние их разведки и контрразведки. При всех австрийских штабах, которым были подчинены германские войсковые части, находились и разведывательные офицеры германского верховного командования, старавшиеся использовать на Востоке опыт, приобретенный разведкой на западном театре военных действий.

Собственная разведка натыкалась, однако, на востоке на почти непреодолимые препятствия. Как уже упоминалось, население нигде особенно не шло нам навстречу. К этому присоединялись большие расстояния русского театра военных действий, его слабая населенность и немногочисленность шоссейных дорог. Немцам также приходилось пользоваться, преимущественно, показаниями пленных. Очень трудно было найти достаточное количество знающих русский язык и пригодных для военных опросов переводчиков и допрашивающих офицеров, которые могли бы справиться с большим наплывом русских военнопленных и перебежчиков. Сначала их приходилось отчасти снимать с западного фронта. Лишь зимой 1915–1916 гг. корпусные штабы восточного фронта оказались достаточно снабженными переводчиками, а дивизии — лишь летом 1916 года.

Судя по русским военнопленным, война в русском народе не вызвала никакого энтузиазма. Солдаты показывали, что на [133] войну их «погнали». Будучи, однако, хорошими солдатами, они были послушны, терпеливы и переносили величайшие лишения. Они сдавались лишь тогда, когда бой был безнадежным. Особенно верными своему долгу были солдаты немецкого происхождения и из прибалтийских областей. Они сражались особенно упорно, а в качестве военнопленных показывали очень неохотно.

Поляки дрались нехорошо, также легко перебегали, особенно после оккупации Польши и делились своими знаниями, так как к войне были равнодушны. То же относилось и к литовцам. Упорными, способными к сопротивлению, враждебными к немцам и замкнутыми, если не обманщиками, были латыши и эстонцы. С чисто военной точки зрения оба эти народа давали, наряду с Сибирью, лучших русских солдат. Магометане верно сражались на русской стороне. В плену они обнаруживали дружелюбное отношение к немцам.

Настоящий русский военнопленный был чувствителен к хорошему обращению и охотно, в общем, рассказывал о том, что знал. Так как он был, по большей части, необразованным, то знал он немного и лишь местные обстоятельства. Русские офицеры, включая и балтийских, были верны своей присяге. Они держались с солдатской простотой и отказывались от каких бы то ни было показаний. Многие из них, наподобие командующего II-й русской армией под Танненбергом, генерала Самсонова, избегли пленения при помощи самоубийства.

Для глубокой разведки в тылу армии, внутри России, оставался лишь узкий путь, через Швецию и Финляндию. Для того, чтобы представить себе затруднительность этой разведки,

Достаточно подумать о том, сколько времени требовалось для поездки агента в Россию, и какую ценность сохраняли его сообщения к моменту его возвращения. События, обыкновенно,

Далеко опережали его. Тем большее значение приходилось придавать попыткам передавать сведения по телеграфу. Но и это средство оказывалось непригодным в таком полицейском государстве, как Россия. Не удавалось справиться с затруднениями в передаче сведений с фронта и тогда, когда [134] положение позволило перенести передовые сборные пункты в Финляндию, в Крым и на Кавказ.

При этих обстоятельствах шпионаж играл для немцев на русском театре военных действий лишь второстепенную роль. Он мог быть успешным, в крайнем случае, лишь при узкоограниченных тактических целях. Ни про одну из перегруппировок русской армии не было своевременно сообщено шпионами.

Зато достоверный источник сведений представляли собой перехваченные русские радио. Все приказы были, конечно, шифрованные, но система шифра была проста и менялась редко. Легко удавалось, поэтому, расшифровывать.

Обычным источником сведений для разведки являлись и документы русских властей, захваченные во время наступления германской армии. В военном отношении ценность их была, по большей части, невелика, так как речь в них шла о прошедших уже событиях. Но зато они давали всегда полную картину господствовавшего в русской армии и в народе настроения.

Как я уже упоминал при описании возникновения войны, сообщения из России и тогда указывали на то, что говорить о действительно враждебном отношении народа и армии к немцам не приходится. Я говорил также, что это впечатление подтверждалось в начале войны и показаниями пленных, несмотря на то, что поражения, нанесенные германской армией русским, влекли за собою тяжелые жертвы и лишения для русского солдата и делали для него течение войны иным, чем он его себе представлял, и чем его изображали сверху. Недружелюбное отношение поляков, литовцев и балтийцев могло объясниться тем, что театром военных действий была их родина. Равнодушие русского солдата имело, однако, и оборотную сторону. Ему не доставало военного воодушевления, пленные не знали, какую цель должна преследовать война с Германией. Для истиннорусского солдата не играли никакой роли ни идей реванша и освобождения отечества от вступивших в него немцев, с помощью которых французское правительство успешно поднимало настроение своих войск, ни экономическая и [135] политическая конкуренция Германии, в которой был убежден каждый английский солдат. Он исполнял свой долг, не задавая вопросов. При царском правительстве, в течение первого года войны не замечалось никакой пропаганды ни на русском фронте, ни среди германских войск.

Лишь при правительстве Керенского началась среди русских войск враждебная немцам пропаганда. Ей стали служить старые известные революционеры, как Плеханов, Амфитеатров и знаменитая Брешко-Брешковская. Словом и пером работали они в войсках за продолжение войны. Каждый, произносивший слово «мир» клеймился немедленно, как продажный немецкий агент. Благоразумно замалчивалось, что русская кровь должна и дальше проливаться за чужие цели. Успехи этой пропаганды выявились очень скоро. Через шесть недель после революции армия была в руках нового правительства, и пленные были настроены определенно враждебно по отношению к Германии. Вновь ожила их уверенность в победе. Переговоры, которые велись во время этой революции со многими высшими командными властями русской армии, в том числе с главнокомандующим северным фронтом, генералом от кавалерии Драгомировым и ставили себе целью помешать этой перемене, остались безрезультатными. Французская пропаганда победила.

В качестве контрреволюционного учреждения русская разведка была как таковая сначала во время мартовской революции упразднена. Место разведки заняла самая ярая пропаганда, приведшая разведслужбу к частому с ней соприкосновению. Ежедневные сношения между фронтами привели к тому, что немцы знали обо всех переменах на русской стороне. Поэтому и наступление Керенского не застало их неподготовленными.

Военные действия прервали пропаганду. Она стала вновь возможной лишь в начале сентября 1917 года. Неудачное наступление сделало, однако, недействительным старый лозунг о безусловном продолжении войны. На многих участках началось братание германских и русских войск. Германская разведка получила возможность проникать в русские ряды и там [136] агитировать за мир между Россией и Германией. Германские разведывательные офицеры восторженно принимались войсками и их носили на плечах через окопы и лагеря.

В ноябре после большевистского переворота создалось новое положение. Военная борьба фактически кончилась. Но на Востоке германский фронт должен был быть сохранен, дабы не подпускать большевизма к границам Германии. А на русской стороне продолжалась пропаганда французской разведки в союзе с социалистами-революционерами против постыдного для России Брест-Литовского мира и за возобновление войны с Германией. Пропаганде этой не удавалось больше достигнуть своей цели. В то время, как военная борьба на западе концентрировалась для решающих боев, на востоке она перешла в борьбу чисто политическую. Большевистская пропаганда среди германских войск была невелика. Русские властители перенесли центр тяжести своей пропаганды не на театр военных действий, а внутрь Германии. Идея переворота заносилась не столько с фронта в страну, сколько из страны на фронт.

Попытка переворота со стороны социалистов-революционеров с помощью Антанты в июле 1918 года в Москве, убийство германского посла фон Мирбаха и германского главнокомандующего на Украине генерал-фельдмаршала фон Эйгорна, были последними активными проявлениями деятельности французской разведки, работавшей до и во время войны за участие России в борьбе против Германии.

Балканы

До осени 1915 года Балканы имели очень малое касательство к германской разведке. Лишь после того, как сербская армия была разбита и была установлена связь с болгарской армией, в середине ноября произошло первое свидание на сербской почве германского начальника Генерального штаба генерала фон Фалькенгайна с болгарским генералом Шоковым. Я присоединился к последнему при его возвращении в Софию, с целью согласования разведки на [137] Балканах с германской разведкой.

С высшими военными властями согласование было достигнуто быстро. В низах же работа очень скоро наткнулась на обычное в Болгарии «polecka, polecka! — «не спеша, не спеша!». Работать там с германской быстротой было невозможно. Чиновничества в немецком смысле слова там не было. Германские чиновники и офицеры, не привыкшие к сношениям с заграницей, натыкались там вначале на значительные затруднения, которые удалось, однако, преодолеть с помощью высших властей. Полиция сама по себе была удовлетворительной и внушала страх, но базировалась больше на партийных, чем на внешнеполитических целях. Разведки подобной германской не было.

Со вступлением Болгарии в войну на стороне Германии победила политика короля Фердинанда и председателя совета министров Радославова, но настроение не было единодушным в пользу немцев. Правда, на стороне Германии стояло подавляющее большинство народа, национальной целью которого были Македония и Добруджа, равно как и официальные учреждения армии и правительства, уверенные в победе Германии. Однако, финансовые круги, банки и зажиточные семьи были связаны своими интересами с Антантой и, в особенности, с Францией и не были согласны с политикой Радославова. В этих кругах Антанта располагала разведкой, лучше которой она не могла ни желать, ни создать. Поэтому не было заметно экономической или политической разведывательной деятельности иностранцев, но зато установилась очень оживленная тяга к путешествиям в Швейцарию со стороны дружественных Антанте кругов. Здесь находился центр французской разведки на Балканах. Дорогу эту могла бы закрыть лишь Австрия, но она не была в состоянии провести эту меру по отношению к своему союзнику достаточно энергично из политических соображений. Напротив, имелись даже подозрения относительно того, что чехи содействовали связи между Францией и Болгарией, а высокопоставленные представители Австрии и Болгарии, чехи по национальности, подозревались даже в активной поддержке этих связей. [138]

Официальные болгарские учреждения, охотно желали поддерживать интересы военного командования, но проводить это могли лишь с трудом и неполно, вопреки противившимся мощным финансовым и политическим группам.

Наряду с этими крупными связями, внутри Болгарии был сильно развит и мелкий шпионаж Антанты, игравший, однако, лишь второстепенную роль, так как все, что Антанта должна была, в общем, знать о военных происшествиях, она узнавала через свои связи и через Швейцарию. На самом фронте процветал тактический шпионаж, которому благоприятствовал природный характер театра военных действий и разноплеменность обоих сторон. Германские разведывательные офицеры в сотрудничестве с болгарскими успешно перенесли на здешнюю разведку и контрразведку германские принципы и опыт главных театров военных действий.

По ту сторону фронта, в Греции, с самого начала войны стояли на страже французская и английская разведки. Франция здесь отошла на задний план, на переднем же находилась Англия, придавшая разведке свойственный Англии крупный высокополитический характер. Греция была, кроме того, базой для шпионажа и пропаганды против Турции через Смирну. Левантинцы доставляли превосходный материал и для дальнейшего расширения в сторону Малой Азии.

В тылу болгарской армии через Дунай шел сильный шпионаж Румынии, находившийся в связи с русскими и руководимый французской разведкой. Наряду с этим еще до революции в России шла немаловажная большевистская пропаганда. В крестьянской Болгарии она не имела видов на успех, но значительно способствовала ухудшению настроения.

Чисто турецкие круги относились к Болгарии лояльно, но входящие в состав Турции враждебные туркам круги, — армяне и левантийцы, — делали все что могли, чтобы в союзной Болгарии повредить Турции. Оба эти народа развивали в Болгарии сильную пропаганду против войны, причем находились в согласии с кругами страны, дружественными Антанте.

На Балканах действовала, таким образом, [139] преимущественно политическая разведка, стремившаяся экономить военные силы, нападать политически, в первую очередь на самое чувствительное место фронта срединных держав и прорвать его. Цель эта была достигнута полностью. Наступление салоникской армии 15 сентября 1918 г. нашло фронт оставленным. Это была не военная, а определенно политическая победа и предательство со стороны Болгарии. С начала апреля этого года было ясно, что дело закончится именно так. Германская разведка, опираясь на сообщения из Болгарии, могла в середине июля предсказать это событие с точностью до одного дня. К этому исходу привела раковая опухоль, состоявшая в том, что антантовский капитал играл в Болгарии руководящую роль и что влиятельные круги тяготели к Парижу.

Следует упомянуть еще и о том, что представитель Соединенных Штатов, аккредитованный одновременно в Бухаресте и в Софии, самостоятельно представлял американские интересы с помощью успешной пропаганды, направленной против срединных держав. Это было возможно благодаря тому, что Болгарией была выдвинута и принята точка зрения, согласно которой Америка не объявляла войны Болгарии. Об это разбивались все попытки устранить американского агента.

Положение на Балканах представляло для Германии также и непосредственную опасность. С помощью строгого наблюдения за пассажирским движением из Болгарии стремились не допустить того, чтобы дружественные Антанте болгарские круги могли знакомиться с Германией. Эта мера была сведена на нет сильным, переходившим почти в безобразие, движением из Германии, часто, под флагом перевозки подарков и тому подобного, служившим лишь удовлетворению страсти к сенсациям и любопытства, и влиявшим к тому же на настроение Болгарии не в пользу Германии, вследствие своей навязчивости и оскорбительности. Другая непосредственная опасность состояла в том, что германские войска при этих обстоятельствах подвергались влиянию разведки Антанты. Германский главнокомандующий, генерал фон Шольтц, обратил, поэтому, особенное внимание на преподавание отечествоведения в своих [140] войсках. Последние и остались до самого конца в хорошем состоянии. Они были, однако, бессильны против политического успеха Антанты и политического крушения Болгарии.

Турция

Как уже упоминалось, путь в Малую Азию разведка Антанты нашла в Смирне. Другую базу нашла она в английском флоте у Митилены. Английские разведывательные бюро были, затем, в крупном масштабе организованы в Галаце и в Сирии. Другим центром являлся взятый в Багдаде в плен и живший в течение всей войны близ Константинополя на Принцевых островах английский генерал Таунсенд, которому Высокая Порта разрешила полную свободу передвижения и который свободно посещал нейтральные посольства. Спокойною гаванью для разведки являлось и одно интернированное стационарное судно Америки. Против. России Черное море и Кавказ являлись действительным барьером. Зато русская разведка в Голландии, о подвижности которой я уже говорил, давала себя чувствовать через Средиземное море вплоть до Константинополя. На Кавказе развилось также оживленное движение дезертиров с обеих сторон. Случалось, что они меняли фронт по четыре-пять раз, в зависимости от того, на какой стороне были лучше условия содержания. Но разведка могла извлекать из этого лишь ограниченную пользу и лишь по местным вопросам.

При энергично производившейся в Турции разведке едва ли был пойман хоть один турок. Турция является единственной боевой областью, где женщина не играла никакой роли. Почти не было установлено и появления нейтральных шпионов, так как турецкая обстановка была настолько своеобразной, что вражеская разведка направляла, по-видимому, свое внимание лишь на знакомых с ней туземных жителей. Пойманные шпионы были, по большой части, греками, армянами и евреями. Греки или левантийцы были при этом трусами, евреи обнаруживали сильную враждебность к туркам и из всех государств Антанты особенно поддерживали англичан. Армяне были в качестве [141] шпионов очень решительны и страшны. Они и здесь причиняли туркам много затруднений, что значительно способствовало усилению мероприятий против армян. Таким образом, часть вины за судьбу армян во время войны несет вражеская разведка. Сильной помехой в борьбе со шпионажем было то, что «Surete generale» и полицейский префект Константинополя были разными учреждениями, и что в них добросовестно соблюдалось служебное время, а вне его работы не велось. Сама по себе турецкая полиция была ловкой и энергичной, она была научена политическими интригами и поэтому внушала страх.

Германской разведке нелегко было приспособиться к турецким условиям, так как она не была с ними знакома. Тем не менее, благодаря ознакомлению турецких руководителей разведки с германскою разведкой и посылке германских офицеров в Турцию, удалось все же достигнуть удовлетворительного согласования.

Удалось обезвредить большое количество органов вражеской разведки. Оно было так велико, что проведение процессов застаивалось. Наказания были суровыми; закон о шпионаже соответствовал проекту, который был представлен германскому рейхстагу и не был утвержден последним, но был перенят Турцией. Состояние переполненных шпионами турецких тюрем было очень плачевно; часто в них царил сыпной тиф. Массовый характер шпионажа и вызванная этим затяжка быстрого судебного решения повлекли за собой, без сомнения, и гибель многих невинных.

Многие ценные сообщения без сомнения доходили до Антанты также и потому, что высокие сановники Турции проявляли к ней склонность и поддерживали с нею связь. Так, например, комендант Смирны Рахми-бей допускал там влияние иностранцев в большой мере, чем это было полезно для интересов срединных государств. Это указывало на то, что связи этих кругов с Антантой были старше их связей с Германией. Да и Высокая Порта не так уж, безусловно, поддерживала борьбу против иностранного влияния. Получалось впечатление, что она оставляет на всякий случай открытою дверь заднего хода. Тем [142] сильнее верность союзу проявлялась в армии, главным представителем которой был Энвер-паша, удовлетворявший все нужды разведки. Турецкое население, благодаря своей религиозности, было невосприимчиво к какой бы то ни было пропаганде, в том числе и большевистской. Военные руководители, поэтому, вдвойне понимали опасность от разлагающей пропаганды, грозившую Германии, и обращали внимание германского верховного командования на видимые вредные последствия ее. Вообще бросалось в глаза, как хорошо в Константинополе были осведомлены о положении в Германии. Политические деятели ездили постоянно в Германию для личного наблюдения. К Австро-Венгрии относились нехорошо. К разведке ее относились сдержанно, так как она работала в Турции и до войны, стремясь достигнуть в первую очередь делового влияния, и не переставала делать это и во время войны. Вследствие этого, к представителям австро-венгерского государства питали меньше доверия, чем к представителям Германии. В Константинополе знали хорошо положение в Болгарии и предупреждали о заметных успехах пропаганды в народе и в армии.

У собственно разведки не было центра: далеко отстоящие один от другого театры военных действий и самостоятельно борющиеся армии имели каждая свою разведку.

Очень обширная и ловко руководимая политическая разведка простиралась под военным руководством далеко вглубь Центральной Азии Ее, однако, считали исключительно турецким делом и от германской разведки скрывали ее цели и результаты.

Австро-Венгрия

Австро-венгерской армии было брошено много несправедливых обвинений относительно ее поведения в войне, несправедливых постольку, поскольку у единичных верных монархии войсковых частей не было недостатка в мужестве и в верности своему долгу. Однако все здание армии не соответствовало задачам мировой войны. Так как каждая армия является лишь составною частью народа, никакая армия не может [143] существовать, когда народ разбит на партии или на отдельные нации. Уже до войны крупные силы ставили себе целью распад Австро-венгерского союза государств. Для того чтобы правильно оценить влияние этого явления на армию, следует знать его предыдущее развитие. Начиная уже с 1908 г., разлагающая пропаганда велась живым темпом. Контрразведкой должны были заниматься гражданские власти.

Высшие военные власти ограничивались тем, что старались, по возможности, оградить от этого разлагающего влияния войсковые части. Хотя они и делали в этом направлении все возможное, все же обезвредить многолетнюю работу этой пропаганды они не были в состоянии. Военною школой ее можно было, правда, ослабить, можно было не допустить открытой вспышки, но искоренить ее было невозможно. Вражеская пропаганда не ограничивалась при этом населением, но проникала и в казарму, и является доказанным тот факт, что она работала в тесной связи с генеральными штабами государств, враждебных монархии. Уже до войны она, следовательно, являлась частью разведки; во время же войны она в ней растворилась целиком.

Военные учреждения, уже в мирное время предпринимавшие борьбу с этим злом, были обвинены в сгущении красок и подвергались нападкам тех политических кругов, которые работали в интересах противников монархии.

Россия вела шпионаж в Австро-Венгрии, начиная с 80-х годов прошлого столетия, когда война с Австрией казалась неминуемой. После русско-японской войны русский шпионаж УСИЛИЛСЯ как против Германии, так и против Австро-Венгрии. Разница заключалась лишь в том, что против Германии движущей силой была Франция, против Австрии же у России были собственные политические побуждения. Русский шпионаж в Австрии был, пожалуй, еще интенсивнее, чем в Германии. В 1910 году удалось предать суду 19 русских шпионов, в 1913 их было уже 34, в 1914, до возникновения войны — 36. Так как Россия находила много пособников среди различных национальностей, то шпионаж ее характеризовался всегда образованием целых [144] групп, из которых некоторые охватывали до 20 агентов. Русская шпионская сеть простиралась по всей монархии, от Карпат до Тирольских гор и до плоскогорий Боснии. Во всех крупных городах имелись агенты. За последние 30–40 лет почти все аккредитованные в Вене военные атташе России принуждены были покинуть свои посты, вследствие их обнаружившейся шпионской деятельности. У полковника Марченко, которому пришлось уйти с поста военного атташе, состоял, между прочим, на службе один австрийский военнослужащий, занимавшийся в течение 20 с лишком лет шпионажем в пользу России. Полковник Занькевич, ушедший в 1913 году, был особенно скомпрометирован своими связями с одним обер-лейтенантом военной школы, другим офицером и с несколькими военными. Наряду с русскими военными атташе, деятельными центрами шпионажа являлись и русские консульства. Было доказано, что в шпионаже принимали участие и послы и другие служащие посольств. В Восточной Галиции русскому шпионажу охотно оказывали услуги родственные по племени русины. Ему помогали духовные лица, депутаты, адвокаты и судьи. Русинские школы и союзы являлись центрами панславистской и великосербской пропаганды и давали приют агентам.

Русские агитаторы одинаково разъезжали не только по Галиции, но и по остальным славянским областям монархии, и выдающиеся деятели последних предлагали свои услуги в Москве и в Петербурге. Это были те же лица, которые во время войны поддерживали революционные комитеты, саботировали военные займы и считали позором военную службу Австрии. В течение первых двух лет войны пришлось вынести 140 смертных приговоров одним лишь русским агентам внутри страны. Были приговорены к смертной казни и политические вожди, как Крамарж и Рашин, но затем были по амнистии помилованы.

Несмотря на свою принадлежность к тройственному союзу, Италия вела обширный шпионаж против Австро-Венгрии. До 1902 года шпионаж этот был обращен почти исключительно против Франции. С указанного же года главной целью его стала Австро-Венгрия. Количество пойманных и осужденных [145] итальянских агентов было сравнительно невелико; объясняется это тем, что их укрывало ирредентистски настроенное население юго-западных пограничных областей. Особенно занимался поддержкой ирредентизма союз «Данте Алигиери». Его официальной целью была защита и распространение итальянского языка. В Австрии он был, правда, запрещен, но все же многие австрийские граждане принадлежали как к центральному союзу в Риме, так и к местным организациям северной Италии. Союз находился в теснейшей связи с разведкой итальянского Генерального штаба. Он имел доверенных людей в Триесте, Роверето, Триенто, Пола, Герце и других городах. Так как он доставлял итальянскому генеральному штабу также и секретные документы австрийской армии, было ясно, что членами его состояли и проитальянски настроенные австрийские военнослужащие. Они назывались «amici», т. е. друзья, так как работали с союзом не из-за денег, а идейно.

До войны успешно занимались мелкой разведкой шпионы, находившиеся среди итальянских рабочих, ежегодно тысячами работавших в монархии. Итальянского происхождения были также и многочисленные чиновники. Ряд происходивших во время войны процессов по обвинению в государственной измене выявил действительный образ мыслей многих членов «Lega nationale», «Geovanni Fiume» и других союзов, преследовавших, якобы, лишь культурные цели. Захваченные во время войны Документы одного итальянского армейского штаба доставили список ряда лиц, происходивших, по большей части, из южного Тироля и сообщавших осведомительному бюро в Вероне про все, Достойные внимания, военные происшествия в Тироле.

Подобно тому, как Россия проникла в монархию до итальянской границы, так и Италия доходила до Будапешта и Боснии.

Ввиду союзных отношений, итальянские консульства щадились, хотя они и принимали участие в разведке. С тех пор, как 1906 году скомпрометированный шпионажем майор Дельмастро принужден был покинуть Вену, итальянские военные атташе больше не принимали участия в разведке. Запрет этот не [146] распространялся на итальянского морского атташе.

К области итальянской ирреденты примыкала зараженная великосербской пропагандой область Сербии. Она находила, в свою очередь, свое продолжение в ирреденте румынской, а последняя — в чехословацкой. Монархия была, таким образом, окружена поясом, прерывавшимся лишь на границе с германской областью — с Баварией. Великосербская пропаганда, простиравшаяся на Хорватию, Славонию, южную часть Венгрии, Боснию, Герцеговину и Далмацию, после аннексии Боснии и Герцеговины, пустила в ход обширный шпионаж, служивший целям непосредственной подготовки к войне. Подготовка эта была частью национальной программы, осуществление которой было долгом каждого хорошего серба, независимо от того, жил ли он в Сербии или в Австро-Венгрии. Пропаганда воплощалась в «Narodna Otbrana», во главе которой находился генерал Боцо Янкович, и конечною целью которой было восстание, а в случае войны — помощь сербской армии. Школы комитаджей в Куприи и Прокуплие выпускали предводителей банд, состоявших из бывших солдат, учителей и православных греческих священников. Сербские разведывательные офицеры были одновременно членами «Narodna Otbrana», служившей с виду лишь скромной цели распространения высшей культуры среди живших в монархии сербов — наподобие общества «Данте Алигиери» для итальянцев. В тесной связи с «Narodna Otbrana» находились другие культурные организации внутри монархии — антиалкогольные, спортивные и студенческие союзы. Борьба с великосербской пропагандой была еще труднее, нежели с итальянской или русской, так как затруднялась необразованностью лояльных элементов и равнодушием магометанского населения Боснии и Герцеговины. Когда во время войны были захвачены документы сербского разведывательного учреждения, то лишь тогда удалось предать суду многих шпионов и государственных изменников, которые и были осуждены.

После возникновения войны велико сербская пропаганда была перенесена за границу. Вождям вроде д-ра Трумбик, бургомистра Спалато удалось своевременно уехать из монархии. [147]

Образовался Юго-Славский комитет, состоявший почти исключительно из австро-венгерских граждан. Он находился сначала в Риме, затем в Париже и, наконец, в Лондоне. Он считал себя единственным народным представительством всех южных славян. В 1917 году он изложил в договоре Корфу свою политическую программу, согласно которой будущее южнославянское государство должно было быть образовано под скипетром сербского королевского дома.

Пропаганда за это велась особенно интенсивно в Америке, среди военнопленных и в Швейцарии. В Америке были созданы три больших союза; центральные союзы хорватов, сербов и словен. Во главе их стоял югославский национальный совет в Вашингтоне. Он работал в тесном контакте с южнославянским клубом в австрийском рейхстрате, признавшим программу Корфу. Следствием этой пропаганды были многочисленные случаи дезертирства. Черногорцы смогли сформировать из дезертиров три батальона, сербы — адриатический легион. В Одессе даже можно было составить две дивизии, а в Америке формировались военные транспорты из австро-венгерских южных славян. Само собой понятно, что интенсивная пропаганда была развита и среди военнопленных, размещенных во Франции после сербского отступления.

Шпионаж и пропаганда в Австро-Венгрии так тесно переплетались между собой, что невозможно мыслить одно без другого. Само собой понятно, что союзный фронт против русских, сербов и итальянцев должен был иметь, при этих обстоятельствах, много слабых мест. Подобно государственному организму, армия была также разъедена этой работой вражеской разведки. Семя, бросавшееся годами в мирное время, давало свои всходы во время войны. Подобно Болгарии, Австро-Венгрия является грозным примером того, как действует планомерная подготовка войны через разложение народов.

Крушение обоих стран было ускорено тем, что и в Германии появились признаки разложения. [148]

Западный театр военных действий

Несмотря на весь шпионаж и на вовлечение немцев в государственную измену в мирное время, от французов остались скрытыми важные военные тайны, как например, введение в германскую тяжелую артиллерию «Большой Берты» и германское наступление с его деталями. Это способствовало поразительно быстрому продвижению правого крыла германской армии. Наступление это сделало непригодной всю французскую систему шпионажа, подготовленную для ведения войны в Германии.

Претворить в дело некоторые приготовления французской разведки удалось лишь на южном фланге, где либо немцы стояли на своей земле, либо французы проникали в германскую область. На основании заранее заготовленных списков арестовывались дружественные немцам жители и вывозились во Францию. Многие эльзас-лотарингцы переходили во Францию и усиливали французскую разведку. Так, например, один военный шофер, сын фабриканта из Вройшталь, по окончании германского выступления в поход, с которым он, в качестве военного, подробно ознакомился, переехал через Донон во Францию. Позднее он объявился в качестве французского разведывательного офицера в Швейцарии. С самого начала войны эльзас-лотарингцы поставляли врагу такое поразительное множество шпионов, что верховное командование принуждено было запретить прием их во все учреждения, где они могли бы получать важные сведения. Кроме населения, южному флангу угрожал непосредственно и шпионаж из Швейцарии. Хотя власти в Эльзас-Лотарингии и были до некоторой степени приучены к борьбе со шпионажем, все же предотвратить его было трудно, как в начале войны, так и позднее. Несмотря на то, что фронтовая полоса была отделена от Швейцарии охранявшимся проволочным заграждением, что германская граница со Швейцарией была относительно коротка, а водная граница по Боденскому озеру представляла известную защиту, — все же в течение всей войны между эльзасским театром военных действий и Швейцарии происходил интенсивный шпионаж. Он облегчался тем, что [149] пограничной охране принимали участие четыре германских государства: имперская область, Баден, Вюртемберг и Бавария, и потребовалось много времени для согласования действий полиции этих государств, бывшей в мирное время самостоятельной. Когда же это согласование было достигнуто, и пограничная охрана стала благодаря этому действительной, возникли новые затруднения, вызванные сопротивлением местного населения по отношению к мероприятием, прекращавшим его сношения со Швейцарией. Вредные последствия этого смягчились лишь благодаря тому обстоятельству, что южный фланг не являлся решающим.

Наступление правого фланга привело его в область «Service de renseignement territorial» — территориальной разведки, которая была во Франции подготовлена одновременно с «Service

de renseignement etranger» — иностранной разведкой, ставшей теперь непригодной. В мае 1899 года председатель кабинета министров разослал префектам секретный циркуляр, по которому все работающие под открытым небом служащие: полевые сторожа, деревенские почтальоны, речные и уличные сторожа и т.п. подчинялись в целях разведки специальному комиссару. Вся страна была разделена на 122 сектора, которые вблизи границы и значительных военных пунктов были по размерам меньше и гуще населены служащими, нежели во внутренних районах. Таким образом, с 1910 года была подготовлена отечественная разведка на случай, если Франция станет театром военных действий.

Когда резиденции специальных комиссаров попали во время наступления во власть немцев, обыски в их канцеляриях доставили чрезвычайно важный материал, в том числе списки всех агентов, которые смогли быть, благодаря этому, арестованы и отправлены в Германию еще до того, как успели приступить к своей деятельности. Картина была всюду одна и та же: после первых победоносных германских наступательных боев агентам присылались на автомобилях почтовые голуби и инструкции. В мирное время агенты были обучены обращению с голубями, а последние были приучены к полетам на разведывательные сборные пункты. В этих списках числилось много агентов в [150] Бельгии и Люксембурге, с которыми уже в мирное время репетировались сношения посредством голубиной почты: через определенные промежутки времени офицеры французской разведки присылали им корзины с почтовыми голубями. Все голуби крепости Седан были приучены к полетам в Люксембург и в Бельгию. Еще задолго до войны начальник железнодорожного бюро в Люксембурге Фуриель и руководитель одного разведывательного учреждения в Брюсселе находились в личной связи с начальником французской разведки, полковником Дюпом. С Бельгией считались, очевидно, как с театром военных действий и как с союзником.

Единичные оставленные шпионы были арестованы лишь спустя долгое время. Так, например, шпион Гэйни, родом из Верхнего Эльзаса, был обнаружен лишь в 1916 году в верховной ставке. Он был завербован в начале войны и оставлен в Шарлевиле. Жил он, скрываясь, в одной семье, кормившей его за разные услуги. Однако когда германский надзор стал строже и для хозяев поэтому явилась опасность, то последние решили от него отделаться. Он был тяжело ранен своими же людьми и принужден был спасаться у германской полевой полиции.

Многочисленные французские солдаты отстали во время отступления от своих частей. Поскольку им удавалось избегнуть плена, то они, равно как и многие молодые люди, достигшие во время войны призывного возраста, доставлялись с помощью жителей через Бельгию и Голландию вновь на вражеский фронт и становились ценными осведомителями для французской разведки. Когда Верховная ставка 28 сентября 1914 года была переведена в Шарлевиль, то поступило сообщение, что в лесах Рокруа находится целый полк зуавов, снабжающийся и реквизирующий в окрестных деревнях. Лишь в конце ноября удалось окружить этих заброшенных. Под Сингиле-Пти капитулировал, правда, не полк, но все же боеспособная французская рота в составе 2 офицеров, 233 солдат и 4 англичан в форме и в полном снаряжении. За эти два месяца император неоднократно проезжал в автомобиле по этим лесам.

Борьба со шпионажем на театре военных действий была [151] возложена, преимущественно, на чиновников Эльзас-Лотарингской полиции, прикомандированных в качестве комиссаров к армейским штабам. Зная французский язык и французскую разведку мирного времени, они оказывали большие услуги. Но французская разведка проникла и в их ряды. Полицейский комиссар Верховной ставки Вегеле, защищенный своим положением от всякого подозрения, был связан с французской разведкой в течение всей войны. В награду за это он в настоящее время находится на французской государственной службе. Весь остальной полицейский персонал, работавший на театре военных действий, был, правда, достоин доверия, но не владел языком, не был знаком с борьбой со шпионажем, да и вообще не был подготовлен к поставленным перед ним задачам. Имелись полицейские комиссары, появлявшиеся в брюках до колен, в чулках и в охотничьих шляпах и полагавшие, что в этом наряде они могут добиться успеха у французской «тайной» полевой полиции. Эти внешние моменты все же можно было быстро устранить, но подготовка оставалась крайне затруднительной. Враг был и в этом отношении далеко впереди. Его специальная полиция была рассеяна по всей Франции, привыкшей и в мирное время к разведывательной службе полицейских частей. Но уже весной 1915 года германской полевой полицией была обезврежена вся подготовленная на французской почве система разведки.

Можно утверждать, что к этому времени театр военных действий во Франции был как бы совершенно очищен от шпионов. Без сомнения, при интенсивном сообщении между отечеством и фронтом было возможно вновь доставлять шпионов на западный театр военных действий и через Германию. Факт, что несмотря на все меры предосторожности даже иностранцы могли доходить до Верховной ставки, не имея никакого законного пропуска и не будучи никем остановлены. На легковерность чиновников надзора и войсковых частей указывали и другие случаи. Осенью 1914 года была обнаружена одна женщина повсюду легко проходившая, благодаря украшавшему ее Железному Кресту 1870 года. Несколько месяцев спустя была [152] арестована женщина «военный врач», носившая походную шапку, сходную с форменной блузу и короткий кортик на офицерской портупее, получавшая всякого рода документы от лазаретов и введшая в заблуждение даже многих военных врачей. В действительности же первая была сурово наказанной преступницей, а вторая — публичной женщиной. Обеих толкало не намерение шпионить, а страсть к приключениям. В общем же все рассказы о фантастических переодеваниях шпионов относятся к области басен. Первым правилом для шпиона является стремление избегать всякой бросающейся в глаза одежды. Возбужденной же фантазии обязаны своим возникновением многочисленные сообщения о подозрительных световых сигналах на театре военных действий. Они причиняли много забот, но объяснение их оказывалось всегда невинным. Большую роль играли в воображении многих лиц и тайные телефонные соединения. Еще в 1916 году одна саперная рота была в течение нескольких месяцев занята, вопреки мнению полевой полиции, тем, что раскапывала дороги, разыскивая кабель, будто бы на глубине 6 метров проходивший к фронту. Само собой понятно, что обнаружение и обезвреживание всех шедших на фронт телеграфных сообщений было одной из первых задач контрразведки.

В то время как подготовленная заранее разведка на театре военных действий оказалась недееспособной, приходилось подыскивать новые способы заселения шпионами занятых немцами французских областей. Становилось ясным, что враг пытался установить связь со своим населением воздушным путем. В 1915 году было впервые установлено, что в тылу немецкого фронта аэропланами были высажены шпионы с почтовыми голубями. Это были люди, для которых оккупированная область была их домом, и которые были высажены у себя на родине, где они знали все пути и тропинки. Встречались между ними, однако, и немцы, особенно эльзас-лотарингцы, либо жившие уже до войны во Франции и скрывавшиеся от службы в германской армии, либо дезертировавшие или взятые в плен уже во время войны. Шпионы [153] германской национальности обладали тем преимуществом, что были лучше французских знакомы с порядками в германской армии и могли самостоятельно передвигаться среди германских войсковых частей. Французы, со своей стороны, были знакомы с населением и могли рассчитывать на его поддержку. Все шпионы этого рода были пожилыми людьми. Под гражданской одеждой французы носили французскую, а немцы — немецкую форму. Последние должны были снимать по высадке гражданскую одежду, прятать ее и смешиваться с германскими войсками. Французы должны были сначала оставаться в гражданской одежде, чтобы иметь возможность скрыться среди населения, лишь в случае грозящей опасности снимали они эту одежду, чтобы избегнуть при поимке судьбы шпионов и находиться, благодаря французской форменной одежде, на положении военнопленных. Шпионов этих снабжали подробными инструкциями и большими суммами французских и, в особенности, немецких денег. Для пересылки сообщений им давали, по большей части, по 6 почтовых голубей, обращению с которыми они были тщательно обучены. Высадки производились ночью, преимущественно в тыловой, более спокойной, менее густо заполненной германскими войсками и менее охраняемой зоне. Оттуда шпионы должны были пробираться в боевую зону. Им обещали, что по истечении некоторого времени за ними прилетят на место высадки. Количество подобных предприятий заметно увеличивалось перед крупными боевыми событиями и давало возможность делать выводы о том, где подготовляют эти события враги или где они их ожидают со стороны германцев. О намерениях или о предположениях неприятеля можно было узнать и из показаний самих шпионов и из найденных у них инструкций. В 1915 году в руки немцев попало 9 таких летных шпионов, в том числе четыре в форменной одежде, и пять летательных аппаратов. Наблюдались также попытки увезти обратно высаженных шпионов. В условленное со шпионом время Французские аппараты кружили неоднократно над находившимся под немецким наблюдением местом высадки. Они держались, однако, на большой высоте, может быть потому, что не [154] оказывалось условленного со шпионом знака о том, что воздух свободен. Не раз можно было констатировать, что обещанной попытки увезти шпиона вовсе не предпринималось. И ни разу не удалось заметить, чтобы летный шпион был действительно увезен обратно. Их предоставляли таким образом своей судьбе, и они или попадали в руки германской контрразведки или же пробирались с трудом в Голландию. Многие из них были пойманы лишь далеко в тылу, в Бельгии. Достигнув Голландии, они являлись там к французскому консулу, который должен был позаботиться об их возвращении во Францию. Некоторым из них давались задания также и по разрушению железных дорог и мостов в тылу германской армии, особенно тех частей фронта, где ожидалось германское наступление или подготовлялось французское. Фактов подобных успешных взрывов установлено не было. Польза, которую приносили летные шпионы, заключалась, таким образом, преимущественно в пересылке сообщений с почтовыми голубями. Один военнопленный французский летчик показал: «Попытки увезти шпиона обратно делались редко: это было слишком опасно».

Для германского командования этот путь был закрыт. Неприятельские военнопленные никогда не согласились бы на подобное применение против своего отечества. Высаживать же в тылу французского фронта, среди враждебного населения шпионов-немцев было совершенно невозможно. Да и французы в Эльзас-Лотарингии не решались применять этот вид шпионажа, и он был ограничен лишь франко-бельгийским театром военных действий. Здесь он был, по-видимому, успешным, так как высадки продолжали производиться вплоть до 1917 года. В этом году были захвачены еще 7 летных шпионов и один самолет.

Понесенные при высадках потери в летательных аппаратах вызвали к жизни в 1917 году новую систему: шпионы высаживались с помощью воздушного шара. Способ этот обладал преимуществом незаметности, благодаря отсутствию предательского шума французских аэропланов. Воздушные шары были диаметром в 8,5 метров и содержали 310 куб. метров газа. Поднимать они могли лишь одно лицо, а дальность их полета [155] равнялась 40–50 километрам. Эти шпионы обучались в Англии. За 26 дней обучения производилось шесть учебных полетов, из которых два — ночью. Они также везли с собой почтовых голубей, но задачей их была не столько передача сведений, сколько организация в тылу германской армии разведки и сообщения с Голландией, превращенной к тому времени в базу фронтовой разведки. Четыре таких шпиона были пойманы уже в 1917 году.

Ту же цель преследовала и третья система, введенная французской разведкой в 1917 году. Она состояла в том, что шпионы сбрасывались с аэропланов на парашютах. Для этой цели были сконструированы особые аэропланы, имевшие между колесами под хвостом алюминиевый ящик, в котором находился шпион со своим парашютом. Дно ящика открывалось нажатием руки летчика. Не зная заранее этого момента, привязанный к парашюту шпион выпадал из ящика. Уже в 1917 году были обнаружены в тылу германских войск три доставленных подобным образом шпиона. Один из них был найден совершенно размозженным: его парашют оказался негодным. Опасность от шпионов, высаженных с помощью воздушных шаров или парашютов, была значительно больше, чем от высадившихся с аэропланов, так как высадка происходила незаметным образом, а самый шпионаж был более широким: целью его были уже не донесения отдельного шпиона, а организация хорошо инструктированными людьми разведки через Голландию.

В том же году начала действовать еще и четвертая система. С аэропланов начали сбрасывать значительные количества почтовых голубей и шаров для широкого снабжения ими населения в целях разведки в тылу германского фронта. Почтовых голубей помещали попарно, в маленьких корзинках и выпускали последних с аэропланов на маленьких шелковых парашютах. В корзинах находилась пища, подробное указание об обращении с голубями, анкетный лист, образец сообщения, французские деньги и воззвание следующего рода:

«Сопротивление немцев слабеет под напором союзников, освободивших уже часть французской территории. Для того, чтобы продолжать свое продвижение, союзники должны быть [156] хорошо осведомлены о положении врага и его намерениях. Оказать эту услугу должны вы, добрые патриоты, находящиеся среди неприятельских войск. Вот средства для этого.

Если вы рискуете при этом жизнью, то вспомните о союзных солдатах, столь великодушно пожертвовавших своей жизнью для вашего освобождения. Доставляя сведения, вы окажете вашей стране неоценимую услугу и ускорите окончание войны.

По достижении мира мы сумеем вас вознаградить, а вы будете всегда горды тем, что действовали, как хороший патриот».

На необитаемых участках в тылу германского фронта было найдено много корзин с умершими почтовыми голубями. В декабре 1917 г. их было найдено 63, в январе последнего года войны — 41, в конце мая того же года при одной лишь армии — 45. Цифры эти представляют лишь незначительную часть сброшенных почтовых голубей. Значительная часть осталась, без сомнения, необнаруженной и была использована населением. Постоянно наблюдались летящие почтовые голуби. Как ни трудно было попасть в них, все же удалось одиннадцать из них подстрелить. Все они несли под крыльями военные сообщения. Эта полезная система была в 1918 году усовершенствована врагом. Сбрасывание производилось не только с аэропланов, так как и это считалось еще слишком заметным, а и с очень остроумно сконструированного сбрасывающего приспособления на маленьких воздушных шарах в пять метров диаметром. На этих шарах находился деревянный крест, по четырем концам которого были прикреплены корзины с почтовыми голубями. Посреди креста находился будильник, автоматически откреплявший по истечении определенного времени маленькие парашюты с корзинами и этим вызывавший опорожнение шара. Во избежание предательского действия найденной оболочки шара, на ней была надпись: «Германский шар, может быть уничтожен». Впоследствии вместо будильника стали употреблять горящий фитиль, вызывавший своевременное падение почтовых голубей и поджигавший затем и самый шар.

Каждое сбрасывание почтовых голубей служило и для [157] пропаганды среди населения. Подобного рода воззвание от июня 1918 года заканчивалось словами: «Немцам не удается сломить мощь союзников. Они не могут помешать тому, чтобы мы победили и навсегда уничтожили этот подлый народ, этого врага человечества».

Таким путем германское командование узнало о многих вспышках ненависти и о решительности бороться до уничтожения Германии.

Ясно, что мысль его должна была, поэтому, работать в ином направлении, чем мысль политиков на защищенной родине, которые верили в возможность соглашения и относились к таким доказательствам истинного настроения врага, как к преувеличениям военных властей.

Почтовые голуби были довольно чувствительными: им грозила смерть, если их не находили сразу. Поэтому неприятель начал одновременно сбрасывать и специальные воздушные шары для сообщений. Диаметр их равнялся 60 сантиметрам, сделаны они были из шелковой бумаги бледно-голубого цвета, приноровленной к воздуху. Их можно было наполнить от каждого газопровода. Сброшенные пакеты содержали от одного до трех таких сложенных шаров и подробное описание способа их употребления. Часто бывали приложены и химические средства, с помощью которых нашедший мог тут же на месте приготовить газ для наполнения шара. По сравнению с почтовыми голубями шары страдали тем недостатком, что могли быть пущены только при попутном ветре.

Наконец следует упомянуть, что равным образом неприятель снабжал население, путем сбрасывания в тылу германского фронта, и аппаратами беспроволочного телеграфа. Это были передатчики новейшей конструкции заводов Маркони с четырьмя аккумуляторами, четырехсотвольтной сухой батареей и антенной длиной в 30 метров, с помощью которых можно было телеграфировать на расстоянии в 50 километров. Кроме обычного материала, в пакетах находились указания относительно шифровки. Германские полевые радиостанции неоднократно сообщали, что в воздухе работают, по-видимому, небольшие [158] станции. Тем не менее, хотя сброшенные аппараты были найдены неоднократно, действующие не были обнаружены ни разу.

Несмотря на большую опасность, грозившую мирному населению оккупированных областей Франции, собственное их командование побуждало их к шпионажу через посредство воззваний следующего рода:

«Внимание!

Вы хороший патриот? Желаете Вы помочь союзникам прогнать врага? Да?

Возьмите тогда этот пакет, отнесите его незаметным образом домой, вскройте его вечером, когда будете совершенно один и поступайте согласно содержащихся в нем указаний.

Если за Вами наблюдают, то оставьте его лежать. Заметьте место и возьмите его ночью. Уничтожьте немедленно парашют, он для Вас бесполезен.

Если Вы выполните все, как следует, то Вы поступите, как хороший патриот, окажете союзникам ценную услугу и поможете приблизить час окончательной победы.

Терпение и мужество!

Да здравствует Франция! Да здравствует Бельгия! Да здравствуют союзники!

За отечество! Для того, чтобы ускорить его несомненное освобождение, напишите очень тщательно на этом вопросном листе требуемые сведения. Спросите верных друзей о том, чего не знаете. Для установления Вашей личности укажите имя и адрес двух лиц в неоккупированной Франции. Число это поможет найти Вас после освобождения, дабы Вас можно было наградить.

Каждый солдат Франции и Бельгии душою с Вами. Поддержите его в его задачах и покажите ему еще раз, что мужество угнетенных не уступает его мужеству. Да здравствуют союзники».

С конца декабря 1917 года неприятель осмелился сбрасывать почтовых голубей и воздушные шары и в Эльзасе, и в немецкой Лотарингии, и прилагал к ним следующие воззвания на [159] французском языке:

«Всем лотарингским патриотам.

Сообщением перечисленных ниже сведений Вы окажете неоценимую услугу и ускорите конец войны. Франция сумеет Вас после войны вознаградить, а Вы будете испытывать гордость от того, что поступили как хороший патриот».

Неприятель организовал не только воздушный шпионаж, но и воздушную пропаганду. До 1916 года сбрасывание газет и листовок на французском и немецком языках, имевших целью поднять настроение, возбудить своих сограждан в оккупированных областях и подавить настроение немцев, производилось исключительно летчиками. Так как верховное командование рассматривало эти действия, как не входящие в состав военных операций, и соответственным образом поступало с пойманными летчиками, виновными в сбрасывании пропагандистской литературы, то на место летчиков был поставлен сбрасывающий воздушный шар. Он был сконструирован наподобие шара, предназначенного для сбрасывания разведывательных средств. Дальность полета его была, однако, больше и доходила к концу войны до 600 километров. Шары долетали, благодаря этому, до самой Германии и попадали главным образом в северо-восточную промышленную область. Каждый шар нес до 400 газет. Сбрасывание происходило автоматически небольшими пачками при помощи тлеющего зажигательного шнура, пережигавшего поддерживавшую нить. Для населения Бельгии и Франции сбрасывали, главным образом, новые французские газеты, подложные номера «Газеты Арденн», а также специально составлявшиеся летучки вроде «La voix du pays», «Courrier de l'air»... Летучки, предназначавшиеся для германских войск, содержали призывы к перебежке, забастовке и революции. Подложные номера немецких газет изображали состояние на родине в возбуждающем свете. Подложные письма германских военнопленных во Франции и в Англии, а также изображения завидного будто бы обращения в обеих странах с германскими военнопленными имели целью побудить германских [160] солдат к перебежке, а возбуждающие изображения должны были разлагающе действовать на настроение германских войск.

Уже в 1917 году у германского верховного командования, во время его пребывания в Крейцнахе, имелся большой материал об этой стороне деятельности неприятельской разведки. Собрание этого пропагандистского материала заключало в себе чрезвычайно ловко составленные брошюры, тетради с поэзией и прозой, отдельные листовки и картины. Оно покрывало, и при том в несколько слоев, весь стоявший в моей лекционной комнате стол на 12 человек, хотя каждое отдельное произведение было представлено в этой коллекции лишь одним экземпляром. Генерал Людендорф приказал показать этот материал группе членов парламента, посетившей вскоре после этого Верховную ставку. Поскольку они принадлежали к тому направлению, которое верило в возможность разрешения войны не только путем оружия, коллекция эта возбудила в них недоверчивые сомнения. Невозможно было убедить их в ненависти к нам неприятеля и в его стремлении к нашему уничтожению. На фронте офицеры разведывательной службы должны были заботиться о том, чтобы войска сдавали неприятельский пропагандистский материал. Они были уполномочены выплачивать за это особое вознаграждение. Однако нужды в подобном побуждении не оказывалось. Войска сами отклоняли неприятельскую пропаганду. Неприятельская разведка начала пользоваться успехом в этой области лишь с тех пор как ее пропаганда завоевала влияние на родине, и ее идеи стали проникать к солдатам в письмах с родины и во время отпусков

Чем дольше отдельным германским дивизиям приходилось находиться в бою, тем дольше подвергались они влиянию сбрасываемых летательными аппаратами летучек, тем больше способствовали этому влиянию увеличивающиеся невзгоды. Но и во время отдыха дивизии не избегали этого влияния, так как имели больше досуга для углубления в сбрасываемые печатные произведения. В июле 1918 года одна и армий сдала 300.000 неприятельских летучек. Количество сданных должно было быть также немалым. [161]

Вначале сбрасывали главным образом летучки, карикатуры и листовки, в которых призывали к перебеганию и создавали настроение понижавшее боевой энтузиазм и уверенность в победе; с 17-го же года стали сбрасывать также политические книги и брошюры, которые должны были доказать виновность Германии в войне и способствовать революции. Среди них находились произведения кн. Лихновского, Мюлона, Греллинга, Бальдера и др. Одной из самых печальных страниц этой неприятельской пропаганды является то обстоятельство, что в ней принимали участие или, по крайней мере, орудием ее служили немцы, ибо влияние пропаганды, опиравшейся на немецкие источники, на немецких представителей было гораздо сильнее.

На французское и на бельгийское население сбрасываемые летучки действовали сильно с самого начала. Листки припрятывались со страстной жадностью и хранились как сокровище. Но бывало и так, что благоразумные лица из французских гражданских властей заботились о выдаче возбуждающих прокламаций, стремясь избежать необдуманных выступлений, которые должны были бы навлечь на население тяжелую беду. Как бы то ни было, воздушная пропаганда создавала в населении достойную восхищения уверенность в победе, оказывавшую подавляющее впечатление на часть германских военнослужащих, в особенности, когда они сравнивали ее с подавленным под влиянием неприятельской пропаганды и других воздействий настроением у себя на родине. Основное настроение французского населения, на которое действовала эта возбуждающая пропаганда, стало для меня особенно ясным после следующего примера: по пути из одного штаба армии в другой мне пришлось как-то проезжать обширную лесную область. Перпендикулярно к фронту от нее шла лишь одна дорога. Самая область оставалась совершенно незатронутой военными событиями. По пути был расположен в полном одиночестве замок, в котором шофер моего автомобиля хотел набрать воды для радиатора. Перед замком находился большой двор, у входа в который стояли два дома привратников. За окном [162] одного из них я увидел сидящую седую женщину. Я вошел в дом, желая спросить разрешения осмотреть замок, пока шофер будет приводить в порядок автомобиль. В тихой уютной комнате я нашел кроме этой старой женщины, молодую француженку необычайно высокого роста и красоты. В то время, как она разыскивала ключ, я спросил, является ли старая женщина ее матерью. Она ответила, что это ее бабушка и подтвердила, что та помнит еще войну 1870–71 г. На следующий вопрос, что говорит ее бабушка о теперешней войне, я получил ответ, что немцы стали гораздо более жестокими, чем были тогда. Заявление это удивило меня. Было совершенно невозможно, чтобы эти женщины получили какие бы то ни было непосредственные впечатления от войны, так как они не имели возможности получать с театра военных действий никаких сообщений, вследствие прекращения людских и почтовых сношений. Я пытался убедить молодую француженку в том, что более жестокими стали не немцы, а самая война, и что грабежи являются неизбежными спутниками войны, несмотря на все строгости властей. Я мог ей рассказать, что уже в самом начале войны я вступил вместе с первыми германскими частями во французский город Бузьер, и что мы нашли город уже совершенно разграбленным французскими солдатами. Молодая француженка, молчаливо слушавшая мое выступление в защиту германского образа ведения войны, резко выпрямилась при этом рассказе и бросила мне в ответ: «Non, monsieur, ce n'est pas vrai. Si vous voulez ma vie, mais ce n'est pas vrai. Jamais!» (Нет, сударь, это не правда. Вы можете лишить меня жизни, но это не правда. Никогда.) Я не мог внутренне отказать ей в уважении за столь глубоко укоренившуюся верность своему народу.

Противник подготовился к войне и в отношении пропаганды. Французское население перенесло много страданий, когда панически покидало свои жилища во время наступления германских войск, изображавшихся в виде каких-то варваров. Когда эти войска обогнали беженцев, то последние стали раскаиваться в том, что послушались возбуждающей пропаганды и стали ругать власти своей страны, побудившие их к бегству» вместо того, чтобы призывать к спокойствию и пребыванию на [163] месте. Тайная полевая полиция немедленно же в интересах контрразведки занялась этими обстоятельствами. Оказалось, что уже до войны власти, и в первую голову бургомистры, возбуждали население против немцев. По возникновении войны они же были первыми, оставившими свои посты, и увлекли за собой в безумном бегстве и остальное население. Присоединилось к общему бегству и большинство французских судей. Местная полиция частично осталась на месте и продолжала свои обязанности. Тюрьмы, бывшие в начале также во многих случаях оставленными, постепенно вновь наполнились преступниками. Но оставалось лишь немного французских судов, которые могли бы судить их. Многие арестованные за подлежащие французской юрисдикции проступки и преступления принуждены были поэтому оставаться во французских тюрьмах в течение всей войны. В условиях войны и вследствие равнодушного отношения с французской стороны, положение арестованных во многих из этих тюрем было плачевно. Со стороны немцев прилагались старания, по мере сил, облегчить это положение. Императорский указ, по которому немецкие судьи должны были судить по французскому праву там, где не было французских судов, не применялся.

Пропаганда, вызвавшая такое положение и изображавшая немцев еще до войны варварами, была тяжко виновата перед своим же народом. Вплоть до Реймса и Шалона можно было найти целые деревни, покинутые своими коренными обитателями и густо населенные семьями из пограничных местностей. Так как область Реймса и Шалона стала впоследствии местом боев, то, можно легко представить себе судьбу этих семей, которая становится еще более трогательной, если сравнить ее с тем, что было бы им суждено, если бы они остались на своих родных местах, лежавших далеко позади боевого фронта.

Подобное же несчастие навлекла довоенная пропаганда на бельгийский народ. Она вызывала ненависть и планомерно толкала население на службу войне.

Этой бесцеремонностью по отношению к собственному населению отличалась пропаганда и в дальнейшем. Население [164] возбуждали всяческими средствами. Делали это не только через посредство сбрасываемых летучек, но и через посланцев и прокламациями из Голландии, через печатание и распространение в оккупированных областях так называемых ложных газет. Создававшееся таким путем настроение являлось в то же время лучшей питательной средой для шпионажа. Были обнаружены многочисленные тайные типографии, скрытые самым тщательным образом. Типографии эти занимались попутно изготовлением фальшивых командировочных и отпускных свидетельств для германских солдат; с помощью этих свидетельств пытались склонять солдат к дезертирству и им его облегчить.

Ложные газеты поддерживали честь своего названия. Во время величайших побед германского оружия в них сообщалось о тяжелых поражениях немцев. О русских, давно уже отброшенных за границу, все еще сообщалось, что они движутся на Берлин. С населения пропаганда эта переносилась на пленных, которые распространяли ее, в свою очередь, по лагерям для военнопленных в Германии. Действие ее было необычайно упорным. Так, например, работавших близ Меца русских военнопленных, слышавших канонаду с французского фронта, невозможно было убедить в том, что они находятся уже почти на французской земле. Они оставались уверенными в том, что находятся вблизи Берлина и что гром орудий свидетельствует о наступлении французов. Многие немцы пытались разъяснить населению истинное положение дел на фронтах. Внешне им отвечали на это почтительным изумлением и доверием. В действительности, однако, удалось установить, что этой своей разъяснительной деятельностью относительно военного положения многие немцы бессознательно содействовали шпионажу.

Для отпора пропаганде среди населения оккупированных областей была создана «Газета Арденн». В ней сотрудничали благоразумные французы и ее читали в оккупированных областях широкие круги населения. Французские сотрудники ее были после войны приговорены к тяжелым наказаниям и даже [165] смертной казни за оказание услуг неприятелю.

Если бы существовала германская пропаганда, подобная неприятельской, то она должна была бы отказаться от мысли получить какую бы то ни было поддержку в рядах противника. Неприятельские народы, включая и интернациональную социал-демократию, сохраняли национальный фронт.

Так, например, среди обезвреженных в Бельгии органов неприятельской разведки находилось значительное число руководителей социалистического движения. Бельгийский социал-демократический депутат от крупного рабочего центра Шарлеруа, работавший во время войны в Флиссингене, писал руководителю бельгийской разведки: «Я считаю необходимым выразить всем моим сотрудникам благодарность Генерального штаба. Я весьма доволен их работой и благодарю вас за ценное содействие, которое вы оказываете, таким образом, освобождению отечества».

В 1915 году было сообщено, что один из вождей социалистического движения во Франции был захвачен в плен в качестве капрала. На запрос с нашей стороны он заявил о своей готовности отправиться во Францию и действовать там в пользу окончания войны. Для проверки его заявления была затребована в Берлине присылка сведущего лица, знакомого с французской социал-демократией. Прибыл депутат Зюдекум и после подробной беседы установил, что сообщения француза о его политическом положении правдивы и что можно допустить, что он свои планы проведет в жизнь. Француз был проинструктирован, переодет в штатское платье, осведомлен о пути через Германию, о положении в ней, препровожден до Базеля и там отпущен. Не успел он прибыть во Францию, как все французские газеты вновь зашумели об этой немецкой попытке разрушить единство французского народа и его волю к борьбе. Сам этот французский социалист принимал, насмехаясь, участие в осуждении глупых немцев. Депутата Зюдекума ругали «социалистом кайзера», в Германии же он был принужден, за свою патриотическую деятельность скрыться под одежду защитного цвета. [166]

В то время как через Францию отправлялись на театр военных действии воздушным путем шпионы, и велась пропаганда среди собственного населения и среди германских войск через Голландию, то же самое проделывалось в Бельгии и сухопутным путем.

В этом деле принимали участие все союзники и каждый из них с этой целью содержал центральные учреждения в Париже, Гавре и Лондоне. Совместно организованное и находившееся под английским руководством учреждение в Фолькестоне заботилось о сохранении единства этого, чрезвычайно сложного и крупного, аппарата. В Голландии существовала английская организация, отдельная от франко-бельгийской. Английская организация ставила себе целью почти исключительно разведку по бельгийскому побережью, франко-бельгийская же направляла свою деятельность больше в сторону самой Бельгии и боевого фронта во Франции. Каждая организация охватывала несколько самостоятельных групп. Главными английскими группами являлись группа Тинслей, группа графа де-Леден и организация Рейтера в Амстердаме, группа братьев ван Тишлен и группа Курбуэн в Флиссенгене, группа Базэн в Маастрихте и группа майора Оппенгейма в Гааге. Группы французской организации находились в Роттердаме под руководством полковника Лелэ, в Гааге — ген. Букабейль, в Маастрихте — Эмиля Фукено. В тесной связи с ними работали с чисто бельгийским персоналом группа майора Гаймана в Бреда, группа Виктора Эрнеста в Флиссенгейне, группа Альфреда Лямэн и лейтенанта Мишель, а также группа консула Висмаэль в Маастрихте, группы консула Роовер и инженера Моро в Розендаале и группа Жака Шеффера в Роттердаме. Все эти главные группы содержали ряд подчиненных им групп вдоль бельгийской границы в Голландии.

Наподобие этого была организована и контрразведка задачей которой было парализовать деятельность германской разведки. Она наблюдала за вокзалами, гостиницами, германскими торговыми предприятиями и вообще всеми немцами, а также за консульствами и посольствами всех государств. Английская контрразведка была централизована в [167]

Гааге и Амстердаме, французская — в Роттердаме, бельгийская — в Маастрихте. Совместные совещания происходили в Гааге, в отеле Бельвю. Общее руководство находилось в руках Англии в лице центрального органа, выдвинутого из Лондона в Соутэнд.

На службу к обеим этим крупным разведывательным группам поступали бежавшие в Голландию бельгийцы всех общественных классов и профессий. Будучи тесно спаянными, со страной и с населением Бельгии, они отдавали в распоряжение этих организаций свои связи. Уже к началу 17-го года германской разведке были известны около 500 работавших в Голландии сотрудников бельгийского шпионажа; от них нити шпионажа вели к их родственникам и друзьям в Бельгии, сходясь по большей части в одном центральном пункте и расходясь дальше в виде системы агентов под названием «Service». Ввиду избытка шпионажа, обнаружение его не представляло затруднений. Когда это удавалось, то в первую очередь перерезывалось сообщение с границей путем ареста курьеров. Ими являлись, по большей части, коммерсанты, в целях сокрытия своей деятельности, действительно производившие торговые операции. Часто курьерами служили контрабандисты и маловажная публика, как раз, однако, подходившая для этой опасной пограничной и курьерской службы. После ареста курьеров «Service» оставляли нетронутым. Не зная, что сообщение его с Голландией прервано,

«Service» продолжало работать и доставлять свои донесения германской контрразведке, узнавшей таким образом про все подчиненные ему учреждения в Бельгии и Сев. Франции. Лишь после этого их брали в оборот. К началу 17-го года было уже уничтожено 79 подобных «Service» и, кроме того, 4 больших организации были ликвидированы до того, как успели начать свою работу. Число арестованных измерялось тысячами, так как в некоторых группах работало свыше, чем по 30 человек всех общественных классов. К этому же времени осуждено было 507 человек. 179 из них были, ввиду тяжести преступлений, присуждены к смертной казни, которая, однако, в большинстве случаев была смягчена в порядке помилования.

Несмотря на эти успехи германской контрразведки и на [168] суровые наказания, неприятельская разведка продолжала работать с усиленной энергией. Растянутость границы не давала германскому верховному командованию возможности предотвратить установление все новых связей между Голландией и бельгийским населением. Чем дольше продолжалась война, и чем энергичнее становились усилия врагов, тем слабее становились человеческие силы на немецкой стороне. После того как из-за указанных причин пришлось отказаться от кордона между Францией и Бельгией, пришлось затем уменьшить и количественно и качественно войсковые части, ограждавшие Бельгию со стороны Голландии. Все больше приходилось, поэтому, прибегать к техническим мерам ограждения на границе. Было устроено тройное высокое проволочное заграждение. Средний ряд был в особенно опасных местах заряжен электрическим током высокого напряжения. Плакаты предупреждали население не прикасаться к заграждению, охранявшемуся лишь через большие промежутки старыми солдатами ландштурма. Но все это, несмотря на весь надзор на предупреждения и на опасность, не являлось непреодолимым препятствием. Посланцы неприятельской разведки находили средства и пути для прорыва заграждений. Они переходили их с помощью лестниц и преодолевали даже наэлектризованное заграждение, одеваясь в резиновые сапоги, пиджаки и перчатки; употребляя обтянутые резиной рамы для раздвигания проволоки и изолированные резиной лестницы для перехода через нее. Простыми средствами являлись также подкопы и пролезание под заграждение. Почти ежедневно находили мертвых агентов, неправильно воспользовавшихся своими предохранительными средствами и сожженных электричеством. Да и старые солдаты ландштурма не всегда оставались недоступными просьбам безвредных с виду пограничных жителей. Часто из добродушия, а часто и подкупленные значительными денежными суммами или все более заманчиво становившимися предметами продовольствия, они становились ненадежными, так что их приходилось после кратковременного стояния на часах увольнять или переводить на другой участок границы. Каждая смена [169] уменьшала, однако, знакомство сторожевого персонала с местностью и с населением. Оказывалось, что граница, расположенная в неприятельской стране, никаким способом не может быть герметически закрыта.

Тем не менее, перед пограничными заграждениями застаивался поток убегавших через Бельгию неприятельских военнообязанных, военнопленных, высаженных летчиков и шпионов. Мешало это и переходу через границу многочисленных немецких дезертиров и тем самым уменьшало для неприятеля этот источник сведений.

В зависимости от того, содействовали ли передвижению этих элементов отдельные органы разведки или целые округа, в Северной Франции и Бельгии образовались для них форменные маршруты.

Германская контрразведка не была особенно заинтересована в дезорганизации этих маршрутов. Не придавала она особенного значения и тому, чтобы голландские власти мешали работе известных в Голландии организаций, ибо движение неприятельской разведки по известным уже путям облегчало противодействие этой разведке.

Члены каждой «Service» имели свои клички, пароли и распознавательные знаки, с помощью которых они узнавали друг друга. Донесения их писались на маленьких полосках бумаги и запрятывались в предметы продовольствия или другие. Для Достижения своей цели они не останавливались перед насилием и оказывали часто при аресте сильнейшее вооруженное сопротивление, так что многие чиновники полевой полиции были при этом убиты. В то время, как французы не могли пользоваться в оккупированных областях ни железной дорогой, ни почтой, а оставление ими места жительства зависело от разрешения местного коменданта, в Бельгии господствовала большая свобода: в целях хозяйственной деятельности всех бельгийских предприятий, железные дороги, велосипеды и почта не могли быть совершенно закрыты для свободного пользования.

Каждый приговор над шпионами изрекался публично. Но и это не отпугивало население. Это лишь побуждало его [170] неоднократно пользоваться в качестве курьеров не подлежавшими наказанию детьми.

На голландской границе открылась для германской разведки своеобразная дорога, первоначально предназначавшаяся совсем не для нее. В Льеже и в Лилле были обнаружены сборные пункты для писем населения к своим близким во Франции. Пересылка производилась посыльными через Бельгию, Голландию и Англию.

На бельгийско-голландской границе были пойманы многие лица, зарабатывавшие таким образом много денег; среди них находились и женщины, переносившие под своими юбками целые связки писем окольным путем через Голландию и Англию и обратно. Они были чрезвычайно приятно поражены, когда арест их не повлек за собой требуемого законом сурового наказания, а, наоборот, привел к легализации, так сказать, их почтового дела. Верно и с благодарностью выполняли они возложенные на них обязанности, сдавая при переходе голландско-бельгийской границы свою почту из Франции и Англии; по просмотре они получали ее обратно и доставляли своим адресатам в Северной Франции и Бельгии более удобным и безопасным путем, чем раньше. То же самое проделывалось с почтой, собранной ими у местных жителей, которую следовало доставить находившимся на фронте родственникам. По просмотру возвращалась им и она, за исключением писем, содержавших недопустимые сведения. Зато многие сообщения, желательные германской разведке, отправлялись также во Францию и в Англию. Обе стороны были, таким образом, довольны. Предприятие, придуманное первоначально во вред германским интересам, стало приносить им пользу. Поступавшая из Франции почта, в которой многие письма бывали скрыты от цензуры, содержали ряд полезных и неподдельных сведений. Исходившая же почта не причиняла немцам вреда, а, наоборот, давала им возможность знакомиться с настроением населения, с его отношением к германским войскам? содействовала обнаружению предательских элементов и давала, наконец, возможность доставлять противнику тенденциозные сведения, так как и там письма проверялись, до их выдачи [171] адресату, разведкой.

Под давлением нужды, германскому верховному командованию приходилось соглашаться на различные мероприятия, несомненно, помогавшие неприятельскому шпионажу.

В интересах питания населения оккупированных областей неоднократно приходилось посылать наиболее уважаемых граждан во Францию. Само собой понятно, что их расспрашивали при этом и о положении на германском фронте и что они своих знаний не скрывали. Командование должно было решиться на отсылку во Францию женщин и детей, которых невозможно было надлежащим образом прокормить, и которые являлись бесполезными едоками. Многие тысячи их стали, таким образом, передатчиками сведений, несмотря на добросовестный обыск их ничтожного багажа. Лишь в последний год войны отсылаемых стали подвергать шестинедельному карантину. По истечении этого срока те сведения, которые находились у них в памяти, не могли уже вредить.

Питание коренного населения вызвало нужду и в помощи испанско-американского комитета. Делегатам его пришлось предоставить известную свободу передвижения, дабы они могли убедиться, что их продовольствие действительно поступает по назначению. У них происходило много совещаний с бургомистрами и с доверенными лицами. Хотя все это и происходило на глазах у наблюдавших германских офицеров, но все же ясно, что эти чужие люди видели и слышали многое, о чем они не были обязаны молчать по возвращении.

Церковь и другие религиозные учреждения, равно как и Духовные лица, находились, благодаря некоторой робости германских властей, под большей защитой, чем того требовали интересы борьбы со шпионажем. Жители очень быстро заметили и использовали это. Церкви стали во многих случаях сборными пунктами для враждебных немцам предприятий. Что духовные лица принимали участие в шпионаже, было неоднократно Установлено при обнаружении крупных шпионских организаций в Бельгии. Но и в Северной Франции шпионаж использовал [172] церковные учреждения. Заботами о душе злоупотребляли. Имелись особенно большие подозрения относительно архиепископского дворца в Камбре, что он является шпионским центром. Отдельные подобные случаи были обнаружены и во Франции, Так, например, в одном армейском штабе были украдены секретные карты с нанесенным на них расположением германских войск. Вор спрятал их у одного священника, а последний передал их неприятельской разведке. Единственная тайная станция беспроволочного телеграфа, которая была обнаружена на западном театре военных действий, находилась у одного священника во Фландрии и обслуживалась молодой девушкой. Впрочем, употребление этой станции для целей шпионажа осталась недоказанным.

Так как духовное одеяние доставляло столь действительную защиту носителям его, то его надевали и не имевшие на него права шпионы. Уже во время первого продвижения контрразведка сообщила, что германскими войсками схвачен занимавшийся шпионажем французский священник. Однако на другой день было сообщено, что шпион этот оказался капитаном пехоты, оставленным французами. Это было обнаружено благодаря тому, что он носил под сутаной на шее медальон с портретами своей жены и дочурки. Эти приложенные к донесению предметы довели уже в самом начале войны представление о существовавшей у французов и в области шпионажа готовности к жертвам.

Само собой понятно, что за продолжительный период оккупации свои услуги в качестве шпионов предлагали местные жители в Бельгии, но не во Франции.

Валлонцы, благодаря своей хитрости, оказались весьма пригодными к профессии шпионов также и на немецкой стороне. Они были не особенно сведущи в военных вопросах, были поверхностны в своих наблюдениях и донесениях, обладали плохой памятью и были тщеславны. Для них было, по-видимому, важно, в первую очередь, придать себе интерес, пережить кое-что интересное и чувствовать себя важным лицом. Фламандцы, несмотря на свое германофильство, реже предлагали свои услуги [173] для шпионажа, нежели валлонцы, но, взяв на себя какую либо задачу, они выполняли ее добросовестно. Каждый бельгиец, работавший в германской разведке, должен был одновременно предложить свои услуги и неприятельской разведке и, хотя бы по видимости, ей эти услуги оказывать, так как каждый бельгиец, попавший заграницу и, кроме того, имевший возможность и желавший вернуться обратно в Бельгию, не состоя в то же время на службе у неприятельской разведки, был ей уже подозрителен и, благодаря этому, был уже погибшим для разведки человеком.

Бельгийские женщины, работавшие самоотверженно для своего отечества, были совершенно недоступны германской разведке. В этом отношении они превосходили французских женщин. Хотя последние и не страдали в не оккупированных областях так, как бельгийские женщины в оккупированной Бельгии, все же бельгийка подвергалась большему искушению работать на пользу германской разведки, нежели француженка.

Среди француженок находилось довольно много помогавших германской разведке — отчасти из ненависти к чужим притеснителям, англичанам и американцам. Кроме того, на пользу германской разведке шло и то обстоятельство, что англичане считали для себя возможным служить германской разведке на французских боевых участках, а французы — на английских, усыпляя свою совесть тем, что они не действуют непосредственно против своей нации. Наоборот, из граждан Соединенных Штатов Америки на службе германского Генерального штаба не состоял никто. Таким образом, несмотря на все трудности, германская разведка имела возможность, пользуясь остававшимся открытым для нее узким путем через нейтральные страны, приобретать наблюдателей даже в рядах вражеских войск, присылавших свои донесения этим же путем. И если германская разведка была принуждена при данных условиях налагать на себя известные ограничения, особенно в отношении количества разведчиков далеко отставшего от количества, находившегося в распоряжении неприятеля благодаря летным шпионам и населению, то, очевидно, это не было для нее вредным; это принуждало ее придавать усиленное значение выбору своих немногочисленных [174] органов, их подготовке и руководству ими, благодаря чему увеличивались их надежность, достоверность, компетентность и ловкость. Она избегала, поэтому, и той неясности, которая вызывается всякой массовой разведкой, вследствие того, что она дает громадные количества трудно поддающихся оценке сведений, в общей массе которых тонут немногочисленные, быть может, важные и точные сообщения.

Германская разведка успешно подражала методу разведки французской, состоявшему в побуждении дезертиров к возвращению и к шпионажу на фронте. Во Франции также имелась возможность того, что дезертиры по много раз циркулировали между фронтом и Германией и доставляли важнейшие сообщения. Нетрудно было их побудить также и к тому, чтобы они склоняли своих товарищей к дезертирству и к разведывательной службе. Эти, существовавшие уже в мирное время явления разложения вновь обнаружились, однако, лишь во вторую половину войны. То же самое наблюдалось и среди населения в тылу Франции. Но здесь занимались этим не столько низшие круги народа, сколько его высшие, зараженные интернационализмом, слои. В качестве примера того, с какой точностью могла, несмотря на тяжелый условия, работать германская разведка, я укажу на то, что каждое попадание наведенного на Париж гигантского орудия становилось точно известным через 24 часа, так что через посредство разведки была возможна как бы артиллерийская наводка.

При всех данных обстоятельствах германская тайная разведка в тылу неприятельской армии оставалась, однако, настолько ограниченной, что не могла полностью удовлетворить разведывательную потребность армейских штабов и верховного командования. Крупнейшим и важным источником для германской разведки на западном театре военных действий и единственным на самом фронте стали, поэтому, неприятельские военнопленные.

Главное значение приобретал этот источник благодаря возможности своего быстрого использования во время боев. Нелегко было найти необходимое для этой цели количество [175] пригодных переводчиков. Ничтожность вспомогательных сил принудила самым тщательным образом подготовить и эту отрасль разведки, дабы трения не увеличивали уже существующих затруднений. С тем, что придется допрашивать и цветных солдат, сначала вообще не считались. Впоследствии, однако, нашлись подходящие переводчики и для них.

Все военнопленные оказывались хорошо содержимыми и снаряженными, если принимать во внимание последствия только что происходившего боя. Если исключить только что перенесенные потрясающие впечатления, то и настроение их оказывалось в общем и целом хорошим и даже превосходным, особенно с тех пор, как стала материально заметной помощь американцев.

Здесь не место опровергать клеветнические оскорбления германских войск за их плохое обращение с пленными. Не говоря о том, что это противоречило уже самому духу германских войск, хорошее обращение с пленными, как с ценным и почти единственным на театре военных действий источником сведений, соответствовало и интересам немцев. При первой же возможности, во избежание личных оскорблений и озлобления, пленных уводили за условленную тридцатикилометровую полосу. Кроме того, они сохраняли свои деньги, ценные вещи и бумаги, содержавшие часто ценные сведения. Естественно, что совершенно избежать того, чтобы страдавшие от чрезвычайных лишений германские войска не присваивали себе в качестве военной добычи ценные части одежды, в особенности же превосходные кожаные куртки и пальто, взятых в плен летчиков, не удавалось. Равным образом и английские высокие резиновые сапоги, бывшие, впрочем, причиной длительных болезней ног, часто находили любителей в германских окопах раньше, чем того желали бы их владельцы.

Пленный имел право немедленно, самое позднее — в армейском лагере военнопленных, написать открытое письмо своим близким. Об отсылке его заботились вполне Добросовестно. И как раз это разрешение развязывало языки даже самым скрытным. Содержание на германской стороне, по [176] понятным причинам, существенно отличалось от того, к которому пленные привыкли до тех пор. Часто случалось также, что при неожиданно значительном поступлении пленных, на месте не оказывалось своевременно достаточного количества продовольствия, не хватало одежды, белья и обуви. Вследствие этого, уменьшалась возможность расположить пленных в нашу пользу хорошим обращением: противник имел эту возможность, но, насколько удалось установить, не использовал ее. Там действовали противоположным образом: пленный, не желавший рассказывать, приводился к повиновению плохим обращением и питанием.

Неприятель, знавший по опыту своего собственного использования показаний пленных, каким ценным источником разведки они являются, прилагал все возможные мыслимые старания инструктировать своих солдат на случай плена. Захваченные приказы знакомили нас с этим и давали возможность обращаться с пленными так, чтобы полученные ими инструкции потеряли свое влияние.

Средство, преимущественно применявшееся неприятелем до самого конца войны и заключавшееся во внушении войскам страха перед варварами и перед пленом, оказывало часто противоположное действие. Как раз пленные, находившиеся еще под потрясающим впечатлением боя, встретившие затем человеческое обращение и утоление своего голода и жажды, высказывались даже охотнее, чем перебежчики. С последними обращались, понятно, с большой осторожностью, так как нельзя было не подозревать, что они явились для шпионажа, попытаются завоевать благосклонность ложными сообщениями и сбежать вновь при первой возможности.

Летчиков обеих сторон связывал между собой технический интерес и известный спортсменский дух. К этому присоединялось то обстоятельство, что многие из них были еще весьма молоды и что английские и французские летчики часто набирались из малоценного материала. До самого конца войны неприятельские летчики не перестали уважать немецких. В товарищеской беседе они откровенно рассказывали обо всем, и [177] полученные от них сведения были тем ценнее, что именно летчики часто бывали знакомы со стратегическими обстоятельствами и, тем самым, с важнейшими вопросами.

Намеренно ложные и обманные показания давали, собственно говоря, только офицеры и унтер-офицеры, так как они понимали всю их военную ценность. Английский же офицер не делал и этого. Он был образцово молчалив, и его превосходили в этом разве лишь старослужащие английские же унтер-офицеры и солдаты.

Влияние ранения или нервного потрясения бывало различно. После перенесенного тяжелого потрясения, лучше тренированные английские военнопленные обнаруживали, естественно, большую сопротивляемость, нежели французские и бельгийские. В то время, как последние обнаруживали после подобных переживании нервную болтливость, связанную с возбужденной фантазией, у англичан эти же обстоятельства вызывали тихую замкнутость, доходившую часто до полной молчаливости.

Легко раненые, убеждавшиеся уже на перевязочном пункте, что с варварством немцев дело обстоит не так уже плохо, показывали часто из благодарности лучше всего. Точно также обстояло дело и с тяжело ранеными, поскольку их приходилось оставлять в передовых линиях, вследствие невозможности их транспортировать, или вследствие того, что огонь их собственной артиллерии мешал их отправке в тыл. Их показания шли тогда на пользу только войсковой части, но не командованию.

Отравленные газами были, по большей части, весьма словоохотливыми, равно, как лихорадящие, употреблявшие, по-видимому, свои последние силы на то, чтобы весьма подробно описывать свои последние впечатления.

Некоторые пленные давали прямо-таки классические показания. Так, например, один захваченный незадолго до битвы на Сомме француз, выдал весь план наступления, вплоть до его деталей, с такой точностью, что ему не поверили. Точно также и один английский сержант дал весной 1918 года столь обширные и невероятные — для его кругозора — показания, что они были [178] оставлены под сомнением и лишь позднее оказались правильными. Случилось это и с одним из первых пленников из танков. Он вышел невредимым из взорвавшейся машины, долго еще дрожал от этой адской езды и рассказал в этом состоянии самым детальным образом обо всей своей деятельности на одной фабрике танков, о деталях конструкции их и о размерах производства этих новых боевых средств. И здесь донесение разведки было встречено подозрительно, пока дальнейшие данные не подтвердили его. Показания были настолько подробными, что по ним оказалось возможным сконструировать модель танка.

Кроме чисто военных вопросов, пленные давали хорошую и верную картину настроения противника.

По вопросу о своих политических взглядах они заявляли, по большей части, что придерживаются взглядов, провозглашаемых национальными партиями их отечества. Очень редко встречались признававшие себя социалистами и державшиеся соответствующим образом.

Первые французские пленные находились всецело под впечатлением натравливающей пропаганды, которая велась во французской армии против немцев. Они дрожали от страха, что немцы будут их пытать и убивать и внушали презрение. Будучи успокоены на этот счет, они проявляли, по большей части, радость по поводу своего выхода из боя. Настроение их по вопросу об исходе войны было сплошь уверенным. По ним можно было заметить, что другое настроение во французской армии не допускалось. Если единичные из них оказывались слабыми, то они все же стеснялись признаться в этом перед другими. Дисциплина значительно отставала от английской. Отсутствовало уважение к офицерам и унтер-офицерам, которые, со своей стороны, не отличались начальническим видом английских чинов. Во время бунтов во французской армии пленные были в ворчливом настроении. Французские колониальные войска, в которых белые французы были перемешаны с черными, были безукоризненной войсковой частью, равно как негры и мадагаскарцы, возведенные французским правительством в [179] французское гражданство. Они были жестоки и презирали жизнь, в качестве пленных они были неподатливыми и с трудом поддавались работе переводчика. Среди мадагаскарцев находились высокоинтеллигентные люди, оказывавшиеся при хорошем обращении добродушными и легко дававшие показания. Показательно было, что они неоднократно жаловались на господствующую у французов грязь. Аннамиты и другие цветные народы использовались, главным образом, лишь в качестве рабочих частей в прифронтовой полосе. Они попадали, поэтому, в плен лишь во время прорывов, доходивших до этой полосы, или одиночками, когда находились слишком далеко. Магометане были сплошь настроены дружественно к немцам и заявляли, что сражаются против немцев лишь по принуждению.

Португальцы производили плохое впечатление, настроение их было подавленным, о Германии они имели довольно смутное понятие и причин своей борьбы с ней они не понимали. Они рассказывали равнодушно обо всем, что знали.

Бельгийцы, поскольку они являлись валлонцами, были преисполнены ненависти, а фламандцы, напротив, не скрывали своих симпатий к Германии.

Англичане соблюдали и после пленения строжайшую дисциплину. До самого конца 1916 года они были приучены оставаться ночью на открытом воздухе без прикрытия. Железная дисциплина, поддерживавшаяся строгими наказаниями, вошла им в плоть и кровь. Из одного захваченного английского приказа вытекало, что за одиннадцать месяцев 1917–18 года было расстреляно 65 человек, в том числе много офицеров, по большей части за трусость перед врагом, но также и по более мелким поводам. Все пленные были уверены, что их правительство выиграет и эту войну, как и все предыдущие. Редко лишь проявляли они склонность к мысли, что Англия может столковаться с Германией. У французов также мысль эта в отношении Франции встречала отзвук лишь в редких случаях, да и то лишь почти исключительно у южан. Обращало на себя внимание, что ирландцы также высказывались в борьбе с Германией за Великобританию. Английские батальоны из Южной [180] Африки, бывшие отборными войсками, доставляли среди пленных много германофилов. Пленные из английских колониальных войск, впрочем, сплошь проявляли дурное настроение вследствие того, что их особо ценные дивизии ставились на самые горячие участки фронта и использовались до последнего человека. Австралийцы напирали со злобой на то, что, будучи будто бы назначены в Египет, они были отправлены на театр военных действий во Францию. Но все эти колониальные войска, подобно ирландцам, были, в общем, настроены за Великобританию и уверены, что Англия никогда не вступила бы в войну, если бы она ее не рассчитывала наверняка выиграть.

До своего вступления в войну американская армия бывала по политическим причинам, неоднократно представлена в Германии и на театре военных действий депутатами своего офицерского корпуса, хотя штабам и войсковым частям трудно было растолковать, почему должны быть на германском фронте американские офицеры, когда изготовленные Америкой снаряды убивают германских солдат. Офицеры действительной службы производили впечатление дружественно настроенных и, во всяком случае, не враждебных немцам. Это же отношение можно было уловить и в плену, хотя их высокоразвитое чувство долга исключало всякое выявление этого настроения. Напротив, мобилизованные во время войны из других профессий офицеры проявили враждебное немцам настроение. Не одинаковым казалось и настроение нижних чинов. Они видели в войне нечто вроде крестового похода, повторяли, по большей части, ходячие фразы, ведшейся у них на родине английской пропаганды, и считали само собой понятным доведение войны до полного уничтожения позорной Германии. Были, однако, и такие, для которых война с немцами была войной с единоплеменниками, особенно, когда они увидели цветные войска французов или были принуждены драться с немцами бок о бок с ними. К цветным они питали презрение, граничившее с отвращением. К самой войне они относились различно. Солдаты действительной службы проявляли скромный военный характер, который лучше всего выразил один пленный из первой американской дивизии: [181]

«Нашей задачей является убивать или быть убитыми».

Среди мобилизованных на войну было много таких, которые считали войну, как таковую, несправедливостью и не скрывали своей радости по поводу избежания ее. Американские пленные были, пожалуй, еще крепче английских. Но само собой понятно, что вначале выносливость их была меньше. Так как дивизии прибывали одна за другой и всегда имелись новички, то картина настроения американских пленных была неоднородной. Первые отправленные во Францию вновь сформированные дивизии были, по-видимому, составлены из жителей тех штатов, которые были враждебны немцам, в которых английская пропаганда пустила крепкие корни, и на которых правительство президента Вильсона считало возможным опереться в первую очередь. Пленные из дивизий, поступавших позднее из штатов Пенсильвании, Нью-Йорка, Нью-Джерси, Иллинойса и других штатов Запада, по отношению к немцам были настроены скорее дружественно. Пленные одной из сформированных в этих штатах дивизии единогласно показали, что они пошли на войну с Германией лишь по принуждению и против своей воли.

Показания пленных давали возможность заглянуть и во взаимоотношения различных союзных войск между собой. Они не были товарищескими, величайшим наказанием было и приводило к бунтам, если их помещали вместе на транспортах и в лагерях военнопленных. Особенно велико бывало возмущение, когда цветные попадали в тесное личное соприкосновение с пленными европейцами. Французы отказывались, также, и от слишком близкого общества союзных им русских. Судя по поведению пленных, невозможно было говорить о верном братстве по оружию между неприятельскими войсками. Скорее можно было думать, что только политика по отношению к Германии связывает их между собой. Если бы германское правительство интересовалось этой областью, и если бы с германской стороны велась политическая пропаганда, то данные ее дали бы много такого, что могло бы быть успешно использовано для фронтовой пропаганды.

Англичане смотрели на французов сверху вниз, [182] жаловались на их нечистоплотность и насмехались над их слабой дисциплиной. В английской прифронтовой полосе с французским населением обращались, по словам английских пленных, с драконовской строгостью. Зато в тылу английского фронта было гораздо больше порядка, чем в тылу французского фронта. Значительные отряды английской полиции и жандармерии заботились о безусловном проведении в жизнь всех вызванных войной распоряжений. В отношении населения англичане были нетребовательными лишь постольку, поскольку их штабы избегали, по возможности, размещения в замках, а охотнее селились в помещениях, которые лишь с трудом могли быть обнаружены летчиками и артиллерией, по большей части в асбестовых бараках. С трудом удавалось, поэтому, на основании допроса пленных установить на карте местопребывание английских штабов. Английские пленные говорили об оккупированной Франции, как о неприятельской стране, и о строгих мероприятиях против населения, как о чем-то само собой понятном. Английские офицеры заявляли германским офицерам разведки, что не понимают гуманного отношения немцев к французскому населению. Их удивление было тем сильнее, что и они были пропитаны пропагандой о жестокости немецкого ведения войны. Если подумать о том, сколько различных человеческих рас прошло через французскую прифронтовую полосу за четыре года войны, то можно будет понять впечатление многих военнопленных о том, что населению германской прифронтовой полосы жилось гораздо легче, нежели населению французской.

То же самое относится и к бельгийской прифронтовой полосе. Фламандские пленные особенно жаловались на барское поведение англичан и на беспощадно применяемый ими метод разрушения бельгийских местностей. Французские пленные против неуважения со стороны английских внешне не протестовали, а французские офицеры, которым англичане не отдавали в плену чести, проявляли по отношению к ним известное стеснение. При этом вначале французы чувствовали себя, в качестве солдат, выше англичан и часто пренебрежительно [183] отзывались о малоценности английских дивизий, по большей части, вновь сформированных. Национальная гордость французов страдала, по-видимому, от того, что они принуждены были признавать англичан спасителями Франции. Лучшее питание англичан возбуждало в них зависть. Они жаловались на нахальное, барское поведение своих союзников во Франции и навязчивое приставание английских солдат к французским женщинам. Они их ненавидели за беспощадное разрушение английской артиллерией и летчиками французских поселений на германском фронте и в тылу его. Они выражали часто свою злобу против союзников и заявляли, что охотнее всего вместе с немцами выбросили бы их из Франции, особенно когда во французской армии распространилось мнение, что англичане никогда уже не очистят французских гаваней на канале.

Когда Америка объявила войну Германии, уверенность пленных в победе значительно усилилась. С воодушевлением ожидали они прибытия американских войск. Вскоре, однако, у французских и английских пленных стал заметен поворот в обратную сторону. Тщеславие их страдало от признания американцев спасителями в нужде. Само собой понятная незначительная ценность вновь сформированных американских дивизий и их первоначальная беспомощность почти во всех военных вопросах, влекли за собой известное пренебрежение к американским войскам со стороны привыкших к войне англичан и французов. Правда, после того как американцы быстро и успешно прошли военную школу, они завоевали себе своей храбростью признание союзников, но так как теперь именно они действительно стали спасителями в нужде и явно выражали свою американскую гордость, то существовавшая всегда между американскими и прочими пленными отчужденность оставалась неизменной. На вопрос об отношении американских войск к французскому населению сообщали, что они старались держаться корректно и осторожно и обнаруживали более естественную и добровольную дисциплину. Так как они получали большое жалование и сыпали деньги полными пригоршнями, то страдающее население видело в них выгодных и более [184] желательных гостей, чем английские солдаты и даже чем собственные войска.

Редко случалось, что пленные дезертировали. Бывало, правда, что они делали это с целью смешаться с населением и там остаться. По пути же в Голландию, и следовательно, опять на фронт, их было поймано очень немного. Если им удавалось достигнуть Голландии, то они становились опасными осведомителями, так как могли сообщить обо всем, что они видели в германских рядах и о чем узнали от населения во время бегства.

Германские военнопленные, находившиеся в неприятельской стране, были почти совершенно лишены возможности бежать, так как не могли рассчитывать на поддержку населения. Тем не менее, случалось, что подобные беглецы являлись. К ним приходилось относиться с величайшей осторожностью, так как вполне естественным было подозрение, что они при поддержке врага были отправлены обратно, с целью произвести разведку и при ближайшей же возможности дезертировать снова. После того, как это подозрение было неоднократно подтверждено добровольными показаниями самих же беглецов, последних стали отсылать на германский, восточный фронт. Это средство шпионажа, применявшееся неприятелем, принесло ему, однако, и некоторый вред, так как беглецы сообщали очень важные сведения о положении в глубоком неприятельском тылу и, в особенности, о методах, которые неприятельская разведка применяла к германским пленным.

Знание этого было важно, так как давало возможность предостеречь собственных солдат от этих методов. Вскоре после взятия в плен происходил сначала допрос по пунктам, интересовавшим в первую очередь войсковую часть, после чего производился подробный допрос на сборном пункте. Расспрашивание продолжалось в армейских лагерях. Для военнопленных при участии сведущих лиц по преимуществу эльзас-лотарингцев и доверенных лиц, одетых в немецкую форму. В больших лагерях шпики эти не обращали на себя внимания, та как здесь собирались пленные из различных войсковых частей. [185]

Пленных, о которых предполагали, что они знают особенно много, отделяли особо и пытались их либо склонить добром, либо принудить к показаниям с помощью строгого обращения. Когда пленные находились в бараках, то разговоры их между собою, особенно разговоры офицеров, подслушивались доверенными лицами. Кроме того, в бараках были подвешены на незаметных местах, за вешалками и шкафами, микрофоны, соединенные с комнатой переводчика или офицера разведки. Последние слушали, таким образом, разговоры пленных, которые, считая себя среди своих, часто говорили о вопросах, предлагавшихся на допросе и о чем они промолчали. Лишь постепенно удалось предупредить войска об этом способе и внушить им, что прежде чем разговаривать о военных делах, они должны хорошенько выстукать стены своего жилища и убедиться в надежности всех обитателей помещения.

Но и в находящихся внутри страны лагерях пленные не находились в безопасности от шпионажа. Там применялись те же средства, не только с целью контролировать настроение, но и для выяснения определенных вопросов.

При этих обстоятельствах нет ничего удивительного в том, что захваченные карты довольно правильно изображали германский фронт. То же самое имело место и с немецкими картами с нанесенным на них неприятельским фронтом, так как кроме допроса пленных имелся еще целый ряд средств, служивших целям разведки: захваченные карты и документы, знаки на убитых и другие материалы. Излюбленным средством было огорошить пленного точным знанием их собственного фронта, так что они должны были получить впечатление, что врагу уже все известно и что не имеет, поэтому, смысла что-нибудь от него замалчивать. Таким образом, точное знание неприятельского фронта не представляло особенных трудностей и не являлось, как таковое, большим успехом. Разведке было труднее узнать численность и Расположение резервов и намерения командования. В этом отношении разведка союзников, несмотря на свою обширность, на фронте успеха не достигла. [186]

VI. В тылу

Союзники защищены. Германия — главное поле битвы шпионажа. Французский шпионский сброд. Германские дезертиры, как шпионы. Рабочие из нейтральных стран. Школы шпионажа. Военнопленные, как шпионы. Саботаж. Опросные листы разведывательного управления. Наука на службе у шпионажа. Наблюдение за почтой и телеграфом. Подделка паспортов. Внутреннее судоходство. Приговоры по делам о шпионаже. Интернационалисты на службе разведки. Аристократия, крупные торговцы, финансисты. Политические партии. Нейтральные посольства. Консульства и военные атташе. Пресса. Транспорты продовольствия и подарков. Политические покушения.

Об особой неприятельской разведке на родине речь может идти, собственно говоря, только в отношении Германии. Разведка германского Генерального штаба во Франции и в России исчерпывалась театрами военных действий, в которые превратились эти страны. Поскольку она могла работать дальше в глубине страны, работа ее протекала в условиях, описанных уже по отношению к театру военных действий. Англия и Америка были, можно сказать, совершенно защищены морем от проникновения к ним разведки. По той же причине обе страны могли свести к минимуму выход заграницу всяких сведений. Тем больше шума поднимали они из-за тех немногих шпионов, которым удалось туда проникнуть, и которые были, в большинстве случаев, обнаружены. Количество их не может быть даже приблизительно сравнено с количеством пойманных в Германии шпионов, о котором будет сообщено в дальнейшем.

Это объясняется тем, что условия развития обширного шпионажа и всех прочих областей разведки в Германии были совершенно иными. Окруженная врагами со всех сторон, она соприкасалась на больших протяжениях с нейтральными соседями. Закрывать границы с ними было еще менее возможно, чем закрыть границу в тылу действовавшей западной армии. К тому же Германия была принуждена в собственных интересах поддерживать сообщение с заграницей. Неприятель не ставил ей в этом отношении никаких препятствий, дабы не закрыть путь и своим собственным агентам. Отрезывание Германии от нейтральных стран производилось лишь на голландском, датском и норвежском побережьях и на границе между Францией и Швейцарией. Знаменательно, что в Германии не был схвачен, в качестве шпиона, ни один гражданин какого либо нейтрально э государства, лежащего вне этого кольца воюющих держав. Каждый, проезжавший с запада через Англию или через Францию, подвергался самому тщательному наблюдению. Правда, агенты вербовались и в Бразилии, и в Аргентине, и в Испании и вообще по всему земному шару и среди всех [187] национальностей. Следует допустить поэтому, что и они принимали участие в разведывании Германии, но из них ни один не был схвачен.

Тем полнее использовалось население Швейцарии, скандинавских государств, Голландии и Люксембурга. Богатый выбор агентов низшего сорта доставляла темная шайка, сборным пунктом которой стали во время войны пограничные, нейтральные государства.

Много связей навязывалось и со швейцарами крупных гостиниц и кельнерами, занимавшими в Германии места призванных на военную службу немецких служащих. То же относилось и к персоналу маленьких театров, набиравшемуся во время войны из заграницы. Этим путем попадали в Германию в качестве шпионов женщины-танцовщицы и т. п. элементы.

Неприятель имел своих уполномоченных также и в высших кругах общества. Он вербовал их среди находившихся в Германии нейтральных студентов, а для экономической разведки -среди многочисленных деловых контрагентов Германии в пограничных, нейтральных странах. Стали известными многочисленные случаи, когда Антанта, в особенности Англия, заставляла принимать участие в разведке, находившихся в зависимости от нее нейтральных коммерсантов, так как вербовать подходящих шпионов для экономических вопросов было уже труднее. Осветить общее экономическое положение было, правда, легко, но для выяснения положения отдельных отраслей военной промышленности и сельского хозяйства уже нужны были сведущие люди, сообщения которых имели бы действительную Ценность. В качестве русских разведчиков неоднократно выступали румынские евреи — до тех пор, пока они могли еще, в первую половину войны, свободно передвигаться по Германии. Поводы к их поездкам были особенно многочисленны в первую половину 1916 года, когда Германией был разрешен вывоз в Румынию медикаментов и машин в обмен за выдачу уже оплаченного Германией румынского хлеба. Кроме того, вражеской разведкой были основаны торговые предприятия, на имя нейтральных иностранцев, особенно шведов и датчан, [188] специально для того, чтобы иметь возможность посылать в Германию коммивояжеров для шпионажа.

Но и военная разведка нуждалась в сведущих органах. Через Германию с одного фронта на другой проходили транспорты. Посылая шпионов внутрь Германии, с определенно формулированными военными вопросами, неприятель дополнял через их посредство собранные в нейтральных странах сведения, по большей части случайные и полученные с театров военных действий, когда события находились уже в стадии последней подготовки. Для выполнения этих заданий неприятель находил много агентов среди германских дезертиров в нейтральных странах. Во время войны легче было дезертировать в Голландию, нежели в Швейцарию, так как граница первой с Германией была длиннее, и охранять ее было труднее. Большая часть дезертировала туда еще и потому, что Голландия была расположена в тылу германской действующей армии. Так как в Голландии главную роль играла, работавшая против Германии английская разведка, то именно ей поставляли немецкие дезертиры большую часть агентов. В Швейцарии они попадали, напротив, в сети французского шпионажа. Известен стал случай, когда в 1917 году лишь один эльзасский вербовщик доставил французской разведке для шпионажа против Германии свыше пятидесяти германских дезертиров. Лишенные средств к существованию, оторванные внутренне от своего борющегося народа, дезертиры эти легко поддавались искушению. В качестве немецких солдат они были сведущими людьми и имели знакомых в германских войсках. Все необходимые, превосходно подделанные, документы они получали от неприятельской разведки. Лишь сравнительно немногие дезертиры направлялись в Данию. Здесь вербовал германских дезертиров для французской разведки враждебный Германии южно-ютландский союз.

Проживавшие в Швейцарии многочисленные русские эмигранты и высланные, очевидно, из вражды к царскому правительству, оказывали лишь незначительную поддержку разведке, но приняли в ней живое участие после падения России, когда ее разведка превратилась в социалистическую пропаганду, [189] направленную против Германии.

Обильным шпионским источником являлся существовавший в Швейцарии немецкий рабочий центр, особенно по отношению к разведыванию германского военного хозяйства.

Надежность французских агентов оставалась, без сомнения, недостаточно проверенной. Причину этого следует искать в высокой премии, которую получали вербовщики за каждого агента, следствием легковерного отбора было и недостаточное инструктирование. Организованная в Дижоне шпионская школа для агентов, которые должны были посылаться через Швейцарию в Германию, имела возможность подготовить лишь сравнительно немногих из них.

В англо-французских шпионских школах в Лондоне подготовка была поставлена лучше, так как английская разведка придавала очень большое значение основательному предварительному обучению шпионов, направляемых специально по флотской части. Судя по доставленному германской разведкой плану обучения в этой школе, агенты в пяти курсах знакомились со всеми деталями шпионажа, как в материальном, так и в личном отношении.

Можно было подумать, что указанные источники покрывали всю потребность в шпионах для Германии. Но вербовка производилась даже среди находившихся в Германии военнопленных. При этом действовали вполне планомерно. В лагеря военнопленных направляли специальных, подробно инструктированных посланцев, или же инструктирование брали на себя пленные, добровольно сдававшиеся в плен или, наконец, в лагере вербовали доверенного человека с помощью писем подобного рода.

«Дорогой товарищ! Прибыв сюда, я имел случай говорить с одним французом, на которого возложено поручение собрать возможно больше сведений (Вы понимаете меня). Он просил меня найти корреспондента для этого лагеря. Я подумал о Вас. Я знаю, что Вы имеете несколько верных и умных товарищей, которые сочтут для себя за счастье и за долг помогать в этой работе, если [190] Вы примете на себя руководство ею в Вашем лагере.

Сообщайте о положении в войсках и о населении и вообще мельчайшие, даже второстепенные данные, которые могут дать интересные указания.

Я не буду никогда писать Вам под своим именем (в случае нужды Вы сможете, быть может, получить право на лишнее письмо, если я Вас спрошу в своих письмах об упущенном). Вы будете, в общем, писать симпатическими чернилами. Для моих сообщений в этом нет нужды, так как они будут спрятаны в коробках с консервами. Может, однако, случиться, что мне придется написать Вам тайком словечко в письме, которое мне удастся, по непредвиденным обстоятельствам, послать Вам в пакете. В этом случае углы письма или карточки будут слегка надрезаны. Никому не сообщайте рецепта.

Каждая почтовая посылка будет содержать ящик. Корреспонденция будет, однако, помещаться только в запаянных коробках. К каждой коробке будет приложен пакет для изготовления химических чернил. Что касается проявителя, то мы пришлем Вам его немного, на случай, если он Вам понадобится, но нужда в нем будет встречаться редко, так как способ с пакетами гораздо безопаснее и требует почти столько же времени. Все письма сжигайте после предварительного извлечения из них необходимых указаний.

В последний момент мне поручили сказать Вам, что если Вы серьезно и деятельно займетесь этим, о Вас не забудут».

Можно допустить, что в каждом лагере для военнопленных находился один или несколько доверенных людей разведки. Они расспрашивали вновь поступавших пленных обо всем, что те видали в германских войсках и в Германии с момента, как были взяты в плен. Обмениваемые больные, пленные участвовали в доставке собранных сведений заграницу. Так как на этом пути сведения часто шли слишком медленно, то предпочтение отдавалось почтовой пересылке шифрованных я написанных симпатическими чернилами донесений. Приходилось поэтому тщательно наблюдать за всей почтой военнопленных и обрабатывать ее химическими средствами. [191]

Опасными элементами в этой группе были военнопленные офицеры.

Лагеря военнопленных служили французской разведке исходными пунктами для саботажа. О целях его и приемах работы можно лучше всего узнать из текста поручений. Для начала — поручение общего характера:

«Найти несколько верных, молчаливых и осторожных друзей, сообщить нам их имена и дать им знать, чтобы они обозначили свои письма буквами а, b, с, дабы их можно было затем узнать и выбрать.

Вы будете получать все пакеты и письма. Работайте втихомолку, руководите, распределяйте работу между друзьями. Речь идет о собирании сведений и об их пересылке, о бегстве, об указании саботирующих и о разрушениях. Пользуйтесь попеременно адресами, которые я Вам даю, ищите друга, который был бы занят цензурой писем. Если Вы желаете иметь цензурную печать лагеря, я Вам пришлю ее.

Вы должны крепко держать в руках Ваш лагерь. Для уничтожения Германии, быть может, вы все будете нужны. Вся организация должна рассматриваться как служебное дело, которое поручается лично Вам и доказавшим свою надежность французам. Вы должны всегда иметь возможность отрицать сношения с нами.

Предпринимайте разрушения на вокзалах, в военных лагерях, в государственных зданиях, на конюшнях, на военных заводах. Подыскивайте для этого только решительных и очень осторожных людей. Сообщите мне тайным письмом районы, где Вы можете работать, ангары для воздушных кораблей, военные заводы и т. д. Я пришлю Вам все необходимое. Не прикасайтесь никогда к предметам, находящимся в пакете с продовольствием, не прочтя предварительно приложенного указания. Обращение с ними опасно.

Для бегства требуйте все необходимое, карты, компасы. Беглец должен мне сообщить свой маршрут и место, в котором он желает перейти границу. Никогда не говорите об этом, даже в нейтральных странах. После удачного побега соответствующие [192] лица будут использованы внутри Франции и ни в коем случае не на северном фронте.

Укажите мне тех, кто забыл свои долг: они должны быть наказаны, в то время как храбрые будут вознаграждены.

Инструкции должны рассматриваться, как военные приказы».

После того, как подобным образом было положено начало организации групп для саботажа, они получали более подробные указания следующего рода:

«Каждый человек, идущий на полевые работы, должен обязательно получить из уст в уста нижеследующие указания и выполнять эти приказы, памятуя о том, что он француз и что он помогает, таким образом, грядущей победе.

Выясните людей, укажите им, как они должны ухаживать в имениях за скотом. Сыпать, например, песок в машины, устраивать короткое замыкание электрической проводки и т. п. Как вызывать крушение военных поездов.

Там, где возможно достать серную кислоту, поливайте ею картошку, чтобы помешать ее произрастанию. Все эти манипуляции могут быть проделаны так, чтобы немцы ничего не заметили. Плохой урожай стоит проигранного сражения. Вы работаете для отечества.

Ведите пропаганду среди рабочих на крестьянских дворах и учите их выкалывать ножами и деревяшками очки и ростки посевного картофеля; в свертках шоколада, печений или бисквитов Вы получите маленькие аппараты для этого.

Ответьте немедленно, если Вам может понадобиться материал для поджогов и пастилки для заражения скота. Если Вы ответите утвердительно, в следующие пакеты будут вложены в специальных сосудах пастилки или другие средства. Читайте инструкции о них.

Вы можете получить также и маленькие поджигательные аппараты, которые, будучи положены на место, вызывают пожар лишь через 3–5 часов. Кладите их на большие дворы, в вагон железной дороги, в готовые к отправлению поезда. На дворах дайте сначала скоту пастилки, а затем подложите огонь. [193] Животных поместят тогда в другом месте, при чем они заразят и другой хлев.

Взвешивайте и выбирайте осмотрительно. Дела Ваши будут вознаграждены по заслугам. После каждого разрушения сообщайте мне письмом или открыткой, дабы я мог это занести в наградной список.

Пишите обо всем, что Вам нужно: я пришлю тогда большее количество материалов. Вы должны, в конце концов, довести до того, чтобы во всех округах сгорели дворы и погиб в пламени скот. Испробуйте все. Это должно постигнуть неприятеля и постигнет его, как бич, ударяющий по немецкому народу. Привлекайте к этому, если возможно, и верных друзей. Вы будете тогда великолепно работать для победы и для отечества».

Находившиеся в Германии французские военнопленные оказывались, таким образом, и в плену не свободными от своего воинского долга. При этом с опасностью, грозившей отдельным пленным, и с тем, как отразятся эти действия на положении пленных вообще, считались так же мало, как и при организации шпионажа местными жителями на театре военных действий. В ряде случаев саботажа удалось, однако, установить, что им занимались агенты, присланные из нейтральных стран, из Швейцарии, Швеции и Дании. Были предупреждены исходившие из Копенгагена покушения на разрушения канала императора Вильгельма, мостов, железных дорог и промышленных предприятий.

Трудно сказать, сколько взрывов, пожаров, несчастных случаев, разрушений на заводах и вредных явлений в области народного питания в действительности зависело от саботажа, так как в случаях, где покушения были успешными, следы виновников почти всегда стирались самим разрушением.

Разведка и подготовка саботажа и донесения о достигнутых успехах были постоянной составной частью французской разведывательной деятельности. Цели ее явствуют, впрочем, лучше всего из опросного листа 1916 года:

«Ценность доставленных сведений определяется, в особенности, точностью их указаний и их источниками. [194] Необходимо беспрестанно настаивать на этих пунктах. Сведения относятся к политике, хозяйству, финансам и войскам.

Под политическими сведениями следует понимать различия во мнениях партий, социалистическое движение, взгляды рейхстага и канцлера и политика последнего, планы, которые у него имеются, и которые он мог бы провести в жизнь. Общее настроение, забастовки, восстания. Отношения между союзниками: немцами, австрийцами, турками, болгарами. Пропаганда в неприятельских и нейтральных странах; мероприятия германского правительства в отношении последних. Опыт показал, что в Берлине в соответствующих кругах много болтают и что часто выбалтываются новости, которые должны были бы сохраняться втайне. Существует, следовательно, возможность там кое-что узнать. Под хозяйственными сведениями следует разуметь все общие данные, охватывающие эту область. Всегда представляют интерес сообщения о рудниках, о государственных и частных заводах, о недостатке сырья, о заработной плате, о контрабандном ввозе в Германию провианта через нейтральные страны, Швецию, Голландию, Швейцарию.

Финансовые сведения охватывают займы, балансы крупных банков, государственный золотой запас и т. п.

Под военными сведениями следует понимать: расход и состояние войсковых частей, настроение в армии, вопрос о том, играли ли при смене в верховном командовании главную роль политические или стратегические соображения. Отношения между политическим миром и гражданскими элементами, с одной стороны, и командованием — с другой. Людские потери, материальные затраты на суше и на воде, большие переброски войск с одного фронта на другой.

Сведения должны содержать детали, которыми они отличались бы от обыкновенных рассказов, которые можно всегда легко услышать от возвращающихся из Германии путешественников. Один единственный из перечисленных пунктов, тщательно обработанный, имеет большую ценность, нежели длинный доклад, содержащий лишь обычные [195] рассуждения».

Из этого вопросного листа явствует, что военные сведения упоминались лишь на последнем месте. По мере того, как неприятель все больше возлагал свои надежды на внутренний распад Германии, сведения эти отступали все больше на задний план. Это вполне ясно из присланного одному французскому агенту в сентябре 1917 года вопросного листа:

1. Настроение в западном промышленном районе и в городах: Кёльн, Берлин, Лейпциг и Мюнхен. В частности, слышно ли что-нибудь о тайной революционной пропаганде, были ли уже арестованные или преданные суду за нее.

2. Верно ли, что в Познани был обнаружен большой польский заговор и что было арестовано много знатных поляков, в том числе — два депутата.

3. Какие войсковые части находятся в настоящее время в Тондерне, Гузуме, Гадерслебене, Зондербурге, Шлезвиге, Киле, Рендсбурге и Неймюнстере. Каково имя настоящего временного командующего IX армейским корпусом. Верно ли, что и во Фленсбург назначен новый командующий. Следует попытаться завязать знакомство с матросами».

Из этого вопросного листа вытекает, что неприятель знал о революционных течениях в Германии и что уже тогда он уделял особенное внимание их центрам.

Американские вопросные листы были почти исключительно политического содержания и заключали в себе вопросы вроде следующих:

«Рассчитывают ли немцы победить в войне?

Думаете ли Вы, что в Германии вспыхнет революция?

Любят ли немцы своего императора?».

Английские вопросные листы занимались преимущественно германским военным флотом и хозяйственными вопросами. Кроме того, в вопросах, вроде нижеследующего, они обнаруживали, что Англия является инициатором воздушных налетов на германские города:

«Точные детали о воздушной обороне в Рейнской области, результаты вреда, причиненного организованными Антантой [196] воздушными налетами на различные города. Число убитых при этом».

Вопросные листы английского и французского хозяйственного шпионажа, ввиду их крупных размеров, не могут быть переданы. Они содержали самые подробные указания и вопросы по всем отраслям военной промышленности.

Борьба между разведкой и контрразведкой привела за долгие годы войны к явлениям, которые в мирное время предусмотреть было невозможно. Германия, которой разведка угрожала больше всего, была принуждена вести и в области контрразведки самую ожесточенную борьбу, по крайней мере постольку, поскольку хватало сил у Генерального штаба. В его руках было сосредоточено и наблюдение за почтой и телеграфом, и выдача, и проверка паспортов в паспортном бюро.

При обнаружении путей, применявшихся противником для преодоления поставленных препятствий, Генеральному штабу стало очень быстро не хватать тех средств, которыми располагала полиция. При отделении III-b оказалась необходимой организация научного отделения, и наряду с ним возникло отделение для обеспечения и постоянного испытания и обеспечения надежности применявшихся систем шифровки. Ученые химики, физики и математики поступили на службу военному делу.

Прежде всего, оказалось недостаточно существующих средств для испытания почты в отношении тайных писем. Обыкновенные, известные уже в мирное время симпатические чернила легко обнаруживались с помощью общеупотребительного способа с парами йода. Они обладали тем недостатком, что жидкость разрушала поверхность бумаги. Эти разрушенные места легко становились видимыми при проявлении, так как на них оседали частицы йода и окрашивали написанное в коричневатый цвет. Эти обыкновенные чернила употреблялись, однако, в течение всей войны лишь частными лицами. В особенности, переписка между военнопленными и их близкими содержала много написанных этими чернилами сведений, относительно которых отправители полагали, что [197] цензура их собственной страны их не пропустит. Всю исходящую и входящую почту приходилось, поэтому, обрабатывать химически в почтовых контрольных пунктах. Однако вскоре после начала войны организованная разведка прибегла к химическим чернилам, на которые обычный способ проявления не действовал. Меньше всего были усовершенствованы химические чернила, употреблявшиеся русской разведкой. Упорнее же всего изыскивала до самого конца войны все новые способы французская разведка. Простейшее средство, состоявшее в полном перерыве почтового сообщения, могло применяться лишь в периоды сильнейших военных кризисов, так как другие соображения побуждали Германию поддерживать сообщение с заграницей. Положение врага было более выгодным. Ему надо было следить только за почтовым сообщением в Германию и из нее, сообщение же с остальным миром вредить ему не могло. В научной борьбе между химическими чернилами и проявителями победу одержали последние. Невозможно было изобрести такие чернила, проявление которых было бы невозможно.

Всю почту приходилось, однако, читать. Части писем, которые должны были быть скрыты от врага, покрывались в цензуре особым веществом, относительно которого предполагалось, что устранить его невозможно, не повредив при этом, во всяком случае, написанного. Разведка страны назначения была, наоборот, заинтересована в том, чтобы узнать, что желала скрыть от нее цензура. Наука искала поэтому средств для растворения покрывающего вещества без повреждения написанного, и, с другой стороны, искала веществ, которых не удалось бы растворить. В этом соревновании победила разведка: ни одно покрывающее вещество не оказалось, безусловно, надежным.

Разведка проявляла также постоянно изобретательность в изыскании средства для пересылки сведений: под почтовыми марками, между склеенными открытками, в оболочке пакетов. Коллекция контрразведки содержала образцы сказочной изобретательности и упорной работы.

В телеграфном сообщении было повсюду запрещено [198] применение условных сокращений. Тем не менее, внешне безобидные телеграммы также могли содержать в условных выражениях важные сообщения. Приходилось поэтому наблюдать и за ними и в особенности проверять их отправителей.

Совершенно новым явлением был в мировой войне беспроволочный телеграф, дававший возможность каждому воюющему перехватывать телеграммы противника. Поэтому в беспроволочном сообщении давались почти исключительно шифрованные телеграммы. Наподобие того, как на почте играла важную роль химик, так здесь вступал в круг сотрудников разведки математик, который должен был их расшифровать. Русские были в своих системах шифра самыми беспечными и самыми неповоротливыми, и это часто причиняло их военным интересам тягчайший вред. Зато у остальных враждебных держав организация и осторожное обращение с шифрами были выдающимися. Системы и ключи менялись через кратчайшие промежутки времени. Было ясно, что неприятельская разведка самым тщательным образом занимается германским способом шифрования, и что достигнутые при этом успехи побуждают ее к осторожности у себя. И, тем не менее, судя по успехам германской науки во время войны, можно считать установленным, что ни одна шифровальная система не может долго оставаться неразгаданной. Частая перестановка букв повышает трудность расшифровки, но не исключает ее, если только налицо имеется некоторое количество телеграмм, одинаково шифрованных. Шпионаж охотился, поэтому, за шифрованными телеграммами повсюду, не только в неприятельской стране и в воздухе, но и в нейтральных странах.

Они добывались за большие деньги. Шведские судьи приговорили в 1918 году двух английских агентов к продолжительному тюремному заключению за то, что они отобрали у одного телеграфного рассыльного адресованные германскому посланнику телеграммы и передали их представителю английской разведки. Подобные же приговоры за кражу политических телеграмм для разведки выяснились и в Голландии и, особенно, в Швейцарии. Следствием того, что в [199] Германии разведка была ограничена Генеральным штабом, было то, что использование военного опыта было, к сожалению, применено лишь для его собственного шифрования. Ему не удалось, к сожалению, побудить ведомство иностранных дел подвергнуть испытанию употребляемые им способы шифрования, и приноровить их к современному состоянию науки. Этим объясняется то обстоятельство, что секретные политические телеграммы могли неоднократно становиться известными противнику. Достижения в области шифра, использованные только военной организацией, оказались для Германии потерянными одновременно с расформированием Генерального штаба. Поэтому страны-победительницы обладают громадным перевесом в этой области.

Чем больше ограничивали пересылку сведений по почте и телеграфу, тем большее значение принуждена была придавать разведка тому, чтобы границы оставались открытыми для пассажирского сообщения. На границах был установлен строгий личный и паспортный контроль, шпионаж натыкался на новые препятствия, агентов приходилось снабжать, прежде всего, достаточными документами. На почве паспортной системы разгорелась ожесточенная борьба между разведкой и контрразведкой. Подлоги, преследовавшиеся в мирное время, как уголовные преступления, развивались теперь при поддержке государства и при сотрудничестве первоклассных научных сил до высшего совершенства. Были обнаружены документы, не отличавшиеся от настоящих ни сортом бумаги, ни подписями, ни печатью и бывшие все же поддельными во всех отношениях. Германские паспорта было легче всего подделать. Они были изготовлены из сравнительно обыкновенной бумаги и сброшюрованы в форме книжки, так что из них легко можно было вынуть отдельные страницы и заменить их другими, а употреблявшиеся, по большей части, резиновые печати было легко подделать. Паспорта других стран были лучше защищены от злоупотреблений и подлогов, благодаря одному тому, что состояли по большей части из одного листа или же были сложены по системе Лепорелло, так что невозможно было так просто [200] удалить одну часть и заменить другой. По сорту бумаги и внешним украшениям они отчасти являлись произведениями искусства и были снабжены, по большей части, чеканными печатями. Все это, однако, не мешало появлению подложных, нейтральных паспортов, где все, начиная с бумаги, было изготовлено самой разведкой. Поразительной была подделка подписей. Моих профессиональных познаний недостаточно для подробного описания этих очень интересных махинаций. Я могу только констатировать, что обыкновенный контроль паспортов ни от чего в настоящее время не гарантирует и что посланный государственной властью агент будет, наверное, в первую очередь снабжен всеми необходимыми и, по внешности, неподдельными документами. Шпионы снабжались, однако, и настоящими паспортами, предназначавшимися первоначально для других лиц. Начиная уже с 1905 года, во Франции были изданы циркуляры о том, чтобы отнимать у германских дезертиров их личные документы в целях использования их агентами разведки. Во время войны для этой цели стали прибегать к краже германских паспортов. Фотография и подпись владельца паспорта должны были приводиться в соответствие с фотографией и подписью агента. Наука придумали для контрразведки клей, который не давал возможности отклеивать фотографию. В ответ на это разведка изобрела способ, с помощью которого изображение на карточке уничтожалось, однажды уже употребленная фотографическая бумага превращалась снова в светочувствительную, и новое изображение отпечатывалось на месте старого — все это проделывалось, не отклеивая карточки.

В целях борьбы с подделкой паспортов, наука обратила свои взоры на выработку бумаги. Были изобретены сорта бумаги, на которых становилась невозможной никакая подчистка или перемена.

Следует, наконец, упомянуть и об использовании разведкой мельчайшей фотографии. Добились того, что напечатанное на листе пишущей машинки помещалось на карточке величиной в один квадратный миллиметр. Агенты [201] могли, таким образом, получать инструкции, обнаружить которые было почти невозможно, и которые они читали с помощью лупы. Размер шпионажа против Германии привел к тому, что к концу войны при каждом военном округе были созданы химические бюро, руководившие, по своей специальности, всеми учреждениями, наблюдавшими за почтовым, телеграфным и пограничным сообщением.

Все эти мероприятия, возможно было, однако, осуществлять лишь у главнейших проходов через сухопутную границу и у мест высадки по побережью Северного и Балтийского морей. Большие же участки границы приходилось оставлять без надзора, в виду все более ограниченного числа служащих. Все же и здесь делалось все возможное. Но чем больше здесь делалось, тем более ухищренными становились и приемы перехода границы шпионами, и средства сокрытия сведений. И здесь случалось обнаруживать самые неправдоподобные вещи. Недостаточно было ограничивать свое внимание границами. Так, например, судоходство по Рейну открывало шпионам пути для проникновения в Германию. Оно оставалось открытым для нейтральных шкиперов и во время войны. Наличная речная полиция довольствовалась наблюдением за исполнением полицейских предписаний. Вследствие этого, пришлось организовать находившееся под военным руководством наблюдение за рекой с моторных лодок, экипаж которых состоял из сведущих людей. Это наблюдение за рекой оказалось особенно необходимым, когда Верховная Ставка находилась в Крейцнахе и, тем самым, в сфере действия всей работавшей в самой Германии неприятельской разведки.

Оказалось также необходимым организовать военную контрразведку вдоль границы со Швейцарией, проходящей по середине Баденского озера. Ее выполняли моторные лодки, вооруженные и снабженные прожекторами. Им пришлось выдержать не один бой с решительными органами неприятельской разведки, пытавшимися проникнуть через озера в Германию. Не был допущен также ввоз в южную Германию пропагандистского материала, ставившего себе целью [202] восстановление юга против севера. Ввиду этих обстоятельств, жалобы голландского и швейцарского правительств на ограничения свободы нейтрального судоходства приходилось оставлять без внимания.

Очень важно было, что промышленная область на северо-западе Германии плотно примыкала к голландской границе. Лишь с трудом, да и то не вполне, удавалось защитить ее от проникновения из Голландии революционной пропаганды неприятельской разведки.

Все затронутые мною выше обстоятельства представляли чрезвычайную опасность для германского военного командования. Военное командование неприятеля было защищено от этих опасностей, как географическим положением своих стран, так и тем, что германской пропаганды не существовало. Правда, в начале войны, в Германии, ввиду отсутствия государственной пропаганды, за нее взялись многие частные лица и созданные для этой цели пропагандистские союзы. Лишенные государственной поддержки и руководства, и не имея возможности своими силами собрать необходимые для этого средства, они были, однако, принуждены ликвидировать одно предприятие за другим. Правда, некоторое время под руководством депутата Эрцбергера существовала и официальная, стыдливо замалчивавшаяся пропаганда. Но произведения их выявляли свое германское происхождение как грамматическими ошибками на своих заглавных листах, так и другими признаками, так что они с самого начала распознавались заграницей и, вследствие этого, успеха не имели. Целые кипы их должны еще и теперь лежать в подвалах германских представительств заграницей.

Хотя число схваченных шпионов составляет лишь небольшую часть действительно работавших, хотя, с другой стороны, схваченные и осужденные шпионы представляют незначительные и менее опасные элементы, в то время, как крупные шпионы и предатели умели избегать сетей полиций, работавшей лишь в области военной контрразведки, хотя, наконец, количество схваченных шпионов не является [203] доказательством хорошей постановки контрразведки, которая доказывается лишь успешным сохранением в тайне государственных интересов, — я все же, ввиду интереса, представляемого их национальным составом, хочу привести здесь цифры о количестве лиц, осужденных в Германии за время войны за преступления против законов о военной и государственной измене. Среди них было:

— 225 немцев, в том числе 67 эльзас-лотарингцев,

— 46 французов,

— 31 голландец,

— 25 швейцарцев,

— 22 русских,

— 20 бельгийцев,

— 13 люксембуржцев,

— 5 датчан,

— 4 австрийца,

— по 3 англичанина, итальянца, шведа,

— 1 перуанец.

Преступление было совершенно 175 раз в пользу Франции, 59 — Англии, 55 — России, 21 — Бельгии, 2 — Италии и 14 раз в пользу нескольких из них совместно.

В 33 случаях преступники были осуждены за саботаж, при чем во всех этих случаях, кроме одного, подстрекательницей была Франция.

Осужденные немцы поддерживали преимущественно Англию, эльзас-лотарингцы — исключительно Францию. Голландцы пали почти все жертвами английской разведки, швейцарцы и люксембуржцы — французской, шведы — французской и русской.

О том, в каких размерах преследовались цели разведки под прикрытием германской форменной одежды, можно судить по тому, что за первые три года войны в Берлине были задержаны 1785 человек за незаконное ношение формы, в том числе 384 самозваных офицера.

По официально опубликованным в 1919 году данным, в английской контрразведке, работавшей исключительно против [204] Германии, было занято 6000 человек. Германская разведка, которой приходилось вести борьбу со шпионами всех неприятельских держав, насчитывала к концу войны на штатных должностях 1139 человек. Если бы контрразведка находилась в руках правительства и энергично использовалась им, то и следы хозяйственной и политической разведки могли бы быть обнаружены, и она была бы обезврежена, по крайней мере, в значительной своей части. Этому утверждению противоречит как будто тот факт, что во Франции вся контрразведка в 1917 году была объединена с военной разведкой. Однако, причина этого заключалась главным образом в том, что они убедились, что во Франции приходится опасаться только военной германской разведки, но не активной политической, т. е. не пропаганды и не саботажа.

Большую пользу принесло неприятелю то обстоятельство, что часть его союзников стала открытыми врагами Германии лишь во время войны. До тех пор они могли, в качестве нейтральных лиц, свободно передвигаться по Германии. Особенно много сведений о развитии политического положения доставляли неприятелю американцы, находившиеся в Германии до вступления Америки в войну.

Постоянную опасность во время войны представляют всякого рода интернациональные связи. Они имелись во всех кругах общества, но были тем опаснее, чем выше и влиятельнее были эти круги.

Почтовый контроль давал повод к постоянному наблюдению даже за некоторыми представителями высшего дворянства. Будучи во многих случаях связаны браком и свойством с другими странами, обладая наследственными владениями заграницей, члены его привыкли к тому, чтобы проводить часть года в заграничных, прелестных в это время, местах. Разговоры и переписка с родственниками велись, по большей части, на темы политики. Наступившая война порвала нити и воздвигла препятствия, о которых некоторые из них не отдавали себе должного отчета. То, что могло быть сказано в мирное время, легко вступало во время войны в противоречие [205] с интересами отечества. Многие как будто бы не сознавали, что разговоры в нейтральных странах и обмен письмами могут во время войны граничить с государственной изменой. Особенно важно было то обстоятельство, что тайны часто выбалтывались перед лицами, близко стоявшими к неприятельским правительствам.

Совершенно также обстояло дело и с международными отношениями крупных торговцев. Неприятель мог получать этим путем сведения, знакомившие его с крупными решающими вопросами и освобождавшие его от труда по получению сведений через посредство небольших одиночных предприятий. Этим же путем возможно было добиться влияния в хозяйственных и политических вопросах, т. е. вести пропаганду и политику высокого стиля.

Биржи также являлись опасным разведывательным центром и сборищем многочисленных неприятельских агентов, собиравших там сведения и ведших пропаганду.

Весьма сомнительными следовало считать совершенно бесконтрольные сношения между интернациональными политическими партиями. Невозможно было избегнуть того, чтобы на конференциях в нейтральных странах не велось разговоров о делах, которым придавала значение неприятельская разведка и на которые влияла ее пропаганда. Это было особенно опасно для Германии, так как ее международные партии принимали свою между народность всерьез, между тем как представители неприятельских стран деятельно поддерживали национальные цели своего военного командования, а партии нейтральных стран представляли интересы сверхнациональные и, во всяком случае, не немецкие. Поэтому германское верховное командование по мере возможности боролось с участием представителей интернациональных партий в заграничных конференциях.

В связи с этим должны рассматриваться и нейтральные представительства в воюющих странах. Аккредитованные в Германии военные атташе нейтральных государств пользовались, правда, совершенно заслуженно, полным доверием верховного [206] командования. Тем не менее, с этим учреждением связана опасность, что посредством него в нейтральные страны доходят компетентные суждения, которые там не всегда должным образом сохраняются в тайне. Разведке в нейтральных странах было не трудно добывать из этого источника ценнейшие сведения. То же самое можно сказать об использовании экономической и политической разведкой докладов своим правительствам нейтральных посольств и консульств. Нежелательны были, поэтому, оживленные сношения руководящих политических и хозяйственных кругов и выдающихся представителей германской печати с нейтральными посольствами. Иное дело, если они, как это имело место у неприятеля, использовали свои сношения для пропаганды военных целей своего правительства. Очень нежелательным было и то обстоятельство, что разведывательный источник нейтральных посольств черпал свои данные лишь из Берлина, а остальная Германия, и ее настроения оставались для него закрытыми. Во время одного из более продолжительных перерывов в военных операциях нейтральным военным атташе была дана возможность проехаться по Германии и ознакомиться с военными мероприятиями в стране. С этим было связано ознакомление их с центрами германской культуры и науки, с социальным обеспечением, с высоким уровнем мирного хозяйства Германии и многим другим. Они были весьма удовлетворены этим ознакомлением, их уважение и симпатии к Германии стали еще больше. Инициативу к подобному же ознакомлению политических нейтральных представителей пришлось взять на себя также Генеральному штабу.

Неприятельская разведка интересовалась постоянно политическими происшествиями в Германии и, в особенности, в германском рейхстаге. Скрыть их от нее было невозможно. Когда происходили события, которые должны были вновь оживить уверенность неприятеля в своей победе, мне было рекомендовано закрыть границы для почты и газет. Подобная мера явилась бы, однако, лишь бесцельным отягощением населения, так как все происходившее в рейхстаге протекало на глазах у сидящих в дипломатической ложе нейтральных представителей, [207] шифрованные отчеты которых на следующий же день расходились по телеграфу по всему миру и находили оттуда дорогу к неприятелю.

Правда, печать, во всех воюющих странах, находилась под цензурой. Тем не менее, за главнейшими германскими газетами велось планомерное наблюдение в Лондоне и в Париже, за провинциальными и специальными — разведкой в Голландии и Швейцарии и агентами в самой Германии, причем крупнейшими газетами интересовались ввиду их политического и хозяйственного содержания, а маленькими, на которые цензура обращала меньше внимания, интересовались потому, что из них можно было при тщательном просмотре добыть довольно много полезных военных сведений. Шедшие в нейтральные страны крупные газеты в своем рекламном отделе являлись передатчиками многих сведений на условном языке.

Крупные безобразия творились при пересылке транспортов с подарками. Они служили для многих немцев и нейтральных иностранцев поводом к удовлетворению своего любопытства на театре военных действий.

На основании всего вышеизложенного можно сказать, что при ожесточенности современной войны поле битвы не ограничивается одним лишь районом операций. Под угрозой смерти находится не только солдат на фронте, но и вождь в глубоком тылу, и государственный деятель на родине и даже в нейтральных странах, если только этого требуют интересы одной из воюющих сторон, и если эта сторона воодушевлена безграничной энергией, направленной к завоеванию победы. Показательно, что мировая война началась с политического убийства австрийского престолонаследника. Эта сторона современного ведения войны также была возложена на разведку, которая разведывала пути и возможности устранения политически вредных лиц, вербовала орудия его выполнения и пускала их в ход в желательный момент. Ясно, что здесь связь с официальными учреждениями сохранялась в сугубой тайне. Германская разведка не располагает никакими положительными данными в этой области, она может судить лишь на основании [208] поступавших сообщений и предостережений. Судя по ним, германский император находился в постоянной опасности. Его охрана была поручена верховной ставкой особой полиции, но меры безопасности приходилось принимать очень осторожно, так как император запрещал их, как только их замечал. Подобным же образом обстояло дело с генерал-фельдмаршалом фон Гинденбургом, который переносил охрану со свойственным ему снисходительным юмором. Генерал фон Людендорф был защищен лучше всего тем, что никогда не находил времени для прогулок или отпуска и, благодаря этому, всегда находился под военной охраной. Генерал-фельдмаршал фон Эйнгорн пал жертвой неприятельских убийц в Киеве, где охрана была сильно затруднена. На Балканах, в классической стране политических убийств, находился под постоянной угрозой болгарский царь Фердинанд. Предостережения относительно него получала и германская разведка. Самой германской разведке свои услуги по устранению руководящих лиц у неприятеля предлагали органы, энергии которых можно было верить, и которые пытались правдоподобно указать пути к осуществлению своей цели. Предложения исходили, по большей части, из русских и турецких кругов и были направлены против великого князя Николая Николаевича и Венизелоса. Особенно памятен мне один случай, когда военнопленный русский офицер, убежденный в том, что война между Германией и Россией навлечет несчастие на его отечество и винивший в этом великого князя Николая Николаевича, предложил проникнуть к нему в одежде монаха и убить его. С германской стороны не соглашались на эти и подобные им предложения, хотя нельзя отрицать известного основания за неоднократно проводившимся принципом, что рисковать жизнью должен не только солдат в окопе, но и вождь, и что устранение его может часто принести больше пользы, нежели принесение в жертву многих тысяч солдат.

Про эти явления, было необходимо упомянуть хотя бы вкратце, дабы иметь полное представление об объеме деятельности современной разведки и в тылу воюющих сторон. [209]

VII. Результаты

Резервы Фоша. Американские военные силы. Последнее слово в области разведки принадлежит командующему. Введение в заблуждение противника. Германская разведка стоит выше в военном отношении, союзническая — в политическом и хозяйственном. Революционная пропаганда в Германии.

О ценности разведки следует судить не по размерам ее, а по ее успехам. В этом отношении германская разведка может выдержать сравнение с неприятельской, хотя, правда, только в области разведки военной. В этой области она может претендовать на то, что, несмотря на все трудности, она превзошла гораздо более обширную и находившуюся в более благоприятных условиях разведку Антанты. Начиная с битвы на Марне, во время решающего прорыва при Горлице-Тарнов, во время наступления на Сербию и Румынию, при Изонцо и во всех крупных наступательных сражениях на западном фронте неприятельское командование бывало застигнуто врасплох германскими военными действиями. От него осталось скрытым, несмотря на значительные приготовления, и отступление германского фронта на Зигфридовскую позицию, оно было замечено им лишь по его окончании. На вполне осведомленного противника германское наступление наткнулось впервые в середине июля 1918 года под Рейсом. Несчастные последствия этого доказали как всю важность сохранения в тайне намерений командования, так одновременно и всю пользу успешной разведки. Источники, по которым неприятель был в этом случае осведомлен, с немецкой стороны выяснены быть уже не могли. Кажется, однако, что и в данном случае неприятель был обязан своими сведениями не своему шпионажу, а показаниям военнопленных немцев. С другой стороны, следует констатировать, что германское верховное командование ни в одном важном случае не было захвачено событиями врасплох.

Несмотря на всю ограниченность разведки, ею добывалось большое количество сведений. Поскольку они были военного содержания, они не передавались непосредственно оперативному отделению, а предварительно просматривались и оценивались отделением «чужие армии», так как часто противоречили одно другому, и требовалось постоянное сравнение для того, чтобы отличить верные данные от ложных.

Полезные для флота сообщения передавались разведке [210] морского штаба. Сообщения с техническими данными пересылались соответствующим германским учреждениям, а сообщения политического содержания — в политический отдел верховного командования на усмотрение относительно дальнейшей пересылки в ведомство иностранных дел. Сообщения хозяйственного порядка направлялись в Берлин, в организованное при Генеральном штабе центральное бюро, находившееся в связи с заинтересованными хозяйственными властями,

Так как военное командование было компетентно и ответственно только за военное дело, то оно использовало и составляло сводки исключительно по военным сведениям.

После крушения Германии утверждение, что германская разведка была неудовлетворительной, стало одним из орудий революции. К этому же мнению присоединился и вождь одной из буржуазных партий, и, тем самым, усилил впечатление, будто бы крушение Германии было военным и было вызвано неверной оценкой и недооценкой неприятельских боевых сил. Особенно распространялось это неверное утверждение в отношении резервов, с которыми маршал Фош вел свое последнее наступление, а также относительно американских боевых сил, подавляющее количество которых будто бы сломило сопротивление германской армии. Оба эти утверждения ложны, так как по обоим вопросам верховное командование было правильно осведомлено германской разведкой.

21 марта 1918 года, когда началось германское наступление, в тылу находились 16 английских и 35 французских дивизий. Они были распределены по всему фронту. Неприятель ожидал нападения, но не знал, где оно произойдет. Части эти на неприятельской стороне представляли из себя резервы, но не сплоченную резервную армию. Разведка установила, что к началу апреля все, за исключением одной, английские дивизии, а к середине мая и все французские резервы, за исключением двух дивизий были выведены на фронт. Одновременно разведка сообщила, что противник оттянул дивизии от спокойных фронтов и что к середине мая он имел в резерве 40 свежих французских [211] дивизий, в то время, как англичане оставались почти совсем без резервов. Этот второй резерв был постепенно использован во время второго германского наступления в мае и в июне 1918 г. К середине июня в резерве оставалось не больше десяти боеспособных французских дивизий. Благодаря притоку американских и итальянских дивизий и пополнению выведенных из боя французских дивизий, число их к началу июля возросло приблизительно до 30. К этому же времени англичане также создали резерв в 18 дивизий. Теперь эти резервы были более концентрированными, нежели в марте этого года. Расположение их было известно. Таким образом, ни французское наступление 18 июля при Вилле-Котре, ни английское 8 августа не было неожиданным. Неожиданной оказалась только неустойчивость многих германских войсковых частей. В последовавших затем боях неприятельские части снова сильно растаяли, так что к концу сентября, когда германское верховное командование потребовало перемирия, в тылу у неприятеля не было уже ни значительных резервов, ни тем более большой резервной армии, с помощью которой маршал Фош будто бы нанес последний решающий удар. Вернее будет сказать, что он шел на рушащийся фронт, а еще вернее — что он давил на фронт, опоры которого на родине рушились.

Что касается американских боевых сил, то до объявления Америкой войны все предположения об их численности и о сроках их прибытия в Европу были объектом вычислений и не были поэтому делом разведки. Эти исчисления германского Генерального штаба привели к заключению, что к весне 1918 года во Францию могут прибыть 15 американских дивизий и многочисленные этапные и рабочие войсковые части. Разведка установила, однако, что к этому времени во Франции имелось лишь 6 дивизий. Это вызвало сильное разочарование французов и англичан. Нажим с их стороны повлек за собой ускорение американских транспортов, так что в середине мая германская разведка обнаружила во Франции уже 10 американских дивизии, в середине июня — 16, в середине июля — 22, в начале августа — 28, в середине августа — 31 и к концу войны — 36. Фактически, [212] следовательно, американские боевые силы до весны 1918 года не только не недооценивались с германской стороны, но даже переоценивались. Прибытие американцев бывало также всегда известно задолго до их поступления на фронт. Было известно и об их обучении во Франции. В то время, как первые поступавшие во Францию американские дивизии сначала еще несколько месяцев обучались и затем, прежде чем попасть в большие бои, посылались на спокойные участки фронта, начиная с июля, их уже после двухмесячного, а затем даже после месячного обучения стали употреблять в горячих пунктах боя. Здесь они отличались своим храбрым поведением, но должны были дорого заплатить кровью за свою неопытность, с которою они были, в силу нужды, брошены в бой.

Насколько утверждение, что немецкое командование было застигнуто силами противника врасплох, является ложным, и построенным в целях оправдания революции, настолько, однако, верно, что отдельные участки германского фронта бывали, действительно застигнуты врасплох неприятельскими предприятиями. Разведка, однако, своевременно и правильно оповещала и здесь. Это не означает, однако, что вожди или войска в каждом случае верили ее донесениям. Ибо не в них только дело: последнее слово остается за полководцем. Правда до него доходят непосредственно лишь важнейшие сообщения, в остальном ему приходится полагаться на суждение своих сотрудников. Я представляю себе вполне, что мнение это у союзников всегда бывало одинаковым. Германская разведка не была, поэтому, заинтересована в ограничении массового характера разведки неприятельской. Наоборот, она старалась еще больше усилить этот избыток разведки и даже допускала поступление к неприятелю, по установленным уже путям таких сведений, которые очевидно не должны были бы быть правильными, не которые иногда, а именно в тех случаях, когда имелись основания предполагать, что противник этим сообщениям не поверит, бывали и верными.

Ввиду громадного количества попавших в немецкие руки шпионов, найти подходящее орудие для такого обмана не было [213] трудно. Будучи набраны без разбора, неприятельские шпионы не относились серьезно к своей задаче и охотно соглашались работать в качестве двойников. При таких условиях они без всякого риска получали то, что им было нужно, и зарабатывали двойные деньги, получая вознаграждение от обеих сторон. В целях того, чтобы многочисленные неизвестные агенты неприятеля автоматически получали ложные сведения и для того, чтобы подобные же показания давали и германские пленные, среди войсковых частей, в оккупированных областях, на родине и в нейтральных государствах намеренно распространялись ложные сведения, которые должны были поступить к неприятелю. Такое введение неприятеля в заблуждение было трудной и важной отраслью работы. Оно было строго сконцентрировано в руках разведывательного отдела и верховного командования, всем же подчиненным учреждениям самостоятельное распространение ложных сведений было запрещено, ибо беспорядочное пользование таковым могло повлечь за собой вредные последствия. Взяв в руки систематический обман неприятельской разведки, германская разведка одновременно, по возможности, защищала себя от подобных же попыток противника.

Германская военная разведка обязана своими успехами отчасти тому обстоятельству, что ей приходилось не доказывать, а лишь констатировать. В результатах обнаруженного ею она совершенно не была заинтересована. Она не должна была сообщать то, что желали слышать, и могла относиться безразлично к тому, что сообщала. Если у нее и существовала какая-либо тенденция, то отнюдь не в сторону недооценки неприятеля, так как именно на ясном сознании перевеса неприятеля в отношении людей и материалов покоилось требование верховного командования, чтобы силы его собственного народа были максимально развернуты для борьбы.

Совершенно иначе следует оценивать результаты разведки хозяйственной и политической: здесь перевес оказался за противником. Хозяйственной разведкой руководила Англия. Нельзя не согласиться со словами, в которых руководитель [214] английской разведки, прощаясь со своим штабом, так охарактеризовал достигнутые ею результаты: «Вашим усилиям обязаны мы тем, что неприятельскими агентами не было вызвано ни одного разрушения, ни одного пожара. Это тем более знаменательно, что неприятельских агентов было много. Вы доставили сведения, имевшие неизмеримую ценность для морской, армейской и торговой разведки. Министр блокады полагает, что ваша работа способствовала в значительной мере успешному проведению блокады. В отношении подавления неприятельской торговли, сведения ваши сильнейшим образом способствовали обнаружению неприятельских товаров на нейтральных суднах. Вам будет интересно узнать, что во всех дошедших до призывного суда случаях контрабанды, доказательства были доставлены вами. Значение этого факта станет еще более наглядным, если я прибавлю, что стоимость этих грузов, не считая пароходов, равна 30 миллионам фунтов стерлингов. Вы помешали, кроме того, пересылке ценностей на сумму в 70 миллионов фунтов и совершенно расстроили неприятельские заокеанские сношения, поскольку они вообще могли быть расстроены».

В политической разведке успех принадлежит целиком Антанте. Существовала, правда, и германская политическая разведка, которую ведомство иностранных дел поручило депутату Эрцбергеру. Последний был озабочен, однако, не столько тем, чтобы выяснять политическое положение в окружающем мире и влиять на него, сколько тем, чтобы доказать правильность своего собственного политического направления. А поскольку последнее состояло в том, чтобы поддержать в Германии веру в соглашение и желание его осуществления, то оно благоприятствовало целям неприятельской разведки. Этой тенденции обязаны своим возникновением многие из появившихся во время войны сведений о готовности неприятеля к соглашению и о возможностях заключить мир. Верховное командование получало через свою разведку другое впечатление: впечатление о воле противника к уничтожению, которая могла быть сломлена лишь в случае военной победы Германии. [215]

Депутат Эрцбергер, деятельность которого была, по крайней мере, полуофициальной, тем не менее никогда не вступал в официальные сношения с верховным командованием и с его разведкой.

С положительными результатами деятельности неприятельской политической разведки до осени 1917 года не велось никакой решительной борьбы. На нее стали обращать внимание лишь при появившихся к тому времени признаках революционного брожения в широких массах народа. Но и их обнаружение, за отсутствием какой-либо другой разведки, принуждена была взять на себя разведка военная. Уже к 1918 году было обнаружено много фактов. Неоднократно выявлялись и предупреждались широко задуманные попытки доставить в Германию из Голландии революционные листовки. Наряду с этим французская разведка в Швейцарии пыталась создать в Южной Германии враждебное северу настроение: на южно-германской границе было задержано большое количество прокламации соответствующего содержания. В течение 1918 года все больше получалось доказательств того, что усилия разведки держав Антанты по революционизированию Германии были значительно превзойдены работой русского посольства в самой Германии. Также поступало все больше доказательств того, что Антанта подготовляла перевороты в России, Вене, в Будапеште и в Софии. Нетрудно было установить, что дипломатические курьеры одного правительства были перевозчиками тех многочисленных прокламаций, написанных безукоризненным немецким языком, которые всплывали во всех промышленных районах Германии и отличались от пропагандистского материала Антанты лишь своими более революционными и интернациональными требованиями. Трудно, однако, было убедить круги, достигшие в Германии политического влияния, в опасном характере этих явлений. Разведке пришлось прибегнуть к тому, чтобы один из 12 ящиков, величиной в кубический метр, с которыми приехал курьер, свалился с лестницы вокзала на Фридрихсштрассе, разбился и обнаружил свое содержимое, состоявшее из сотен тысяч прокламаций. Лишь после этого были вручены паспорта [216] послу этого государства. {62} Это случилось 5 ноября 1918 года, за 4 дня до революции. Я получил донесение об этом во время поездки в разведывательное управление восточного театра военных действий на русской границе. Доносивший мне об этом пограничный чиновник сообщил одновременно о полученном распоряжении воспрепятствовать большевистской пропаганде. После этих кратких примеров, характеризующих состояние Германии, нет нужды в объяснении причин, по которым политическая разведка смогла полностью достичь в Германии своей цели. Этим самым были аннулированы и все успехи военной разведки.

VIII. После войны

Контрольные комиссии. Новая французская система разведки. Массовый шпионаж в Германии. Приговоры.

После крушения Германии дальнейшее существование разведки, находящейся под военным руководством, стало невозможным. Связь ее с бюро печати и с патриотической пропагандой навлекла на нее ненависть новых властителей, веривших в возможность соглашения.

Во время канцлерства принца Макса Баденского обе эти отрасли работы были изъяты от верховного командования. Тем самым было выполнено то, чего верховное командование долго и неоднократно требовало от прежних канцлеров. Но цель, с которою это было сделано, не была тою, которая имелась в виду при этом требовании.

Бюро печати и патриотическая пропаганда не были проникнуты духом сопротивления. Да и разведка, как таковая, не подходила к этой новой системе. Ее неполитичная манера сообщать факты, как они есть, не соответствовала картине, которую желали видеть: соглашение, всеобщее разоружение, войны больше не будет.

В течение войны я неоднократно просил назначить меня в строй. Однако, ввиду своеобразия моей должности, просьбы этой никогда не удовлетворяли. Я возобновил ее снова после отставки Людендорфа, при наступлении описанных выше обстоятельств. Но преемник его на посту первого генерал-квартирмейстера [217] генерал Грёнер, также отклонил мою просьбу, учитывая значение разведки во время перемирия и мирных переговоров.

Когда наступившая затем революция окончательно выдала Германию неприятелю, я стал настаивать на своем оставлении на посту, так как считал это своим долгом, вызванным громадной опасностью неограниченного проникновения неприятельской разведки в Германию. Однако верховное командование сочло политическую нагрузку военной разведки слишком сильной, для того, чтобы я мог остаться. Военное министерство не согласилось даже с назначением моим в пограничную охрану. Я был уволен в отставку. Переведенное в Кольберг верховное командование пыталось привлечь меня к сотрудничеству, хотя бы в отношении использования моего опыта. Однако с политической стороны и это не было допущено.

С прекращением германской разведки исчезли и все принятые военным командованием меры против проникновения неприятельской разведки в Германию. Так как существовала лишь военная контрразведка, а армия должна была быть распущена, то полагали, что от заграницы и вообще больше скрывать нечего. Сверх того Германия обязалась, по Версальскому миру, сама сообщить обо всех важнейших явлениях военного и хозяйственного порядка, и принуждена терпеть существование контрольных комиссий.

Тем самым неприятельская разведка официально совершила свое вступление в Германию.

По окончании войны сотрудничество стран-победительниц в области международной разведки прекратилось. Только в самой Германии они еще некоторое время продолжали совместно преследовать свои цели. Не было уже и речи о существовавшем до и во время войны обмене сведениями и совместном их использовании. Различие интересов вскоре повлекло за собой и различие путей. Соединенные Штаты Северной Америки совершенно перестали принимать участие в совместной разведке.

Бельгия лишилась поддержки Франции. Разведка ее не работает уже так слитно с французской и английской, как во [218] время войны. Само собой понятно, что Бельгия, поскольку она принимает участие в политических и военных событиях, принимает значительное участие и в разведке против Германии. Область, интересующая ее, ограничивается, по-видимому, Рейнской областью, Вестфалией, Ганновером и Гессеном. Чрезвычайно интенсивно действует бельгийская разведка в оккупированных областях против всякой деятельности национально-настроенных германских кругов. Она следит за всеми бывшими офицерами и выдающимися лицами.

В 1920 году Франция и Англия внесли предложения об увеличении государственных средств, отпускаемых на разведку. Французский парламент вотировал за это с обоснованием, что мысль о реванше становится в Германии постепенно все сильнее и что следует быть осведомленными о деятельности германской химической и авиационной промышленности. Ограничение французских вооружений станет возможным, и не будет представлять опасности для страны лишь в случае полной осведомленности обо всем происходящем в Германии. Английское правительство также внесло предложение об увеличении вдвое кредитов на тайную разведку, хотя и с ограничением своей разведки в Германии. Можно допустить, что с 1920 года кредиты эти еще более увеличены.

Английская разведка подвергалась лишь незначительным организационным изменениям. Она, по-видимому, прекращена в Швейцарии, где она работала против Германии. Напротив, в Голландии, в Роттердаме главное шпионское бюро Тинслей продолжает существовать. Оно проявляет значительный интерес к военно-техническим нововведениям. Кроме того, английская разведка обращает особенное внимание на попытки Германии вновь завоевать заграничные рынки. Она вернулась, таким образом, к своему исходному полю деятельности. Однако, опытные, известные по войне и испытанные агенты оставлены и, по-видимому, предназначаются для других заданий. Очевидно, в настоящее время разведка против Франции не считается еще необходимой, как потому, что военные силы союзника пока еще достаточно хорошо известны, так и потому, что все, что могло бы [219] подать повод к нарушению согласия, старательно избегается. Сохранено наблюдение за северными государствами, и бюро в Копенгагене находится все еще под руководством весьма деятельного капитана Соммерфильдо, которому в политических вопросах помогает капитан Гудсон. Существуют также разведывательные учреждения, созданные во время войны при английских консульствах в Стокгольме и Гельсингфорсе. Наблюдение за Востоком расширено через военную миссию в Ковно.

Руководство межсоюзными контрольными комиссиями в Германии было поручено генералу Дюпону. Тем самым этот бывший начальник французской разведки стал организатором официально признанных французских разведывательных учреждений, рассеянных по всему государству.

Французская разведка претерпела существенное изменение, поскольку центр ее, находившийся до войны при Генеральном штабе, перенесен в министерство иностранных дел. Это показывает, что главная роль приписывается уже не военной разведке, а на первый план выдвигается скорее дипломатическая, политическая и хозяйственная разведка, военная же играет по отношению к ней второстепенную и подчиненную роль.

Разведывательное управление французского министерства иностранных дел состоит из шести отделений, ведающих Дипломатической, внутренне-политической, военной, технически-промышленной и хозяйственной разведкой, пропагандой и охраной этих областей в своей стране от разведки Других стран. Дипломатическая и внутренне-политическая работа стоят во главе остальных. Это означает мировую и внутренне-политическую пропаганду за французскую политику в том государстве, которое должно быть в данный момент использовано для политических целей Франции.

Кроме разделения по содержанию работы проведено разделение и географическое. Разведка против Германии ведется «Section Europe Centrale», сокращенно называемой «Sec». Главный разведывательный центр ее находится в Аахене. К нему прикреплена школа шпионажа и мастерская подложных [220] документов. Последняя изготовляет, под руководством известного уже во время войны инженера, все употребляемые паспорта. Она располагает для этой цели бумажной фабрикой и печатями союзных и нейтральных государств.

Военный шпионаж поручен штабу оккупационных войск в Майнце. Ему подчинены все находящиеся в оккупированной области информационные, транспортные, ликвидационные, репарационные, угольные и т. п. бюро. Чисто военные разведывательные учреждения выдвинуты из Майнца в Кёльн, Дюссельдорф, Висбаден и Страсбург. Они содержат подчиненных им агентов в Германии: одно лишь дюссельдорфское учреждение содержит 15 бюро в Рурской области.

Наряду с этой постоянной организацией постоянно работают также и отдельные предприятия. Так, например, из Касселя была послана по Германии в автомобиле комиссия, официальным заданием которой была забота о могилах французских воинов в Германии. Однако, в целях разведки к ней были присоединены переодетые в офицерскую форму известные шпионы. Делаются также попытки завербовать себе источников среди охранной полиции и рейхсвера.

Тайная политическая разведка должна следить за намерениями германского правительства, за всем происходящим за кулисами парламентской жизни, за настроением населения, за забастовками и волнениями и влиять на них.

После того, как эта система была заложена через посредство контрольных комиссий в Германии, генерал Дюпон поехал в Варшаву, чтобы там, на почве государственных новообразований, сорганизовать разведку на востоке взамен выбывшей русской разведки. Одновременно он должен был связать с французской разведкой французские вассальные государства и создать в Польше базу для наблюдения за своей бывшей сотрудницей — за Россией. При этом Франция может и теперь восстановить свои старые связи по разведке в Советской России.

При деятельном сотрудничестве Франции, новая Польша уже к 1920 году сорганизовала свою разведку. Она делится на [221] разведывательное, осведомительное, дипломатическое и контрразведывательное отделения. Руководство находится в Варшаве в военных руках. В Вильно находится подотдел для Литвы, в Брест-Литовске — для России, в Кракове — для Чехословакии, в Познани — для Германии.

Данциг обрабатывается ведущим одновременно разведку и на Восточную Пруссию, подотделом при польском генеральном комиссариате в Данциге. Под французским руководством польская разведка усвоила полностью грубый метод французской работы. Шпионы подготовляются в особых школах. В Варшаве широко разрабатываются и достигнутые во время войны успехи в области подлогов. Дипломатические представительства и консульства заграницей участвуют в политической и пропагандистской работе и являются опорными пунктами для посылаемых из Польши агентов. Одного польского консула в Берлине уже пришлось отозвать, так как он слишком далеко зашел в шпионаже.

Польская разведка обнаруживает сильный страх перед новым военным или национальным усилением Германии. Она работает в тесной связи с мощными французскими разведывательными организациями в Варшаве, Познани и Верхней Силезии и доходит до западной пограничной области и до Баварии. Агенты против Германии в редких случаях являются выходцами из конгрессовой Польши, по большей же части происходят из бывших германских областей. Благодаря этому, они образованы, знакомы с языком и со страной. А так как они снабжаются, кроме того, и крупными денежными средствами, то представляют большую опасность. Однако, французские деньги и здесь уже обнаруживают свое разлагающее влияние. Уже и в разведку начинает изредка проникать «польское хозяйство»: скандальные дела, вызванные растратой офицерами и чиновниками разведки доверенных им средств.

При таких обстоятельствах шпионаж на польской границе находится в полном расцвете. Он превосходит довоенный шпионаж России и особенно опасен вследствие использования им бывших германских офицеров, а также знакомств и родственных [222] связей всех слоев населения Германии и Польши.

Также совершенно организована и разведка Чехословакии. Здесь также превосходно проводится сотрудничество дипломатического, военного, хозяйственного и политического шпионажа. Руководство находится в руках кабинетской канцелярии в Праге. Ей подчинены пропагандистские бюро при министерстве иностранных дел, работающие под видом торговых миссий, и разведывательный отдел Генерального штаба. Агенты ее отличаются особенной интеллигентностью. Это, по большей части, офицеры легионов и студенты высших учебных заведений, выступающие в соседних странах под видом коммерсантов.

Школа шпионажа в Голлашовиц, как, впрочем, и вся разведка, находится под французским руководством. Некоторые признаки указывают на то, что чехи начинают находить эту опеку неудобною для себя, в особенности — ввиду громадных денежных средств, которые приходится жертвовать на содержание разведки в интересах Франции.

Литовская разведка развита слабо и работает главным образом не против Германии. Сорганизовала у себя разведку и Латвия, с центром в Риге.

Создание организации в Германии и в восточных окраинных государствах потребовало в первую очередь все силы французской разведки. Работу как в нейтральных странах, так и из них можно было сначала ограничить, и она, вследствие этого, отошла на задний план. Только в последнее время она начинает снова расширяться. Особенно заметен перенос центра тяжести в Швейцарию, где он носит характер широко организованного и деятельно руководимого разведывательного бюро в Страсбурге, и где самым выдающимся представителем ее является французский офицер Генерального штаба при консульстве в Базеле. Снабженное крупными денежными средствами, бюро это вес более становится исходным пунктом разведки в южной Германии, особенно с тех пор, как работа в Мюнхене стала меньше, вследствие неоднократных провалов посланника Дарба. В последнее время замечается также интенсивная деятельность Голландии и Копенгагене. [223]

Окруженная со всех сторон этой новообразованной разведкой, Германия подвергается шпионажу и обработке общественного мнения в такой мере, с какой до войны и приблизительно даже не могло быть речи. Франция, обнаружившая свою несправедливость как во время заключения Версальского мира, так и в последующей своей политике в Германии, не имеет возможности от нее отказаться.

Положение в Германии идет навстречу ее стремлениям, французские граждане живут в пансионах и гостиницах и свободно входят в соприкосновение с широкими кругами населения. Иностранцы всех наций могут, не возбуждая ничьего внимания, путешествовать по Германии, и работать для разведки. Хозяйственный шпионаж, ведущийся Англией, Америкой и Японией, может развиваться неограниченно. Он работает тем успешнее, что нет германских законов, которые могли бы ему помешать. Нет также такого центрального учреждения, которое могло бы предупреждать угрожаемые промышленные предприятия и фирмы и инструктировать их.

Но и из среды немецкого народа также выходят силы, способствующие неприятельской разведке. Усиливающаяся безработица и нужда, вызванные миром, и политические последствия революции порождают, благодаря отсутствию контрразведки, людей, из-за корыстных целей отдающих себя в распоряжение противника. Само государство из внутренне-политических соображений ограничивает развитие национального сознания. О том, насколько тупым стал народ, свидетельствует отсутствие того всеобщего страха перед шпионами, какой имелся в начале войны и какой был бы теперь вполне уместным. Когда в Рурской области был за национальное дело расстрелян Шлягетер, то и тогда возбуждение германского народного настроения ограничивалось лишь некоторыми кругами населения. В то время как приведение в исполнение в военное время приговора над мисс Кавель вызвало, хотя и под влиянием пропаганды, возмущение во всем мире, исполнение приговора над Шлягетером в мирное время было встречено молчанием. Оказывается, что уснула и мировая совесть. [224]

Неприятельские агенты представляют, однако, большую опасность и для всякого рода национального движения. Нет такого глупого мошенничества, в которое бы в Германии не поверили. Благодаря этому разведке легко провоцировать и вызывать желательные для ее политических целей явления.

Указанные обстоятельства, как бы это не было печально, все же складываются в пользу Франции. Все больше лиц, существование которых потерпело крушение в Германии, обращается теперь в Иностранный легион. Среди них находятся и образованные люди, и выходцы из привилегированных слоев. Франция организовала вдоль границы в оккупированной области 10 сборных пунктов и превратила Грисгейм в их центр. Тех, кто может быть как-нибудь использован для шпионажа, свидетельствующий врач признает непригодными для Иностранного легиона. Так как здесь имеют дело, по большей части, с отчаявшимися элементами, то среди них французская разведка, главным образом, черпает людей для крупных предприятий в Германии.

Повсюду во французской разведке находятся эльзас-лотарингцы — как в качестве агентов, так и на руководящих постах. Этой армии шпиков и агентов, которую Франция, благодаря своей дорогой валюте, может содержать в Германии за небольшие деньги, противостоит лишенная почти всяких средств германская контрразведка. Со времени революции она пользуется на родине еще меньшей поддержкой, чем раньше. Наблюдение же за шпионажем невозможно по валютным условиям.

Франция принимает всех агентов на службу без испытания. Поэтому качество агентов не соответствует размерам организации. Тем самым понижается и ценность разведки. Однако работающая в ней уличная сволочь оказывает нужные Франции услуги. Она доставляет выдуманные сведения и остается, поэтому, безнаказанной в случае поимки. Примером служит случай подделывателя документов Анспаха.

Франция не преувеличивает действительной ценности этого массового шпионажа в Германии. Она способствует ему из политических соображений, но заботится одновременно и о том, [225] чтобы от него не пострадала серьезная разведка. Настоящая разведка ведется по старым испытанным принципам, и руководство ею все в большей мере переносится в нейтральные страны и в восточные окраинные государства.

Примером этого является деятельность французского майора Ришара в Мюнхене. Случай этот показывает также, что германская контрразведка не в состоянии противодействовать крупным предприятиям неприятельской разведки. Только в Восточной Пруссии и в Верхней Силезии удалось до сих пор разбить все значительные организации. В Верхней Силезии организация была обнаружена, благодаря тому, что предписанное французской разведкой нападение было совершено в неправильном месте. При этом было установлено, что проектировалось убийство местного руководителя контрразведки. В остальных случаях после войны судебные решения выносились лишь по делам второстепенного значения, число которых, однако, указывает на обширность французской разведки в Германии.

Годы  Количество процессов  Количество осужденных

1919  34  88

1920  103  171

1921  225  419

1922  175  241

1923  211  293

При недостаточной деятельности контрразведки цифры эти весьма красноречивы. Почти все осужденные — немцы. Встречающиеся среди них иностранцы являются французами, швейцарцами и чехами. С 1920 года можно уже доказать, что Французская разведка пустила корни и в рейхсвере. В этом году было осуждено по 5 процессам 6 членов рейхсвера, а в 1921 — по 13 процессам уже 19 его членов. В 1923 впервые находятся среди осужденных шесть человек, служащих в охранной полиции. Судебные наказания обнаруживают не усиление приговоров за причиненный Германии вред, а, наоборот скорее смягченное к преступникам отношение, — вероятно потому, что число [226] шпионских преступлений увеличивается, и судьи к ним привыкают. Строго судит лишь народный суд в Мюнхене.

IX. Шпионы и государственные изменники

Национальные шпионы достойны уважения, интернациональные и изменники — презренья. Мелких шпионов наказывают, крупные шпионы и изменники остаются безнаказанными.

В работе, подобной тайной разведке, существуют лишь два элемента, на которые можно полагаться: это — руководящие лица и те шпионы, которые работают из чистой любви к отечеству, и которых я бы назвал «национальными шпионами».

Немецкая военная разведка обязана своими успехами в первую очередь преданности и дельности своих офицеров. Им приходилось работать в гораздо более трудных условиях, нежели офицерам разведки неприятельской. В то время, как эти последние должны были быть знакомы лишь с обстановкой Германии, германским офицерам-разведчикам — было необходимо знание военной, политической и хозяйственной обстановки, возможностей выезда и передвижения, полицейских и иных охранных мер в нескольких великих державах, а также и в пограничных нейтральных государствах. В то время как неприятельская разведка уже перед войной располагала гораздо большим количеством опытных офицеров и могла объединить их во время войны, в то время как неприятеля поддерживали все его учреждения и подданные заграницей — германская разведка на такую помощь рассчитывать не могла, и ей приходилось выбирать для себя руководителей, и готовить их лишь во время войны.

Отливающая всеми цветами радуги масса агентов требует, прежде всего, в качестве руководителя, выдающуюся во всех отношениях личность. Здесь, безусловно, необходимо знание людей, трезвое отношение к ним, а также и уменье обращаться с ними. Характерно, что в немецкой разведке лучше всего умели обходиться с агентами, даже самыми упорными и закоренелыми из них, один кавалерийский офицер из старинного рода и одна очень образованная дама. Разведка — господское дело (Der Nachrichtendienst ist ein Herrendienst), там, где она будет передана в руки иных лиц, она окажется неудовлетворительной. Руководитель должен во всех отношениях стоять высоко над [227] агентами, в противном случае господином положения оказывается не он, а агенты со всеми их отрицательными свойствами. Опасности, связанные с разведкой, велики для каждого, приходящего с нею в соприкосновение. Они заключаются в невозможности контроля над действиями и над сведениями и, в особенности, в большом искушении, вызываемом деньгами. В разведке необходима строгая дисциплина, усвоение взгляда на политического противника, как на врага и вера в войну. Этим, пожалуй, и, объясняется, что во всех государствах разведка в организационном отношении находится преимущественно в военных руках, хотя ее чисто военные цели и отступают все больше перед целями политическими и хозяйственными.

Честно проводимая разведка доставляет много разочарований. Повинна в этом та своеобразная особенность ее, что услуги свои предлагают много плохих агентов, но мало хороших. Хорошие агенты изнашиваются быстрее, так как действительно, подвергаются крупным опасностям, связанным с этой профессией. Плохие агенты, напротив, выдерживают неограниченно долго, так как избегают опасности. Ввиду этого, редко можно ценить хорошую разведку по большому числу ее агентов. Руководящие лица должны обладать сильным характером для того, чтобы производить постоянную чистку и собственноручно разрушать то, что могло бы импонировать, но что в действительности является лишь мишурой. Эти принципы и лежали в основе германской разведки. Руководствовалась ими и английская разведка перед войной, а также, по-видимому, и после нее. Русская и французская разведка не следовали им ни перед войной, ни во время ее, а французская разведка не делает этого и после войны, так как ее интересуют не только фактические Данные, но и сообщения, соответствующие политическим целям Франции,

Огульное, презрительное осуждение шпионов несправедливо. Совершенно определенно не подлежат ему «национальные шпионы», оказывающие — из чистой любви к отечеству — неоценимые услуги политическим и военным вождям своего народа и рискующие при этом жизнью за отечество. [228]

Подобные шпионы встречались во время войны во всех лагерях. И германский Генеральный штаб осаждался в начале войны немцами обоего пола, негодными к военной службе и желавшими таким образом выполнить свой военный долг. Среди них встречались люди из образованных и зажиточных кругов. Их представление, однако, о своих способностях было часто весьма наивным. Лишь немногие из них могли быть подвергнуты серьезному испытанию и пущены в дело, приводившее уже после двух-трех поручений почти без исключения всех, в том числе и женщин, к концу, состоявшему в смертной казни. Так, например, одна сестра милосердия, выросшая в неприятельской стране и имевшая все данные для успешной разведывательной деятельности, спустя короткое время была обнаружена и расстреляна во Франции. Оставленное ею завещание передавало заработанное ею деньги на помощь раненым. В другом случае лишь с трудом удалось отговорить мать двоих офицеров, находившихся на фронте, от возвращения в качестве шпионки в неприятельскую страну, в которой она воспитывалась. Жертвовали своей жизнью и имуществом для служения родине и немецкие коммерсанты. Презирать подобные поступки, наверное, никому не придет в голову.

Заслуживает также величайшего уважения и население Бельгии и Франции за поддержку, которую оно оказывало в разведке своим борющимся братьям. Оно было воодушевлено горячим патриотизмом и никогда за долгие годы войны не теряло надежды на победу своего народа: несмотря на тяжкое и без того бремя войны, а быть может — именно вследствие этого — никогда не теряло оно и желания содействовать достижению этой победы. Многие французы и бельгийцы обоего пола были уличены в содействии беглым солдатам и шпионажу, равно как и в самом шпионаже, и были строго наказаны по законам военного времени. В этом случае они все, без исключения, были героями, и перед лицом смерти лишь немногие из них выказывали слабость. Они умирали, не дрогнув бровью, часто — с последним словом о своем отечестве. Смертные приговоры над женщинами не были ни разу приведены в исполнение, хотя часто именно они работали [229] наиболее горячо. Так, например, одна молодая французская модистка взяла на себя руководство на театре военных действий передовым сборным пунктом для большой организации, шедшей через Бельгию в Голландию; она знала при этом, что организация эта два раза уже была разбита, и оба предшественника ее на передовом посту были приговорены к смерти. Несмотря на все свое личное уважение к подобной деятельной любви к отечеству, верховное командование, ответственное за благо своих собственных войск, не могло соглашаться с мягкими судебными приговорами германских полевых судов в Бельгии, равно как с широко применявшимся генерал-губернатором фон Биссингом правом помилования по политическим мотивам. На этой почве между ними часто возникали разногласия.

Благодарного признания достойны, однако, лишь те национальные шпионы, единственной движущей силой которых было желание содействовать победе своего народа. Но были и иные. Разведывательный отдел осаждали многие, стремившиеся использовать разведку в своих личных целях. Они по большей части рассчитывали обеспечить себе деловые преимущества и другие привилегии, благодаря облегченному для разведки проходу через границу. Разведывательная служба также несет долю ответственности за наличие в обществе моральной неустойчивости.

Эта группа стоит очень близко к третьей группе международных шпионов. Они также не имеют права на нравственное оправдание. Они злоупотребляют гостеприимством нейтральной страны, по большей части воодушевлены лишь жаждой денежной наживы. При подобной психологии они ненадежны и трусливы. Впечатление это подтвердилось во всех тех случаях, когда они попадали под суд. Германской разведке пришлось, однако, встретить несколько таких случаев, когда нейтральные иностранцы самоотверженно оказывали ей услуги, будучи искренне убеждены в несправедливости, допускаемой по отношению к Германии.

Печальной главой в развитии разведки является государственная измена. Интересам государства сильно вредит то [230] обстоятельство, что наказуемой является лишь военная измена стране. С тех пор, как война между народами протекает не только на поле брани, государственная измена в области политики и хозяйства приобретает, по меньшей мере, такое же, а в так называемое мирное время имеет и большее значение, нежели военное предательство. Такое явление, что шпион, жертвующий собой за свой народ, подвергается презрению и суровому наказанию, государственный же изменник, сознательно или не сознательно вредящий своему народу, от наказания ускользает и даже часто из своего образа действий извлекает материальную или политическую выгоду — противоречит нашему правосознанию. Народы со здоровым национальным чувством должны в будущем с уважением вспоминать о своих шпионах, к государственным же изменникам должны испытывать глубочайшее презрение и строжайшим образом их наказывать.

Государственная измена принесла Германии во время войны гораздо больше вреда, нежели шпионаж неприятеля, несмотря на громадный масштаб его организации.

Сознательно совершили государственную измену перед войной во время и после нее те, кто был за это осужден, и число которых я уже приводил. Но действительное количество их этим далеко еще не исчерпывается.

Безнаказанными остались те германские государственные изменники, которые поддерживали неприятеля в его пропаганде заграницей, направленной против германской победы.

В области государственной измены разведка переходит целиком на почву политики. На этом пункте следует прекратить наше изложение, дабы не быть вынужденным поднять все политические вопросы об исходе войны.

X. Взгляд назад и вперед

Германия отдана во власть Франции; Англия и Соед. Штаты Сев. Америки находятся под угрозой.

Полученная картина показывает, что на сияющем фоне выполненного с обеих сторон военного долга, долг политический исполнялся во время войны лишь врагами Германии. Темным пятном на этой картине является признание, что в рядах [231] собственного борющегося народа имелось так много государственных изменников.

Какой бы обширной ни казалась здесь неприятельская разведка по сравнению с разведкой германского Генерального штаба, действительность без сомнения превосходила и это изображение, которое я мог дать лишь в той мере, в какой неприятельские предприятия стали известны германской контрразведке. Было бы очень ценно, если бы и противники наши сообщили теперь точно о том, что они фактически знали о германской разведке. До сих пор они хвастались лишь успехом своей разведки и жаловались одновременно на огромную будто бы работу германской разведки при подготовке и проведении мировой войны, но последнего они не доказали никакими фактами. Установление фактов доказало бы неосновательность упреков в том, что Германия стремилась к войне, но не опровергло бы, что она упустила подготовку войны и проведение ее до ее конечной цели, т. е. до победы. Изречение: «Хочешь мира, готовься к войне» было выполнено Германией лишь в его первой части.

В настоящее время уже нет сомнений в том, что зависевшая от Франции и руководимая великим князем Николаем Николаевичем военная партия России победила и приняла решение воевать уже в феврале 1914 года. Если бы германское правительство располагало политической разведкой и знало обо всем этом, то подготовка к войне могла бы, хотя бы в последний момент, быть иной, и, прежде всего, вопрос о том, кто повинен в войне, был бы освещен правильно с самого начала. Весьма вероятно, но не могло быть доказано, что уже в 1913 году Россия, благодаря своей разведке, имела полные сведения о германском плане войны на востоке и на западе и сообщила их и французскому правительству, но что в Париже это встретили с недоверием, так как считали неправдоподобным, чтобы немцы предполагали оказать сопротивление русской армии со столь слабыми силами. Если верно предположение, что германской план войны был известен, то становится понятной и заблаговременная русская мобилизация и замедление [232] французского выступления. Все это должно было способствовать использованию слабости германской армии на востоке.

В Германии знали про подготовку войны неприятельской разведкой, но верили этому лишь в Генеральном штабе. Политика старалась избежать этой тяжкой необходимости. Народу не рассказывали о неприятельском шпионаже из боязни усилить зло еще более и привлечь этим новые силы на службу неприятельской разведки. Теперь можно сомневаться, был ли этот путь правильным. Противники пошли иным путем. Уже в мирное время воспитывали они в народе враждебное отношение к Германии, и предостерегали его от проникновения германской разведки. От опасностей собственной разведки свой народ они оберегали и возлагали ее на нейтральных граждан, планомерно и целесообразно подготовляя войну и в этом отношении. Военная разведка, а тем самым и все вообще военное дело, являлось для них уже в мирное время политическим орудием. Иначе обстояло дело в Германии. Существенным отличием германской разведки являются именно ее чисто военный характер и то обстоятельство, что она не только не пользовалась поддержкой политических факторов, а, наоборот, принуждена была прокладывать себе дорогу вопреки им. Следствием этого была необходимость концентрировать свои силы в противоположность неприятелю, у которого они растекались по безбрежным пространствам. Сама по себе концентрация эта вредной не была; но она приносила пользу лишь отрицательной цели разведки. Свое положительное использование разведка нашла лишь в победоносном течении военных операций. Для положительной же политической работы германской разведке недоставало не только политического руководства, но и необходимой массы агентов.

Война освободила военную разведку от оков мирного времени и дала ей возможность свободно развиваться. Но и во время войны, германская разведка оставалась чисто военной. При обстоятельствах, предвидеть которые было невозможно, Генеральному штабу приходилось ее организовать заново против Франции и России и создавать из ничего против Англии, а затем и против Америки. [233]

Удачное выполнение этого показывает, что будь налицо такая же решимость и в области хозяйственной и политической разведки, кое-что можно были бы сделать и там, и что соединенные силы их этих разведок могли бы под решительным политическим руководством многое нагнать и многого достигнуть.

Вместо этого, однако, на военную разведку нагрузили также и обслуживание печати, а затем на нее же возложили заботу о настроении народа и армии. И то и другое повлекло за собой не политическую поддержку разведки, а политическую ненависть к ней.

Между военной разведкой и политическими взглядами Германии раскрывалась все более значительная пропасть. В то время, как политические деятели верили в готовность неприятеля к соглашению и говорили о возможностях мира, военная разведка никогда не сообщала каких-либо данных о слабости военного руководства у неприятеля или о готовности его политических руководителей к соглашению. Поступали, правда, сообщения об усталости и ослаблении дисциплины в единичных войсковых частях. Одновременно, однако, поступали и сообщения о самых беспощадных мерах правительств, называвшихся демократическими, но, несмотря на это, навязывавших массам свою волю.

В Германии же все признаки слабости не только не исправлялись правительством, а наоборот, усиливались его уступчивостью. Неприятельская разведка легко разобрала, на какие пункты ей следует напирать со своей пропагандой. Она знала, каким путем можно увеличить недовольство и слабость и усилить заблуждение.

Дух августа 1914 года оставался в живых под конец лишь на фронте. В нем заключался глубочайший секрет успехов германской армии. 28 сентября 1918 года генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга посетила в Верховной ставке иностранная офицерская миссия, возвращавшаяся с боевого фронта во Франции. Начальник миссии, кавалерийский полковник, отзывался с особенным почтением о духе войск, которых они [234] видели во время тяжелых боев. Он говорил, что геройское поведение их гарантирует окончательную победу. Это было в тот же день, в вечер которого Гинденбург — Людендорф принуждены были принять решение об отказе от борьбы. 26 октября 1918 года я находился вместе с военными вождями в Берлине. После прибытия туда я заболел свирепствовавшим тогда гриппом и был в течение нескольких дней прикован к постели. В это время меня посетил один нейтральный гражданин, находившийся в Германии на высоком официальном посту. Он сказал, что положение Германии принуждает его отказаться от своего нейтралитета для пользы Германии. Он знает донесения представителей своей страны во Франции и заклинает верховное командование не складывать оружие, так как силы противника также исчерпаны, а в случае сдачи — Германии не приходится ожидать пощады. Я мог только ответить ему, что мне только что сообщили об отставке генерала Людендорфа. Вера в соглашение победила волю к защите.

Разведка является как бы барометром, показывающим напряжение между государствами. Перед войной, во время войны и еще после нее он показывал для Германии бурю. Чем основательнее разрешила, однако, эту задачу разведка и чем в большой степени страны победительницы вступают между собой снова в хозяйственную и политическую, а потому и в военную конкуренцию, тем в большой мере будет обращаться их поставленная опытом войны на невиданную доселе высоту разведка и против бывших друзей. Это произойдет в особенности в том случае, если идея мира между народами начнет когда-либо практически осуществляться, так как именно тогда важно будет узнать через посредство разведки, настолько серьезно проводится разоружение другими странами. К разведке идея разоружения определенно не относится, так как положительная часть ее, т. е. пропаганда, стала бы, вместо орудия военной борьбы, орудием борьбы политической еще в большей степени, нежели в настоящее время. Разведка стоит, таким образом, во всяком случае, на пороге новых заданий. Не приходится уже презрительно отделываться от нее словом «шпионаж». Не следует [235] также и заблуждаться насчет ее отсутствия на основании того, что ее существование официально отрицается или о ней мало говорится.

«Война в мирное время» — таково лучшее определение теперешней роли разведки в конкуренции народов. Поскольку будущие войны будут происходить лишь между крупными государствами, для которых узы Лиги наций, связывающие лишь мелкие государства, значения не имеют, то чем больше времени будет требоваться на подготовку войны; чем большее значение будет иметь исход этих войн для всех народов; чем больше будет вследствие этого их военное снаряжение; чем труднее станет переносить в течение долгого времени тяжелое бремя вооружений; чем легче технический прогресс сможет дать одному ошеломляющий перевес над другим, тем менее будет возможно обойтись без мирной работы разведки. Общность интересов стран победительниц исчезла. Каждая из них будет стараться первой использовать общий опыт. Начнется невиданное доселе по интенсивности соревнование во всех областях разведки. Цели ее будут преследоваться еще более интенсивно и безоговорочно, нежели раньше, и именно поэтому будут пытаться снова погрузить ее во мрак тайны.

За свое будущее может быть спокойно лишь то государство, политические, хозяйственные и военные руководители которого и в области разведки выполняют свой долг совместно. Однако массовый характер, приданный разведке Францией, следует считать грубым бесчинством и бороться с ним, если только не ставить себе целью заразить другие народы ядом шпионажа и государственной измены.

Если верно, что разведка приобретает в будущем значение гораздо большее, чем то, которое она имела перед мировой войной, то необходимо, чтобы чиновничество и армия, в первую же голову весь народ и, в особенности, высшие слои его, были предупреждены, научились быть молчаливыми и более внимательными, чем это имело место до войны в Германии и в соседних с нею странах, в первую очередь зараженных шпионажем. После того, как интенсивная военная, политическая [236] и хозяйственная разведка вошла, благодаря своим успехам в мировой войне, в ряды официальных государственных функций, стала своевременной и необходимость довести это обстоятельство до сознания народов. Война передала контрразведку из рук полиции в руки верховной государственной власти. Будущее передает ее в руки всего народа. К этой самозащите способны, однако, лишь народы со здоровым национальным чувством; лишь те правительства, которые поддерживают в народе это чувство, выполняют свой долг, и будут пользоваться успехом в борьбе с разведкой. Именно Германия знает по своему опыту, что одних лишь материальных средств, для этой цели, недостаточно, что необходима моральная борьба с разведкой.

Соответственно сущности разведки мы видим, что выполнение ее находится всюду в руках военных, но руководство — в руках политических.

Только германская разведка была до сих пор лишена политического руководства.

С разгромом Германии «сердечное согласие» (Антанта) потеряло свою общую цель. На место его выступит новая группировка держав. Русская проблема не разрешена для великих держав, заинтересованных в восстановлении России.

По пути к будущему развитию впереди идет разведка, стремящаяся этот путь распознать и на него повлиять. Настоящее время является как бы созданным для разведки. Это относится и к Англии, и к Северо-Американским Соединенным Штатам. Структура Британской мировой империи, иммиграционный и расовый вопросы в Америке прямо-таки побуждают к применению в них разведывательного искусства. Тайная сила разведки будет в будущем гораздо более значительной, нежели была в прошлом и есть в настоящее время.

Примечания

{1}  Nicolai W. Geheime Mächte. — Berlin, 1923.

{2}  Николаи В. Германская разведка и контрразведка в мировой войне. Изд. РУ при штабе командующего всеми вооруженными силами Украины и Крыма, 1921; Николаи В. Нападение с тыла (действия партизанского отряда 6-й дивизии красных на фронте против Юденича) // Красный стрелок. — М.: Издание ВВРС. — 1922. — № 2.; Николаи В. Германская разведка и контрразведка в мировой войне. Изд. РУ штаба РККА. Б/г.

{3}  Звонарев Константин Кириллович, (1892–1938), настоящее имя Карл Кришьянович Звайгзне, род. в Курляндской губернии, латыш, член партии большевиков с 1908 г., участник Первой мировой и гражданской войн, подавления Корниловского мятежа в августе 1917 г., боец и командир Красной Армии. В 1923 году окончил Военную академию им. М.В. Фрунзе. Сотрудник советской военной разведки, один из первых советских историков и теоретиков военной разведки. Репрессирован в период сталинских чисток. Реабилитирован посмертно в 1956 году.

{4}  Всемирная история шпионажа / Авт.-сост. М. И. Умнов. — М.: Олимп; ООО «Фирма «Издательство ACT», 2000.

{5}  Бояджи Э. История шпионажа. В 2-х тт. Т. 1 / Пер. с итал. Л. Кориной. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003; Волков А. Славин С. Адмирал Канарис — «Железный» адмирал. — М.: Олимп; Смоленск: Русич. — 1998. («Мир в войнах»); Всемирная история шпионажа / Авт.-сост. М. И. Умнов. — М.: Олимп; ООО «Фирма «Издательство ACT», 2000; Гелен Р. Служба / Пер. с нем. В. Чернявского, Ю. Чупрова. — М.: ТЕРРА, 1997. — (Секретные миссии); Гиленсен В. М. Германская военная разведка против России // Новая и новейшая история. — 1991. — № 2. — С. 153 -177.; Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920 гг. — М.: 1988; Мельников Д. Е., Черная Л. Б. Двуликий адмирал. М.: Политиздат, 1965.; Паутина: Система германского шпионажа. Пер. с нем. — М.: Изд. Португалова, 1915.; Полмар Н., Аллен Т. Б. Энциклопедия шпионажа / Пер. с англ. В. Смирнова. — М.: КРОН-ПРЕСС, 1999; Ривьер Л. Центр германской секретной службы в Мадриде в 1914–1918 гг. Пер. с фр. — 2-е изд. — М.: Воениздат, 1938.; Ринтельн Ф. Секретная война 1914–1918. Записки немецкого шпиона. — М.: Воениздат, 1943; Сеидаметов Д. Германо-австрийская разведка в царской России. — М.: Воениздат, 1939.; Сергеев Ф. Тайные операции нацистской разведки. 1933–1945. — М.: Политиздат, 1991.; Список полковникам по старшинству. — Пг., 1916; Список генералов по старшинству. — Пг., 1916; Фалиго Р., Коффер Р. Всемирная история разведывательных служб: Т. 1: 1870–1939 / Пер. с фр. А. Чекмарева; Предисл. П. Пайоля. — М.: ТЕРРА, 1997. — (Секретные миссии); Bardanne G. Le colonel Nicolai espion de genie. — Paris, 1947; Buchheit G. Das Deutsche Geheimdienst / Geschiсhte der militärishen Abwehr. München, 1966.

{6}  До 1906 г.

{7}  Историк разведки Э. Бояджи среди агентов Николаи называет имена В. Ульянова-Ленина, Зиновьева, Каменева, Троцкого, Суменсон, Козловского, Коллонтай.

{8}  Бояджи Э. История шпионажа. В 2-х тт. Т. 1 / Пер. с итал. Л. Кориной. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003.

{9}  Там же.

{10}  Служба военной разведки (Geheimer Nachrichtendienst des Heeres), иначе называвшаяся Отделом III-b Генерального штаба армии. Название отдела восходит к временам франко-прусской войны. Тогда в прусском Генеральном штабе весь сбор разведывательной информации был поручен секции «б» французского (III) отдела.

С тех пор по традиции отдел разведки и контрразведки германского Генштаба приобрел обозначение III-b.

{11}  А. Иванов, исследователь. Материал из личного архива В. Федько.

{12}  Полмар Н., Аллен Т. Б. Энциклопедия шпионажа / Пер. с англ. В. Смирнова. — М.: КРОН-ПРЕСС, 1999.

{13}  Альфред Виктор Редль (1864–1913), полковник австрийского Генерального штаба. В 1901 году был завербован русской разведкой. Редль сыграл решающую роль в провале австрийской агентурной сети в России. Более того, его действия практически парализовали австрийскую контрразведку. В 1913 г. был разоблачен и покончил жизнь самоубийством. Перед смертью Редль рассказал майору Ронге о своей деятельности в качестве агента России.

{14}  Наст. имя Маргарета Гертруда Зелле (1876–1917). Арестована в Париже 13 февраля 1917 г. по обвинению в шпионаже. 27 июля 1917 г. военный трибунал вынес Мата Хари смертный приговор, который был исполнен 15 октября. Полемика вокруг казни Маты Хари не прекращалась долго. Остается добавить, что все материалы следствия по ее делу остаются засекреченными до сих пор.

{15}  Бояджи Э. История шпионажа. В 2-х тт. Т. 1.

{16}  Там же.

{17}  Август Шлюга (1841–1917), барон. Учился в Политехническом институте в Вене, после чего пошел служить в австрийскую армию. Храбро дрался в сражении при Маженте (австро-итальянская война 1859 г.) и со временем получил должность в Генеральном штабе. Однако вскоре он решил покончить с военной карьерой и стать австрийским помещиком. В 1866 г. Шлюга был завербован начальником прусского Генерального штаба графом Гельмутом фон Мольке и под видом журналиста отправился в австрийский штаб. Во многом именно благодаря сведениям, полученным от своего разведчика, Мольтке удалось сокрушить Австрию всего за семь недель. Шлюга вновь послужил Мольтке накануне франко-прусской войны 1870–1871 гг. К тому времени он уже имел оперативный псевдоним «агент 17». В течение долгих лет (с 1870 по 1914 год) «агент 17» был «законсервирован». Последним его начальником стал В. Николаи, который восстановил с ним связь накануне Первой мировой войны. На 5-й день (!) после объявления во Франции мобилизации Шлюга передал Германии стратегические планы развертывания французских армий. Некоторые военные историки склонны считать эту информацию самым грандиозным успехом шпиона-одиночки, действующего на вражеской территории, за все то время, что существует разведка. Он посылал свои донесения Николаи каждые два дня. Курьерам требовалось всего 48 часов на то, чтобы выбраться из Франции и через нейтральную Швейцарию проникнуть в Германию. В марте 1916 года Шлюга послал свое последнее донесение, отошел от дел из-за ухудшения здоровья (на момент начала войны ему было уже 73 года), вернулся в Германию и вышел в отставку.

{18}  Элизабет Шрагмюллер (1887–1940?), выдающаяся разведчица в период Первой мировой войны (агентурный номер I.4.G.W.). В 1916 году организовала разведшколу в Ганновере, совмещая руководство с вылазками на вражескую территорию для выполнения заданий. Ее многочисленные выпускники доставляли немало хлопот командованию Антанты.

{19}  Бояджи Э. История шпионажа. В 2-х тт. Т. 1.

{20}  И.В. Гессен передает следующее заявление А. Н. Хвостова, царского министра внутренних дел (от февраля 1916 г.). «Я прежде не вмешивался в его (Распутина) поведение, но потом убедился, что он принадлежит к международной организации шпионажа, что его окружают лица, которые состоят у нас на учете и которые неизменно являются к нему, как только он вернется из Царского, и подробно у него все выспрашивают». Цит. по предисловию К. Звонарева к русскому изданию книги В. Николаи.

{21}  Подробно о сотрудничестве «вождя мирового пролетариата» с немецкой разведкой можно прочесть в книге известного исследователя А. Арутюнова, который посвятил этому вопросу немало страниц: Арутюнов А. А. Досье Ленина без ретуши. Документы. Факты. Свидетельства. — М.: Вече, 1999., а также Бояджи Э. История шпионажа. В 2-х тт. Т. 1.; Хереш Э. Тайное дело Парвуса. Купленная революция. — 2001. .

{22}  Бояджи Э. История шпионажа. В 2-х тт. Т. 1.

{23}  W. Nicolai. Nachrichtendienst, Presse imd Volksstimmung im Weltkrieg. Berlin, 1920.

{24}  Там же.

{25}  Канн Д. Гитлеровские шпионы. «Hitler's Spies», 1978.

{26}  Как сообщает фон Папен в своих мемуарах, Герварт был отозван с поста военного атташе в США по инициативе Бернсторфа за то, что, минуя посла, направлял в Берлин донесения по политическим вопросам.

{27}  F. von Papen. Memoirs. London, 1952.

{28}  Из письма Герварта — Темпу, 19 июля 1915 г.

{29}  Один из руководителей фирмы Амзинк.

{30}  Июнь 1915 г.

{31}  Th. A Bailey. Woodrow Wilson and the Lost Peace. New York, 1945.

{32}  Вселенский М. С. Тайные связи США и Германии. Блок империалистов против Октября (1917–1919). — М.: «Наука», 1968.

{33}  Там же.

{34}  Там же.

{35}  Там же.

{36}  Там же.

{37}  Там же.

{38}  Там же.

{39}  L. Rouquelle. La propaganda germanique aux Etats-Unis. Paris, 1916.

{40}  Еженедельник «Фазерленд» выходил тиражом 100 тыс. экз. и 2–3 раза в неделю издавал свои бюллетени.

{41}  В качестве примера пропаганды Юстиса можно указать на его письмо в редакцию «Вашингтон пост» с требованием запретить вывоз военных материалов из США для держав Антанты.

{42}  Корреспондент «Миннеаполис джорнел». Прибыл в Берлин с рекомендательным письмом германского посланника в Норвегии Оберндорфа. Стромме приехал в Германию с целью «выступать против английских измышлений в американской прессе».

{43}  Корреспондент «Ассошиейтед Пресс» в Европе.

{44}  G. Bernstorf. My 3 Years in America. New York, 1920.

{45}  Парвус (Parvus) [псевд.; наст имя и фамилия Гельфанд (Helphand) Александр Израиль, русский вариант Гельфанд Александр Лазаревич (Львович) или Израиль Лазаревич] (1867–1924), политический деятель Российской империи и Германии, бизнесмен.

{46}  Оригинал документа хранится в архиве германского министерства иностранных дел.

{47}  Уже в 1912 г. Ленин мечтал о большой европейской войне. Сославшись на резолюцию Базельской (1912) конференции, он формулирует лозунг: «Превращение современной империалистической войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг...» О своей тайной мечте (европейской или мировой войне) Ленин поведал в письме Горькому в начале ноября 1913 года: «Война Австрии с Россией была бы очень полезной для революции (во всей Восточной Европе) штукой, но мало вероятия, чтобы Франц Иозеф и Николаша доставили нам сие удовольствие». Исходя из этого, Аким Арутюнов приходит к выводу: «Я допускаю мысль, что к убийству эрцгерцога Франца-Фердинанда, совершенному сербским студентом Гаврилой Принципом 28 июня 1914 года, действительно причастны Ленин и Радек. Возможно, первый исполнял роль идеолога, разрабатывающего план разжигания европейской кровавой бойни для превращения ее затем в гражданскую войну народов. Что же касается Радека, то не исключаю, что именно он нашел и подготовил убийцу».

{48}  Арутюнов А. А. Досье Ленина без ретуши. Документы. Факты. Свидетельства. — М.: Вече, 1999.

{49}  Из интервью В. Устюжанина с Э. Хереш, автором книги-исследования «Тайное дело Парвуса. Купленная революция». — КП, 04.04.2001.

{50}  Там же.

{51}  Так Бояджи называет отдел III-b германской разведки.

{52}  В своих воспоминаниях Николаи писал: «...а о Ленине мне было только известно, что живет в Швейцарии как политический эмигрант «Ульянов», который доставлял ценные сведения моей службе о положении в царской России, против которой он боролся». А вот Дзержинский более откровенен.

{53}  Бояджи Э. История шпионажа. В 2-х тт. Т. 1.

{54}  Там же.

{55}  В конце октября в Киле начались восстания на императорском флоте, превратившиеся 3 ноября в общее вооруженное восстание флота и образование рабоче-матросского совета.

{56}  Бояджи Э. История шпионажа. В 2-х тт. Т. 1.

{57}  В. Грёнер вступил в должность генерал-квартирмейстера 1 ноября вместо ушедшего несколько дней назад генерала Людендорфа.

{58}  Сергеев Ф. Тайные операции нацистской разведки. 1933–1945. -М.: Политиздат, 1991.

{59}  Бояджи Э. История шпионажа. В 2-х тт. Т. 1.

{60}  Фалиго Р., Коффер Р. Всемирная история разведывательных служб: Т. 1.: 1870–1939 / Пер. с фр. А. Чекмарева; Предисл. П. Пайоля. — М.: ТЕРРА, 1997. — (Секретные миссии).

{61}  Т. Гладков, Тайны спецслужб III Рейха., М., ЭКСМО, 2004 г.

{62}  Речь идет, разумеется, о Советской России. (прим. В.К.)


Notes