sci_tech Василий Алексеевич Вишняков Танк, обогнавший время ru Book Designer 5.0 10.02.2010 BD-D9BAED-5C96-5C4F-F6B2-787A-67FE-CA922D 1.0

Василий Алексеевич Вишняков

Танк, обогнавший время

Издание: Ради жизни на земле. - М.: ДОСААФ, 1986.

OCR: Андрей Мятишкин (amyatishkin@mail.ru)

Правка: Polarnik

Дополнительная обработка: Hoaxer (hoaxer@mail.ru)

Ради жизни на земле: Сборник / Сост. Г. П. Солоницын. - М.: ДОСААФ, 1986. - 525 с. Тираж 100000 экз.

О книге: Всем хорошо было известно, что стальные машины шли на фронт с заводов седого Урала. Но мало кто знал, что тридцатьчетверка родилась еще в предвоенные годы далеко от Урала на одном из заводов юга страны. И создана она была группой молодых талантливых конструкторов под руководством замечательного энтузиаста советского танкостроения Михаила Ильича Кошкина…Должен признаться - этот давний интерес к личности творца легендарной тридцатьчетверки и побудил заняться, как только это стало возможным, сбором материалов о Кошкине. И еще в 1965 году в одном из военных журналов появилась (смею думать, первая в нашей печати) публикация «Главный конструктор тридцатьчетверки» с его портретом. (Автор)

Пролог

- Не подвела, уралочка…

…Август 1944 года. В прифронтовую польскую деревню Оглендув под усиленной охраной эсэсовцев прибыла новая секретная техника гитлеровцев - сорок «королевских тигров». Их планировалось использовать для ликвидации сандомирского плацдарма советских войск.

И вот первое боевое испытание. Три стальные громадины двинулись в сторону советских позиций. За рычагами головного танка - прибывший из Берлина один из конструкторов этих машин, представитель небезызвестной фирмы доктора Порше. Он пожелал лично посмотреть, как непоражаемый чудо-танк будет «охотиться за русскими тридцатьчетверками».

Экипаж младшего лейтенанта Александра Оськина, посланный в разведку, обнаружил выводок из трех новых фашистских «зверей». Сначала Оськин хотел уйти, и его тридцатьчетверка зигзагами помчалась по полю, отстреливаясь и увертываясь от огня головного «тигра». Это ей удалось, но потом Оськин изменил решение. Как же уйти, не разведав, что это за новые машины, о которых он уже слышал в штабе? Лобовая броня, говорят, чуть ли не двести миллиметров! Но, может быть, есть уязвимые места? Значит, надо вступить в бой.

Тридцатьчетверка притаилась в прибрежном кустарнике. Неповоротливые фашистские танки гуськом поползли на бугор, головная машина уже прошла мимо. Первым выстрелом Оськин точно ударил в борт второго танка, поближе к корме, где должны быть двигатель и топливные баки. Громадный танк остановился и задымил. Огонь по второму «тигру» - туда же в борт, в уже нащупанное уязвимое место. Считанные секунды - и машина охвачена пламенем, горит! Тогда тридцатьчетверка Оськина, выскочив из засады и используя преимущества в маневренности и скорости, погналась за головным «тигром», уже скрывшимся за бугром.

С близкого расстояния выстрелами в корму тридцатьчетверка подожгла и этот танк. Конструктор «королевских тигров» погиб вместе со своим детищем. Об этом танкисты узнали от вылезшего из головного танка полуобгоревшего обер-ефрейтора, тотчас же поднявшего руки.

Младший лейтенант Александр Оськин за этот выдающийся подвиг был удостоен звания Героя Советского Союза. Так было доказано, что наша славная тридцатьчетверка в руках умелого и мужественного экипажа может успешно сражаться и против новейших фашистских «чудо-танков».

Легендарна судьба этой боевой машины, заслужившей на полях сражений признательность и любовь танкистов. Не раз случалось, что бывалый танкист после жестокого боя, поглаживая шершавой ладонью вмятины и царапины на броне своей машины, растроганно говорил:

В ласковом слове «уралочка» была, однако, неточность, вполне, впрочем, простительная и объяснимая. Всем хорошо было известно, что стальные машины шли на фронт с заводов седого Урала. Но мало кто знал, что тридцатьчетверка родилась еще в предвоенные годы далеко от Урала на одном из заводов юга страны. И создана она была группой молодых талантливых конструкторов под руководством замечательного энтузиаста советского танкостроения Михаила Ильича Кошкина.

* * *

Имя Кошкина автор впервые услышал уже после войны в стенах Академии бронетанковых войск. Оно было окружено ореолом таинственности, как имена лиц, о работе которых положено знать лишь немногим и расспрашивать не принято. В воображении Кошкин представился - что в общем-то понятно - маститым ученым с сединой в висках, вроде академических профессоров Бриллинга или Бернштейна, один вид которых на кафедре говорил об их непререкаемом авторитете в своей области науки. Иногда думалось, что он, вероятно, человек военный - полковник или моложавый генерал, худощавый и подтянутый, со снисходительным или с чуть насмешливым взглядом умных глаз, всегда невозмутимый и уверенный в себе, как некоторые наши преподаватели теории танков или военного искусства.

Должен признаться - этот давний интерес к личности творца легендарной тридцатьчетверки и побудил заняться, как только это стало возможным, сбором материалов о Кошкине. И еще в 1965 году в одном из военных журналов появилась (смею думать, первая в нашей печати) публикация «Главный конструктор тридцатьчетверки» с его портретом.

Действительность оказалась суровее предположений: Кошкина уже не было в живых; не профессор он и не генерал, а бывший рабочий и красноармеец, ставший партийным работником, а потом инженером, энтузиастом танкостроения, посвятившим себя делу, за которое боролся до последнего вздоха. Дело это - создание принципиально нового танка, в необходимость которого для Красной Армии в те времена далеко не все верили. Неясность некоторых обстоятельств и противоречивость оценок побудили к дальнейшей работе над темой.

Автору посчастливилось - иначе не скажешь - встречаться и беседовать с ближайшими помощниками М. И. Кошкина известными конструкторами А. А. Морозовым, Н. А. Кучеренко, М. И. Таршиновым. Ценные сведения и некоторые материалы получил он от видных деятелей советского танкостроения того времени И. А. Лебедева, Н. В. Барыкова, С. Н. Махонина. Много интересных подробностей дали беседы с первым водителем-испытателем Т-34 Н. Ф. Носиком, бывшими сотрудниками военной приемки и другими работниками завода, который в повести назван Особым.

Постепенно все ясней вырисовывался образ человека, жизнь и работа которого были настоящим подвигом; думалось, что таких людей, как М. И. Кошкин, мы забывать не вправе; память о них - наша гордость, бесценное духовное достояние народа.

Создание знаменитого танка оказалось делом непростым и затрагивало многие проблемы, представляющие не только чисто исторический интерес. Работа над повестью затянулась. Вышли уже очерки и повести других авторов и даже двухсерийный фильм Свердловской киностудии «Главный конструктор». Остается сказать - автор шел своим путем, стремясь раскрыть, с его точки зрения, главное - как родилась сама подлинно новаторская идея создания этого танка и как непросто шла борьба за ее осуществление. О таких людях, как Михаил Кошкин, - автор убежден в этом - нельзя рассказывать, не раскрывая достаточно полно существа дела, которому они посвятили (а тем более отдали) жизнь. Этим (а не только тем, что автор по основной специальности инженер-танкист) объясняется внимание к техническим подробностям, которые обычно опускают, считая их скучными. А ведь они, то есть вопросы вроде того, каким должен быть танк - колесно-гусеничным или чисто гусеничным, какая необходима ему пушка и какая броня, составляли суть и основу той острой борьбы, которую так умно и стойко вел Кошкин и в которой он, несмотря на болезнь и смерть, победил. Уверен, что Михаил Кошкин таким, каким он был - талантливый инженер, энтузиаст, принципиальный коммунист, новатор и стойкий борец за главное дело всей своей жизни, - может служить для каждого юноши, обдумывающего «сделать бы жизнь с кого», достойным примером.

* * *

Любимый герой… Подростками и юношами, поглощая - обычно без разбору - книгу за книгой, мы не всегда верно их оцениваем. Можем сказать «хорошая книжка» про поделку, не стоящую серьезного внимания; или оскорбить словами «скучная книга» произведение, составляющее гордость мировой литературы. Почему же одни книги (не всегда в зависимости от их литературных достоинств) нас увлекают, а другие оставляют равнодушными? Велика в этом (для возраста, о котором идет речь) роль главного героя. Если он понравился, если захотелось стать таким, как он, пожить хотя бы в мечтах его жизнью, совершить то, что совершил он, - значит, время на чтение потрачено не зря. Вы обрели любимого героя и стали духовно богаче. Очень хотелось бы, чтобы таким героем для вас, юный читатель, стал и Михаил Кошкин. Остается добавить, что автор не стремился изобразить всех других действующих лиц повести с такой же документальной точностью, как М. И. Кошкина, а потому счел за благо изменить их фамилии. И конечно же работа далеко не всех лиц, внесших свой достойный вклад в создание танка Т-34, нашла в повести достаточное отображение. Автор просит извинить его за это и ссылается на общепринятое различие в жанрах между историческим исследованием и повестью.

Глава первая.

Необычное задание

Угасал неяркий осенний день. Холодное октябрьское солнце бросало жидкие отсветы заката на золотые кресты церквушек Зарядья, на блеклую листву сквера, тянувшегося вверх к Ильинским воротам. По площади Ногина, звеня, поворачивал трамвай. Все площадки его были облеплены пассажирами.

Свернув влево на улицу Разина, Михаил Ильич постепенно успокоился и зашагал широко и ровно. В кабинете наркома он временами чувствовал, что грудь его стискивает, словно бы от тяжелой духоты. Объяснялось это, несомненно, не обстановкой в кабинете (в просторном кабинете хватало и света, и воздуха), а тем, что и как говорил ему нарком. А нарком грубовато и просто (а он и был простым русским человеком с лицом и руками рабочего) сказал, что если задание не будет выполнено в срок, то с них обоих снимут головы.

- В этом, Миша, можешь не сомневаться, - сказал он почти весело. - Дело обстоит именно так.

Но неприятно поразили Михаила Ильича не эти слова, а те фотоснимки, которые, достав из сейфа, чуть ли не из-под руки показал ему нарком.

…Пустынная, обожженная солнцем долина, плоский холм. Редкие чахлые кусты, вросшие в землю серые камни. На склоне холма белый от пыли танк БТ-5. Гусеница разорвана, в борту зияющая пробоина. Рядом чуть повыше другая, третья…

Испания… Так вот какие вести идут с твоих далеких полей. «Гренада, Гренада, Гренада моя…»

- Ну как, Миша, сделаешь хороший танк? - спросил нарком.

- Постараюсь.

- Если не сделаешь, снимут нам с тобой головы, - убежденно повторил нарком, звучно щелкнув ключом сейфа, в который опять положил фотоснимки. Потом вернулся к столу, сел в кресло, устало опустив плечи.

- Давай договоримся, Миша, - задумчиво сказал он, почесывая пальцем плохо выбритый подбородок. - Я знаю, ты там, в Питере, работал над новым танком с противоснарядным бронированием. Вообще у вас там, в ОКМО, интересные люди, рождаются смелые идеи. Это хорошо, но ведь все эти ваши новинки - курочка в гнезде, а яичко… Ваши опытные образцы - чудесны, но они никуда не идут и вряд ли когда-нибудь пойдут.

- Мы так не думаем. Каждый новый образец - шаг вперед в развитии танкостроения. А это…

- Согласен, Миша, согласен, - перебил его нарком. - Пусть так. Но теперь ты едешь на Особый завод. А это - серийное производство. Ты должен быстро дать танк, который пойдет в серию взамен БТ, поступит на вооружение, который ждет Красная Армия. А это совсем другое дело. Тут нельзя отрываться от грешной земли.

- Не понимаю вас, товарищ нарком.

- Проще простого. Ну где мы возьмем сейчас противоснарядную броню? Нет у нас такого завода. Сварка корпуса - прекрасно. Но где и как мы будем варить плиты такой толщины? Да и двигатель В-2, который вы повсюду ставите… Он же недоработан, сырой, для боевого серийного танка не годен. Обо всем этом надо крепко подумать.

- Надо подтягивать производство, а не закладывать в проекты вчерашний день. На это я не пойду.

- Не ершись. Ты что, не согласен думать?

- Думать согласен, но…

- Ну вот и договорились, - примирительно сказал нарком, остро блеснув на Михаила Ильича прищуренными глазами. - Тактико-технические требования на новый танк разработаны военными, согласованы и утверждены правительством. Наше дело - выполнить их точно и в срок. Если будут трудности - звони. Машину на вокзал дать?

- Нет, доберусь сам. Мне надо зайти к Болховитину.

- Кто такой?

- Работал на Особом, а потом у нас в ОКМО. Сейчас здесь, в Москве.

- Припоминаю. БТ - ведь это, кажется, его работа?

- Да, если не считать Кристи. Но сейчас он тяжело болен, надо навестить.

- Дело твое. Да, постой… Это ты, пожалуй, должен знать.

Нарком встал, доверительно нагнулся к Михаилу Ильичу, негромко, но веско сказал:

- Твое назначение на Особый одобрил лично Сталин. И знаешь, что он сказал? «Я помню Кошкина еще по Свердловскому университету». Ты понимаешь, что это значит?

- Да, это ко многому обязывает. Постараюсь оправдать доверие.

- Ну, желаю успеха, Миша. От души желаю тебе успеха.

…Вот и Красная площадь. Обветшавший, совсем облупившийся храм Василия Блаженного. Лобное место. Мавзолей Ленина. Все - давно знакомо и навсегда памятно. Михаил Ильич хорошо знал Москву, здесь прошли его детство и юность. Пришел он когда-то в столицу из родной ярославской деревеньки десятилетним мальчиком вместе с отцом - в лаптях, с котомкой за плечами. Был учеником, а потом рабочим на кондитерской фабрике. Отсюда ушел на гражданскую, воевал на Севере под Архангельском и на Юге под Царицыном. В двадцатом вернулся в Москву же, учился в Коммунистическом университете имени Свердлова. Потом наступила долгая разлука со столицей - работал в Вятке в губкоме партии, учился в Ленинградском политехническом, работал в ОКМО на Обуховском… И вот снова в Москве, правда ненадолго, проездом…

Красная площадь горбатится брусчаткой, образуя подобие полусферы, словно бы воспроизводящей зримые очертания вершины земного шара («начинается земля, как известно, от Кремля»). Величественно выглядят древние кремлевские стены с темно-вишневыми, полированного гранита плитами Мавзолея, краснокирпичным строгим Историческим музеем, длинным стройно-массивным зданием ГУМа. Но в памяти Михаила Ильича Красная площадь навсегда осталась иной. Вот и сейчас, в воображении он увидел ее в тот трескучий январский мороз, засыпанную снегом, заполненную толпами людей, дышавших морозным паром, но стоявших без шапок, низко склонив головы. Только на новеньком, тогда еще деревянном свежеокрашенном Мавзолее не было снега. И только один голос, негромкий и глуховатый, звучал над толпой, застывшей в скорбном молчании: «Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам…» Потрескивали костры, выбрасывая алые языки пламени. Слушатель Коммунистического университета имени Свердлова Михаил Кошкин стоял с траурной повязкой на рукаве почти у самого гроба, напряженно ловя каждый звук этого негромкого, но твердого голоса: «…Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы выполним и эту твою заповедь». И, казалось, вся скорбная толпа, выдыхая морозный пар, повторяла согласным эхом:

- Клянемся!

…А он лежал, уже безучастный ко всему, покрытый до пояса простым красным полотном, сложив на груди маленькие высохшие руки; лежал в просторном с большими накладными карманами френче грубого военного сукна, и снежинки не таяли на его высоком лбу…

…По Красной площади, мимо ГУМа, спешили вереницей, шурша шинами и гулко сигналя, юркие машины. У закрытого уже Мавзолея толпились группами экскурсанты и прохожие, наблюдая за сменой часовых. Никто из них не обратил внимания на невысокого, простецкого вида человека с типично русским лицом, в меру скуластого, с глубоко посаженными крупными серыми глазами, который остановился у Мавзолея в сторонке от зевак и, сняв кепку, молча постоял так с минуту.

Глава вторая.

Старый конструктор

Сергей Сергеевич Болховитин жил на улице Горького недалеко от Кремля в одном из новых домов с великолепным фасадом, отделанным гранитом и мрамором. Нижний этаж сверкал огромными витринами магазинов. Внутренний квадратный двор с чахлым сквериком, горками порожней магазинной тары и многочисленными одинаковыми подъездами выглядел менее внушительно. С трудом отыскав нужный подъезд, Михаил Ильич поднялся на второй этаж и позвонил у высокой массивной двери. Открыла ему сухонькая старушка в темном платке, которая на вопрос, можно ли видеть Сергея Сергеевича, молча указала на дверь в комнату. И пока Кошкин раздевался в прихожей, куда-то незаметно и неслышно исчезла.

Болховитин лежал на простой, солдатского типа койке у глухой стены прямо напротив входной двери. Он повернул голову и сначала посмотрел на Михаила Ильича хмуро и отчужденно, но потом узнал, и его крупное с нездоровой желтизной лицо посветлело.

- А-а, вот не ожидал, здравствуй, - сказал он знакомым глуховатым баском. - Из Питера никого не ожидал. Очень рад, бери стул, садись.

Комната была высокая и длинная, но узкая и с совершенно голыми стенами. У окна стоял стол и несколько стульев.

- Как вы себя чувствуете, Сергей Сергеевич?

- Да как тебе сказать, Миша, - проговорил Болховитин, морщась, - все, что ниже пояса, - он показал на ноги, - никуда не годится. Отказалось служить, чужое. А здесь… и здесь, - он положил ладонь на грудь, а потом притронулся к широкому крепкому лбу, - все в порядке. Могу говорить и размышлять. Мыслю, следовательно существую. Пока, ergo, в здравом уме и твердой памяти…

Михаилу Ильичу показалось, что там, где должны быть ноги, под одеялом и в самом деле ничего нет, а грудь Сергея Сергеевича возвышалась горой и голова с крупным прямым носом и густой серой шевелюрой лежала на подушке величаво-спокойно.

- Ну как там в Ленинграде? Надолго в Москву? - спросил он.

- В ОКМО все по-прежнему, Сергей Сергеевич. А в Москве я проездом. Еду на Особый завод, назначен туда главным конструктором. Хотелось бы посоветоваться с вами, Сергей Сергеевич.

Михаил Ильич отметил про себя удивление, тенью промелькнувшее по лицу старого конструктора. С минуту тот молчал, видимо, обдумывая услышанное.

- Ну что ж, давай побеседуем, Миша, - сказал он, посветлев лицом, спокойным, задушевным голосом. - Главный конструктор - это очень и очень ответственно. Такое или подобное назначение ставит человека в ряд немногих, от которых прямо зависит наиважнейшее дело обороны страны. Не все это понимают, но это так. Если конструктор не даст армии ту машину, которая ей требуется, или, что еще хуже, даст плохую машину, ей придется пролить в боях немало лишней крови. Такова расплата за наши ошибки и просчеты.

- Но не конструктор, а сама армия определяет, что ей необходимо. Конструктор лишь выполняет задание.

- Формально это так. Но мне ли не знать, Миша, что в действительности все сложнее.

Болховитин на мгновение закрыл глаза, лицо его дрогнуло, словно от внутренней боли. Справившись с ней, он снова заговорил прежним спокойным голосом.

- Теперь, когда я, как видишь, наг и сир, как Иов, и ничего, в сущности, не могу ждать, кроме неизбежного конца, - Болховитин протестующе махнул рукой, предупреждая возможные возражения, - теперь, Миша, мне легко быть откровенным. С удовольствием с тобой побеседую. Может быть, этот разговор будет для тебя небесполезен. И первое мое признание состоит в том, что я был плохим, да, очень плохим главным конструктором.

- Вы сделали танк БТ. А это немало, Сергей Сергеевич.

- БТ сконструировал Кристи. Ох уж этот Кристи…

- Но, говорят, это был выдающийся конструктор.

- Говорит тот, кто ничего не знает. Изобретатель из неудачников. Конечно, небездарен, в свое время одновременно с Фордом сконструировал трактор. Но Форд свою мастерскую в Детройте превратил в огромный завод и заполонил своими фордзонами весь мир, а Кристи оказался банкротом, хотя и утверждал, что его машина лучше фордовской. Пытался выкарабкаться на других изобретениях, но столь же безуспешно. Как последнее средство решил урвать кусок от жирного пирога военного бюджета, спроектировал колесно-гусеничный танк для американской армии, но Пентагон отказался его купить. Золотой дождь долларов оказался очередным миражом. А тут подвернулись мы… Но дело не в этом.

Болховитин беспокойно задвигался, кашлянул и неожиданно громко позвал:

- Агафья!

Неслышно вошла старушка в темном платке с сурово поджатыми губами.

- Агаша, милая, принеси нам чайку, гость у меня. Старушка посмотрела на Михаила Ильича и вышла.

Вскоре она вернулась с маленьким подносом, на котором стояли две чашки и блюдце с ломтиками лимона.

- Лекарство пора пить, а не чаи гонять, - ворчливо сказала она. - Баламут ты, Сергей, как есть баламут.

- Ну, не ворчи, старая, - добродушно сказал Сергей Сергеевич, приподнимаясь на локте.

Когда старушка ушла, Сергей Сергеевич опустился на подушки и с минуту лежал с закрытыми глазами. Потом, словно что-то обдумав и решив, заговорил снова:

- Да, дело не в этом. Я, как ты знаешь, возглавлял всю работу над проектом БТ. Далеко не все удалось осуществить, что можно и нужно было сделать. И знаешь почему? Нашлись люди, которые и знать ничего не хотели, кроме проекта Кристи. «Кристи… Делать как у Кристи». Доходило до того, что болты и заклепки заставляли ставить такие же, как на чертежах у Кристи. А когда начались испытания опытного образца, любую поломку объясняли отступлением от проекта Кристи.

Воспоминания были неприятными. Сергей Сергеевич тяжело задумался, потом потер лоб, словно отгоняя докучное видение.

- Была у меня заветная мысль, Миша, - продолжал он. - И знаешь какая? Отказаться от двойного движителя, то есть от колесного хода. Тогда отпали бы жесткие ограничения по весу. Можно было бы усилить броню, довести ее даже до тридцати миллиметров. Двигатель это позволял - мощность-то полтысячи сил! Видел в мечтах этот танк - компактный, скоростной, а вместе с тем мощный, неуязвимый для врага… Замечательная получилась бы машина!

- Почему же вы не осуществили это, Сергей Сергеевич? Ведь броня у БТ действительно слабовата, - сказал Михаил Ильич, вспоминая фотоснимки, виденные у наркома.

- А Кристи? Ведь тогда уже ничего не осталось бы от проекта Кристи. Двойной движитель - гвоздь проекта. Да и наши танкисты - я имею в виду высоких начальников - почти все, вы знаете, бывшие конники, лихие рубаки. Уж очень им нравилось, что танк на колесах мог обогнать любой автомобиль… Увлекала идея стремительных маршей по хорошим дорогам, прыжки через реки и овраги без мостов и прочий, в сущности, вздор.

- Почему же вы не боролись, Сергей Сергеевич? Это принципиальный вопрос. А в принципиальных вопросах уступать нельзя.

- Пытался, Миша. Немало… бумажных копий было сломано. А меня взяли да под благовидным предлогом отправили к вам в Ленинград.

- Вот как было дело, - продолжал он, помолчав. - А теперь лежу и думаю: понаделали этих «бетушек» тысячи. И ведь с большим напряжением сил народных. А пригодятся ли они? Разразится, не дай бог, большая, тяжелая война. Быстры эти БТ - да, но броня-то фанерная… Начнут они гореть, как свечи. А кто виноват? Не в последнюю очередь и некий Сергей Болховитин, который оказался плохим главным конструктором.

«Сказать ему про Испанию?» - подумал Михаил Ильич, но тут же отказался от этой мысли. Ему хотелось, наоборот, как-то подбодрить больного старого человека, но подходящих слов не находилось.

- Не помню, кто сказал: в жизни не так уж много побежденных, гораздо больше таких, которые не пытались бороться, - задумчиво проговорил Болховитин. - Я бы добавил - или не способны умело вести борьбу. Я боролся плохо и потерпел поражение. Но ты крепкий мужик, Миша. Крепкой нашей русской крестьянской породы. И ум у тебя, я это от души говорю, повидал я людей всяких и в этом разбираюсь, ум у тебя крепкий, природный, я бы сказал, ломоносовский ум. Верю, ты не пропадешь, сдюжишь. Ты из тех, кто служит делу, а это главное.

- Благодарю вас, Сергей Сергеевич, за добрые слова, а вам от души желаю выздоровления. Мне, пожалуй, уже пора.

- Подожди. Что-то еще хотел тебе сказать, - заторопился Болховитин. - Да, вот… Знаешь, Миша, в чем было несчастье нашей Руси в прошлом? Не в последнюю очередь в том, что служили в ней боярину, князю, губернатору, министру и, конечно, царю, а не делу, не благу Отечества. То есть считалось, и говорилось, что все служат Отечеству, а на деле за чины и награды, не мудрствуя лукаво, служили и прислуживали власть имущим. До блага несчастной России и дела никому не было. Считалось, что царь неусыпно печется о благе своих верноподданных и «любезного отечества нашего». А помнишь блестящие стихи Тютчева о Николае Первом?

Не богу ты служил и не России,

Служил лишь суете своей,

И все дела твои, и добрые и злые, -

Все было ложь в тебе, все призраки пустые:

Ты был не царь, а лицедей.

Какие строки Миша, какие убийственные слова! Одна строка - «служил лишь суете своей», и все сказано о повелителе огромной империи, вершившем миллионами судеб и любившем повторять, что он служит «богу и России». Что же сказать о тех, кто «верой и правдой» служил этому лицемеру, этому лицедею, то есть актеру на троне… В истории остались Пушкин, Лермонтов, Белинский, которые служили не ему, а России. К чему я это говорю? Служить надо делу, Миша, думать прежде всего о благе Родины - и это тебе мой единственный совет. Боюсь, что я плохо послужил России, когда имел такую возможность. Поэтому и не спокоен я, и мучаюсь, как видишь, даже в час, когда так необходимы твердость и спокойствие душевное.

Простились по-хорошему, по-русски.

И потом, когда Михаил Ильич шел на вокзал и когда сидел в поезде у вагонного окна, глядя в ночную беспредельную тьму, он долго еще мысленно слышал глуховатый басок старого конструктора, его повелительный и вместе с тем виноватый крик, и видел старушку в темном платке со строго поджатыми губами, и думал о тяжком одиночестве человека, когда-то сильного и большого, человека незаурядного ума и таланта.

В одном старый конструктор безусловно прав - превыше всего дело, которому служишь. И полнейшая ответственность за него, не только перед лицами и инстанциями, а по самому высокому счету - перед страной и народом. В сущности, это ленинская постановка вопроса, и она бесспорна, как аксиома.

Глава третья.

Думайте все!

…Начал он с того, что в составе конструкторского отдела создал специальную небольшую группу - СКБ. Это оказалось непростым делом. Несколько дней ушло на то, чтобы познакомиться с людьми, узнать хотя бы приблизительно, кто есть кто. Помогал ему знакомиться с сотрудниками заместитель начальника отдела инженер Николай Овчаренко. Сам Овчаренко производил благоприятное впечатление - высокий, красивый украинец, держится с достоинством, сдержанно, одет подчеркнуто аккуратно - добротный серый костюм, белоснежная рубашка с галстуком, до блеска начищенные штиблеты. Но характеризовал конструкторов Овчаренко уклончиво, делая многозначительные паузы и как бы что-то не договаривая. В конце концов Михаил Ильич прямо предложил ему составить список десяти, по его мнению, лучших конструкторов отдела - один-два человека от каждой группы. Овчаренко пришел в замешательство, попросил время подумать и на другой день представил список, в котором было всего три фамилии - Метелин, Аршинов, Васильев.

На Александра Метелина Михаил Ильич и сам уже обратил внимание. Внешне он бросался в глаза разве что костлявостью и аскетически-бледным лицом с ввалившимися щеками и наголо обритым черепом. Невольно думалось - молодой, а серьезно нездоров, как говорится, кожа до кости. Но на этом лице - необыкновенно живые, черные, словно бы горящие внутренним огнем глаза человека не просто умного, а талантливого. И Михаил Ильич не удивился, узнав, что Метелин начал работать на заводе еще юным чертежником и быстро прошел ступень за ступенью до руководителя группы трансмиссии, хотя по образованию был лишь техником. Да и результаты его работы были достаточно весомы и зримы: когда несколько лет назад на танке БТ-5 начали наблюдаться случаи выхода из строя коробки передач и на заводе был объявлен конкурс на создание новой коробки, победителем вышел техник Метелин. И теперь на танках БТ-7 и БТ-7М - коробки передач его конструкции. С него Михаил Ильич и решил начать формирование спецгруппы. Однако первая беседа с Метелиным, которой Михаил Ильич, естественно, хотел придать доверительный, товарищеский характер, не получилась, точнее - оставила какой-то смутный, неприятный осадок. Молодой конструктор держался сухо, недоверчиво, показался человеком с резким, необщительным характером. К предложению войти в спецгруппу для проектирования нового танка отнесся, мягко говоря, без энтузиазма.

- А кто еще войдет в эту группу?

- А кого бы вы предложили? - живо откликнулся Михаил Ильич. - Вы давно работаете в КБ и хорошо всех знаете.

Метелин улыбнулся тонкими губами (улыбка получилась едкой) и, пожав плечами, сказал:

- Трудный вопрос. Коллектив слабый, опытных инженеров нет. Есть несколько молодых ребят, у которых мозги кое-что варят, но опыта - никакого. Да и образование - местный техникум. Один Овчаренко с дипломом инженера, да и тот…

- В общем, по Гоголю - один в городе порядочный человек - прокурор, да и тот - свинья. Вы это хотите сказать?

Костлявое лицо Метелина передернулось, он сухо и, как показалось Михаилу Ильичу, зло рассмеялся.

- Я ничего не хотел сказать. Вы спросили - я ответил, что думаю. А вообще-то - это ваше дело. В мою компетенцию не входит.

«Самолюбив и обидчив», - подумал Михаил Ильич. Эти качества - не лучшие для работы в небольшом коллективе. Но придется мириться. Что толку, если у человека приятная внешность и милый характер, если под черепом у него - мякина. К сожалению, по какому-то странному закону природы так чаще всего и бывает…

- Извините, я не хотел вас обидеть и прошу помочь мне, - мягко сказал Михаил Ильич. - Напишите вот на этом листке фамилии тех ребят, у которых, как вы говорите, мозги варят. Просто так, на всякий случай, для ориентировки.

Метелин взял пододвинутый листок и, не раздумывая, четким чертежным почерком крупно написал столбик с десятком фамилий. Список возглавлял Аршинов.

* * *

Когда Михаил Ильич предложил Аршинову войти в спецгруппу, тот, не объясняя причин, наотрез отказался. С виду Михаил Аршинов выглядел богатырем - высокий, широкоплечий, для своих лет несколько даже грузноватый. Лицо широкое, твердое, над густыми бровями и низким крепким лбом - шевелюра густых, торчащих, как щетина, волос. Смотрит спокойно, уверенно, но как-то исподлобья, мрачновато.

- Прошу объяснить причину, - озадаченно сказал Михаил Ильич.

- Надоело ходить в дураках.

- Наоборот, я слышал о вас только хорошие отзывы.

- Не тех спрашивали. С завода не выгнан только потому, что сменилось начальство.

- Вы имеете в виду историю с корпусом БТ-ИС?

- А-а, вы уже знаете. Ну, конечно, земля слухом полнится. Тогда и объяснять нечего.

- Принесите мне ваши эскизы, посмотрим вместе. История с танком БТ-ИС действительно дошла до Михаила Ильича. Связана она была с острым конфликтом между Аршиновым и бывшим руководством КБ. Корпусом и общей компоновкой БТ занимался сам бывший главный конструктор Полянский, а непосредственно группу корпуса в КБ возглавлял инженер Поздняков. Началось все с того, что на завод поступило предложение изобретателя Чиганкова, представлявшее собой ни более ни менее как проект нового броневого корпуса для танка БТ. Заниматься этим предложением поручили Аршинову. Михаил узнал, что Чиганков - преподаватель местного танкового училища, и, так как предложение было оформлено непрофессионально и вызывало ряд вопросов, решил съездить в училище и поговорить с самим изобретателем. Чиганков, сутуловатый, невзрачного вида старший лейтенант, повел его в небольшой сарай, приткнувшийся к какому-то складу. Здесь в полутьме Михаил с удивлением увидел… танк, по размерам такой же, как БТ, но с совершенно другой формой корпуса и башни. Нос танка не суживался до квадратного пятачка, как у БТ, а шел во всю ширину корпуса. Он был составлен из двух наклонных листов, образующих ровный и мощный угол. В верхнем листе был люк для водителя, закрытый крышкой. Каждый борт - тоже из двух наклонных листов, нижний закрывал ходовую часть, а верхний плавно переходил в коническую приплюснутую башню. Корпус был монолитный, внушительный, красивой обтекаемой формы, с острыми углами наклона брони.

- Наклон листов делает корпус непробиваемым, - хмуро сказал изобретатель. - Пули да и снаряды будут рикошетировать.

Потрогав листы, Аршинов убедился, что они из фанеры, но какое это имело значение?

- Здорово! - только и сказал восхищенный конструктор.

Вернувшись в КБ, Аршинов быстро составил заключение: предложение Чиганкова оригинально, полезно, его необходимо принять и внедрить в производство.

Поздняков, нацепив золотое пенсне, прочитал заключение, бегло взглянул на эскиз корпуса, потом - более внимательно - на Аршинова.

- Вы серьезно так думаете?

- А что же тут несерьезного? Важное, талантливое изобретение.

Поздняков снял пенсне, почесал пальцем высокий лысоватый лоб.

- А вы посчитали, насколько при такой форме корпуса увеличиваются вес танка и расход брони?

- Но ведь одновременно увеличивается свободный объем внутри корпуса. Особенно в носовой части.

- А зачем, простите, нужен этот объем?

- Можно дополнительно разместить боекомплект, - начал сердиться Михаил. - Или топливный бак. Не в этом же дело.

- А в чем же?

- Броневые листы расположены наклонно под острыми углами. Башня коническая. Пули и снаряды будут рикошетировать.

- Кто вам это сказал? Изобретатель?

- Это даже дураку ясно.

- Вам, может быть, и ясно, не спорю. А я, как инженер, хотел бы знать, что, почему и насколько.

Михаил замолчал, сурово насупившись. Поздняков спокойно поигрывал пенсне.

- Вы подумали о том, что это… предложение потребует перестройки всей технологии производства корпусов? Новой оснастки. Наконец, новой компоновки танка. А в чем выигрыш?

- Я уже сказал, в чем.

- Расход брони из-за этих широких передних листов… и ненужных фальшбортов возрастет минимум на двадцать пять - тридцать процентов. Увеличится вес танка, придется создавать новые агрегаты трансмиссии. Технология производства усложняется. Вероятность рикошетирования количественно не определена и не доказана. И такое заключение… Инженер должен уметь считать, Аршинов.

- Сами считайте. Мне, как дураку, и так все ясно.

- Вам зря выдали диплом инженера, Аршинов.

- Я не инженер, а техник. А вы не имеете права… оскорблять. Я…

- Ах, извините, любезный. Я совсем забыл. Вы же только занимаете должность инженера. Ради бога, извините. - На холеном лице Позднякова появилась весьма любезная улыбка. - Вы свободны, голубчик. Можете идти.

* * *

Примерно через полчаса Аршинова вызвали к Полянскому. Главный конструктор Анатолий Викентьевич Полянский был красивый старик, типично профессорского вида - крупный, полноватый, с седой бородкой клинышком и розовыми, слегка обвисшими, всегда гладко выбритыми щеками. Говорил он негромким мягким голосом, уснащая речь витиеватыми и полузабытыми старомодными оборотами.

Анатолий Викентьевич встретил Аршинова любезно, попросил сесть.

- Сергей Петрович доложил мне о прискорбном недоразумении. Позволю себе заметить, коллега, что я ценю вашу… э-э… увлеченность. Новое всегда подкупает молодежь. Но предложение изобретателя… э-э… Чиганкова действительно требует слишком большой перестройки производства, сопряжено с весьма серьезными трудностями.

- Ничего нового нельзя внедрить, не перестраивая производства.

- Совершенно с вами согласен. Но всегда в первую очередь надо иметь в виду получаемый эффект. В данном случае он, к сожалению, весьма сомнителен. Поэтому позволю себе не согласиться с вашим заключением.

Аршинов хорошо знал, что значит в устах Анатолия Викентьевича это «позволю себе не согласиться», и угрюмо сказал:

- Я могу идти?

- Да, пожалуйста. Это дело я поручил Сергею Петровичу. Не могу не посоветовать вам, коллега, быть несколько осмотрительнее в выводах и вообще… сдержаннее. Засим честь имею кланяться.

«Пойти разве в партком?» - думал Михаил, выходя из кабинета главного конструктора. Но пошел не в партком, а к своему кульману. Внимательно посмотрев еще раз эскиз корпуса, Михаил… ругнул себя за поспешность. Надо, конечно, посчитать. Вряд ли есть смысл на легком танке закрывать фальшбортами ходовую часть. Ведущие и направляющие колеса, опорные катки тоже из стали, и пуля ничего им не сделает. Носовая часть корпуса действительно слишком свободна - ведь в ней размещаются только механик-водитель и приводы управления. Зачем же раздувать ее объем? Лишний расход брони. В общем, никуда не пошел Михаил Аршинов.

Но корпус обтекаемой формы с острыми углами наклона брони ему запомнился. Запомнилось и то, как можно повредить хорошей идее непродуманным и преждевременным ее «проталкиванием».

Отношения Аршинова с Полянским и особенно с Поздняковым стали после этого случая, мягко говоря, не блестящими. О том, как Аршинов «сел в лужу» с предложением какого-то чудака-изобретателя, в КБ узнали все. Позднее, когда стал вопрос об установке на БТ-7 нового дизеля В-2, Михаил оживился: вот бы заодно хотя бы башню сделать конической. Но оказалось, наоборот, объем башни надо увеличивать для установки рации. А если рацию разместить в носовой части корпуса, сделав ее более свободной? Михаил поспешил к Чиганкову.

…Встретил его дежурный по училищу - молодой подтянутый лейтенант с веселой белозубой улыбкой.

- Мне к Чиганкову.

Лейтенант весело и удивленно присвистнул.

- Эге, дорогой, да его у нас с полгода уже нет.

- Где же он?

- Откомандирован для пользы службы в войска. Кажется, на Дальний Восток.

- А танк? Как же его танк?

- Из-за него-то все и получилось, - охотно пояснил улыбчивый лейтенант. - Занимался чудак своим танком, а преподавательскую работу запустил. Да и с танком ничего не вышло, пришла с завода такая плюха, что закачаешься. Осточертело все это начальству, ну и… будь здоров!

- А можно посмотреть его танк? Он где-то в сарае стоял.

- Фанера на мишени потребовалась. Ни танка, ни сарая уже нет. Филиал КБ ликвидирован за отсутствием штата. Вопросы еще есть?

Нет, больше вопросов у Михаила не было. Вернувшись на завод, он достал из дальнего ящика стола эскиз корпуса БТ - ИС. Но ведь есть же, черт возьми, есть здесь рациональное зерно. Острые углы наклона брони… Это же идея. Идея непоражаемого корпуса, неуязвимого танка. Пусть она не доработана, кажется примитивной или, наоборот, слишком сложной. Но она не должна умереть, пока не доказано, что это ложная идея. Правда, среди идей ложных, пожалуй, не меньше, чем поганок среди грибов!

И все-таки! Только не надо спешить, надо все обмозговать. Не мечи бисер перед свиньями. Что-то церковное, а по существу верно. И если найдешь в навозной куче жемчужное зерно, подними его.

…Кошкин внимательно посмотрел эскизы, потом покрутил в руках любовно выпиленный из дерева макет корпуса.

- Оригинально, - сказал он задумчиво, постукивая пальцем по отполированному дереву макета. - Такой формы корпуса у нас еще не было. Красиво. Скажите, а зачем этот зигзаг у бортов в виде… четверки?

- Для того, чтобы верхний лист расположить наклонно, - сказал Аршинов. - Наклон листов увеличивает противоснарядную стойкость брони.

- Да, конечно. Но в носовой части получается свободный объем.

- Здесь можно разместить рацию. И поставить лобовой пулемет для радиста.

- Стрелок-радист? Над этим надо подумать - на рации обычно работает командир. Но в целом форма корпуса, по-моему, представляет интерес. Вас можно поздравить, товарищ Аршинов.

- Это не мое предложение, - поторопился смущенно сказать Михаил. - Не только мое… во всяком случае.

И с чувством облегчения, волнуясь, Аршинов рассказал Кошкину, как печально оборвалась работа изобретателя Чиганкова в училище.

- Пусть это вас не волнует. Если потребуется, мы разыщем изобретателя и на Дальнем Востоке. Думаю, здесь есть основа для серьезной работы. А сейчас я еще раз предлагаю вам войти в спецгруппу. Или приказом обязать?

- Не надо приказом, - скупо улыбнувшись, сказал Аршинов. Он почему-то вспомнил ехидного Позднякова и мысленно сказал своему ненавистному противнику: «Вот как относятся к новому умные люди, змея ты золотоочковая!»

* * *

…И вот они сидят перед ним - четырнадцать молодых конструкторов, в большинстве недавние выпускники местного техникума, плохо одетые, скуластые и вихрастые, за исключением Метелина, у которого череп не по годам голый, но глаза - юношеские, умные и блестящие, как спелые вишни. Михаил Ильич хотел набрать пятнадцать, но еще одного подходящего не нашлось и ровного счета не получилось. Он откашлялся и, сдерживая невольное волнение, открыл первое совещание спецгруппы КБ.

- Нам предстоит выполнить важное правительственное задание, - твердо и веско сказал Михаил Ильич. - Все вы ознакомились с тактико-техническими требованиями на проектирование нового танка. Может показаться - ничего особенно нового нет, основные показатели - вооружение, скорость, мощность двигателя, тип движителя, габариты - такие же, как у хорошо знакомого всем вам танка БТ-7М. Но это только на первый взгляд. Броневая защита должна быть усилена до 20 миллиметров. А значит, возрастет вес, увеличатся динамические нагрузки, повысятся требования к прочности и надежности всех узлов и агрегатов. Простым копированием агрегатов БТ или их некоторым упрочением не обойтись. Кроме того, конструкция БТ, разработанная в свое время американским изобретателем Кристи, вообще не может служить для нас эталоном. Эта конструкция даже с теми улучшениями, которые внесены вашим заводом, далека от совершенства, не свободна от слабых мест и существенных изъянов. Это не только мое мнение, об этом говорил мне главный конструктор БТ Сергей Сергеевич Болховитин. Поэтому задача стоит так - создать для Красной Армии взамен БТ новый танк, скоростной, маневренный, простой по конструкции и высоконадежный в бою.

Говоря это, Михаил Ильич заметил, что конструкторы, слушавшие его с напряженным вниманием, беспокойно задвигались и начали переглядываться, словно бы хотели сказать друг другу: «Так вот что свалилось на нашу голову». И невольно подумал о том, что в ОКМО была бы совсем иная реакция. Там - опытные, солидные инженеры, присланные в свое время из Москвы по личному указанию Серго Орджоникидзе. Люди с именами. В ОКМО часто запросто бывал, а иногда и присутствовал на совещаниях Сергей Миронович Киров. Это по его инициативе в 1934 году группа выпускников Ленинградского политехнического института была направлена в ОКМО - сначала на преддипломную практику, а потом и на работу. В их числе был и Михаил Кошкин. Сергей Миронович интересовался работой молодых инженеров, говорил о том, что рассчитывает на сплав их энергии и творческой дерзости с опытом и зрелостью старых кадров. Как-то в шутку или всерьез он сказал, что если бы не стал партийным работником, то наверняка был бы инженером, потому что мечтал об этом с юношеских лет. Конечно, на Особом заводе совсем другие условия, перед ним зеленая молодежь без серьезного опыта, но не боги горшки обжигают.

- Не ждите, что я буду предлагать, а тем более навязывать вам свои готовые решения, - продолжал Михаил Ильич. - Исполнитель чужого замысла - всего лишь исполнитель. Он может быть добросовестным, старательным, но не больше. Другое дело, когда конструктор воплощает в жизнь свой замысел, свою идею. Тогда он - творец, он способен стать энтузиастом, загореться и зажечь других. Поэтому я предоставляю каждому из вас полную инициативу в работе. Вы на сегодня самые способные молодые конструкторы завода, каждый из вас, безусловно, силен в своей области, будь то двигателист, трансмиссионщик, ходовик или вооруженец, особенно в том, что касается танков БТ. Вы практически, за чертежной доской, освоили конструкторское дело. У некоторых, как, например, у товарища Аршинова, уже есть заслуживающие внимания оригинальные варианты конструктивных решений, в данном случае по корпусу. Это большое Дело. Надеюсь, что и другие ведущие исполнители в ближайшее время подготовят пусть предварительные, но такие же смелые и новаторские предложения по своим узлам и агрегатам. Принципиальные вопросы общей компоновки танка мы будем обсуждать и решать вместе, всем коллективом. Новый танк - детище всего коллектива, по обезлички не должно быть - вклад каждого будет ясен всем. Сроки у нас жесткие, работа предстоит большая и огромной важности. Но при условии, что каждый из нас будет работать творчески, с полной отдачей, с напряжением всех своих сил и способностей, мы, я уверен, правительственное задание выполним!

Михаил Ильич закончил свою речь с воодушевлением, сменившим первоначальное тревожное настроение. Вопросов не было. Конструкторы сидели тесной группой, молчаливые, может быть, даже подавленные свалившейся на них ответственностью. Закрывая совещание, Михаил Ильич вместо обычных слов «ну, а теперь за работу, товарищи» веско и требовательно сказал:

- Думайте все!

Глава четвертая.

Будем делать новый танк

До поздней ночи светились окна в небольшом, примыкавшем к опытному цеху особняке КБ. Здесь в тесных комнатах второго этажа, соединенных, как отсеки в общем вагоне, сквозным проходом без дверей, началась напряженная работа. Каждое утро первым в КБ появлялся Михаил Аршинов. В его «отсеке» подоконники и стол были уставлены склеенными из фанеры макетами корпуса нового танка. Макеты были разной величины и формы, но у всех без исключения лобовые и кормовые листы располагались наклонно, под острыми углами, а башня напоминала усеченный конус. Верхние бортовые листы над гусеницами тоже шли с наклоном к башне, и корпус в целом имел красивую обтекаемую форму.

Макеты всем нравились, Аршинова хвалили, но он ходил мрачный и молчаливый, не решаясь даже с товарищами поделиться мучившей его грандиозной идеей - создать непоражаемый корпус. Бронебойный снаряд имеет свойство рикошетировать - это всем известно. При каких условиях это происходит? Глубоко изучив этот вопрос, можно найти такую форму корпуса, при которой снаряды будут отскакивать от брони или скользить по ней, оставляя лишь царапины… Аршинов засел за книги по баллистике и стрельбе, доселе ему мало знакомые. Ездил в университет на кафедру математики, где сумел заинтересовать своей задачей какого-то «молодого гения». Погрузившись в этот омут, Аршинов не замечал, как убегают часы и дни, ничего не прибавляя к уже найденному и сделанному.

Михаил Ильич, державший в поле зрения работу каждого конструктора, как-то поздно вечером, когда все разошлись уже по домам, подошел к Аршинову, сидевшему в своем «отсеке» за столом в мрачной задумчивости.

- Над чем бьешься, тезка? Давай обсудим вместе.

- Ничего не получается, Михаил Ильич, - уныло сказал Аршинов. - Угол встречи снаряда с броней должен быть не больше двадцати градусов. Кроме того, влияет взаимная твердость брони и снаряда и сила удара, которая зависит от массы и скорости снаряда и от дистанции стрельбы. Слишком много переменных величин. Расчет получается очень сложным.

- А что дает этот расчет? Нужен ли он?

- Без него не сделать непоражаемый корпус.

- Непоражаемый? В каком смысле?

Михаил понял, что проговорился, выдал раньше времени свою заветную идею. Но отступать было уже поздно.

- Корпус, от которого пули и снаряды будут рикошетировать, - недовольно сказал он, сурово хмурясь.

- Для этого надо так расположить броню, чтобы угол встречи в любом случае был не больше двадцати градусов.

- В любом случае? Вы серьезно думаете, что это возможно?

- А что же тут несерьезного? - начал сердиться Михаил. - Изякович берется найти такую поверхность расчетом. Возможно, что образующей будет не прямая линия, а кривая второго порядка, например парабола…

- И сколько же Изякович собирается считать? Год? Может быть, два? А мы будем ждать его решения?

- Сколько надо, столько и будет считать, - окончательно рассердился Аршинов. - Вы из меня дурака не делайте. Один такой умник пытался, да ничего не вышло. И у вас не выйдет!

- У меня не было и нет таких намерений. Давайте соберем совещание, обсудим, посоветуемся.

- Идите вы с вашими советами… знаете куда, - закусил удила Михаил. - Сам знаю, что делать, и в советах не нуждаюсь!

Михаил Ильич посмотрел внимательно на искаженное гневом лицо Аршинова, на его растрепанную шевелюру и воспаленные бессонницей злые глаза… И, ни слова не сказав, повернулся и пошел к выходу.

Обдумав происшедшее, он на другой день утром подошел к Аршинову (который, кажется, так и не уходил домой и просидел всю ночь в своем «отсеке»).

- Извини, Миша, я был неправ, - мягко сказал он. - Ленин учил, что в принципиальных вопросах надо отстаивать свою точку зрения до конца. А это принципиальный вопрос. Поэтому я прошу тебя еще раз спокойно и ясно изложить свою позицию. Что и как ты планируешь сделать по корпусу? Каким ты его видишь?

Михаил молчал, потрясенный тем, что перед ним извинился человек, который старше его и по возрасту, и по должности, коммунист, орденоносец, видный работник, которому к 7 Ноября прислал поздравление сам нарком Ворошилов! Извинился перед ним, нечесаным грубияном, у которого за плечами ничего нет, кроме скандалов. Он готов был заплакать и молчал, терзаясь поздним раскаянием и думая: «Есть же такие люди… Да я… в огонь и в воду… Душу отдам».

Не дождавшись ответа, Михаил Ильич спокойно и твердо, как окончательно решенное сказал:

- Сейчас надо сделать вот что… Срочно подготовьте эскизы мишеней из лобовых листов, сваренных под разными углами. Организуем огневые испытания. Это я беру на себя. Работу проведем вместе с артиллеристами, это по их части. Рикошетирование, конечно, будет, но надо оценить его количественно и определить, какие углы наклона брони являются наиболее выгодными. Расчеты тут вряд ли что дадут, мы определим это практическим обстрелом. Важно определить, собственно, лишь угол наклона верхнего лобового листа. Достаточно, если испытаем три варианта: угол к вертикали 30, 45 и 60 градусов. По результатам испытаний и выработаем оптимальную форму корпуса. Размеры уточним в ходе общей компоновки танка. Вы согласны?

Конечно, Михаил был согласен. Через неделю он отбыл на заводской полигон в Малиновку, куда артиллеристы доставили мишени и 45-миллиметровую пушку. На полигоне загремели выстрелы.

* * *

Вопрос с двигателем для нового танка решился легко, хотя простым он не был. Еще несколько лет назад на заводе по особому заказу разработали мощный дизельный двигатель В-2. Строился он как авиационный, но авиаторы от него отказались, сказали, что тяжеловат, и, очевидно, нашли что-то получше (в смысле, полегче). Тогда-то и возникла идея (не выбрасывать же на ветер затраченные средства) использовать В-2 для танков. Поставили его на танк БТ-7 (так и появился опытный образец БТ-7М). Двигатель был двенадцатицилиндровый, компактный (цилиндры располагались двумя наклонными рядами, образуя подобие латинской буквы «V»), танкистам нравился, но… часто подводил, выходил из строя. Большой беды в том не было, каждый новый двигатель поначалу барахлит, а потом его доводят и заставляют трудиться как следует, без подвохов. Но В-2 доводке поддавался трудновато, время шло, а он продолжал огорчать конструкторов. В конце концов, конечно, поддался бы, но пошли разговоры о том, что ставить пятисотсильный дизель на легкий танк вроде бы ни к чему. Кто-то на ответственном совещании сказал, что такая конструкция напоминает ему муху с пропеллером. Раздавались и принципиальные возражения, из которых едва ли не самым веским считалось то, что на всех зарубежных танках ставятся бензиновые моторы. Танки с дизелем потребуют особого обеспечения горючим, не смогут при необходимости воспользоваться бензином со складов противника…

А преимущества? Танки с дизельным двигателем менее пожароопасны, ибо дизельное топливо не столь легко воспламеняется, как пары бензина. Дизель экономичнее бензинового мотора, ибо расходует меньше топлива на единицу мощности. А значит, при той же емкости топливных баков запас хода у танка с дизельным двигателем будет больше. Дизель проще по конструкции, не нуждается в сложной и довольно-таки капризной системе зажигания с ее свечами, бабиной, прерывателем, распределителем и высоким напряжением. В дизеле топливо впрыскивается в нагретый от сжатия поршнем воздух и воспламеняется само, без искры. Что еще? Дизельное топливо дешевле и в смысле ресурсов менее дефицитно, чем бензин. Проанализировав все это, Михаил Ильич пришел к твердому выводу - дизель предпочтительнее. Танковым двигателем в перспективе должен стать дизель. Пусть пока его не признают и бракуют как гадкого утенка, но придет время и все увидят, что это прекрасный лебедь… Поэтому на новый танк - только дизель В-2.

Машина потяжелела, в перспективе возможно дальнейшее усиление брони, и пятисотсильный В-2 для нее как раз то, что надо. Кстати, это активизирует и ускорит его доводку.

Двигателистам Степину и Шехерту оставалось только разработать крепления В-2 в танке и «втиснуть» в корпус трубопроводы, насосы и баки его систем. Работа у них шла дружно, без ЧП. Не возникло особых трудностей у вооруженцев - вооружение оставалось таким же, как у БТ-7 (45-миллиметровая пушка и пулемет ДТ); вносились лишь некоторые изменения в чертежи, главным образом крепежных узлов. «Ходовики» трудились над усилением подрессоривания, или так называемой «подвески», ориентируясь в основном на хорошо зарекомендовавшие себя узлы и агрегаты ходовой части БТ-7. Не очень волновали Михаила Ильича и вопросы общей компоновки, так как схема ее, принятая на БТ, выдержала проверку временем и вполне могла быть принята и для нового танка.

* * *

Труднее, чем другим, пришлось Метелину. Поначалу и он не считал свою задачу сложной. В сущности, новый танк (ему присвоили индекс А-20), что бы ни говорил главный конструктор, по основным характеристикам - тот же БТ-7М. В принципе, можно оставить все те же агрегаты трансмиссии, но кое-что усилить. Придется посчитать, насколько возрастут нагрузки. В главный фрикцион, видимо, придется добавить парочку дисков. Усилить механизм выключения. В коробке передач для Метелина ничего неясного не было - его конструкция. Бортовые фрикционы на БТ вполне надежны, но надо посчитать и, возможно, добавить по диску в каждый. Вот, собственно, и всё… если бы не было колесного хода.

По заданию А-20 должен быть колесно-гусеничным, как и БТ. А значит, не избежать некоторых трудностей. Колесный ход на БТ слабоват. На большой скорости и при поворотах бывает, что с ведущих катков начисто срывает резину… Причина ясна - ведущих катков (то есть имеющих привод от двигателя) всего два (по одному на каждый борт). Мало. Надо посчитать, но и без того ясно - придется добавлять.

Метелин начал считать и… ахнул. Ого! Все четыре катка с каждого борта надо делать ведущими. Иначе потяжелевший танк просто не сможет двигаться на колесах даже по хорошей дороге.

Что же получается? У БТ от ведущего вала к заднему опорному катку - небольшая шестеренчатая передача, так называемая гитара. Три шестеренки в картере - две побольше, а между ними маленькая - паразитка (немножко похоже на гитару, отсюда и название). Две такие «гитары» скромно помещались в кормовой части корпуса по бортам, делая задние опорные катки ведущими. А теперь потребуются четыре такие «гитары» на каждый борт, это двенадцать шестерен, а всего - двадцать четыре - две дюжины.

Надежной может быть только простая конструкция. Кто это говорил? Ах да, это любил повторять старик Полянский. Это действительно так. Но длиннющая змея из шестерен не может быть надежной. Это вообще неприемлемая конструкция. Что же тут можно придумать?

Думал, думал Александр Метелин, но чем больше думал, тем ясней становилась ненадежность шестеренчатой цепи. Достаточно одной из этих двух дюжин зубчаток выйти из строя, как все полетит к черту. Чтобы добраться к этим «гитарам», придется весь танк разбирать. Не привод, а какая-то вакханалия шестеренок.

Доложить главному? А что, собственно, докладывать? Надо же придумать выход, предложить какой-то приемлемый вариант. Иначе это будет не деловой разговор, а детский лепет…

За окном посвистывал ноябрьский ветер, раскачивая голые ветви тополей. Из кузнечного цеха время от времени доносились гулкие удары парового молота - п-ах, п-ах! Вздрагивала лампа, свисавшая с потолка на длинном шнуре и освещавшая чертежную доску. Но приколотый к доске мертвенно-белый лист ватмана оставался чистым. Погрузившись в расчеты, Метелин засиживался в своем «отсеке» до поздней ночи, на расспросы товарищей не отвечал, а особенно любопытному обычно говорил коротко и зло: «Иди к черту!»

Его золотым правилом было - из любого положения есть выход, надо только искать и не падать духом. Проверил еще раз расчеты и, взяв некоторые коэффициенты по нижнему пределу, пришел к выводу, что можно обойтись тремя парами ведущих катков. Больше ничего выжать не удалось. Выход, очевидно, был в отказе от шестеренчатых редукторов, в каком-то новом, необычном решении, но оно не приходило. Как слабый проблеск во мраке пришла мысль разместить «гитары» не внутри корпуса, а по бортам снаружи. Тогда хоть доступ к ним будет обеспечен. Но при этом, безусловно, возрастет опасность их боевых повреждений. Можно предложить компромисс: две «гитары» внутри, одна снаружи или наоборот. Но… «музыка» все равно оставалась ужасной, терзала слух.

* * *

Михаил Ильич видел, над какой задачей бьется Метелин. Он сам был «трансмиссионщиком», дипломный проект в Ленинградском политехническом институте защищал на тему «Коробка передач для среднего танка». Защита прошла отлично, были даже аплодисменты присутствующих. Позднее, уже работая в ОКМО, спроектировал коробку передач для опытного танка с тяжелым противоснарядным бронированием. Именно за эту работу у него на груди орден Красной Звезды. Муки коллеги Метелина были ему понятны - самолюбивый конструктор не хотел отступать перед трудной задачей, признать, что она ему не по силам.

Сам Михаил Ильич тоже пока не видел выхода. Семя, брошенное изобретателем Кристи, дало поразительно прочные всходы. Болховитин прав - увлечение колесно-гусеничным движителем распространилось подобно заразе. Мало того что этот движитель считается основным достоинством танков БТ, он стал, по существу, синонимом высокой маневренности танков вообще. В бою - на гусеницах, а вырвался к хорошим дорогам - снимай гусеницы, как калоши, и вперед на колесах, с ветерком, как на автомобиле. Чем не высокая маневренность! Танкистам, особенно бывшим конникам, это пришлось по душе. Военные - не мечтатели, а люди дела. И вот в ОКМО по их требованиям уже спроектирован Т-29 - колесно-гусеничный вариант среднего танка Т-28. Даже тихоходный слабосильный Т-26 решено снабдить колесным ходом. Дойдет, пожалуй, очередь и до тяжелых танков. Еще бы! И хорошо и просто… Но, во-первых, неизвестно, насколько хорошо: например, на Дальнем Востоке хороших дорог нет и не предвидится. Там танкам нужна хорошая маневренность на гусеницах, в условиях бездорожья, в бою. Да и на западе… Кто знает, какой она будет, война? До стремительных маршей по отличным дорогам дело может и не дойти. Придется, может быть, воевать в лесах и болотах или в лютую стужу в снегах, хотя об этом и не принято говорить вслух. А во-вторых, просто - это только на первый взгляд. Танки тяжелеют и будут тяжелеть, потому что в перспективе должны иметь противоснарядную броню. Осуществление колесного хода становится все более трудным делом, усложняет трансмиссию и снижает ее надежность. Есть предел, за которым это станет вообще невозможно. И получается, что колесно-гусеничное направление ведет… в тупик. Единственно подходящий движитель для танков - гусеничный. Им надо заниматься, его надо совершенствовать, он пригоден для танков любого веса, в любых условиях. А колеса пусть останутся автомобилям - каждому свое. Интересно, додумается ли до этого упрямый Метелин? Он - исполнитель, хорошо, если такая идея будет исходить от него, тогда он мог бы стать неплохим союзником в неизбежной борьбе.

…Метелин сидит перед ним, упорно склонив голый череп, костлявый, еще более осунувшийся, глаза устало прищурены.

- Вот вариант привода, - вяло говорит он. - Три редуктора на каждый борт. Два крайних - внутри корпуса, а средний - снаружи, потому что иначе к нему не будет доступа. Придется снимать двигатель.

- Как вы оцениваете такой привод?

- Ни к черту не годится.

- Почему же вы его предлагаете?

- По асфальту или бетонке танк пойдет. На плохой дороге будет застревать хуже любого грузовика. Привод малонадежен, но выхода нет, ничего иного предложить не могу.

- А что, по-вашему, делать мне как главному конструктору?

Метелин оживился, в глазах мелькнули веселые (не ехидные ли?) огоньки:

- Поставить крест на этих редукторах. Красным карандашом. И оставить один гусеничный движитель. Гусеницу сделать мелкозвенчатой, широкой, прочной.

Ага, Метелин все-таки пришел к этому выводу. Михаил Ильич сделал вид, что это для него неожиданность.

- Вы хорошо продумали такое серьезное предложение?

- В последнее время меня беспокоит бессонница, - сказал Метелин, криво усмехаясь тонкими губами. - В голову лезет всякая чепуха. Эта мысль тоже пришла ночью и поначалу показалась бредовой. Я обдумывал ее примерно три дня, кое-что посчитал и берусь доказать, что колесный ход танкам не нужен. Более того, он вреден. «Светлая голова у этого Метелина, - подумал Михаил Ильич. - И по характеру человек смелый, упорный… Самородок… Настоящий русский самородок…»

Мне это доказывать не надо, Саша, - мягко и доверительно сказал он, впервые называя колючего парня по имени. - Но, к сожалению, много таких людей, которые встретят подобное мнение в штыки. Есть и чисто формальное препятствие - в утвержденном задании ясно и недвусмысленно сказано: танк должен быть колесно-гусеничным.

- ТТЗ готовили такие же чижики, как и мы, грешные.

- Согласен, что не боги. Но в данном случае и речи не может быть о каком-то случайном, непродуманном решении. Нет, составители точно выразили позицию, которая считается очевидной, общепринятой, бесспорной. А-20 должен быть, как и БТ, колесно-гусеничным. Это, так сказать, истина, не требующая доказательств.

Жаль. Это требование связывает нас по рукам и ногам. А можно было бы сделать отличную машину.

Михаил Ильич внутренне дрогнул. Метелиц сказал то, что он хотел услышать. Но будет ли этот талантливый парень его надежным союзником? Захочет ли стать им?

- А вот это, то есть сделать отличную машину, никто нам запретить не может, - просто сказал он. - Больше того, если у нас, конструкторов, есть другой, лучший вариант, мы просто обязаны его предложить. Дело не только в колесном ходе. Можно усилить огневую мощь, установив не сорокапяти-, а семидесятишестимиллиметровую пушку - такую же, как на Т-28. Броню следовало бы довести минимум до тридцати миллиметров. Тогда она защищала бы и от осколков снарядов. Скорость на гусеницах сделать почти такой же, как у А-20 на колесах. Выбросив колесные редукторы, улучшить общую компоновку танка, обеспечить высокую надежность всех узлов и агрегатов. Получился бы чисто гусеничный легкий танк с мощным огнем, нротивоосколочной броней, высокой проходимостью по бездорожью, скоростной, маневренный, надежный в бою. Танк, который только и нужен Красной Армии… Как вы думаете, Саша, можем мы дать такой танк?

Идея была высказана. Михаил Ильич ждал ответа с понятным волнением. Метелин молчал, явно удивленный (если не пораженный) тем, что услышал от главного конструктора.

- А как же А-20? - наконец сказал он. - С нас потребуют проект А-20, а мы…

- Проект А-20 должен быть выполнен точно и в срок. И наилучшим образом. Это не подлежит обсуждению. Но наряду с А-20 мы можем представить инициативный проект группы конструкторов. Назовем наш танк, ну, скажем, А-30.

- Но это же двойная работа. Где мы возьмем время?

- Время не главное. Надо увлечь этой идеей весь коллектив - вот что главное. Тогда мы найдем и время для работы, и силы для борьбы.

- Борьбы?

- Предстоит нелегкая, упорная борьба, Саша. Наш будущий проект - только первый шаг в этой борьбе. Даже если проект будет удачным, сверхубедительным, ему предстоит преодолеть немалое сопротивление. Против поднимутся - ложные амбиции, дутые престижи, самомнение, самодурство, бюрократизм, а главное, сложившиеся стереотипы, привычные представления, косная психология многих из тех деятелей, с которыми мы неизбежно столкнемся. Но уж если борьба, то мы будем бороться до конца.

- Чего я не люблю - так это доказывать дураку, что дважды два четыре… - грустно сказал Метелин. - Вообще я не борец, Михаил Ильич, увольте. Не хочу и не умею.

- Напрасно. Надо любить борьбу и уметь бороться. Ленин учил - без борьбы нет движения вперед.

- Кляузы, склоки…

- Они не имеют ничего общего с настоящей борьбой. Мы будем бороться по принципиальному вопросу и на деловой основе. Первый аргумент - наш готовый проект, потом - опытный образец, потом сравнительные испытания в самых жестких условиях. Мы будем доказывать свою правоту не словами, а делами. Вот это и есть настоящая борьба.

- На такую борьбу я, конечно, согласен, Михаил Ильич, - сказал повеселевший конструктор. - И сделаю все, что смогу.

- Ну вот и отлично. Значит - будем делать новый танк?

- Будем, Михаил Ильич, - с готовностью, твердо сказал Метелин.

Через несколько дней в СКВ состоялось совещание, на котором конструкторы единодушно высказались за разработку встречного инициативного проекта танка А-30. Все как один заявили, что отказываются от выходных дней и отпусков. Техническим руководителем проекта главный конструктор назначил Александра Метелина.

Глава пятая.

Гвадалахара, Гвадалахара…

По дороге на службу майор Сурин старался не думать о предстоящих служебных делах. Он предпочитал поразмышлять о чем-нибудь более приятном - о женщинах, например. Вспоминал частенько тех из них, в которых когда-то влюблялся или мог бы влюбиться (таких было больше). Забавно было также думать как о живых, так сказать во плоти и крови, о красавицах, никогда не существовавших, созданных творческим воображением гениев, мысленно даже беседовать с Татьяной Лариной, например, или с Наташей Ростовой. Мысли эти в сутолоке утренних будней, в вагоне трамвая или метро были легки и безгрешны, отвлекали от житейской суеты, настраивали на лирический лад.

Спутницы по трамваю и метро обычно не привлекали внимания Сурина. Они косяком лезли в вагоны, спеша занять место, толпились и нередко скандалили. В большинстве почему-то средних лет, полные, с сумками, явно невыспавшиеся, озабоченные и хмурые. Мелькнет среди них иногда бледное личико с темными выразительными глазами, может быть такими же, как у Наташи Ростовой, но именно только мелькнет. Присмотревшись, убеждаешься - типичное не то…

От станции метро «Парк культуры» до служебного корпуса наркомата Сурин шел обычно пешком по набережной Москвы-реки. Смотрел на мутную воду, плескавшуюся в бетонных берегах, на еще не по-весеннему голые деревья парка на том берегу. Здесь мысли его невольно обращались к предстоящим скучным служебным делам.

Работа в аппарате не нравилась Сурину. Изо дня в день - за канцелярским столом, как чиновник, перекладываешь бумаги, сочиняешь отношения вверх или указания вниз, но, конечно, не от своего имени, а за подписью начальника. Не по душе Сурину эта писанина. Правда, грозный для многих сослуживцев начальник комкор Салов (отнюдь не отличающийся кротким нравом), лично к нему, Сурину, относится неплохо. Все-таки вместе были в Испании, так сказать, боевые товарищи. Не в одной передряге побывали под знойным испанским небом… Комкор суров, но в вопросах товарищества у него свои понятия. Уверен был майор, что Салов при случае в беде его не оставит и в обиду не даст. А вот на просьбы перевести в войска командиром полка или, на худой конец, батальона отвечает решительным отказом. Тут, как говорится, нашла коса на камень… Заклинило намертво, и просвета не видно.

Поднявшись в лифте к себе на шестой этаж, Сурин увидел у своего рабочего стола адъютанта комкора красавца Пашу Щеглова.

- Товарищ майор, - нервно сказал Паша. - Вас вызывает комкор. Настроение - средней лютости.

Что ж, это бывает. По утрам у Салова настроение частенько неважное. Сурин положил портфель, достал расческу, не спеша поправил прическу; одернул гимнастерку. Спешка спешкой, а к начальству надо являться в подобающем виде, подтянутым и спокойным. Посмотрел на сапоги - блестят.

- Пошли.

- Кто-то ему позвонил, - пытался Паша сориентировать Сурина по дороге. - Что-то насчет Особого завода.

Спустились по лестнице на второй этаж. Вот и просторная, устланная коврами приемная начальника Главного управления. Налево - массивная, обитая черной кожей двойная дверь в кабинет. Сурин постучал, открыл двери, четко, по-строевому вошел, остановился, щелкнув каблуками, в трех шагах от покрытого зеленым сукном стола, за которым сидел Салов.

- Здравия желаю, товарищ комкор!

Салов сидит насупившись, на широкой груди - звездочка Героя Советского Союза, ордена. Впечатляет. Взгляд небольших серых глаз сумрачен, суров.

- Ты за что деньги получаешь?

Ну нет, так дело не пойдет. С ним, Суриным, в таком тоне разговор не получится.

- За службу, товарищ комкор, - сказал Сурин, твердо глядя в хмурое лицо комкора. - За службу, согласно уставу, каждое пятнадцатое число получаю положенное денежное содержание.

Салов приподнял голову, посмотрел удивленно, что-то, видимо, заметил во взгляде Сурина, сказал ворчливо, но уже не столь сурово:

- Ни к черту твоя служба не годится. Ты направленец по объекту А-20, а о безобразиях на заводе не докладываешь. Я узнаю о них не от тебя, а со стороны. Разве это порядок?

- Разрешите узнать, о каких безобразиях идет речь?

Салов не ответил. Крепко был чем-то недоволен, но чем?

Потом хмуро спросил:

- Кто такой этот Кошкин?

- Главный конструктор Особого завода, руководитель проекта А-20.

- Знаю, что главный… Ты доложи, откуда он взялся, что за человек, биографию его доложи.

- Тысяча восемьсот девяносто восьмого года рождения. Член партии с девятнадцатого года. Воевал в гражданскую. Учился в Коммунистическом университете имени Свердлова, был на партийной работе в Вятке. В тридцать четвертом году окончил Ленинградский политехнический институт в счет парттысячи. Работал заместителем главного конструктора ОКМО в Ленинграде. В октябре тридцать седьмого года назначен на Особый завод.

- Ты с ним лично встречался?

- Да, конечно, когда ездил на завод.

- Ну и каково твое личное впечатление?

- Умный человек. Очень энергичен, принципиален. Твердо взял в руки все дело. Словом, крупная фигура, настоящий главный конструктор.

- Анархист он, твой Кошкин, - жестко сказал Салов. - Или авантюрист, что еще хуже. Вместо того чтобы выполнять наше задание, затеял проект какого-то своего танка. Откуда он родом?

Вопрос показался странным Сурину, но не был случайным. Салова удивило совпадение биографии Кошкина с его собственной. Правда, Салов был на год постарше. Но в партию тоже вступил в девятнадцатом. Воевал в гражданскую. Родом Салов был из костромской деревеньки Вонюх. А Кошкин?

- Из какой-то деревни Ярославской области. Название не помню, товарищ комкор.

- Во-во, так я и знал, - удовлетворенно сказал Салов. - Сосед-ярославец. Ярославские мужики - продувной народ. Ты знаешь, Сурин, куда они в прежние времена уходили на заработки? В Питер - половыми в трактиры или лакеями в рестораны. Обсчитать, обобрать какого-нибудь купчишку, да еще чаевые за усердие получить - это, брат, надо уметь. И в Москве в ресторанах, бывало, почти каждый лакей - ярославский мужик.

- Кошкин до революции был учеником кондитера в Москве. И его отец - рабочий-кондитер.

- Во-во, умели выбирать. Пирожные делать - это тебе не молотом бить. Сладкая жизнь. С ярославским мужиком, Сурин, держи ухо востро. Обведет вокруг пальца, и ты же его будешь благодарить. Но со мной такой номер не пройдет. Мы, костромичи, тоже не лыком шиты.

Салов развеселился, сидел, посмеиваясь и потирая ладонью крепкую, наголо бритую голову.

Потом уже спокойно, тоном деловых указаний сказал:

- Поезжай на Особый сегодня же. Разберись на месте, что там у них происходит. Возможно, какое-то недоразумение. Но если и в самом деле своевольничают, от моего имени предупреди: задание, утвержденное правительством, должно быть выполнено точно и в срок. Никаких отступлений от утвержденных ТТХ мы не потерпим. Лично Кошкина предупреди: головой отвечает, в случае чего положит партийный билет… Не в бирюльки играем… С огнем шутить не советую. Ясно?

Вас понял, товарищ комкор! - сказал Сурин, по-уставному вытягиваясь и прищелкнув каблуками. - Разрешите идти?

- Постой, Ваня… - Салов добродушно улыбнулся и неожиданно подмигнул. - Ты как - холостякуешь все? Не женился?

Нет, Дмитрий Павлович. Невесту никак не найду.

- Не прибедняйся… Знаем, как вы плохо в шашки играете… Жениться пора.

Чувствовалось, что Салов был когда-то не только командиром, но и комиссаром бригады. Хотел, видимо, несколько загладить командирскую суровость комиссарской душевностью.

- Ты вот все в войска рвешься, - продолжал он, помолчав. - Вообще-то я тебя понимаю. Сам бы с радостью принял корпус. Но сейчас у нас действительно важнейшая задача - обеспечить армию новыми танками. А там я и сам попрошусь в строй… А тебе, так и быть, дам в своем корпусе бригаду. Подходит?

- Спасибо, Дмитрий Павлович, за доверие. Большое спасибо! - поспешил прочувствованно сказать Сурин.

«Не было бы счастья, да несчастье помогло, - думал майор Сурин по дороге к себе на шестой этаж. - Не напустись он сгоряча на меня, не было бы и этого разговора о бригаде. А так - обещание в кармане. А Салов знает, что такое обещание, слов на ветер не бросает, слово его - кремень».

Позвонив во Внуково, Сурин узнал, что до ближайшего самолета - около двух часов. Времени заехать домой в гостиницу не было. Успеть бы оформить командировку и не опоздать в аэропорт. В военной гостинице, где по своему холостяцкому положению временно обитал Сурин, привыкли к внезапным отлучкам постояльцев, но майор на всякий случай позвонил и туда - небольшая командировка, прошу не разыскивать. Подписать командировочное предписание у Салова он попросил Пашу Щеглова - незачем лишний раз мозолить глаза начальству. Об отъезде доложил по телефону.

- Оперативно собрался, молодец, - благодушно пробасил Салов. - Во сколько самолет?

- В одиннадцать ноль-ноль, товарищ комкор!

- Возьми мою машину.

Вот это удача! Крепко не любил Салов давать кому-либо свою сверкающую эмку, это был, несомненно, знак особого благоволения начальства.

* * *

В салоне самолета большинство пассажиров почему-то сразу же впали в дремоту. Сурин по ночам спал хорошо и днем никогда не чувствовал потребности «добирать». Он решил поразмышлять о чем-нибудь приятном. Сначала, правда, мысль его непроизвольно мелькнула в сторону дел на Особом заводе - что это у них там стряслось, что это за проект какого-то «своего» танка?

Сурин, поморщившись, легким усилием воли отогнал эти мысли - не было необходимой информации для раздумий по этому поводу. Гадать же на кофейной гуще - значит бесплодно утомлять мозг. Приедем на место, выясним, разберемся что к чему. И провинившаяся мысль послушно вернулась в привычное русло легких размышлений, на этот раз о поэзии. Майор Сурин баловался стишками. Случалось, по просьбе редактора стенной газеты кропал вирши к праздничным датам, подписывая их псевдонимом Танкист. Это были по большей части стихи о танкистах и славных танковых войсках. Но были у него творения и совсем в другом духе - лирические, о которых мало кто знал. По редакциям он их не рассылал, понимая, что профессионалов ими не удивишь. Но ему самому они нравились как память о событиях и впечатлениях невозвратно минувших дней.

Есть в Каса-дель-Кампо могила,

Простой необтесанный камень,

Цветы иммортелей сухие,

И темные листья магнолий,

И ветер в просторах аллей…

Испания… Ноябрьский ветер на улицах Мадрида. Фашисты в предместьях города. Правительство Ларго Кабальеро отбыло в Валенсию. На стенах полупустых домов воззвания КПИ «Все на защиту Мадрида!». Баррикады. Запись добровольцев. Именно тогда родился знаменитый клич «Но пассаран!». Видимо, не случайно именно 7 Ноября, в годовщину Октября, мятежники начали штурм города. Четырьмя колоннами (поговаривали, что пятая - в самом городе). Их встретили отряды Народного фронта, бойцы-интернационалисты бригад Клеберна и Лукача. Танкисты Поля Арманда и Семена Кривошеина сражались в парке Каса-дель-Кампо.

Снаряды срезали ветви магнолий.

Пули взрывали песок аллей…

Ценой огромных потерь фашистам удалось занять большую часть парка. Но на берегах речки с красивым названием Мансанарес они были остановлены. Дальше они не прошли.

Рязанские и вятские парни

На берегу Мансанарес

Лежат в испанской земле…

А потом была Гвадалахара… Итальянский экспедиционный корпус с северо-востока двинулся на город вдоль железной дороги Сарагоса - Мадрид. Казалось, ничто его не остановит.

Гвадалахара, Гвадалахара,

Весенний ветер нам бил в лицо

Остановили. Разгромили моторизованную дивизию «Литторио». Ударная группировка под командованием Лукача ворвалась в Бриуэгу. На окраине Бриуэги цвели апельсиновые рощи, на холмах зеленели виноградники. А на дорогах горели брошенные броневики и «фиаты», с поднятыми руками толпами двигались не успевшие убежать вояки Муссолини. Разгром завершила ревевшая в синем небе авиация…

Под Гвадалахарой взошла звезда командира танковой бригады комбрига Салова. В прямом и переносном смысле. Звезда Героя Советского Союза на его груди - за Гвадалахару.

А потом был знойный июль под Брунете. Здесь уже республиканцы пошли в наступление. Операция была задумана широко - главный удар на Брунете, вспомогательный - в направлении Навалькарнеро. Задача - окружить и разгромить угрожавший городу с северо-запада корпус мятежников «Мадрид».

Наступление началось в ночь на 6 июля. Никогда Сурин не видел такого звездного неба. От края до края высокого неба полыхали белые сполохи.

Вы видели звездное небо в Брунете?

Нет, вы не видели, как над Брунете

Звезд полыхал пожар…

Оборона мятежников была прорвана, к исходу дня танки республиканцев ворвались в Брунете. Но на опаленных солнцем холмах за городом их остановили пушки. Крупповские пушки, небольшие, калибром 37 миллиметров. Они били бронебойными снарядами, прячась в сухих зарослях кустарников. Откуда их подтянули, и почему о них ничего не было известно? Легкие, расчет - всего три человека. Пока ее заметишь, удар - и танк горит… Один… другой… третий. И старший лейтенант Иван Сурин, раненный осколком в плечо, едва успел выскочить из своей вспыхнувшей как свеча «бетушки».

Вы видели танки в Брунете?

Нет, вы не видели, как под Брунете

В наших сердцах полыхал пожар…

Любопытно было бы прочитать эти стихи Салову. Не любит комкор вспоминать про Брунете. Гвадалахара - другое дело. А Брунете - нет. Хотя, в общем-то, результат был неплохой - мадридский корпус потрепали изрядно, сорвали франкистские планы наступления на юге в Эстремадуре. Салов получил орден. Но разгрома, как под Гвадалахарой, не учинил. Противотанковая артиллерия, черт бы ее побрал! Да к тому же и кое-какие просчеты - наступали в одном эшелоне, без резерва. Прорвались в Брунете, а кулака, чтобы дать наотмашь и развить успех, не оказалось. А потом - контрудар мятежников. Пришлось отступить на исходные и перейти к обороне. Эх, Брунете, Брунете… Сурин, скосив глаза, посмотрел на скромно (но заметно) поблескивавший на груди орден Красного Знамени - напоминание о крови, пролитой под Брунете.

* * *

…Разбираться с делами на Особом заводе Сурину долго не пришлось. Никто от него ничего не скрывал, никто не старался запутать, замести следы «безобразия». Сначала Кошкин в своем кабинете показал ему почти уже готовый комплект чертежей танка А-20. Все тактико-технические требования учтены и выполнены пунктуально. Кроме гусеничного движителя у машины - колесный ход. Три катка с каждого борта - ведущие. Привод к ним - шесть шестеренчатых редукторов, шесть «гитар». Многовато музыки. Но выполнены «гитары» хорошо, даже красиво - все размещены впритирку, внутри броневого корпуса. И даже доступ к ним обеспечен - правда, требуется кое-какая разборка. Все чертежи подписаны, утверждены главным конструктором. Обстоятельная пояснительная записка с необходимыми расчетами. И даже вот он, макет танка. Сделан из дерева, в одну десятую величины, работа просто мастерская - проработана каждая деталь корпуса до последней бонки, даже каждый трак гусеницы выпилен с ювелирной точностью. Обстоятельный, солидный проект, готовый к обсуждению на любом уровне.

Потом пришел Метелин (Сурин, не разделявший мнения, что мужчине достаточно быть чуть красивее обезьяны, внутренне ахнул - еще больше исхудал, бедняга) с новой трубкой чертежей и другим макетом. Инициативный проект группы конструкторов. Выполнен параллельно, вне плана, так сказать, на чистом энтузиазме. Корпус танка прежний, красивой обтекаемой формы. Но колесных редукторов нет. Танк может двигаться только на гусеницах. Зато при той же примерно массе лобовая броня у него не 20, а 32 миллиметра. И более мощный огонь - установлена 76-миллиметровая пушка. Из-за отсутствия «гитар» удалось катки поставить плотнее и добавить еще по одному на каждый борт. Нагрузка на каждый опорный каток уменьшилась, гусеницы уширены, а значит, улучшилась проходимость машины по слабым грунтам. Трансмиссия без «гитар» стала проще, надежней. Итак, усилен огонь, повышена проходимость, а броня в полтора раза толще. Все предельно ясно: разменяли ребята капризный колесный ход не без выгоды.

- Брунете, - пробормотал Сурин, ознакомившись с проектом. - Под Брунете мне очень бы пригодилась такая броня. А колесный ход, честно говоря, ни разу не довелось использовать. Нет, вы не видели, как под Брунете в наших сердцах полыхал пожар?

- Не совсем понимаю вас, - сказал Кошкин.

- Это так, некоторые личные воспоминания. Ограниченный личный опыт, не имеющий существенного значения. А вообще, мне этот проект нравится.

- Главное, на А-20 уже ничего нельзя добавить, - сказал Кошкин. - Из-за колесного хода всё на пределе. А здесь, на Т-32, мы при необходимости можем усилить броню, установить еще более мощное орудие, увеличить боекомплект. Мощность двигателя, надежность трансмиссии и ходовой части это вполне позволяют.

- Можете считать, что я сторонник вашего проекта, - твердо сказал Сурин. - Всецело и безусловно за Т-32. Но это очень мало значит, а точнее - ничего.

- Почему же? - удивился Кошкин. - Мнение и убеждение каждого их нас - далеко не безделица. Вы можете доложить свое мнение Салову, не поможет - обратиться в партком. Это вопрос принципиальный, а значит, надо бороться и отстаивать свое мнение до конца.

Сурин посмотрел на Кошкина удивленно, потом в его глазах мелькнули веселые искорки.

- Субординация! - веско изрек он, многозначительно подняв палец правой руки.

…Выступить против Салова? Хе-хе. Легко сказать. Дмитрий Павлович не всепрощенец, в этом отношении он далеко не Лев Толстой. Другую щеку не подставит, а двинет так, что полетишь с очень большим ускорением. Не говоря уж о том, что комкору придется нарушить данное кое-кому обещание. Дмитрий Павлович - человек слова, слово его - кремень. И вот - вынужден будет нарушить слово. Легко ли?

- Чем могу я, конечно, попытаюсь помочь, - сдержанно сказал Сурин. - А теперь, Михаил Ильич, я хотел бы сообщить вам кое-что конфиденциально, так сказать, тет-а-тет.

- Метелин - технический руководитель проекта Т-32. От него в этом деле не может быть секретов.

- Еще древние латиняне говорили: «Трое составляют совет», - мягко улыбаясь, сказал Сурин. - То, что я имею вам сообщить, не нуждается в обсуждении на совете - только и всего.

Метелин, собрав чертежи, направился к двери. Сурин проводил его удовлетворенным взглядом (слова «руководитель проекта» не произвели на него впечатления из-за слова «технический»), дождался, когда дверь закрылась, и только потом официальным тоном сказал:

- Комкор товарищ Салов приказал мне передать лично вам, что он не потерпит никаких отступлений от утвержденных тактико-технических требований. Приказал передать - отвечаете головой, в случае чего - положите партийный билет.

- Не Салов давал мне партийный билет, не ему и отбирать, - нахмурился Кошкин. - Это позиция бюрократа, не желающего вникать в суть дела.

- Требования утверждены правительством. Позиция Салова непробиваема. К тому же - смею утверждать - единственно возможная для Салова. Такова ситуация.

- Мы обратимся в правительство. Оно утвердило, оно и изменит требования. За Т-32 будем драться до конца. Это принципиальный вопрос, важнейший вопрос обороны страны.

Сурин любил острые ситуации. В такие минуты он внутренне подтягивался, напрягался, мысль работала четко. А внешне, напротив, Сурин расслаблялся, принимал беспечный и даже легкомысленный вид. Вот и сейчас он добродушно улыбнулся, лениво достал пачку «Казбека», предложил Кошкину закурить, сам взял папиросу, постучал мундштуком по коробке, не спеша достал спички, прикурил, выпустив кольца сизоватого дыма.

- Обратиться в правительство - это ваша мысль, Михаил Ильич. Она, безусловно, логична в данной ситуации, но не сулит успеха.

- Почему? Почему вы так думаете?

- Это вытекает из моего, правда небольшого, бюрократического опыта. Во-первых, лично вы не можете выйти на правительство, соответствующее представление должен сделать ваш наркомат. Предположим, вам удастся убедить руководство наркомата и представление об изменении тактико-технических требований будет внесено. Оно не может и не будет рассматриваться без заключения нашего наркомата, а значит, нашего Главного управления, сиречь Салова. Это по меньшей мере потребует много времени, а результат, увы, весьма сомнителен. ТТХ нового танка до их утверждения обсуждались с учетом многих факторов и с участием многих ответственных лиц, в том числе и руководства нашего наркомата. Вы не поверите, сколько было согласований по каждому пункту и сколько собрано виз. Вряд ли все эти солидные люди охотно признают теперь, что они, мягко говоря, ошиблись, а грубее - безответственны и некомпетентны, ибо не знают, какой танк в действительности нужен Красной Армии и каковы сегодня реальные возможности нашей промышленности. А ваш Метелин, кстати сказать, техник по образованию, выходит, знает это лучше их.

- Противодействие мы предвидели. Поэтому и сделали готовый проект. Каждый разумный человек увидит преимущества нового варианта и оценит их не хуже нас с вами.

- Ваш проект - гениальный ход, но поможет ли он - не знаю, не уверен. Колесно-гусеничный движитель, которого не имеет ни один зарубежный танк, в глазах многих - наш козырь, можно сказать, наша гордость. Отказ от него скорее всего расценят как вашу попытку уйти от некоторых технических трудностей, встать на путь наименьшего сопротивления.

- Что же вы предлагаете? - резко спросил Кошкин. - Не бороться, отступиться, как это уже не раз делалось в аналогичных ситуациях? А наша армия получит танк, который мог бы и должен быть лучше?

- Попытаться кое-что сделать можно было бы, но несколько иным путем.

- Говорите, я вас слушаю.

Сурин сбросил наконец маску беспечного малого, задумался. Потом встал, прошелся по кабинету и, остановившись перед Михаилом Ильичом, негромко сказал:

- Есть орган, который мог бы без проволочек и однозначно решить этот вопрос. Это Главный Военный Совет. Он действует при нашем наркомате, но одним из его членов является… вы сами знаете, кто. Не председатель, а простой член, но его мнение… вы понимаете… Оно может быть положительным или отрицательным - этого я не берусь предсказать, но решит дело окончательно. Думаю, что кое-какие шансы у вашего варианта есть.

Главное было сказано. Сурин повеселел, на его лице снова появилась мальчишески-беспечная улыбка. Кошкин молчал, думая.

- Выносить на утверждение ГВС надо, конечно, проект А-20, - словно размышляя вслух, сказал Сурин. - Да, только так. А Т-32 - попутно, в расчете заинтересовать одного из членов Совета. В таком варианте - все будет на месте, все нормально, все по закону. Кстати, в аппарате ГВС работает один мой товарищ… вместе были в длительной командировке… Попробую позондировать у него почву, потом позвоню вам. Ну как, Михаил Ильич, подходит?

Кошкин молча крепко пожал руку Сурина. На его усталом, осунувшемся лице, с глубоко сидящими серыми крупными глазами, появилась слабая улыбка.

- А теперь, Михаил Ильич, я хочу проинформировать вас о том, что я доложу Салову по существу дела. Так, на всякий случай, чтобы не было недоразумений. Не думайте, что это легко и просто. Итак, примерно следующее: проект А-20 готов, точно соответствует утвержденному заданию. Группа конструкторов в инициативном порядке разработала проект чисто гусеничного танка с 76-миллиметровой пушкой и усиленным бронированием. Они считают, что их предложения необходимо обсудить на достаточно высоком уровне… Вот примерно так, в таком, как говорится, разрезе…

Именно так, почти в тех же выражениях и доложил Сурин комкору по приезде в Москву о «безобразиях» на Особом заводе. Салов, как и ожидал Сурин, прореагировал спокойно, с некоторой даже долей добродушия.

- Значит, говоришь, точно все выполнили? И проект А-20 готов? Ну-ну, посмотрим… А своими предложениями пусть они… сами кормятся. Мы в прожектерах не нуждаемся.

Глава шестая.

На двух полигонах

1 сентября 1939 года гитлеровские танковые дивизии двинулись на Польшу. Подспудно уже клокотавшее пламя второй мировой войны первым огненным языком вырвалось наружу.

По дорогам Польши на восток двигались в основном танки T-II - легкие машины с противопульной броней и слабым вооружением - двумя пулеметами (в другом варианте - пушка калибром 20 миллиметров и пулемет). Немало было и танков T-I, считавшихся учебными и не предназначавшихся для боевых действий. Эти машины, закупленные в свое время в Англии (в основе - танкетки «Карден-Ллойд»), заменили те фанерные и парусиновые макеты, с которыми немецкие генералы еще с оглядкой на Версальский договор (запрещавший Германии строить и иметь танки) проводили репетиции будущего «решительного танкового наступления». Генерал Гейнц Гудериан, небезызвестный апологет «молниеносной танковой войны», в одной из своих статей сетовал на то, что на учениях школьники протыкают эти макеты своими карандашами, чтобы заглянуть внутрь. Может быть, это и послужило причиной получившего печальную известность кровавого недоразумения, когда польская кавалерия в первые дни войны с саблями наголо атаковала немецкие танки, понеся огромные потери. Броня гитлеровских машин оказалась уже не фанерной, а настоящей, крупповской…

Взяв всего через три недели Варшаву, упоенные небывалым успехом, гитлеровцы стремительно двинулись к границам СССР. Уже за Бугом, в Бресте, танковый корпус Гудериана встретился с танковой бригадой Семена Кривошеина, участвовавшей в освободительном походе Красной Армии в Западную Украину и в Западную Белоруссию. В бригаде были танки Т-26, имевшие примерно такую же, как Т-П, противопульную броню, но значительно превосходившие их вооружением (45-миллиметровые пушки и пулемет ДТ).

Комбриг Семен Кривошеим смело ввел свои танки в город, уже занятый немецкими войсками. Он двинул один батальон к вокзалу, другой - к Бугу, третий - в центр города, где размещался штаб Гудериана.

Кривошеий был испытанный вояка, еще юношей сражался в Первой Конной армии под Воронежем и Касторным, в украинских степях и под Варшавой. Потом окончил академию, стал танкистом и - так уж получилось - с батальоном Т-26, погруженных на пароход, проделал тернистый путь от Феодосии до испанского портового городка Сегиденья, где ночью высадился на берег. Испанские республиканцы знали его как полковника Сенья. Невысокий, всегда подтянутый полковник Сенья, в любой обстановке сохранявший невозмутимость и склонность к подтруниванию и добродушной иронии (над своими ли, чужими ли делами), быстро освоился под знойным небом Испании, сражаясь в рядах испанских компанерос под Мадридом и на реке Эбро, как когда-то под Каховкой.

В Бресте, подогнав свой танк к немецкому штабу, Кривошеий, как был в танковом шлеме и запыленном кожаном пальто, поднялся на второй этаж и, строго взглянув на застывшего в недоумении адъютанта, вошел в кабинет Гудериана. Вот что пишет об этом Гудериан в своих «Воспоминаниях солдата»: «В день передачи Бреста русским в город прибыл Кривошеий, танкист, владевший французским языком. Поэтому я смог лично с ним объясниться. Все вопросы… были удовлетворительно для обеих сторон разрешены».

Разрешены они были так, что Гудериану со своими танками пришлось убраться из этого белорусского города на другой берег Западного Буга, о чем он горько сожалел. Но о советских танках в воспоминаниях ни слова. А ведь Гудериан был не обычный генерал, а своего рода «отец» гитлеровских танковых войск, их генерал-инспектор. Значит, превосходство советских машин его не обеспокоило?

Дело было в том, что еще в 1937 году на Куммерсдорфском полигоне под Берлином при непосредственном участии Гудериана были закончены испытания новых немецких танков - среднего T-III и тяжелого T-IV. Батальон этих новейших машин уже действовал в Польше, проходя боевую проверку в одной из дивизий. Они вполне удовлетворяли и генерала, и фюрера.

…В Куммерсдорфе заканчивались испытания. Низкое хмурое небо сочилось дождем. На бетонированной площадке, окруженной подстриженными липками, два черных, с виду почти одинаковых танка. Вокруг них - оживленная группа офицеров и генералов. В центре, впереди всех, Гитлер. Гудериан докладывает ему о новых танках.

Главное их качество - высокая скорость. У T-III она достигает 55 километров в час! Броня толщиной до 30 миллиметров защищает экипаж от ружейно-пулеметного огня и осколков снарядов. Вооружение - скорострельная автоматическая пушка калибром 37 миллиметров и два пулемета. У танка T-IV пушка калибром 75 миллиметров должна компенсировать сравнительно небольшую мощь осколочно-фугасных снарядов 37-миллиметровых пушек.

- Эти танки не предназначаются для поддержки пехоты, - докладывал Гудериан. - Они должны действовать самостоятельно в составе крупных танковых соединений при поддержке авиации и воздушно-десантных войск. Моторизованная пехота будет сопровождать танки и закреплять успех их прорыва. Комбинированным ударом они смогут парализовать противника, рассечь его на отдельные группы, изолировать. Танковые клинья будут неудержимо двигаться вперед, а следующая за ними пехота должна завершать окружение и уничтожение деморализованного противника.

- У вас будет для этого достаточное количество танков, генерал, - сказал довольный Гитлер.

Всего четыре года назад, едва придя к власти, новый рейхсканцлер посетил Куммерсдорфский полигон, где тот же Гудериан, сухощавый и невзрачный, напоминающий встрепанного, задиристого воробья, но чрезвычайно деятельный и подвижный, продемонстрировал ему действия подразделений моторизованных войск. Тогда это были лишь мотоциклетный взвод, мелкие подразделения легких и тяжелых бронемашин и взвод танков T-I. Танки были легкие, по существу, иностранного происхождения, однако Гитлер пришел в восторг и воскликнул: «Вот это мне и нужно!» В книге почетных посетителей Куммерсдорфского полигона вслед за последней записью, которую сделал, как оказалось, не кто иной, как рейхсканцлер Бисмарк, польщенный Гитлер размашисто писал: «Германия будет иметь лучшие в мире танки!»

И, отдав авиацию на попечение рейхсминистра Геринга, лично занялся созданием и оснащением танковых дивизий, вполне разделяя взгляды на танки как на решающее средство достижения победы в «молниеносной» войне. Новые немецкие танки и были типичным порождением разбойничьей доктрины блицкрига, плодом личной заботы фюрера.

Оба новых танка - T-III и T-IV - имели сравнительно узкие гусеницы и плохое их сцепление с грунтом, а значит, плохую проходимость в условиях распутицы и зимы. Но и это соответствовало фашистской так называемой «магистральной тактике» - действиям вдоль основных дорог. Да и воевать зимой гитлеровцы не собирались. Все, в том числе и проектирование танков, велось в расчете на блицкриг - молниеносную войну до наступления холодов.

Такая молниеносная компания удалась им в Польше даже с танками T-I и Т-П. А в запасе были T-III и T-IV. Вот почему Гудериан с балкона двухэтажного дома, в котором размещался его штаб в Бресте, спокойно смотрел на проходившие по улице советские Т-26. Генерал-инспектор гитлеровских танковых войск считал, что у него нет оснований для беспокойства.

* * *

Как раз в день, когда гитлеровские танковые дивизии подходили к Варшаве, на одном из полигонов под Москвой состоялся показ правительству новых образцов бронетанковой техники. В лесу, на обширной глухой поляне, примыкавшей к берегу Москвы-реки, - свежеотрытые препятствия: рвы, эскарпы, контрэскарпы. У самого берега - крутой, поросший кустарником холм со спуском к реке. На лесной поляне возвышается только одно приметное сооружение - недалеко от берега стройная, похожая на башню вышка со смотровой площадкой и крышей из свежеобструганных досок. На позиции у дальней опушки леса в линию стоят готовые к своеобразному соревнованию танки. На правом фланге - массивный KB, новый тяжелый танк, спроектированный в Ленинграде под руководством Жозефа Котина и Николая Духова. Рядом - его предшественник, двухбашенный тяжелый танк СМК (Сергей Миронович Киров). Потом идут танки Кошкина - внешне похожие колесно-гусеничный А-20 и чисто гусеничный Т-32. Они заметно ниже и выделяются своей красивой обтекаемой формой с острыми углами наклона брони. А на левом фланге - кажущиеся в этом ряду малютками модернизированные танки Т-26 и БТ-7. Они не очень отличались от тех, которые составляли пока основу бронетанковых войск Красной Армии и в эти дни совершили освободительный поход в Западную Украину и в Западную Белоруссию.

Первым по специальной трассе для тяжелых танков двинулся СМК. Своими двумя башнями он напоминал сухопутный крейсер. В передней, приплюснутой башне 45-миллиметровая пушка, в следующей, более высокой - длинноствольное орудие калибра 76 миллиметров. Кроме того, на танке несколько пулеметов. Силовая установка - бензиновый двигатель М-17 мощностью 500 лошадиных сил.

Вслед за ним двинулся КВ. Это был первый однобашенный тяжелый танк. Вооружение - 76-миллиметровая длинноствольная пушка и три пулемета ДТ. При той же массе, что и СМК, KB нес броню толщиной до 75 миллиметров, не пробиваемую даже снарядами 76-миллиметрового орудия. Усилить броневую защиту позволила лучшая компоновка агрегатов, а главное - отказ от второй башни. Двигатель - новый отечественный дизель В-2. У танка индивидуальная торсионная подвеска, еще неизвестная мировому танкостроению. Мощный KB, преодолев все препятствия на трассе, вызвал аплодисменты на трибуне, где находились нарком обороны и другие члены правительства.

Однако настоящий триумф выпал на долю танка Т-32. Красивая, обтекаемой формы машина быстро преодолела все препятствия и неожиданно начала взбираться на прибрежный крутой холм. Нарком забеспокоился: куда это водитель полез - разве можно взобраться на такую кручу, машина опрокинется! Но машина упорно шла вверх. Последнее усилие - и танк на вершине. Все зааплодировали.

А водитель направил машину на высокую сосну у берега и ударил по ней. Сосна сломалась и упала на танк.

Машина потащила ее, как муравей соломинку. Потом танк спустился к реке и двинулся вброд, к другому берегу. Течение снесло с него дерево, и оно поплыло по воде, а танк без остановки преодолел реку. Затем машина развернулась, снова пересекла реку и, взревев двигателем, как огромное зеленое животное, вылезла с лужами воды на подкрыльях на крутой берег. На трибуне не только аплодировали, а даже фуражки вверх подбрасывали. За рычагами машины сидел с ног до головы мокрый, но улыбающийся счастливой улыбкой Володя Усов.

Яркая демонстрация высоких качеств новых танков показала, что наступил новый этап в развитии советского танкостроения - этап создания оригинальных отечественных конструкций, превосходящих лучшие мировые образцы. Танки Т-32 и KB не имели даже отдаленных прототипов за рубежом. Но это были лишь опытные образцы. Им предстояло еще пройти тернистый путь от опытного образца до серийного боевого танка.

* * *

К танку Т-32, у которого стоял Кошкин, подошел комкор Салов - плотный, крепкий, в черном ладном комбинезоне и танковом шлеме.

- Ну-ка, посмотрю я твое незаконное чудо, - сказал он сочным басом, здороваясь с Кошкиным.

Поставив ногу на каток, комкор ловко, по-кавалерийски, хотя и несколько тяжеловато, поднялся на подкрылок, потом опустился в башенный люк. Михаил Ильич тоже поднялся на танк.

Салов, не задавая вопросов, бегло осмотрел боевое отделение, с трудом протиснулся в люк наружу.

- Фу, тесно, придется тебе, Михаил Ильич, люк переделывать.

- Таких толстых танкистов у нас нет, - в тон ему, полушутя, сказал Кошкин. - Для тебя одного танк делать не буду.

- Ну-ну, смотри, я заказчик. Не возьму твою машину.

- Ас чем воевать будешь?

- Дай мне несколько тысяч БТ, и я всю Европу пройду… А вот нужен ли твой крейсер - не уверен. Ведь металла тут больше, чем в двух Т-26.

- На три хватит, командир. Но только Испанию забывать не надо.

- Ну-ну, не ершись, - примирительно сказал Салов. - Я в Испании был, а ты не был. Не будем спорить. Проведем сравнительные испытания на полигоне, и все станет на свои места. - Спрыгнув с танка, Салов пошел к трибуне.

Вскоре после этого разговора к Кошкину подошел заместитель наркома.

- Ну что не весел, Михаил Ильич? - спросил он. - О чем думаешь?

- Думаю, как бы нам на Т-32 новую длинноствольную пушку поставить. Да и броню надо усилить. Тридцать два миллиметра - мало.

- А Салов говорит…

- Салов не купец, а мы не приказчики. Машину делаем для Красной Армии, а не для Салова, - сухо и недовольно сказал Михаил Ильич.

Глава седьмая.

Ночь главного конструктора

Кошкин внимательно, от корки до корки, прочитал довольно объемистый отчет о сравнительных испытаниях танков А-20 и Т-32. В выводах комиссия отметила, что оба танка «выполнены хорошо, а по своей надежности и прочности выше всех опытных образцов, ранее выпущенных». Да уж как-нибудь… хороши же, значит, были эти «ранее выпущенные». Поломок все-таки много, особенно на А-20, но дело не в этом, надежность в конце концов обеспечим. А вот о главном - какой же танк, А-20 или Т-32, принять на вооружение - в отчете ни слова, и, конечно, не случайно. В поступившем с отчетом заключении, подписанном Саловым, заводу предлагалось устранить «выявленные конструктивные недостатки» и вновь представить оба образца на полигонные испытания «в полном объеме». Вот так - оба. В полном объеме.

Кошкин встал в волнении, зашагал по кабинету. Нет, так это оставить нельзя. Неужели до сих пор не ясно, что Т-32 по всем показателям превосходит А-20, что надо сосредоточить наконец все усилия на доработке именно этого образца? Более того - усилить его броню до противоснарядной и установить новую длинноствольную пушку. Он уже поднимал этот вопрос и в наркомате, и перед заказчиком, и вот - ответ. Продолжается волынка, как будто бы впереди у нас годы спокойной, мирной работы. А ведь уже началась, идет вторая мировая война, и теперь не только год или месяц, каждый день и каждый час промедления преступен!

Кошкин подошел к окну. Была уже глубокая ночь, в окнах цехов светились только редкие огоньки, не слышно привычного рабочего гула завода. Сотрудники КБ тоже давно уже разошлись по домам. А вот ему, увы, не до сна.

Он подошел к столу, сел, пододвинул чистый лист бумаги, крупно и четко написал: «Дорогой товарищ Сталин!» Дальше строчки тоже легли сразу же четкими крупными буквами: «Вынужден обратиться лично к Вам по вопросу, имеющему наиважнейшее значение для дела обороноспособности СССР».

Да, это, пожалуй, единственный выход. Теперь надо коротко и четко изложить аргументы. Колесно-гусеничный А-20, по существу, несколько улучшенный БТ, броня у него всего 20 миллиметров. И усилить ее невозможно - колесно-гусеничный движитель не позволяет увеличить вес машины даже на тонну. Этот вариант бесперспективен. А у чисто гусеничного Т-32 броня уже сейчас 32 миллиметра. И ее можно и нужно довести до противоснарядной (40-50 миллиметров). И установить новую длинноствольную 76-миллиметровую пушку. Динамика при этом не ухудшится - на танке мощный дизель В-2, который сейчас используется не полностью. Получится танк с мощным огнем, надежной броней и высокой маневренностью…

Казалось бы, все правильно, но Михаил Ильич почувствовал в этой аргументации слабость. Какая-то непонятная, внутренняя слабость, но она есть. А надо, чтобы все было предельно ясно и однозначно. Михаил Ильич подумал о том, кому собирался отправить письмо, - о Сталине. Он часто видел его, когда был слушателем Коммунистического университета имени Свердлова. Сталин читал тогда лекции об основах ленинизма. Просто одетый, невысокий, невидный, он говорил негромко, запинаясь перед какими-то трудными для него словами, но слушали его с огромным вниманием. В отличие от других лекторов, Сталин не отвлекался на личные воспоминания, читал сухо, скучновато, но всегда давал четкие, ясные формулировки, которые легко было записывать. Особенно запомнилось, как просто и ясно излагал он положения диалектического материализма. Чувствовалось, что хочет, чтобы его все поняли. И даже обычное внешнее спокойствие, казалось, изменяло ему. Он говорил, что диалектика - душа марксизма, горе-теоретиками называл тех, кто не постиг диалектику, не понимает, что в жизни уже отмирает, а что нарождается вновь и нуждается в поддержке.

* * *

Потом Михаил Ильич увидел его снова, много лет спустя, на заседании Главного Военного Совета. Сталин сидел за отдельным столиком у окна, молча курил трубку, не обращая, казалось, внимания на то, что происходит на заседании. А это заседание неожиданно для Михаила Ильича сразу же приняло крайне неблагоприятный оборот. В коротком докладе он подробно остановился на том, как в проекте танка А-20 выполнены требования заказчика. Об инициативном проекте Т-32 сказал коротко, считая его преимущества очевидными.

Но когда началось обсуждение, первый же выступающий, комкор Салов, высказав несколько замечаний по проекту А-20, о Т-32 вообще ничего не сказал. И второй выступил так, словно о Т-32 не было смысла и говорить серьезно: таких проектов можно составить сколько угодно, а танк задан и должен быть колесно-гусеничным. И другие участники заседания главным образом рассматривали вариант колесно-гусеничного А-20. Тогда Михаил Ильич попросил слова вторично и сказал, что колесно-гусеничный движитель впервые появился на бронеавтомобилях. Автомобиль обладал плохой проходимостью вне дорог. Снабдить его вспомогательным гусеничным движителем - талантливая находка изобретателя. На легких танках с противопульной броней двойной движитель - колеса для шоссе и гусеницы для бездорожья - тоже еще себя оправдывал. Но вот появилась противотанковая артиллерия, броня стала толще, вес даже легкого танка увеличился до двадцати тонн. Теперь машина сможет двигаться по шоссе только в том случае, если у нее все пары колес будут ведущими. А силовой привод на все колеса чрезвычайно усложняет трансмиссию, снижает ее надежность. Колесно-гусеничный движитель, таким образом, на танках как бы отрицает сам себя. Это же обыкновенная диалектика - прогрессивное в одних условиях новшество в других, изменившихся условиях становится тормозом для развития, для движения вперед. Говоря это, Михаил Ильич заметил, что Сталин поднял голову и посмотрел на него почти с интересом, но потом снова занялся своей трубкой.

Обсуждение оживилось. Члены Совета, встав со своих мест, обступили макеты танков, словно желая получше их рассмотреть. Пояснения по компоновочным чертежам танков спокойно и толково давал Александр Метелин. Но… голосов «за» было мало. Большинство присутствующих ссылались на опыт Халхин-Гола и киевских маневров. Колесно-гусеничные танки показали себя отлично. Проект Т-32, очевидно, всего лишь попытка завода уйти от некоторых производственных трудностей, связанных с двойным движителем…

- Вы серьезно считаете, что ваш новый танк может заменить все существующие типы? - спросил один из членов Совета.

- Я не говорю, что наш проект идеален, - спокойно возразил Михаил Ильич. - Но принципиально создание единого основного танка возможно. Для этого по скорости и маневренности он не должен уступать легкому быстроходному танку. Броневая защита - противоснарядная, как у средних и тяжелых машин. Вооружение - тяжелого танка. Тогда, ни в чем не уступая каждому из этих типов, новый танк будет превосходить легкие по бронезащите и вооружению, средние - по мощи огня, тяжелые - по скорости и маневренности. Его можно будет использовать и как танк прорыва, и для высокоманевренных действий в глубокой операции… Наличие на вооружении одного только основного массового образца намного облегчило бы и производство, и ремонт, и освоение танка в войсках.

Аргументация Михаила Ильича произвела впечатление. Неожиданно его поддержал один из военных специалистов, сказав, что существующее деление танков на легкие, средние и тяжелые действительно в какой-то мере условно. Одни классифицируют их по весу, другие - по калибру пушек, третьи - по назначению. Но тут же заявил, что идея единого универсального танка вряд ли реальна.

- А каково мнение техсовета наркомата? - спросил председательствующий.

Нарком (тот самый, который год назад, напутствуя Кошкина, советовал ему не отрываться «от грешной земли») встал и доложил решение техсовета: рекомендовать колесно-гусеничный вариант А-20, поскольку он отвечает ранее утвержденным требованиям и реальным возможностям производства. Вариант, предложенный конструкторами, нуждается в дальнейшей проработке совместно с представителями заказчика и может рассматриваться как задел проектных разработок на будущее. Провал проекта Т-32, казалось, был полностью предрешен. Стало ясно, что если и утвердят на Совете что-то, то это будет никак не больше А-20. И вдруг молчавший до сих пор Сталин встал и, ни к кому не обращаясь, глядя куда-то в пространство, негромко сказал:

- А давайте-ка не будем мешать конструкторам. Пусть они сделают предлагаемую ими машину, а мы посмотрим, так ли она хороша, как они говорят о ней.

Вспомнив сейчас эти решающие слова, Михаил Ильич задумался. «Пусть они сделают машину, а мы посмотрим, так ли она хороша…» Сказано предельно четко и ясно. А машина не сделана. Да, той машины, которую он обещал на Совете, еще нет. Приходится писать о том, какой замечательной она, эта машина, будет. «Получится машина с мощным огнем, надежной броней и высокой маневренностью». Получится… Вот в чем слабость его аргументации. Не получается? Не хватает силенок? Но нытиков и без него, Кошкина, хватает, и пустых обещаний тоже. От него ждут не писем и жалоб, а новый танк. Нужен хороший танк - и это единственный аргумент, который будет принят во внимание.

Трудности, препятствия, кто-то не помогает, мешает? Кто же? Салов? Кошкин вспомнил бравого, представительного комкора. Он невысоко ценил Салова. Конечно, испанский герой, вероятно, храбрый человек и даже хороший тактик… Но качеств большого руководителя, с широким государственным подходом к делу, нет… А так ли? Кошкин мысленно попробовал поставить себя на место противника. Это иногда помогало лучше понять его позицию. Итак, не комкор, а он, Кошкин, отвечает за обеспечение Красной Армии бронетанковой техникой… Прием помог, он сразу же увидел ситуацию в несколько ином свете. В армии тысячи легких танков Т-26 и БТ, танкисты обучены действовать на них и действуют неплохо. Кроме того, есть (в меньшем количестве) средние танки Т-28 и тяжелые Т-35. Есть предложение: несколько улучшить боевые качества БТ, не меняя в принципе ни его конструкцию, ни технологию производства. А тяжелый танк (действительно плохой конструкции - пять башен, а броня - противопульная) заменить новым (KB). Но некий конструктор на одном из заводов выдвинул идею: сделать принципиально новый танк, по весу средний, но с противоснарядной броней и пушкой тяжелого танка. Предлагает его вместо улучшенного БТ (А-20). Получается, что не нужны ни БТ, ни Т-26, ни Т-28, ни Т-35, а может быть, даже и KB (пушка-то та же, а маневренность хуже). Утверждает, что это будет массовый, основной танк в будущей войне. Но что это за танк и на каких заводах его можно изготовить в нужном количестве - неизвестно. А уже разгорелась, полыхает и громыхает вторая мировая война. Стукнуть бы этого прожектера по голове, призвать к порядку, да, к несчастью, есть заковыка: на самом высоком уровне разрешено ему сделать этот танк, и он нечто подобное в одном экземпляре (для показа) уже представил. Испытатели (не все) говорят, что неплохая получилась машина, да и сам ее видел, смотрится хорошо, на показе произвела впечатление. Если усилить броню и поставить новую пушку… Но потом надо переоборудовать заводы… налаживать массовое производство, осваивать новый танк в войсках… На это уйдут годы. Нет, самое правильное - держаться за А-20, пусть синица, но в руках, а этот журавль пока еще в небе, и неизвестно, когда сядет и что принесет с собой.

С другой стороны - осторожная мысль - появилась противотанковая артиллерия, легкие танки с противопульной броней она будет выбивать. Это проявилось в Испании. Необходимо, следовательно, усиливать броню танков? Но появятся пушки, которые будут пробивать и эту броню. Где же предел? Пушку сделать намного проще, чем танк. В соревновании брони и снаряда преимущество всегда будет на стороне снаряда. Так что же - танки обречены? Нет, кроме брони у них есть могучее оружие - своя пушка, и пулемет и гусеницы, да еще маневренность, которой нет у противотанковой артиллерии. Танки будут подавлять противотанковые пушки огнем и гусеницами… Умело маневрируя, даже легкий танк всегда справится на поле боя с любой пушкой: ведь она расположена открыто и неподвижна; достаточно даже одного не очень метко посланного осколочно-фугасного снаряда - и ее нет. Вывод: нет смысла увлекаться броней - это слишком накладно; гораздо правильнее иметь побольше быстроходных танков типа А-20 и обучать танкистов метко вести огонь и умело маневрировать на поле боя.

Дойдя до этих рассуждений, Михаил Ильич понял: именно так и думает Салов и большинство специалистов. Именно этим объясняется то, что путь нового танка так тернист.

И все-таки они неправы - будущее за массовым танком не с противопульной, а с противоснарядной броней. За танком типа Т-32, у которого при необходимости можно будет усилить и броню, и вооружение; у которого мощный двигатель, и широкие гусеницы, и корпус с острыми углами наклона брони, обеспечивающий максимальную неуязвимость. И он, Кошкин, будет бороться за этот танк до конца… Армада легких танков с противопульной броней может вообще оказаться непригодной для будущей войны. Что тогда? Этого многие не понимают, но Сталин понимает. Поэтому он и высказался за спорный проект, поэтому и терпеливо ждет обещанную отличную машину, которая убедит сомневающихся. И не в последнюю очередь его самого… Письмо с жалобами и новыми обещаниями его, мягко говоря, не обрадует. Жалоба - всегда признак слабости. Михаил Ильич взял со стола начатое письмо, подошел к урне и разорвал его в клочки. Пора словесных доказательств миновала, словами никого не убедишь. Нужны дела, надо завтра же, не медля ни часа, начать доработку Т-32. И так, как задумано: с новой броней, новой пушкой. Несмотря ни на что. Ему это разрешено, и он это сделает, откроет дорогу танку, принципиально новому, которого нет у противника, который опережает время.

«Как назвать новую машину?» - вдруг пришло ему в голову. Михаил Ильич подошел к столу, сел, задумался.

Ленинградцы назвали свой тяжелый танк в честь Климента Ворошилова - КВ. Может быть, пойти по тому же пути? Тогда он дал бы своему трудному заветному детищу индекс «СК» - Сергей Киров. Сергей Миронович Киров - вожак ленинградских коммунистов, любимец всей партии, человек кристальной чистоты и честности, сыгравший такую заметную роль и в его личной судьбе… Но те же ленинградцы уже давали его имя двухбашенному тяжелому танку - СМК. Танк на вооружение не поступил, вытеснен новым - КВ. Нет, давать такие имена - слишком ответственно, в конце концов это всего лишь боевая машина, подвержена в бою любой случайности… Тогда как же «окрестить» новый танк?

Первый образец назван А-20. «А» - шифр опытного образца, «20» - толщина брони в миллиметрах. Потом усилили броню до 32 миллиметров, «А» заменили на «Т» (танк), получился Т-32. В чертежах новый корпус с противоснарядной броней (45 миллиметров) назвали Т-33 (решили не расшифровывать толщину брони). Теперь танк будет иметь не только новый корпус, но и новую 76-миллиметровую длинноствольную пушку. Так, может быть, просто - Т-34? Не мудрствуя лукаво и надеясь, что машина сама сможет прославить свою обыкновенную, ничем не замечательную марку?

Михаил Ильич раскрыл папку с чертежами, достал лист, на котором был изображен общий вид нового танка, и в графе «индекс изделия» решительно красным карандашом поставил - Т-34.

Кошкин подошел к окну, открыл форточку, жадно вдохнул бодрящий студеный воздух. На востоке, за высокими трубами котельной, край темного неба слабо светлел: начинался рассвет.

Глава восьмая.

Снежный рейс

В начале марта неожиданно начались снегопады. Кипенно-белые сугробы занесли заводской двор, снег покрыл крыши цехов, шапками повис на уже налившихся весенним соком ветвях деревьев. Отступила весна…

В предрассветной мгле раннего утра из заводских ворот вышли один за другим два танка, укрытых сверху почти до катков брезентами. За ними двинулся мощный тягач «Ворошиловец» с «цыганской кибиткой», тоже обтянутой брезентом. Странная колонна бесформенно-неузнаваемых машин, ревя двигателями и разгребая гусеницами пушистый снег, двинулись по Московскому шоссе. Ни одного прохожего не было в этот час на пустынных улицах окраины города. Лишь кое-где в окнах низких, засыпанных снегом домиков светились ранние огни.

Кошкин в армейском полушубке и валенках, в меховой шапке-ушанке сидел на месте командира первого танка. Накануне он простудился. Но остаться на заводе или ехать в Москву поездом наотрез отказался.

- Раньше не болел, а теперь просто не имею на это права. Я должен ехать.

Немало энергии потратил Михаил Ильич на организацию этого необычного рейса двух первых танков Т-34 своим ходом в Москву. Это была его идея - вместо обычных ходовых испытаний на военном полигоне, где танки один за одним ходят по кольцевому маршруту, провести их по реальным проселочным дорогам, через овраги и реки, через леса и болота - почти тысячу километров до самой Москвы. А там, после пробега, - показ правительству в Кремле. Кошкин не забывал решившие всё слова: «Пусть конструкторы сделают предлагаемую ими машину, а мы посмотрим, так ли она хороша, как они говорят о ней». Вот теперь машина сделана, такая, какую можно и нужно показать Сталину. А из Кремля - на Карельский перешеек для боевых испытаний в реальных суровых условиях военных действий.

Каких только возражений не высказывали против этой, казалось бы, такой логичной и целесообразной идеи! Начиная с того, что танки секретные и вести их открыто через десятки городов и деревень недопустимо (отсюда брезент на башнях). А если выйдут из строя какие-то механизмы? Где и кто их будет ремонтировать? Танки придется оставить где-то в поле или в лесу? Наконец, даже исправный танк может намертво застрять по дороге в овраге или в болоте, а ведь это новая секретная машина. Кошкин отвечал: «Танки надежны, поломок не будет; не застрянем, у машин отличная проходимость в любых условиях. А если и случится что-то, так это хорошо - выявим недостатки в реальных условиях, а значит, и устраним своевременно».

Поддержал нарком - не тот, который когда-то напутствовал Кошкина у себя в кабинете, а новый нарком машиностроения, бывший матрос и чекист, а в недавнем прошлом - директор крупнейшего автозавода. Он прославился в начале тридцатых годов организацией знаменитого международного автопробега через пустыню Каракумы. Первые советские грузовики под его руководством соревновались в знойных бескрайних песках с автомобилями иностранных марок, в том числе фордовскими… Пробег прогремел на весь мир прежде всего потому, что в невероятно трудных условиях советские автомобили, к удивлению многочисленных маловеров и скептиков, показали себя отлично… Идея пробега новых танков Т-34 с Особого завода своим ходом в Москву наркому пришлась по душе. Человек решительный и смелый, он не побоялся ответственности и санкционировал пробег, несмотря на возражения Салова. А Салов не просто возражал, а потребовал официально, чтобы оба танка были в установленном порядке доставлены на полигон для испытаний по утвержденной программе. Своих представителей для участия в пробеге направить отказался.

…Удачно, что прошли снегопады. Дороги совсем нет - снежный покров почти полтора метра! Танки пробиваются вперед по башню в снегу, водители выдерживают направление лишь по цепочке телеграфных столбов. Но скорость все-таки приличная - машины тянут на второй передаче. А что, если изменить разбивку и ввести еще одну передачу между второй и третьей? Тогда, вероятно, машины пошли бы с большей скоростью…

За рычагами первого танка Володя Усов. Он без полушубка, в фуфайке и ватных брюках, в сапогах. От работы рычагами и напряжения ему жарко: танковый шлем снят, всклокоченные волосы на голове мокры от пота. Не боится, что простудится, парень здоровый, крепкий. А вот он, Кошкин, простудился, и, кажется, серьезно! Мучает кашель, сухой, назойливый. Михаил Ильич часто курит в слабой надежде, что кашель пройдет, - клин клином вышибают. Но папиросы не помогают. В горле першит, бьет кашель так, что отдается в висках. И даже в полушубке зябко - озноб. Хорошо бы выпить чаю с малиной, согреться в теплой постели, поспать…

Вскоре на обоих танках вышли из строя главные фрикционы. Что ж, условия действительна тяжелые. Но это не оправдание. Механизм выключения фрикциона изготовлен с отступлением от чертежей - главный инженер, ссылаясь на производственные трудности, упростил конструкцию. Он, Кошкин, с этим не согласился. И не согласится. Он за такую простоту, которая не снижает, а повышает надежность механизма.

Главные фрикционы заменить не удалось - требовалась слишком большая разборка. Тоже недостаток. Продумать: нельзя ли сделать так, чтобы менять главный фрикцион можно было и в полевых условиях.

Водители - Усов и Носик - настоящие асы, двигались дальше, переключая передачи с помощью бортовых фрикционов. Михаил Ильич и сам садился за рычаги - вел танк как раз по местам, где потом летом сорок третьего разразилось одно из решающих сражений Великой Отечественной войны. Кто бы мог сказать испытателям, что здесь, в степи под Курском, в честь великой победы танк Т-34 будет установлен на гранитном пьедестале…

Под Москвой испытателей встретил заместитель наркома. От него они узнали об окончании боев на Карельском перешейке.

- Тому, что окончилась эта война, нельзя не радоваться, - сказал Михаил Ильич. - Но жаль, что мы опоздали.

Москва. В нее въехали не сразу - подождали на окраине, пока погаснут фонари и опустеют улицы.

По заснеженным еще, зимним улицам и переулкам проехали через центр к одному из ремонтных заводов.

На другой день заменили главные фрикционы. А в ночь на 17 марта поехали в Кремль.

У Спасских ворот пришлось долго ждать. Потом ворота открылись, и первая тридцатьчетверка двинулась под своды Спасской башни. Остановились на площади напротив колокольни Ивана Великого. Доставкой машин в Кремль руководил Петр Климентьевич Ворошилов - молодой инженер-танкист, сын наркома обороны.

Утро было пасмурное, холодное. У Михаила Ильича усилилась простуда. Он старался сдерживаться, и все-таки кашлял так громко и натужно, что привлекал неодобрительные взгляды лиц, окружавших членов правительства. Докладывал о танке П. К. Ворошилов. Докладывал спокойно, уверенно, четко.

Сталин был в шинели и меховой шапке с опущенными, но неподвязанными наушниками. Он молча, внимательно слушал докладчика.

…Что-то Сталин скажет теперь? Не было сомнения, что он информирован обо всех деталях борьбы вокруг нового танка. Доклад окончен. Водители одновременно запустили двигатели. Две тридцатьчетверки, красиво развернувшись на кремлевской брусчатке, пошли одна навстречу другой. Когда танки остановились и сизоватый дымок рассеялся, Сталин, ни к кому не обращаясь, негромко сказал:

- Это будет ласточка в наших танковых войсках. Ласточка! Название и в самом деле чем-то подходило к машине, коротко и образно выражало возникавшее к ней теплое отношение. Ласточка - вестник весны, поры расцвета…

После успешного показа в Кремле танки были отправлены для дальнейших испытаний на полигон. Обстрел корпуса снарядами 45-миллиметровой противотанковой пушки показал, что Т-34 стоит на грани непоражаемого танка. Михаил Ильич, несмотря на простуду, был оживлен и весел. Полковник, руководивший обстрелом, чертил мелком на броне треугольник, Михаил Ильич подзуживал: «Не попадет», «промажет». Однако лейтенант, стрелявший из танковой пушки, хорошо знал свое дело: снаряд ложился точно в центр треугольника. Но… или рикошетил от наклонной плиты, или застревал в броне. Ни одной сквозной пробоины! Только одна болванка попала в щель между корпусом и башней и заклинила ее. Михаил Ильич сделал очередную пометку в блокноте. После испытаний заместитель наркома уговаривал его возвращаться на завод не с танками, а поездом.

- Теперь уже все ясно, - говорил он. - Через неделю-другую состоится решение правительства. Танк будет принят в серийное производство. А тебе надо лечиться.

- Сейчас не до этого. Сказать тебе, какая у меня появилась идея? Так и быть, слушай: двигатель расположить не вдоль оси, а поперек танка. Это позволит укоротить машину, а значит, при том же весе усилить ее броню. Я уже подсчитал - все получается, лобовая броня может быть почти сто миллиметров!

- Это дело будущего, а сейчас тебе надо в больницу…

- Не могу, не имею привычки бросать товарищей на полдороге.

- Так что - тебя приказом обязать? Или и приказу не подчинишься?

- Не подчинюсь, - засмеялся Михаил Ильич.

И снова снежная дорога в холодном, тряском танке. Снова главный конструктор у приборов, за рычагами машины, наблюдает, делает пометки. А он уже очень и очень болен…

Тех, кто встречал испытателей, поразил вид Михаила Ильича - лицо красное, словно горит, серые глаза лихорадочно блестят, он часто надрывно кашляет…

Но силы еще были. Он поехал не домой, а на завод и целиком отдался работе.

Глава девятая.

Звездный час

В начале мая на завод доставили необычный объект - купленный у Германии основной танк вермахта T-III. Трудно сказать, чем руководствовался Гитлер, разрешая эту продажу. Двигало им, вероятно, изощренное коварство - продемонстрировать несуществующее доверие к пакту о ненападении, когда по его указанию в тиши кабинетов генштаба уже разрабатывался разбойничий план «Барбаросса». И еще, может быть, чванливая и наглая уверенность, что такой танк, как немецкий T-III, русские сделать не в состоянии, даже имея образец. И уж во всяком случае - не успеют в тот срок, который еще оставался до задуманного им вероломного нападения. T-III подали на завод ночью на отдельной железнодорожной платформе и после разгрузки установили в особом боксе, доступ в который был строго ограничен. Пропуск в этот бокс по каким-то причинам не выдали даже одному из конструкторов СКВ. Михаил Ильич, узнав об этом, лично поручился за молодого сотрудника, и недоразумение было улажено.

* * *

Конструкторы осматривали T-III всей группой. Вскоре выяснилось, что смотреть, собственно, нечего. Аршинов, увидев корпус, пожал плечами - до наклона броневых листов немецкие конструкторы не додумались. Основной лобовой лист поставлен почти вертикально, подбашенная коробка - прямоугольной формы! Михаил (уж не демонстративно ли?) повернулся и ушел из бокса.

У других конструкторов понятное любопытство по мере осмотра сменялось разочарованием и даже недоумением. Михаил Ильич попросил смотреть внимательнее - может быть, какие-то детали все-таки представляют интерес. Сам он, несмотря на плохое самочувствие (мучил кашель, знобило), влез в танк, сел на место механика-водителя. Вместе с Метелиным они осмотрели трансмиссию. Компоновка принципиально иная - коробка передач и бортовые фрикционы - впереди, перед механиком-водителем, ведущие колеса - передние. А двигатель - в корме танка, от него к трансмиссии по днищу машины в особом кожухе идет карданный вал. Все по схеме автомобиля, только наоборот. На Т-34 и двигатель и трансмиссия в корме танка, ведущие колеса - задние. Конечно, это рациональнее - основные агрегаты расположены компактно, нет слабого звена - длинного карданного вала. Да и ведущие колеса сзади менее уязвимы.

Но главное, конечно, не в этом. Броня у T-III - 30 миллиметров, а пушка калибром 37 миллиметров. Такая пушка безопасна для брони Т-34 со всех дистанций.

А 76-миллиметровое орудие тридцатьчетверки способно в любом месте пробить броню немецкого танка даже с предельной дистанции прицельного огня. Решающее преимущество! А вот скорость у танков на удивление совпала - до 55 километров в час. Но гусеницы у немецкого танка узкие, мощность двигателя невелика; в сущности, он сможет двигаться лишь по хорошим дорогам. А тридцатьчетверка с ее широкими гусеницами и мощным В-2 - вездеход, не остановят ее ни распутица, ни снежные заносы…

Полное превосходство по всем основным показателям! А ведь его могло бы и не быть. А-20 - не лучше T-III, даже слабее (броня всего 20 миллиметров). Даже Т-32 не имел еще решающего преимущества. Михаил Ильич невольно подумал о том, как он чувствовал бы себя сейчас, если б остановился на А-20. Не лучше Болховитина. Значит, правильно он вступил в борьбу за Т-34, оправданно его неуклонное стремление вперед. Логика тут простая. Никто точно не скажет, что не по планам, а на деле потребует от нас будущая война. Значит, надо иметь задел перспективных конструкций, и не только, конечно, по танкам. Противник будет усиливать вооружение, стремясь достичь превосходства, а у нас на это уже готов ответ. Работать с дальним прицелом, с опережением времени. Не останавливаться ни на шаг, сразу же приступить к проекту нового танка с еще более мощной броней и вооружением. Конструктор, как хороший шахматист, должен рассчитывать на несколько ходов вперед…

Метелин озабоченно рассматривал рычаг кулисы, его заинтересовала блокировка включения передач.

- Ну как, Саша, что ты скажешь об этой машине? - спросил Михаил Ильич.

- Неплохо, по-немецки аккуратно сделано, - хмуро отозвался Метелин. - Да и вообще… Если б не Т-34… Наши Т-26 и БТ…

- И А-20 тоже. Хороши бы мы были, если б возились сейчас с А-20, как кое-кто требовал. И не было бы у нас за плечами тридцатьчетверки. Я бы никогда себе этого не простил.

- Теперь ни одна собака не вякнет против Т-34.

- Да, теперь пусть у немцев голова болит. И вот что любопытно. Они сделали скоростной танк, рассчитанный на хорошие европейские дороги. Бронирование противоосколочное, вооружение - скорострельная пушка и три пулемета, способные на близкой дистанции создать ошеломляющий огонь. Расчет - деморализовать, рассеять противника. В Западной Европе это, может быть, и пройдет. А у нас - нет, в наших условиях такой танк застрянет в снегах и болотах. Не говоря уже о том, что ему придется иметь дело с Т-34 и КВ.

- Возможно, у них есть и другие образцы, поновее. А этот подсунули нам как подсадную утку. Пусть, мол, успокоятся.

- Не исключено и это. Борьба есть борьба. А значит, уже сейчас мы должны думать о новой машине, которая последует за Т-34.

- Вам надо отдохнуть и подлечиться, Михаил Ильич. Кашляете вы нехорошо.

- Пройдет…

Кошкин махнул рукой и нарочито бодрым тоном сказал:

- Ну я, пожалуй, пойду. А ты, Саша, если хочешь, покопайся тут еще, поищи в этом дерьме жемчужные зерна.

У выхода из бокса его нагнал взволнованный техник из военной приемки Моритько.

- Михаил Ильич, вы видели буксирный крюк? У них он маленький, аккуратный и с защелкой, а наш…

- Что наш?

- Очень уж массивный и защелки нет. Трос может сорваться и…

- Скажите об этом Метелину. Он как раз ищет жемчужные зерна.

«Может быть, хоть крюк пригодится, - подумал устало Михаил Ильич. - С паршивой овцы хоть шерсти клок…»

* * *

Вскоре его вызвали в Москву - правительство должно было рассматривать вопрос о Т-34. Вечером, перед концом рабочего дня, Михаил Ильич собрал свою маленькую группу. И вот они сидят перед ним в той же тесной комнатке - четырнадцать парней, молодых, не постаревших, но повзрослевших; теперь это уже не безвестные ребята, а вошедшие в историю конструкторы, создавшие танк, который поступит на вооружение, будет изучаться в войсках, проходить на парадах по Красной площади, участвовать в учениях, а потом завоюет себе славу и в боях.

- Друзья, - взволнованно сказал Михаил Ильич. - Вы сделали великое дело, которое по заслугам будет оценено Красной Армией и народом. На днях наш Т-34 будет принят на вооружение. Меня вызывают в Москву. Я знаю, что каждый из вас хотел бы присутствовать при этом историческом событии. Более того, каждый из вас имеет на это право. И выполнил бы предстоящую задачу не хуже меня. К тому же я болен, неважно себя чувствую. Но я не могу не поехать в Москву. Прошу извинить, но я просто не могу отказать себе в этом. Как и вы, я много сил отдал созданию тридцатьчетверки. Скажу откровенно - это лучшее, что мне удалось сделать в жизни. Говорят, в жизни каждого человека бывает звездный час. Может быть, это и есть мой звездный час. А у каждого из вас он, надеюсь, еще впереди.

По лицам конструкторов было видно - никому из них и в голову не приходило, что в Москву, в Кремль, может поехать кто-то из них, а не главный конструктор. И все-таки Михаил Ильич считал, что поступил правильно, объяснив, почему он, будучи больным, едет в Москву: не из недоверия к коллективу или пустого тщеславия, а по велению сердца.

В эту последнюю свою поездку в Москву он мог бы чувствовать себя по-настоящему счастливым. Сбылось наконец то, о чем мечталось, можно было порадоваться победе в изнурительной борьбе, «миг вожделенный настал…». Однако те, кто встречался с ним в Москве в эти дни, видели, что даже обычное внешнее спокойствие Михаила Ильича изменило ему. Он выглядел встревоженным, временами мрачным, глубокие серые глаза смотрели с затаенной грустью.

Поселили его на этот раз в гостинице «Москва» в отдельном номере, вечером заместитель наркома привез билеты в Большой театр на балет «Лебединое озеро». Места были прекрасные, во втором ряду партера, но Михаила Ильича мучил кашель. И как ни старался он сдерживаться, а видел, что соседи смотрят на него недовольно, и в первом же антракте, к огорчению заместителя наркома, питавшего слабость к классическому балету, ушел из театра.

В Кремле на заседании правительства Сталин поздравил его, сказал, что Т-34 во всех отношениях хорошая машина. И совершенно неожиданно для окружающих, потрепав его по плечу, сказал:

- А ведь я помню вас еще по Свердловскому университету.

И упрекнул:

- Почему до сих пор не давали о себе знать? Если что потребуется - обращайтесь прямо ко мне.

Постановление о принятии Т-34 на вооружение Красной Армии тут же было подписано без каких-либо замечаний.

* * *

Миг торжества, мгновение долгожданной победы. С кем поделиться этой ни с чем не сравнимой радостью? И тут он подумал о Болховитине. Сразу же решил навестить Сергея Сергеевича. Кто-кто, а старый конструктор, потерпевший поражение, поймет, что такое для него эта победа. Поймет, какой нелегкой была борьба. Нелепо, но факт - дело доходило до угрозы ареста. Ордер на арест… Вмешательство парторга ЦК… Неужели хоть в какой-то самой узкой, но не больной голове могла родиться мысль о вредительстве, саботаже? А некоторые чуть не в глаза говорили об авантюризме, о злостном срыве выполнения правительственного задания. Еще недавно один ответственный товарищ убеждал его по-дружески: «Ну что ты лезешь на рожон? Ведь А-20 - тоже твоя конструкция. Получишь орден, премию…». Где они сейчас? Примолкли. Впрочем, спокойненько сидят на своих местах и, кажется, ничему не научились, просто выжидают.

…Вот и улица Горького, знакомый подъезд. Дверь открыла очень приятная, просто красивая девушка, блондинка с голубыми глазами.

- Вам кого?

- Могу я видеть Сергея Сергеевича?

- Такого здесь нет.

- Болховитин. Неужели…

- Да, я слышала от соседей. И уже давно.

- Давно?

- Мы живем здесь уже полгода.

- Значит, еще в прошлом году?

- Да, кажется, в ноябре.

- А была здесь еще старушка, Агафья…

- О ней ничего не слышала.

- Извините.

Вот и всё. Очень милая молодая особа, просто удивительно, какой прекрасный свежий цвет лица, и к тому же воспитанная, очень любезная девица.

…И вот снова вокзал. Не прошло и трех лет с того времени, как он впервые ехал в незнакомый город, с тревогой думая о том, что его там ждет. Теперь он возвращается на завод, ставший ему родным, с большой победой.

Предстоит серьезная перестройка. Вместо БТ-7 завод будет выпускать Т-34 - машину, которой отдано столько дум, душевной тревоги, напряженного труда.

В эту ночь он почти не спал - лежал в купе с открытыми глазами, подавляя кашель, чтобы не беспокоить соседей, часто выходил в тамбур. За окном плыла ночь, расцвеченная редкими огнями. Огни деревень в низинах и буераках плоской, темной степи выглядели печально. Думалось о том, как должно быть неуютно и тоскливо в этих открытых всем ветрам деревеньках в долгие осенние вечера и вьюжные зимние ночи. Вспоминалась родная ярославская деревенька близ древнего Углича. Он ушел когда-то из нее подростком на заработки в Москву. Потом война, революция, учеба, работа - Москва, Вятка, Ленинград… Сколько раз за эти годы собирался он навестить мать, побродить с кузовком по памятным с детства рощам, да так и не привелось…

Он думал о грозных событиях, которые неумолимо надвигались. Уже развязана, идет вторая мировая война. Польша в огне. Освобождены Западная Украина и Западная Белоруссия. Прибалтика стала советской. Отгремела советско-финская война. Страна Советов как утес, под который вот-вот подкатят бурные волны…

Война в Европе - странная. Империалистические акулы столкнулись лбами, но медлят вцепиться друг в друга. Ох как дорого сейчас время!

Несомненно, что ближайшие два-три года - времена потрясений, которые изменят мир. Твердо верилось, что победит социализм, восторжествуют бессмертные идеи Ленина. И он, коммунист Михаил Кошкин, тоже кое-что сделал для этого.

Главное - не упустить время, теперь не только день, каждый час промедления преступен! Казалось бы, не в чем ему упрекнуть себя: последние три года он работал без отпусков, без выходных, с утра до глубокой ночи. Это была не работа, а непрерывное лихорадочное горение. Он был прямо-таки жаден до времени, ни на что, кроме как на дело, не расходовал ни минуты и боролся за то, чтобы и другие следовали его примеру. Никому нельзя простить сейчас бесцельно потраченного часа!

Потом мысли переходили к болезни, и сердце сжимала тоска. А что, если это серьезно? Ведь иногда просто нечем дышать… Смерть? Нет, ему надо увидеть тот светлый мир, ради которого он так упорно работал. А Болховитин?… Нет, только не это.

С вокзала Михаил Ильич поехал на завод. Побывал у директора Максарева, поговорил с секретарем парткома Епишевым - предстояло налаживать серийное производство танка. Потом вернулся в КБ, где было много неотложных дел. Но здесь ему внезапно стало плохо - он начал задыхаться, побледнел, потерял сознание. Прямо из КБ его увезли в больницу.

Глава десятая.

Последние дни

На берегу Северского Донца есть чудесный уголок. Могучий сосновый бор здесь расступается, чтобы дать место обширной светлой долине. Весной вся она горит яркими головками полевых цветов. Целебный сосновый воздух, синь безоблачного неба, прозрачная глубина омутов тихого Донца…

Здесь в отличном санатории «Зянки» со второй половины июля 1940 года находился Михаил Кошкин. Затяжная простуда привела к воспалению легких. Начался абсцесс. В городской клинике известный профессор определил его состояние как безнадежное. «Нет смысла оперировать труп», - сердито сказал он. Но все-таки сделал операцию.

Здоровая русская натура, казалось, брала свое. В «Зянках» Михаил Ильич окреп, вскоре перешел почти на обычный режим отдыхающего. Его постоянно навещали друзья, ученики, товарищи. Он интересовался только одним - как идет подготовка серийного выпуска Т-34.

«Странная война» в Европе кончилась. Гитлеровские танковые дивизии ринулись на Францию и раздавили ее. Фашизм наступает, все коммунисты должны быть в строю. Тяжело переживал Михаил Кошкин свое вынужденное бездействие.

Ему не было еще и сорока двух лет. Он никогда раньше не болел серьезно, считал себя по-русски крепким, выносливым - и вдруг… Нет, он слишком любил жизнь, чтобы помышлять о смерти.

- Вот выздоровлю, - говорил он друзьям, - и сразу же начнем делать новую машину.

У него были замыслы, эскизы, основные технические решения по новому танку. При той же массе, что и Т-34, новая машина будет иметь еще более могучую броню и вооружение. Война так ускорит соревнование брони и снаряда, что надо заранее подготовиться к этому!

Человек кипучей энергии, ни минуты не сидевший сложа руки, он страдал оттого, что оказался оторванным от дела.

- Хожу по сосновой роще и пою, - жаловался он. - Врачи заставляют тренировать дыхание, ну и приходится петь. Легкое-то одно.

Шутил:

- А песен мало знаю. Все больше одну тяну: «Смело, товарищи, в ногу!»

Друзьям, воспрянувшим духом, казалось, что худшее позади и мрачный прогноз врачей не оправдается.

* * *

Но с конца июля ему стало хуже. Силы постепенно и неумолимо убывали. Сначала он ходил гулять в глухой сосновый бор и даже поднимался на невысокий холм над Донцом. Сидел там, отдыхая, прислушиваясь к шороху сосен, к плеску волн полноводной реки, овеянной древними легендами. Но подниматься на холм становилось все труднее. Тогда он облюбовал невдалеке от санатория поляну, на которой у корней старой сосны был большой муравейник. На поляне алели дикие маки, деловито жужжали шмели. Любопытно было следить за хлопотливой жизнью большого муравьиного города. Среди обычной мелкоты приметно выделялись какие-то рыжеватые, очень энергичные особи, деловито сновавшие по муравейнику как хозяева. Может, и у муравьев классовое общество? Будь они разумными, конечно, считали бы, что их куча - центр вселенной, а все, что вокруг, - бескрайний и непостижимый космос. И если б кто-то случайно наступил на их город сапогом, то уцелевшие муравьи в своих летописях суеверно написали бы о небывалой вселенской катастрофе и предания о ней переходили бы из поколения в поколение… Все относительно в этом мире. Мельчайший атом по своему строению подобен Солнечной системе с протоном в центре и электронами на орбитах. Земля - электрон в гигантской системе с протоном - Солнцем. А сама Солнечная система, быть может, лишь электрон в еще более гигантском атоме, о ядре которого мы даже не подозреваем. Вселенная бесконечна, хотя это и трудно себе представить. Так же трудно поверить, что когда-то на Земле не было жизни. И что она в конце концов исчезнет, ибо по законам термодинамики не исключена тепловая смерть Вселенной… Смерть… Она так же естественна, как природа, в которой каждое мгновение что-то умирает и нарождается, но это легко понять, если речь идет не о собственной смерти. Собственная - всегда чудовищна, и разум не в состоянии примириться с ней, пока сам не угаснет… Потому-то сознание покидает нас до остановки сердца.

…От свиданий с муравьиным городом вскоре пришлось тоже отказаться. Знойный сосновый воздух угнетал, вызывал испарину, и трудно стало дышать. Силы покидали его. В конце августа он уже не выходил за ограду санаторного парка. Сидел на лавочке в спасительной тени старых лип, с грустью думая о том, что остается надеяться на чудо, а чудес не бывает. Потом и в парк выходить уже не хватало сил. Сидел на веранде в плетеном кресле, читал или наблюдал, как здесь же за столиком компания отдыхающих дружно «забивает козла». На этой веранде под стук костяшек состоялся и его последний разговор с Александром Метелиным. Метелин, с тех пор как стал исполняющим обязанности главного конструктора, еще более осунулся, потемнел лицом, выразительные глаза его горели лихорадочно и недобро. Приехал он под вечер, усталый и хмурый.

- Ну как дела, Саша? - мягко спросил Михаил Ильич.

- Хуже некуда. Отпраздновали выпуск первого серийного танка, отмитинговали, а серии и в помине нет. Постоянные отступления от чертежей, подгонки вручную, техпроцесс не налажен. Словом, бедлам. Воюем с производственниками, но без толку.

- Воевать не надо, это не противники, а друзья, единомышленники. Дело у нас общее. Где возможно, идите им навстречу, упрощайте конструкцию. Тут железный закон - чем сложнее деталь, тем хуже она будет изготовлена. И наоборот, простая деталь - отличное исполнение. Учитывайте пожелания технологов, это тоже наши соратники.

- Дать им волю, так от конструкции ничего не останется. Всё испохабят, сделают на соплях, тяп-ляп.

- Этого допускать нельзя. Но разумные компромиссы неизбежны. Нельзя рассчитывать на то, что танки будут делать только мастера экстра-класса. Надо находить общий язык.

- Скорее возвращайтесь, Михаил Ильич. У вас это получится, вы для них авторитет, а я, увольте, не могу.

- Дело в том, Саша, - Михаил Ильич помолчал, словно собираясь с силами. - Дело в том… что на завод я… не вернусь. Да, самообманом заниматься нечего. - Голос его дрогнул. - Силы убывают… и это не остановить. Нечем остановить. Чудес не бывает.

Главное было сказано. Михаил Ильич заговорил прежним, спокойным голосом:

- Я напишу наркому, чтобы тебя утвердили главным конструктором. Какой-нибудь варяг в данной ситуации только испортит дело, а на заводе другой подходящей кандидатуры нет.

Подавленно молчавший Метелин вдруг заговорил торопливо и горячо:

- Не могу и не хочу, Михаил Ильич. Я конструктор, силён у доски. Какой из меня руководитель? Пусть Овчаренко, он знаток производства, да и язык у него подвешен. А для меня эти выступления на собраниях, совещаниях, митингах - нож острый.

- Это недостаток, но терпимый. Скоро мы научимся меньше говорить, а больше делать. И ценить не слова, а дела.

- Не утвердят меня, Михаил Ильич. Ведь я даже не инженер, а техник. А у Овчаренко - диплом инженера.

- Дело не в дипломе. У тебя - талант, смелость мысли, упорство в достижении цели. И что очень важно сейчас, безусловная преданность делу. Вот почему я решил рекомендовать тебя. Ты, к сожалению, мало работал с людьми, надо научиться с ними ладить, избегать конфликтов.

- Быть добрым и милым с бездельником, тупицей или подлецом не могу.

- Это и не требуется. Просто надо в каждом сотруднике видеть личность, постараться, чтобы он Мог проявить лучшие свои качества. Не делать из него пассивного исполнителя, а предоставить самостоятельность, инициативу, тогда даже средний по способностям человек может дать многое. Надо, чтобы коллектив состоял не из безликих исполнителей, а из самостоятельных работников, каждый из которых - лучший специалист в своем деле. Над этим надо работать, это трудно, но только таким и может быть настоящий творческий коллектив.

- Для этого надо быть таким, как вы, - Печально сказал Метелин. - Возвращайтесь, Михаил Ильич, без вас мы пропадем.

- Не пропадете. И вот что еще, Саша. Как только наладится дело с серией, сразу же приступайте к проекту новой машины. Как мы говорили, сохранить в основе Т-34, но двигатель расположить поперек танка, за счет этого уменьшить длину корпуса и при том же весе усилить лобовую броню, а возможно, и вооружение. Надо иметь задел на будущее. А теперь все, Саша. Желаю тебе успеха.

Вот так они и расстались - учитель и ученик, которому предстояло поднять и нести дальше поникшее знамя…

Тяжело было последнее свидание с женой и дочками. Вера, как всегда, старалась казаться оживленной и даже веселой, улыбалась, но в ее бесхитростных глазах Михаил Ильич читал все - и то, что она предупреждена врачами о близкой развязке, что ее мучат отчаяние и страх за будущее, что она держится из последних сил, на пределе. Вера, дочки… Им будет трудно без него. Последние три года он совсем оторвался от семьи. В Ленинграде хоть выходные проводили вместе, ездили всей семьей на взморье, в Петергоф или Детское село, часто гуляли в Летнем саду. Жили в самом центре, на Невском. А здесь он даже не видел как следует города. Утром чуть свет - на завод, а возвращался почти всегда ночью. И так каждый день без выходных, без отпуска. Вера совсем еще молода, а останется одна с тремя малолетними детьми. Все ждала, что он вот-вот освободится и они заживут по-прежнему, как в Ленинграде. Не дождалась. Как-то сложится ее судьба? А дочек? Они жмутся к матери, на него смотрят с удивлением (а может быть, с испугом), как на чужого. Вера вот-вот зарыдает. Конечно, о них позаботятся, в беде не оставят, но все-таки… Страдания, слезы. Что ж, не они первые, не они последние. Чем-чем, а вдовьим горем и сиротскими слезами Русь великая всегда была богата…

Опасаясь тяжкой сцены, Михаил Ильич так и не решился поговорить с женой вполне откровенно, как с Метелиным. Старался, как и она, делать вид, что это обычное свидание, каких еще будет немало, что он верит в благополучный исход. Проводил ее и дочек, как всегда, спокойно до двери, поцеловал на прощание, помахал рукой.

* * *

День 26 сентября выдался солнечный, теплый. С утра Михаил Ильич чувствовал себя не хуже обычного. После завтрака вышел на веранду, сел в свое плетеное кресло по соседству с компанией «козлов», которые тоже были уже «на посту». Вообще-то безобидное это занятие порядком раздражало Михаила Ильича. Ну как можно здоровым мужикам вот так бессмысленно часами убивать время? Сомнительная радость - стукнуть как можно громче костяшкой по столу. И так изо дня в день. Но довольны, шутят, смеются.

…Странно, но здесь все окружающие не замечают или делают вид, что не замечают его состояния. Грубость, бесчувственность? Вряд ли. Скорее всего, особого рода деликатность, так свойственная народу. Воспитание предписывает уделять тяжелобольному повышенное внимание, сочувствие. А народная мудрость подсказывает, что лучше не замечать его состояния, пусть думает, что ничего с ним особенного не происходит, и ему будет легче умирать, а это главное.

Выделялся в этом отношении мастер опытного цеха Пуденко. Поседевший, морщинистый, много повидавший Иван Васильевич любил соленую шутку и часто как ни в чем не бывало рассказывал Михаилу Ильичу грубоватые украинские анекдоты (в основном про Грицько и Параську) и сам же первым заливисто хохотал над ними. Он же был и заядлым «козлом», пытался даже и Михаила Ильича приобщить, к этой «умственной» игре.

Иван Васильевич видел, как Михаил Ильич, с трудом поднявшись с кресла и окинув страдальческим взглядом компанию «козлов», тихо пошел в свою комнату.

- А главному что-то нехорошо, - беспокойно сказал он. - И вид у него сегодня какой-то…

- Какой тут может быть вид, - перебил его один из партнеров. - Доктор вчера говорил - неделю не протянет. Давай лучше «рыбу» выкладывай.

Костяшки застучали снова.

- Беспокойно мне что-то, братцы, - снова заговорил Иван Васильевич. - Человек-то уж больно хороший. Пойду гляну, что с ним.

- Не суйся, куда не следует. На это доктора есть. А наше дело телячье. Ты чего двойку ставишь? Козлом хочешь остаться?

- Человек-то уж больно хороший… душевный. Пойду гляну.

Иван Васильевич решительно поднялся и торопливо зашагал, почти побежал к двери. У комнаты Кошкина он остановился, постучал. Ответа не было. Иван Васильевич открыл дверь, вошел. Михаил Ильич лежал на своей койке у открытого окна. Лицо спокойно, глаза закрыты, руки сложены на груди. Ветерок шевелил оконную занавеску, на стекле бился и жужжал одинокий шмель.

* * *

…До начала войны оставалось восемь месяцев и двадцать шесть дней.

Вместо эпилога

В одну из темных ночей октября 1941 года фашисты совершили массированный налет на Особый завод. Оборудование цехов было уже эвакуировано на Урал, бомбы падали на опустевшие заводские корпуса. Но вот на что обратили внимание очевидцы - несколько «юнкерсов», отделившись от основной группы, с остервенением бомбили… городской крематорий. Один за одним, с воем срываясь в пике, фашисты прицельно сыпали бомбы на ничем не примечательное здание, одиноко стоявшее в парке. Ошибка? Приняли крематорий за какой-то важный военный объект? А может быть, старательно выполняли какой-то особый приказ?

В эту недобрую осеннюю ночь прах Михаила Ильича Кошкина, покоившийся в одной из урн колумбария, был взрывами фашистских бомб развеян по ветру. Главный конструктор тридцатьчетверки - случайно или нет - разделил судьбу сотен и тысяч безвестных солдат, могилы которых не сохранились. И здесь ничего уже не изменить, это непоправимо. Говорят, что фашистские асы в эту ночь выполнили личный приказ Гитлера. А что тут удивительного? Люди, подобные этому выродку, способны мстить и мертвым.

* * *

В старинном уральском городе Особый завод разместился в цехах одного из местных предприятий. В труднейших условиях поздней осени сорок первого южане и уральцы совершили то, что не назовешь иначе как подвигом - всего за 55 дней наладили выпуск танков Т-34 на не приспособленном для этого заводе, ранее выпускавшем вагоны. В декабре 1941 года - в очень трудный период войны - на фронт был отправлен первый эшелон Т-34 уральского производства. В дальнейшем Уральский завод стал и оставался до конца войны основным предприятием, поставлявшим фронту знаменитые тридцатьчетверки.

Здесь впервые, в суровых условиях военного времени, было организовано массово-поточное производство танков. Танки на потоке! Из всех цехов завода необходимые узлы и детали стекались подобно ручейкам в длинный сборочный корпус. Сюда же доставлялись и устанавливались краном в линию один за другим броневые корпуса. На последнем из них парторг сборочного цеха Захарченко водружал красный флаг. К концу смены танк под красным флагом выходил - просто не мог не выйти - из цеха, мощно рокоча двигателями и лязгая новыми сверкающими гусеницами.

Сюда, на завод, со всех концов огромного фронта приезжали танкисты для получения новых машин. По заведенному порядку, каждый экипаж, когда приходил черед, шел в сборочный цех и участвовал в сборке предназначенного ему танка. Танкисты, двигаясь вдоль конвейера, видели, как броневая коробка постепенно наполняется агрегатами и узлами, как устанавливается двигатель и монтируется вооружение. А выводил новый танк из сборочного цеха обычно уже его штатный механик-водитель. Потом на заводском полигоне танкисты проводили боевые стрельбы, участвовали в тактическом учении в составе взвода или роты. А затем, загрузив боекомплект и получив все необходимое - до топора и пилы, - шли на погрузку. И получалось, что завод отправлял на фронт не просто танки, а танковые взводы и роты.

Каждую ночь в кабинете директора завода к определенному часу собирались начальники цехов и руководители основных служб. Каждый раз в одно и то же время - минута в минуту - раздавался телефонный звонок. Звонили из Москвы. И один и тот же спокойный голос спрашивал, сколько танков отгружено за истекшие сутки. И за все годы войны не было случая, чтобы завод не додал фронту хотя бы одну машину. А всего за время войны только один этот завод выпустил около тридцати пяти тысяч Т-34.

Говорят, что у машины, как и у человека, своя судьба и свой характер. Если так, то у нашей тридцатьчетверки счастливая судьба, а характер… Недаром полюбилась она фронтовикам - не только танкистам, но и пехотинцам, привыкшим всюду встречать ее на фронтовых дорогах. Было в ней многое сродни характеру русского солдата. По-русски простая, красивая, надежная, грозная для врага - и неприхотливая. Есть дорога - пройдет с ветерком по дороге. Нет - будет пробираться по бездорожью и в распутицу, и в осеннюю слякоть. Хорошо идти летом, но не остановит ее и зимняя стужа, и метель. Есть даже на ней теплое место, где можно погреться продрогшему солдату - сверху над трансмиссией, как на русской печке.

Мнение фронтовиков о Т-34 хорошо выразил Маршал Советского Союза Иван Степанович Конев:

«Тридцатьчетверка прошла всю войну от начала до конца, и не было лучшей боевой машины ни в одной армии. Ни один танк не мог идти с ней в сравнение - ни американский, ни английский, ни немецкий… Как мы благодарны были за нее нашим уральским и сибирским рабочим, техникам, инженерам!»

Полюбилась она танкистам тем, что была верткой, маневренной, имела мощное вооружение, удачно «вписывалась» в местность, становясь неуязвимой для врага. А в критический момент из стальной «ласточки» можно было выжать и то, на что, казалось бы, и не была она способна. Словом, характер у тридцатьчетверки русский, советский. И прав был один из наших поэтов, назвав ее железной песней войны.

Ну а что свидетельствуют враги, встретившие тридцатьчетверку на поле боя? В одном из западногерманских военных журналов появилась любопытная статья под названием «Первые Т-34». Ее автор, бывший офицер гитлеровской горнострелковой дивизии некий Алекс Бюхнер, довольно ярко описывает встречу на поле боя с танками Т-34 в первые дни войны - 25 июня 1941 года.

«Новая атака! На этот раз на немецкие линии двигались танки, невиданные прежде. Те, что приближались, - мощные колоссы обтекаемой формы, с широкими гусеницами, с приплюснутыми башнями и длинными стволами.

Это были первые Т-34, которые потом прославились как советские стандартные танки второй мировой войны.

Кажется, ничто не может остановить эти движущиеся стальные крепости. Напрасно стреляют горные стрелки, огонь противотанковых пушек не причиняет машинам никакого вреда. С почерневшими лицами лежат расчеты позади своих 37-миллиметровых орудий. Задыхаясь от ярости, они видят, что их малокалиберные снаряды отскакивают от толстой брони. И все-таки пушки стреляли, пока сами не были раздавлены гусеницами.

«Танки справа!», «Танки слева!», «Противотанковые пушки вперед!» - слышны возгласы на передовых позициях. Танки приближаются. Где замечается какое-то движение, туда направляют они стволы орудий, изрытая пламя. Танковые пулеметы неслышно поливают во все стороны трассами свинца. В окопах наши солдаты с побелевшими лицами, онемевшие, беззащитные, умоляющие о помощи. Что это - конец? Вот-вот разразится паника…»

Правда, далее этот недобитый гитлеровец, давая, очевидно, волю фантазии, живописует для солдат бундесвера, как храбрые «люди с эдельвейсами», оправившись от страха, начали якобы «с мужеством львов» бросаться на тридцатьчетверки со связками гранат и перебили гусеницы у нескольких машин.

Мы хорошо знаем, что связкой гранат боец, не потерявший мужества, может остановить танк - это доказал в боях не один советский солдат. Но ясно также, что связка гранат - не то оружие против танков, с которым можно начинать блицкриг, рассчитывая одержать решающую победу в несколько недель, «до наступления холодов».

Планируя разбойничье нападение на Советский Союз, гитлеровские стратеги исходили из технического превосходства своих танков T-III и T-IV над известными им типами советских танков. И действительно, имевшиеся тогда на вооружении Красной Армии в довольно большом количестве танки противопульного бронирования Т-26 и БТ уже не отвечали требованиям современной войны. О новых же советских танках Т-34 и KB в Германии попросту ничего не знали. Встреча с ними на поле боя, по словам самих же гитлеровцев, была «крайне неприятным сюрпризом».

«Танк Т-34 произвел сенсацию, - пишет один из немецких мемуаристов генерал Эрих Шнейдер. - Этот 26-тонный русский танк был вооружен 76,2-мм пушкой, снаряды которой пробивали броню немецких танков с 1,5-2 тыс. м, тогда как немецкие танки могли поражать русские с расстояния не более 500 м, да и то лишь в том случае, если снаряды попадали в бортовую и кормовую части танка Т-34… Русские, создав исключительно удачный и принципиально новый тип танка, совершили большой скачок вперед в области танкостроения».

Другой мемуарист, генерал Блюментрит, свидетельствует: «В районе Вереи танк Т-34 прошел как ни в чем не бывало через боевые порядки 7-й пехотной дивизии до самых артиллерийских позиций. Огонь противотанковых пушек не причинял ему никакого вреда. Понятно, какое впечатление произвело это на наших солдат. Началась так называемая «танкобоязнь».

Генерал Гудериан:

«…Южнее Мценска 4-я танковая дивизия была атакована русскими танками, и ей пришлось пережить тяжелый момент. Впервые проявилось в резкой форме превосходство русских танков Т-34. Дивизия понесла значительные потери. Намеченное быстрое наступление на Тулу пришлось пока отложить».

Признание это любопытно, между прочим, и тем, что раскрывает, чему обязан город-герой Тула тем, что он не был атакован с ходу полчищами Гудериана.

Известно, что еще в сентябре 1941 года группа фашистских генералов-фронтовиков обратилась со специальным письмом к Гитлеру, прося его организовать в Германии производство танков типа Т-34. Вот что об этом пишет тот же Гудериан:

«…В ноябре 1941 года видные конструкторы, промышленники и офицеры управления вооружения приезжали в мою танковую армию для ознакомления с русским танком Т-34, превосходившим наши боевые машины; непосредственно на месте они хотели уяснить себе и наметить, исходя из полученного опыта боевых действий, меры, которые помогли бы нам снова добиться технического превосходства над русскими. Предложение офицеров-фронтовиков выпускать точно такие же танки, как Т-34, для выправления в наикратчайший срок чрезвычайно неблагоприятного положения германских бронетанковых сил не встретило у конструкторов никакой поддержки. Конструкторов смущало, между прочим, не отвращение к подражанию, а невозможность выпуска с требуемой быстротой важнейших деталей Т-34, особенно алюминиевого дизельного мотора. Кроме того, наша легированная сталь, качество которой снижалось отсутствием необходимого сырья, также уступала легированной стали русских».

Любопытно, не правда ли? И хотели бы немецкие конструкторы, спрятав спесь, скопировать советскую конструкцию, но оказались не в состоянии это сделать. Вот так! Гитлер полагал, что советские конструкторы бросятся копировать T-III, а получилось все наоборот. Ирония судьбы!

Гитлеровские мемуаристы от Манштейна до Гудериана в один голос твердят об ужасных русских снегах и распутице, якобы остановивших их танковые полчища.

«Мои танки застряли на так называемых русских автострадах», - паясничает Гудериан, описывая битву под Москвой. В этой фразе слышна издевка над русскими дорогами, а издеваться надо было бы над теми, кто проектировал танки (машины по самой своей сути для бездорожья) в расчете на автострады и достижение молниеносной победы «до наступления холодов». Потешаться следовало бы над авантюрной доктриной блицкрига, вместе с которой потерпели крах и изготовленные для него танки. «Отец» гитлеровских танковых войск не мог это не понимать. Так и хочется сказать битому стратегу Гудериану знаменитое чеховское: «Генерал, а безобразите!» Пришлось гитлеровцам вместо обанкротившихся Г-III и T-IV спешно создавать «пантеры» и «тигры», что в разгар войны было чревато многими осложнениями.

В 1943 году на Абердинском полигоне (США) были проведены сравнительные испытания американских и многих зарубежных танков, в том числе Т-34. Американские испытатели, традиционно не очень-то щедрые на похвалу неамериканской технике, свои впечатления от тридцатьчетверки выразили не свойственной техническим отчетам экспансивной фразой: «Конструктор этого танка заслуживает памятника при жизни!».

…На бывших полях сражений и во многих городах у нас и за рубежом можно увидеть необычный памятник - танк Т-34 на высоком пьедестале. Стоят танки-памятники в лесах Подмосковья и в степи под Курском, в Минске и Киеве, в Севастополе и во Львове. А две тридцатьчетверки установлены на постаменте там, где они сделали свои последние выстрелы, где кончилась война, - в берлинском Тиргартене, у подножия памятника советскому воину-победителю. Их может увидеть каждый, кто пройдет по бывшей Зигес-аллее, той самой Аллее побед, на которой некогда горделиво возвышались монументы в честь прусских королей и полководцев многих войн и разных эпох. С поднятыми стволами пушек тридцатьчетверки словно бы сторожат вечный покой священного захоронения героев, павших при штурме Берлина.

Как старому танкисту, мне всегда приятно видеть боевую тридцатьчетверку, вознесенную на высокий пьедестал. Это простое и достойное напоминание о подвигах советских танкистов и битвах за Родину. Но когда я склоняю голову у этого рожденного войной монумента, то невольно думаю, что каждый из них - величественный памятник и безвременно ушедшему из жизни творцу легендарной стальной «ласточки».

This file was created with BookDesigner program bookdesigner@the-ebook.org 10.02.2010