sci_politics Сергей Георгиевич Кара-Мурза Хроника пикирующей России. 1992-1994

«... Для этого сборника я отобрал статьи, написанные в 1992-1994 гг. Я не стал подправлять статьи исходя из последующего опыта (лишь сократил некоторые, чтобы избежать повторов). Хотелось бы не навязывать читателю свои мысли и чувства, а связать нить рассуждений. Так, чтобы можно было начать диалог не только с другом, но и с противником. Без этого диалога мы из ямы не выберемся.

Статьи не соединены в тематические «главы», а разделены на части по годам — так лучше отражается ход времени в восприятии тех лет. Внутри каждого хронологического раздела я постарался все же сгруппировать тексты по каким-то общим признакам. Однако все они достаточно независимы друг от друга, и их можно читать вразбивку.»

С. Г. Кара-Мурза

1994 ru
- - - codeburger - - Visual Studio.NET, AlReader2, FB Editor v2.0 19.02.2010 FBD-CQ6IQUTR-PKRQ-KLGR-0GDW-M6LWXQQVAS8J 1.1

v1.1: codeburger -- FB2 was fixed. The annotation was added.


Сергей Георгиевич Кара-Мурза

Хроника пикирующей России. 1992-1994

Содержание

Статьи 1992

«Открыться мировой цивилизации!» — что за лозунгом?

Что же, все-таки, с нами хотят сделать?

Интеллигенция после перестройки: пора оглядеться

Вырвать электроды из нашего мозга

Деградация логического мышления: издержка перестройки или культурная диверсия?

Геннадий Бурбулис: «Мы строим Шартрский собор»

Кому выгодно стравить «наследников России»?

Обман

*

Вспоминая мифы перестройки: рыночная экономика

На Россию напали полчища ваучеров

Иное — дано

*

Граждане судьи!

«Олег Румянцев против КПСС»: печальный детектив

От защиты прав человека — к философии тоталитаризма (Уроки слушания «дела КПСС»)

Через «дело КПСС» — к познанию нашего общества

*

Новая демократическая интеллигенция: старые болезни

Статьи 1993

Вперед, к обществу классовых антагонизмов!

Наша глумливая демократия

От чего же мы отказались?

Размышления новообращенного демократа (перевод с испанского)

Что есть человек

*

Еще не поздно затормозить

Россию — во мглу?

Уроки переворота: человек с ружьем — против Конституции

Девятый день

В контракте проступает кровь

Будущее проясняется

*

«Почему же нас так плохо кормили в СССР?»

Удавка на шее российской деревни

Зачем удушают село?

*

Политическая ситуация и технологический риск в России

Россия — против «Выбора России»

От «симфонии народов» — к «этническому тиглю»

Статьи 1994

Как сжить со свету русских?

Обвинение: гомицид

Миф криминальной революции

Разбор полетов в момент передышки

*

Хитрость каракатицы (Если бы Гайдаром был я…)

Очереди и свобода

С тоской предателя в глазах

*

Что мы позволили сломать

Деклассирование

Плачут по России

Воссоздание Союза — в чем корень проблемы?

*

В одном строю с капитаном Русаковым

Маразм власти в обществе спектакля

Приднестровье, Абхазия, Чечня… далее везде?

Предисловие

Я, Кара-Мурза Сергей Георгиевич, рождения 1939 года, русский, по образованию химик (доктор химических наук), но с 1968 г. занимался методологией науки, а потом системным анализом.

Пока у нас была надежная держава, я, как и почти все, не заботился об осмыслении нашей жизни, обходился философским суррогатом, который наше общество, по сути еще крестьянское, объяснял неправильно. Наши настоящие культурные устои держали нас и под шелухой идеологии, ибо была подпорка советского государства. Но это нам и дорого обошлось — мы ничего не поняли, когда «друзья» подпиливали эту подпорку. Мы дали разрушить советский строй — наше жизнеустройство.

Мне советский строй напоминает семью, в которой родители прошли очень суровое детство и тяжело работали всю жизнь. И хотят, чтобы сыночек насладился радостями жизни. Но не хватает культуры и силы духа воспитать сыночка без помощи такого стихийного воспитателя, каким служит беда и нужда — он вырастает свиньей и в конце концов выгоняет стариков из дома. Ведь те, кто пережил войну, именно так воспитали нынешнее молодое поколение. Не может же не понимать про себя наша молодежь, что все их кожаные куртки и видеомагнитофоны — это кусок хлеба, вырванный изо рта у стариков. Жалко ужасно этих ребят и девушек, введенных в соблазн, ждут их большие беды, и вина во многом на моем поколении.

Часть вины мы снимем, осмыслив происшедшее, оставив молодежи хоть какое-то связное знание. Став жертвами разрушения, мы обязаны подняться над болью и гневом, стать и летописцами, и предсказателями. В каждом акте разрушения видно целое — те идеалы и интересы, которые движут разрушителями. Видны и причины слабости жертв. Я близко наблюдал, как зарождалась, оправдывалась и воплощалась программа по уничтожению советской науки.

Наша наука — уникальное культурное и духовное явление, труднообъяснимое. Сходное с таким явлением, как Пушкин. Демократическая элита наблюдает за ее агонией с плохо скрытым наслаждением, как порочный ребенок за смертью замученного им котенка. Ни возгласа сожаления или боли. Я все время об этом думаю, ищу объяснение. Иной раз даже кажется, что из нашего народа выделилась какая-то его часть, которая физиологически устроена в чем-то иначе. Как если бы объединились в политическое движение, скажем, гомосексуалисты. Может быть, у них и есть основания обижаться на остальную часть народа, но было бы страшно, если бы они захватили тотальную власть и пытались всех заставить жить по их принципам.

Но наука — частность. Речь шла и идет о сломе цивилизации в целом, о смене всех ее устоев, типа хозяйства и человеческих отношений. Связать все, что мы видим, в систему, непросто. Приходится учиться.

О себе могу сказать, что стараюсь побольше читать, выбирая авторов трех категорий: тех, кто осмысливал западное общество, предлагаемое нам как образец; тех, кто понял и отверг евроцентризм и ценит разнообразие цивилизаций; тех, кто пережил тяжелые кризисы и болезни общества, сам наблюдал крушение устоев. Из всего, что я прочел, могу сделать вывод: интеллектуальная бригада «архитекторов» перестройки и реформы пошла на заведомый обман колоссального масштаба. Меня просто поражает этот шаг людей, работавших в науке, это — совершенно небывалое явление.

Второе, что я стараюсь делать — вспоминать свою жизнь до мельчайших подробностей, особенно детство, войну. Все сегодня видится в ином свете, наполняется новым смыслом. И когда я сегодня вижу озлобленных, обиженных на страну и на народ артистов и академиков, которым как будто чего-то недоплатили, я поражаюсь — живут ли они? Или только подсчитывают убытки? И мне кажется, что эти люди, хлебнув западного мироощущения, не справились с ним, не «переварили» его, а заболели. Хотелось бы помочь им. Но как это сделать, когда они считают себя победителями?

Для этого сборника я отобрал статьи, написанные в 1992-1994 гг. Я не стал подправлять статьи исходя из последующего опыта (лишь сократил некоторые, чтобы избежать повторов). Хотелось бы не навязывать читателю свои мысли и чувства, а связать нить рассуждений. Так, чтобы можно было начать диалог не только с другом, но и с противником. Без этого диалога мы из ямы не выберемся.

Статьи не соединены в тематические «главы», а разделены на части по годам — так лучше отражается ход времени в восприятии тех лет. Внутри каждого хронологического раздела я постарался все же сгруппировать тексты по каким-то общим признакам. Однако все они достаточно независимы друг от друга, и их можно читать вразбивку.

Вместо введения

Беседа с корреспондентом «Правды» В.С.Кожемяко

С. К-М. Надеюсь, смысл разговора — не моя персона, а что-то общее. А я как бы удобный носитель этого общего, т.к. сильно «раскрылся» через статьи. Но прежде хочу сказать спасибо тем читателям, кто мне писал, и попросить прощения у тех, кому не ответил. Писать письма ведь труднее, чем статью. И самое важное, что я увидел, получая много писем: во всех уголках живет много людей с поразительно ясным мышлением и замечательно образным языком. Мне совестно, что пишу и пишу — а столько людей многое продумали глубже меня и выразили сильнее. Но я уже поднаторел, «внедрился» в газету, буду служить чем-то вроде рупора — и друзей, и незнакомых. Сегодня авторство не важно.

В.К. Ваши статьи в «Правде» вызывают отклик и в то же время вопрос: как определить Вашу позицию? Вы, вроде, коммунист, но с какой-то новой философской базой и новым языком. Нет ли тут какого подвоха?

С. К-М. К несчастью, в момент душевной смуты нельзя не обмануть ожиданий даже близких людей. Много друзей во мне разочаровались — я ведь был критиком нашего социализма (но не диссидентом), а сейчас непримиримый «антилиберал». Мне не пришлось сжигать никаких кумиров, но поумнеть (вернее, стать менее глупым) пришлось. Отказаться от советской наивности и доверчивости. Хотя она была огромной ценностью нашего народа, духовной роскошью жителей России. Жить, не будучи «начеку» — это роскошь.

Насчет философии — мне кажется, я влился в тот поток коммунистов, которые не отказались, а преодолели марксизм-ленинизм, пошли дальше. И это — совсем иное, чем ревизионизм западных социал-демократов или наших либералов. Сейчас мы выбираемся из-под обломков, в ранах. И прежде всего должны «восстановить голову». Слава Богу, лучше сохранилась голова у деревенского жителя, а то и хлеба не было бы. Но его за это и сильнее всего сегодня бьют реформаторы.

А язык — это просто возврат к нормальному русскому языку. Я представляю, как бы объяснил то, что происходит, мой дед — и стараюсь так и написать.

В.К. Что же, все-таки, определило эту возможность представить себе, «как сказал бы дед»? Ведь идеология заставляла говорить иначе.

С. К-М. Каюсь, я старался от нее защититься, хитрил. Радио не слушал, а если читал газету, искал изъяны и противоречия. Человек не беззащитен. Да и повезло в жизни. Трудности не были непереносимыми, а мои грехи были достаточно тяжелы, чтобы грызла совесть, но не так тяжелы, чтобы она меня сожрала. Боюсь, что перестройка так легко удалась потому, что у большинства, особенно у молодежи, совесть была чиста — и душа обленилась.

В.К. Что же Вы такого натворили, если не секрет?

С. К-М. Это не важно, а то и смешно. А почему раскаяние во внешне малом проступке предопределяет жизнь — неизвестно. Впрочем, одно событие поучительно. В школу, тогда мужскую, я пошел после войны. Учительница у нас была фронтовик, жизнь тяжелая. И бывало, она уходила с урока по делам, а меня оставляла вести урок, уже в третьем классе. Я и впал в соблазн власти. Стал «суров, но справедлив». Иногда иду домой, тащу пять портфелей. Такой был прием, чтобы предупредить родителей озорного ученика — отнять у него портфель. А мои же товарищи идут за мной и клянчат: «Мурза, отдай портфель». Наконец, собрались они и попросили старшеклассников. Те как-то догнали меня и измолотили — на всю жизнь хватило. И благодарен я за это моим друзьям, спасли меня. Хотя тогда накинулся на них: чего ябедничаете! Но ты же, — говорят — нас совсем замучил. А потом и тени вражды не было. У нас тогда идея права вытекала из правды. Что и называют тоталитарным мышлением.

В.К. Так что вы с проблемой тоталитаризма столкнулись в детстве?

С. К-М. Именно — и потом всегда о ней думал. Мало что на свете было так оболгано и опошлено, как советский тоталитаризм. Повторяют, как попугаи: это — тот же фашизм. Чушь. Фашизм — тоска одиноких людей, связанных на время искусственной солидарностью, круговой порукой темных инстинктов и трагической судьбы «сверхчеловека». Воля к смерти и радикальный антихристианизм. Наш большевизм, даже в его крайнем варианте Чевенгура, был ересью православия — ересью «избыточной» (и потому ранящей) любви. Но он весь был устремлен вперед, к жизни, наполнен оптимизмом. И учил он нас доброму и высокому, за уши вверх тянул. Мы могли ввести эту ересь в берега, да не хватило времени — элита выродилась раньше. Но это — особая тема.

В.К. А какие образы нашего тоталитаризма Вы считаете верными?

С. К-М. Не образы палача. Это — инструмент, он сути не раскрывает (хотя когда мучают людей, все остальное может показаться неважным). Суть нашего тоталитаризма, как я его понимаю, поясню образами кино. Назову три образа. Майор Жеглов («Место встречи изменить нельзя») — он совершенно правильно был назван в «Литературной газете» выразителем идеи тоталитаризма. Преподаватель Криворучко («Подранки»), который бьет ребенка, а потом плачет. Контуженный военрук («Зеркало»), который беззащитен против издевательств маленького интеллигента, еле ходит, но успевает броситься на подкинутую им учебную гранату. Интеллигенция не вняла этому откровению Тарковского, сделанному до перестройки.

В.К. Но все это образы, связанные с войной, с чрезвычайным положением. А как же выглядел большевизм в благополучное время?

С. К-М. Похоже, он был к нему не приспособлен и потерпел крах. Были советские люди в целом слишком мягкими, слишком демократами, без кавычек. Чуть полегчало — и они размыли устои необходимого авторитаризма и в семье, и в обществе. Улеглись, как Иванушка, на печи.

В.К. Вы разочарованы в самой идее демократии?

С. К-М. Это — трудный вопрос, и можно высмеять любой ответ на него. В проблеме множество слоев. Последние лет тридцать я прожил, мысля как демократ, а сейчас одолели сомнения. И не из-за демократа Глеба Якунина, это мелочь. Все больше возникает подозрений в том, что демократия понемногу тянет человека к фашизму. Разумеется, цивилизованному, без примитивного нацизма. А причина — в вытравлении того, что теологи называли «естественным религиозным органом» — способности чувствовать вечное, свою ответственность перед миром, уважение и любовь. Взамен нарастает тяга к упрощению, к разделению — то, что психолог Фромм назвал «некрофилией».

В.К. Так Вы не согласны с Черчиллем, что «демократия — плохой строй, но остальные еще хуже»?

С. К-М. Если бы дело касалось только политики, то при демократии жить приятнее. Как в парнике. А когда ее щупальца опускаются в душу то, похоже, Достоевский был прав. Подозреваю, что Демократия — это те три соблазна, которыми дьявол искушал Христа в пустыне. Но это — сомнения, ответа у меня нет. Сегодня хоть вопросы поставить. Расскажу один случай.

Читал я в Испании курс истории и философии науки. Уже после уроков перестройки, значит, по-новому. Студентам нравилось. И как-то после лекции, где шла речь о роли науки в создании идеологий, меня спрашивают: а как же, ведь демократия то-то и то-то. Я и брякнул, перегибая палку: «А я не демократ». Студенты так и ахнули, в Испании такое немыслимо, там самые крутые франкисты называют себя демократами. Расстроились они, потом приготовили целой группой обед и меня пригласили. Думали, я расслаблюсь и раскрою тайну — как же можно не быть демократом. Я расслабился, но, как человек более опытный, переложил задачу на них самих. Использовал то, о чем сегодня говорит вся Испания: нацию как будто подменили. Люди стали эгоистами. Студенты, как американцы какие-нибудь, изучают прогнозы рынка труда и выбирают курсы, обещающие в будущем оптимальное соотношение «доход / затраты усилий». Никакие тонкие материи их не интересуют. Одеваются одинаково, и на лице одинаковая улыбка. Кричат «Мы уже европейцы!» с таким же видом, как Майкл Джексон кричал «Я уже белый!». В чем-то похожи на наших студентов, но это при полном материальном благополучии.

Понятно, что духовную элиту Испании это очень беспокоит — великая культура и особый психологический тип растворяются в безличном «среднем классе» Запада. Появился даже лозунг: «Против Франко мы жили лучше». Я и спрашиваю студентов: «Можно ли считать, что сорокалетний тоталитарный режим передал своему преемнику духовно здоровую, самобытную нацию?» Удивились, но согласились — дело очевидное. Дальше: «Можно ли считать, что за 12 лет демократического режима произошло духовное принижение и опустошение, растворение культурных устоев нации?» Тут даже не удивились, такой это больной вопрос. «Можно ли считать высокий духовный тонус, благородные чувства и вдохновение общества важной национальной ценностью?» Да, конечно. Тогда, говорю, вот вам домашнее задание: разобраться, как и почему тоталитаризм, при всех его жестокостях, охранил эту ценность, а демократия, при всех ее прелестях и благах, так быстро проникла в это ядро и там нагадила? И ребята написали и рассказали множество интересных вещей. Похоже, правы философы, видевшие фашизм, а потом перебравшиеся в США, которые считают, что на Западе под видом демократии возник самый изощренный вид тоталитаризма, порабощающий душу с помощью «индустрии культуры».

В.К. Но это — очень пессимистичный вывод. Выходит, мы обречены метаться между разными типами тоталитаризма?

С. К-М. Если метаться, то да — из огня да в полымя. А коридор между ними есть. Я думаю, что возможность соединить личность (а не индивида) с народом (а не населением) может тот или иной вид соборности. Хотя наши «демократы» ее тоже считают одним из типов тоталитаризма, по-моему, они ошибаются. И советская власть, как порождение именно таких общинных представлений о власти, могла идти к этому идеалу. То, что люди от нее так легко отказались — трагическая ошибка, тоже результат душевной лени. И то, над чем так смеялись — медлительность и единодушное голосование в советах, как раз и говорят об их достоинствах. Совет, поиск согласия, не может быть быстрым. Голосование — лишь ритуал, закрепляющий согласие. А демократический парламент — это конкуренция, политический рынок или арена борьбы. Это — конфронтация и подавление противника. Здесь голосование — тоже ритуал, решения-то принимаются в другом месте. И думаю, что те общества, которые сохранили общинные механизмы власти, гораздо легче преодолеют нынешний кризис цивилизации и будут развиваться быстрее и гармоничнее. Зря мы так легко поддались соблазну.

В.К. Скажите, существует ли какая-то определенная философская школа, которая разрабатывает такое видение общества? Из чего Вы выводите свои построения?

С. К-М. Мне кажется, кризис и переживается нами так тяжело потому, что никакая философская концепция не дает нам приемлемого объяснения. Приходится самим думать и передумывать. Много мыслей наивных, сырых — профессионалы-обществоведы наверняка посмеиваются. О себе могу сказать, что стараюсь побольше читать, выбирая авторов трех категорий: тех, кто осмысливал западное общество, предлагаемое нам как образец; тех, кто отрицает евроцентризм и ценит разнообразие цивилизаций; тех, кто пережил тяжелые кризисы и болезни общества, сам наблюдал крушение устоев. Из всего, что я прочел, могу сделать вывод: интеллектуальная бригада «архитекторов» перестройки и реформы пошла на заведомый обман колоссального масштаба. Меня просто поражает этот шаг людей, работавших в науке, это — совершенно небывалое явление. Нашему обществу переломали руки-ноги и теперь сращивают кости под прямым углом — делают из России урода, который, кстати, в принципе несовместим с капитализмом. Вся формула реформы абсолютно противоречит той социальной философии, на которой базируется капитализм даже ХIХ века, не говоря уже о его последней стадии.

Второе, что я стараюсь делать — вспоминать свою жизнь до мельчайших подробностей, особенно детство, войну. Все сегодня видится в ином свете, наполняется новым смыслом. Собирается воедино виденное, слышанное. Кажется даже, что я вижу мою мать в детстве, до революции. Я прожил последние два года войны у дедушки в деревне, и сейчас понимаю, что он сильно на меня повлиял.

В.К. А кто был Ваш дедушка и в чем было его влияние?

С. К-М. Дед мой был казак из Семиречья (на границе с Китаем), бедняк. Личных оценок не буду давать, скажу лишь, что совершенно невероятной доброты был человек. Был он неверующим — редкость для казака. Все семеро его детей стали коммунистами, старшие в подполье — а гражданская война в Семиречье была очень тяжелая. Для меня примирение и даже братство бывших белых и красных было делом естественным и семейным. Я за столом сидел на коленях то у красного офицера, то у белого — и у всех уже советские ордена. Мне тяжело сегодня читать патриотическую прессу, зовущую к «белому реваншу», в этом я вижу глубокую фальшь. Зачем?

Но что меня поражает, уже сегодня, в моем дедушке — для него политические и даже социальные беды и схватки были как бы делом второстепенным. Я не только ни слова о них не слыхал, но и тени не чувствовал. Он как будто прожил безоблачную, полную благоволения окружающих жизнь. Это уже потом от матери я узнал, каким ужасом было «расказачивание» станицы, а потом «раскулачивание» — хоть и бедняк, и дети-коммунисты. И когда я сегодня вижу озлобленных, обиженных на страну и на народ артистов и академиков, которым как будто чего-то недоплатили, я опять поражаюсь — живут ли они? Или только подсчитывают убытки? И мне кажется, что эти люди, хлебнув западного мироощущения, не справились с ним, не «переварили» его, а заболели. Хотелось бы помочь им. Но как это сделать, когда они считают себя победителями?

В.К. Но Вы ведь тоже были на Западе. Почему он на Вас произвел иное впечатление, что значит его «переварить»?

С. К-М. Во-первых, до Запада я побывал в «третьем мире» и вжился в его реальность. Увидел «продукт» Запада, его сиамского близнеца, без которого Запада как явления просто не было бы. Уже само представление нам Запада как самостоятельного целого, без этого его второго «Я» — ложь. К сожалению, в нее поверили.

Но главное, я думаю, в том, что отношение к миру закладывается тайным образом в детстве. И большинство моих сверстников не упали бы в обморок при виде западного продмага, как какая-то приятельница Евтушенко. Видели наши солдаты в 1945 г. Запад, и от этого русофобами не становились. А в 80-е годы стала верхушка КПСС так фильтровать струйку наших людей на Запад, что в основном туда попадали те, кто уже в душе вожделел буржуазной жизни и уже ненавидел Россию, пусть сам того не подозревая. И нам они приносили ложь о Западе. Я это точно знаю. Частично это и потому, что жили они там искусственной жизнью, она им устраивалась и командирующей, и принимающей стороной. А мне довелось пожить «без привилегий» и в близкой личной дружбе со многими людьми. С той брехней, которая несется с телеэкрана, их жизнь имеет очень мало общего. Наши демократы опошляют трагический смысл западной цивилизации.

В.К. Какая же у них трагедия? Как сыр в масле катаются.

С. К-М. Люди — не сыр, у них душа есть. А сегодня она у человека Запада расщепилась. Он, как белка, заперт в колесо потребительства, оно стало чем-то вроде религии. И в то же время он должен чувствовать себя гуманистом и демократом — рецидивы христианства. А это уже несовместимо. Чтобы продолжать выкачивать ресурсы из третьего мира и сбрасывать туда промышленные и социальные отходы (вплоть до своих пенсионеров и безработных), приходится создавать структуры глобального фашизма, устраивать зверские демонстрации силы (вроде «Бури в пустыне»). Вот и мечется тот, у кого есть душа. Нам и то будет проще — мы будем жертвой. Но это — сложные вопросы, а нас и в простейших запутали.

1994

Что же, все-таки, с нами хотят сделать?

Как одно из проявлений «загадочной русской души» будут вспоминать историки некогда существовавшей России тот странный факт, что в 1992 г. оппозиционные движения всех оттенков не попытались прежде всего ответить самим себе на этот самый первый, исходный вопрос: чего добивается этот странный политический режим? Как можно выработать разумную политическую линию, не поняв, чего хочет твой противник? Начинаешь думать, да оппозиция ли это вообще — или фанерные макеты, расставленные нашими смекалистыми политиками «новой волны»? Впрочем, эта смекалка всем нам выйдет боком — неоформленный стихийный протест, которого избежать не надеется уже ни один нынешний администратор, в этом случае приобретет характер мщения. Ну хоть погуляем напоследок…

Так вот, о конечных замыслах тех, кто олицетворяет режим — Е.Гайдара и А.Шохина, Г.Попова и Г.Старовойтовой и т.п. Имя Президента не будем упоминать всуе, да он и выпадает из этого ряда. Что их цель остается загадкой — уже почти не вызывает сомнения. Действительно хотят построить в России капитализм? Да нет, непохоже. Формируют лишь класс-«могильщик капитализма», задолго до того как появился труп или хотя бы живой организм. Основа капитализма — средний класс, а у нас явно стараются превратить его в пролетариат. Так капитализма не построишь. Да и все предложения наших и даже западных (!) специалистов по созданию в России ячеек производительного, а не авантюрного, капитализма с 1989 г. отвергались радикальными либералами с непонятной неприязнью. Тогда это вызывало изумление.

И потом, где это видано, чтобы ради капитализма разрушали действующий производственный потенциал — что может быть противнее капитализму! Вот было создано в России налаженное промышленное птицеводство, уже два десятка лет оно работало, как машина, не требовало никакой идеологии, никакой административно-командной системы. Куры (все сплошь белые) исправно несли свои яйца, которые шли на стол и люмпенам, и партократам, и самому Артему Тарасову. И ведь пришлось приложить немалые усилия, чтобы разрушить эту систему! Может ли кто-нибудь внятно объяснить — зачем?

Когда спрашиваешь об этом нашего либерального идеалиста-интеллигента (иной раз даже министра), он начинает заикаться и нести ахинею. Дескать, «в тени старых структур не вырасти поросли новой цивилизации» или «гусеница, превращаясь в прекрасную бабочку, ведь теряет ножки и проч.» — и тому подобный бред. Какая поросль, какие ножки! Почему о таких простых, обыденных вещах, как птицеводство, вдруг начинают вещать языком столь высоких метафор? Тут что-то не так.

Верным симптомом умолчания является тот факт, что, начиная реформу, ее авторы избежали объяснения с народом. В этом — кардинальное отличие от похожей на нашу польской реформы. Там люди были увлечены идеей разрушения «коммунистической системы» и знали, на что идут. Поэтому теперь, когда действительность оказалась намного тяжелее того, что обещал Валенса, а ему — Запад, шахтеры имеют право кричать президенту: «Лех! Ты нас предал, и мы тебя предадим». А Валенса имеет право говорить: «Запад меня обманул!» (хотя Запад для Польши раскошелился в небывалых для него масштабах).

В аналогичной ситуации в Испании, когда после смерти Франко пошли на либерализацию и конверсию экономики, после длительного диалога был заключен социальный пакт («пакт Монклоа»), под которым в буквальном смысле слова подписались лидеры основных политических сил — и все знали, как будут распределяться тяготы, и роптать потом не было оснований. Но мы-то в России не сможем никого обвинить, что нас предали — нас не сочли нужным даже проинформировать. Наивные политики радуются, что народ всяких каналов волеизъявления лишен. 23 февраля власти даже мягко предупредили, что и демонстрация — последнее мирное средство — нежелательна и в следующий раз она будет, видимо, расстреляна. А к неподкупному сердцу народных избранников-депутатов нашли, видимо, ключик. Как иначе объяснить то благодушие, с которым они согласились, чтобы правительство делало доклад об экономической программе не парламенту России, а Международному валютному фонду?

Второй тревожный симптом — поворот политического режима к конфронтации. Настойчивое стремление возможно быстро и необратимо спровоцировать раскол общества, повязать противостоящие группы кровью. Как бы хотелось верить, что это — некомпетентность, импульсивность, горячность и т.п. «уважительные причины», которыми нас кормили все годы перестройки. Но поверить никак не возможно. Вот происходит дикое повышение цен — о либерализации говорить смешно, когда государство является монопольным работодателем (определяет зарплату) и монопольным торговцем. Пенсионеров просто ограбили, ибо они и обещанного в туманном будущем рая не вкусят. Через месяц, 9 февраля, собирается весьма умеренная демонстрация протеста с антиправительственными лозунгами. Но это — совершенно нормальное явление. Более того, для разумного правительства явление желательное, ибо это — повод для диалога и свидетельство того, что народ еще не безмолвствует. Это был перекресток, на котором правительство делало выбор. Можно было принять вызов и пойти на разговор, выступить на митинге или, если это нестерпимо страшно, с серией обстоятельных и доходчивых статей и докладов по телевидению.

Но был сознательно сделан иной выбор. Будущий митинг был заранее назван «красно-коричневым». Не надо быть большим знатоком советской культуры, чтобы понять: этот ярлык — знак, что с недовольными правительство ни на диалог, ни на компромисс не пойдет. Это, дескать, все равно, что заключить «пакт Риббентропа-Молотова». А ведь недовольных большинство, что бы ни врали социологи, которые тоже вполне сознательно применяют неадекватную методологию опроса. Да и не в процентах дело. Конфронтация даже с третью населения — безнадежное дело.

Можно ли поверить, что разработка идеологемы «красно-коричневые» была сделана людьми импульсивными, которые «хотели как лучше»? Это можно подумать о Б.Н.Ельцине, но никак не об интеллектуалах из «Московской трибуны» и не об экс-Генеральном секретаре ЦК КПСС.

Чтобы трещина в обществе не заросла, пресса поторопилась поддержать политиков, не пошедших на диалог. Вот как пишет о собравшихся на митинг 9 февраля «Московский комсомолец» — почти официальная газета режима: «То, что они не люди — понятно. Hо они не являются и зверьми… Они претендуют на позицию третью, не занятую ни человечеством, ни фауной». Зачем пишет это г-н Аронов? Зачем молчаливо аплодируют ему либеральные читатели «любимой газеты»? Лишь для того, чтобы все поняли: гражданского мира режим не хочет.

Но мира хочет обыватель, он всеми силами сопротивляется втягиванию его в смертельную воронку и просит, чтобы ему хотя бы дали отступить с честью. И через две недели делается вторая попытка — митинг 23 февраля. Попытка опять добиться диалога и новый зондаж режима. Намек понят прекрасно, и ответ дан однозначный. За это мэру Попову спасибо. Режим объявил войну и предупредил, что угрозы Попова «выпустить артиллерию и авиацию» он постарается воплотить в жизнь (впрочем, еще надо спросить летчиков и артиллеристов — ведь гвардейцы-наемники технику сложнее дубинки освоют не скоро). И опять, дополнительными мерами показано, что избиение стариков — не ошибка импульсивного мэра. Показано по телевидению знаменательным интервью с Поповым в самый день избиения, когда мэр нарочито чавкал и хлюпал, прихлебывая чай. Это — какая-то знаковая система, ибо на самом деле Попов не хлюпает и не чмокает. Показано приказом Мурашева о премиях в размере двух окладов милиционерам, особо отличившимся в «борьбе с фашизмом». Показано и глумлением прессы над «фашистами» — ветеранами Отечественной войны. Так пишет «Комсомольская правда» (другая любимая газета): «Вот хромает дед, бренчит медалями, ему зачем-то надо на Манежную. Допустим, он несколько смешон и даже ископаем, допустим, его стариковская настырность никак не соответствует дряхлеющим мускулам…» и т.д. Ну что ж, господа либеральные «комсомольцы», веселитесь покуда…

Но премии и «комсомольское» паскудство — мелочь. Страшнее другое, чему правители, похоже, радуются, но тут уж точно по некомпетентности. Это тот факт, что избиение почти не вызвало возмущения. Вспомним: тех солдат, которых вывели на улицы путчисты (их и было-то 5 тысяч солдат и 55 танков, это только «Независимая газета» писала о «тысячах танков»), люди не боялись. Это были их солдаты. И когда пролилась кровь, пусть даже, как показало следствие, не по вине военных, всех всколыхнул взрыв возмущения. Своих «человек с ружьем» бить не должен.

Иное дело — 23 февраля. Перед стариками стояло почти 20 тысяч молодцов, и это была уже чужая сила. Она била не сограждан, она била классового врага. Три года пресса снимала у людей, поверивших в рыночный рай, инстинктивное табу на убийство ближнего. Она доказывала, что «люмпены» — не ближние. Теперь аргументов добавили. «Люмпены», оказывается, еще и фашисты. Да они, оказывается, даже и не люди! А чтобы не страдало экологическое сознание и не возмутилось английское Общество защиты животных, успокаивают: «красно-коричневые» — не люди и не звери! Неведома зверушка, и убить ее — большого греха не будет.

Зачем же раздувают радикальные демократы этот костер? Ведь во всех других бывших соцстранах стараются провести реформы тихо, приватизировать все по-мирному. Даже если главная цель — просто обворовать страну и наслаждаться остаток дней в Калифорнии, без нужды озлоблять еще не падающих от голода людей, казалось бы, неразумно.

С уверенностью ответить на этот вопрос невозможно, надо перебирать варианты. Мягкий вариант таков: заведомо зная, что явно декларированные цели реформы достигнуты не будут, правители заранее готовят козла отпущения. Пугало партократов эксплуатировать больше невозможно (тем более, что все они теперь — заядлые демократы и реформаторы). Свалить все на евреев — не тот случай. Приходится создавать красно-коричневых. И через какое-то время услышим: «Эх, опять не дали спасти Россию, а уж как все хорошо было задумано. Так что не взыщите, братья и сестры, помирайте потихоньку, а мы уж поехали».

Если номер пройдет, это будет блестящим достижением, ибо впервые козлом отпущения, да еще при демократах, будет сделано большинство народа. Без сомнения, правители осознают необходимость сформировать образ врага, на которого можно будет свалить вину за провал реформы. В их наивность можно было бы поверить, хотя и с трудом, если бы наша реформа начиналась до польской. Но сейчас, когда катастрофические последствия шоковой терапии в Польше по рецепту Джеффри Сакса изучены под микроскопом специалистами многих стран, ни о какой наивности не может быть и речи. Аналогичная реформа в России начата после того, как были подведены итоги польского эксперимента. Польша была лишь полигоном, где испытывалась экономическая бомба для России. А по ряду известных причин эта бомба взорвется у нас с несравненно более разрушительной силой, чем в Польше. Пусть Гайдар хотя бы скажет, что это не так, что у нас будет лучше.

Ну ладно, предположим, что вину сумеют свалить на красно-коричневых. Это, по сути, вспомогательная технология реформы. Вопрос-то остается: зачем бомба? Зачем разруха и погружение страны в дикость? Думали: это геополитический и военный интерес наших американских друзей. Но уже и ЦРУ, и администрация Буша бьет тревогу: вы что, озорники, усердствуете, что делаете с нашей любимой Россией? Ну, ликвидировать СССР и вытащить прицелы из ракет — это да. Но поджигать шестую часть суши — от одного дыма цивилизация задохнется. Разве не читали наши депутаты доклад ЦРУ и разведуправления Министерства обороны США «За пределами перестройки: советская экономика в кризисе», представленный по запросу Конгресса США? Ведь там прямо сказано: «Существенным и, возможно, самым главным условием успешного осуществления реформ по переходу к рыночной экономике является политическое единство страны, базирующееся на доверии к избранному правительству, которое пользуется широкой поддержкой населения». Но ведь наше правительство делает совсем не то, чему его учили в США, ему единство ненавистно.

И остается сделать самое тяжелое предположение: действительная цель такого проведения реформы — вовсе не стабилизация, не построение какой-то продуктивной экономики (неважно, каким идеологическим штампом она называется) и даже не рациональное, бережное разворовывание страны. Главная цель, в которой, наверное, даже наедине с самими собой стесняются признаться наши либеральные интеллигенты, носит почти религиозный характер. И цель эта — тотальное разрушение этой ненавистной, «неправильной» страны. Причем такое разрушение, при котором жители этой страны еще бы насмерть передрались друг с другом и как можно больше их перегрызло друг другу глотку.

Для этого надо довести до полного обнищания, до страха голода — и даже до голода — значительную часть народа. Унизить его подаянием, бесплатной похлебкой и побоями. Разжечь в нем слепую злобу, разрушив при этом любую идеологию, которая могла бы эту злобу хоть как-то «окультурить». И потом натравить озлобленных людей друг на друга. Например, при помощи дикой и кощунственной приватизации или раздав фермерам нарезное оружие.

Как бы хотелось ошибиться! Или хотя бы обмануться.

1992

«Открыться мировой цивилизации!» — что за лозунгом?

В разных обличьях, при «острой политической борьбе» советскому обществу навязывают по сути одну и ту же программу радикального перехода к рыночной экономике. Одним из необходимых элементов этой программы является ликвидация всякой защиты отечественной экономики перед иностранным капиталом. Особенно отчетливо необратимый характер этой политической установки проявится в процессе приватизации общенародной собственности СССР.

В советской прессе «псевдодискуссии» о переходе к рынку и последствиях «открытости» нашей экономики ведутся на умозрительном уровне. А между тем Польша, Чехословакия и Венгрия уже прошли значительную часть этого пути, и мы могли бы многому научиться на их ошибках, но советское общество тщательно охраняется от информации об этом опыте. Дадим же слово ученым этих стран и западным обозревателям.

Видный польский экономист, убежденный сторонник рыночной экономики профессор Рафал Кравчик пишет в своей книге «Распад и возрождение польской экономики»: «Невозможно просто внезапно запустить в ход рыночные механизмы в совершенно неподготовленной для этого экономической структуре. Надежда на то, что шок такого рода самопроизвольно приведет к гладкому переходу к рыночной экономике, не оправдана. Нет ничего иллюзорнее и опаснее для будущего народного хозяйства, чем терапия такого рода, ибо она ведет к хаосу… Такого рода замыслы всегда возникают из доктринальных или тактических соображений. Примером этого может служить обсуждение в сенате в конце августа 1989 г. концепции «скачка в рынок», разработанной Джеффри Саксом и Дэвидом Липтоном в Нью-Йоркском фонде Сороса. Они предлагали немедленно ликвидировать дотации, прекратить контроль над ценами, перейти к стихийному формированию курса валют, создать полную открытость для иностранного капитала».

Тот факт, что радикальный проект преследует в первую очередь политические, а не экономические цели, признают многие западные обозреватели. Задача — разрушение государственных и хозяйственных структур, на которых держались режимы СССР и стран Восточной Европы. Газета «Файненшнл Таймс» 16 апреля пишет: западные правительства и финансовые институты, такие как Международный валютный фонд и Всемирный банк, поощряли восточноевропейские правительства к распродаже государственных активов, что было призвано послужить средством привлечения западных инвестиций, создания рыночной экономики и разрушения оплота в лице государственной бюрократии.

Со своей стороны, правительства рассматривали приватизацию как средство разрушения базы политической и экономической власти коммунистов. Это было лейтмотивом предвыборных кампаний, прокатившихся по всей Восточной Европе в прошлом году. Избиратели не голосовали за радикальную экономическую политику как таковую, они голосовали против коммунистической системы.

Как заявил депутат чехословацкого парламента от «Гражданского форума» Й.Штерн, «покончить с тоталитарной системой, которая началась с обобществления достояния, можно только единственным способом, а именно: с помощью обратного процесса — денационализации». Таким образом, опять сотням миллионов человек навязан примат идеологических и политических интересов в ущерб экономическим и социальным.

Давая 6 апреля обзор американской печати о ходе приватизации в Восточной Европе, газета «Тайм» признает: поскольку приватизация считается болезненным, а порой и сомнительным процессом, такие западные финансовые учреждения, как Всемирный банк, Международный валютный фонд и новый Европейский банк реконструкции и развития, должны оказать помощь, чтобы она прошла успешно. Профессор Сакс говорит: «Нам на Западе придется подкупать и уговаривать эти правительства идти вперед». Но это, разумеется, говорится не о правительстве СССР — оно идет вперед бескорыстно, и его подкупать не приходится.

Радикальные рыночники во всех бывших соцстранах настаивают на распродаже собственности. Она начинается на наших глазах. Кравчик пишет: «Необходимо задать вопрос: что понимается под рыночной распродажей государственного имущества? Идет ли речь о внутреннем рынке, отделенном от остального мира стеной, или имеется в виду именно мировой рынок, то есть допущение свободной иностранной конкуренции на польском рынке капитала, которую наверняка не выдержат польские экономические субъекты? В результате польское государственное имущество по дешевой цене перейдет в собственность иностранного капитала, а солидный отечественный капитал не сможет возникнуть в обозримом будущем» (с. 149).

В уже упомянутом обзоре «Тайм» пишет: «правительства по всему миру выбрасывают по демпинговым ценам широкий ассортимент государственной собственности на открытый рынок. Это, возможно, самая большая поспешная распродажа в истории, причем имущество выбрасывается «на шарап». Избыток предприятий, выставленных на продажу, в сочетании с глобальной нехваткой кредитов, ограничивающей средства потенциальных покупателей, гарантируют заниженные цены даже на некоторые лучшие предприятия.

Пока бывшие страны восточного блока едва приступили к своим распродажам. Множество инвестиционных банкиров, стремящихся им помочь — и особенно стремящиеся хорошо заработать на заключении сделок — обрушились на Восточную Европу из практически всех финансовых столиц мира. «Это Клондайк на Дунае», — говорит Джордж Лоринчи, партнер американской юридической фирмы, которая открыла отделение в Будапеште в сентябре прошлого года… «Если прибегнуть к поэтическому сравнению, то можно сказать, что распродается вся страна», — саркастически усмехается Шепи, венгерский министр по делам приватизации.

Уже заключены первые крупные сделки. Так, 70% акций автомобильного завода «Шкода» приобрела компания «Фольксваген», компания «Тунгсрам» в Венгрии куплена «Дженерал электрик». Польский завод по производству турбин «Земек» купил швейцарский концерн АББ («Файненшнл Таймс», 16 апреля 1991). Как пишет бывший помощник премьер-министра, чехословацкий ученый Оскар Крейчи, «национальное богатство провозглашено государственным, а с государственным правящая элита затем обращается как со своим собственным».

Председатель КПЧС П.Канис отмечает: «В Федеральном собрании есть прозарубежное лобби, которое стремится во что бы то ни стало принять законы о внесудебной реабилитации [возвращении собственности] и о «большой» приватизации. Это лобби в сущности защищает интересы иностранных, а не чехословацких граждан. Чтобы убедиться в этом, стоит только понаблюдать за ходом голосования в парламенте».

Сравнение советских программ перехода к рынку с тем, что происходит в бывших соцстранах, и особенно анализ законопроектов о приватизации, не оставляет сомнения в том, что путь иностранному капиталу открывается вполне сознательно. Во всех наших странах отечественный капитал пока что конкурировать не может.

Прислушаемся к тому, что пишет Кравчик: «Выдвигаемая до недавнего времени в качестве единственной концепция приватизации посредством продажи национального достояния иностранному капиталу влечет за собой превращение поляков в современных зулусов, которые будут работать, возможно, даже за оплату в валюте, на иностранных предприятиях. Ни один поляк, даже бывший министр промышленности Вильчек, не будет в состоянии вступить в конкурентную борьбу с ИГ Фарбен, Круппом, Зингером, Дюпоном или ИБМ. Когда «большая распродажа» будет завершена, на месте потенциального польского капитала останется только пустыня. Это будет крупная сделка между государственной бюрократией и иностранным капиталом. И предотвратить ее надо стараться всеми силами, если мы чувствуем ответственность за судьбу будущих поколений» (с. 159).

Во всех странах распродаже национальной промышленности предшествовал период «реформ» — приведение этой промышленности в состояние разрухи и банкротства. Те, кому приходилось еще три-четыре года назад бывать в ГДР или Чехословакии, знают, что эти страны имели вполне благополучную экономику, которую при бережном отношении можно было быстро оздоровить. На сегодняшний же день 70% всех предприятий Чехословакии неплатежеспособны: в их ворота стучится беда банкротства. К 1 февраля 1991 года объем отложенных платежей составил 77,6 млрд. крон, причем финансовое положение не смягчается, напротив, усугубляется: только за январь неплатежеспособность возросла на 50%.

Политика центра, заявил на заседании клуба социал-демократов и левой группировки «Конвент» в Брно представитель тракторного завода Р.Киллар, характеризуется не совсем чистыми помыслами. Не исключено, что в жизнь воплощаются намерения положить на лопатки коммерчески преуспевающие предприятия, а потом продать их за бесценок.

Прижатое к стене, министерство финансов ЧСФР дало понять, что оно действует в рамках предписаний, рекомендованных Международным валютным фондом. После диктата Советского Союза, заявил на страницах газеты «Лидове новины» председатель Чехословацкой конфедерации профсоюзов Р.Ковач, нами теперь правит Международный валютный фонд. Братиславская молодежная газета «Смена» поставила перед министром финансов Словакии М.Ковачем такие вопросы: известны ли вам условия, на которых МВФ предоставил недавно Чехословакии кредит в размере 1,7 млрд долл.? И как могут депутаты Федерального собрания, не зная условий, выдвинутых Фондом, утверждать важные экономические законы?

Министр признался, что он не знаком с текстом-оригиналом соглашения. Читал только проект, направленный в федеральное правительство. В нем предусмотрены обязательные меры — девальвация кроны, либерализация цен, повышение цен на газ, отопление. Иначе говоря, меры, принимаемые сейчас правительством, заранее определены и выверены Международным валютным фондом.

Сильно ли отличаются наши народные депутаты от своих чехословацких коллег?

Разумеется, невозможно поверить, что среди советских либеральных рыночников велико число тех, кто сознательно готов за небольшую долларовую взятку способствовать распродаже национального достояния народов СССР. Очень многие интеллигенты искренне уверены в том, что по ту сторону границы царит приоритет «общечеловеческих ценностей» над приземленными интересами рынка. И этим чистым душой интеллигентам бесполезно что-либо доказывать, пока они не познают законы рынка на своей собственной шкуре — и тогда они начнут пополнять ряды левых террористов, метать бомбы в министров и отравлять водопроводы. Мстить обществу, которое сами же обманывали своими утопиями.

Но пока что в общественном сознании господствует убеждение, что «заграница нам поможет». Тем, кто может на минуту стряхнуть с себя религиозный рыночный экстаз и опереться на здравый смысл, полезно рассмотреть наиболее чистый эксперимент, который провела история — раскрытие экономики ГДР.

Этот случай можно взять за эталон максимально благоприятного, фактически братского отношения сильной рыночной экономики к открывшейся ей бывшей соцстране. Ни к полякам, ни к русским, ни к узбекам никто так бережно и чутко не отнесется, как отнеслись западные немцы к своим братьям по крови, воссоединения с которыми они жаждали сорок пять лет. Это очевидно. В Германии действительно имелось общенациональное желание помочь — но была и примесь неизбежного в рыночной экономике желания нажиться. Что же возобладало, каков экономический результат братания?

В бывшей ГДР объем выпуска промышленной продукции в 1990 г. снизился по сравнению с 1989 г. почти на 30%. Особенно велик спад производства в металлургической (38%), пищевой (34,6), текстильной (33,5), промышленности стройматериалов (32,2) и химической промышленности (30%). В 1991 году спад продолжится и объемы производства по сравнению с 1990 г. уменьшатся в целом еще на 20% (в тяжелой и легкой промышленности на 33%, в горнодобывающей и перерабатывающей на 40%).

Распад производства привел к катастрофическим последствиям в социальной сфере. Большинство восточногерманских компаний резко сокращает число работающих, в результате наблюдается быстрый рост безработицы. По свидетельству Федерального ведомства труда, в феврале 1991 г. полностью безработных насчитывалось 800 тыс. человек. Еще около 2 млн заняты частично — трудятся неполный рабочий день. Таким образом, около 40% рабочей силы бывшей ГДР являются сейчас либо безработными, либо «заняты на кратковременной работе, но, по сути, не проводят на работе ни одного часа».

Ожидается, что положение дел в области занятости будет ухудшаться и безработица достигнет 50% (около 5 млн. человек). «Мы вот-вот столкнемся с развалом рынка труда в бывшей Восточной Германии», — заявил министр труда Норберт Блюм.

Уже первые слушания по жалобе на узаконенную в Договоре об объединении практику перевода рабочих и служащих в разряд так называемых «ожидающих своей очереди», показали, что безработица в новых землях взросла на «искусственных дрожжах», замешанных Попечительским ведомством, которое определяет судьбу бывших государственных предприятий. Оно взяло явный курс на немедленную приватизацию, заботясь лишь о том, как бы повыгоднее продать заводы и фабрики. Даже те из них, которые выпускают находящую спрос и необходимую продукцию, идут «под нож». Возглавлявший Попечительское ведомство западногерманский промышленник Детлев Роведдер сказал о национальном достоянии ГДР: «Вся эта мура стоит около 530 млн. долларов» (он был убит левыми террористами в апреле 1991 г.).

Вот, например, пытается уцелеть лейпцигская пивоваренная компания «Штернбург», основанная в 1278 г. Надеются сохранить уровень производства в 1/3 того, что производили в 1989 г. Для снижения расходов сократили персонал с 495 до 200 человек (сначала уволили всех пожилых). Но расходы растут — сейчас компания вынуждена расходовать на рекламу 533 тыс. долл. вместо 6,7 тыс. долл. в ГДР.

Есть все основания утверждать, что главной причиной (или по крайней мере одной из них) массовой ликвидации промышленных предприятий бывшей ГДР является отнюдь не их отсталость и не отсутствие средств для реконструкции. Прежде чем тратиться на оздоровление восточногерманской экономики, западногерманский капитал намерен выжать из нее все соки. Печать уже не раз обращала внимание, что объединение страны принесло баснословные барыши крупным концернам. Как это ни парадоксально, затянувшаяся агония народного хозяйства бывшей ГДР им даже на руку.

Типична и судьба авиакомпании «Интерфлюг» (аналог нашего «Аэрофлота»). После объединения Германии отмена государственных субсидий поставила ее в сложное положение. Выход, как считают специалисты, найти было можно. Акционерное общество предложило вполне реальную программу оздоровления авиакомпании — произвело сокращение персонала, продало устаревшие самолеты, разработало новые коммерческие услуги, которые могли бы существенно пополнить бюджет. Но Попечительское ведомство, действуя за спиной руководства «Интерфлюга», приняло решение о его ликвидации. Это решение было настолько немотивированным, что вспыхнул скандал, продолжающийся и сейчас. В печать просочились сведения, что судьба авиакомпании бывшей ГДР решалась на более высоком уровне, и руководствовались в первую очередь при этом не экономическими, а политическими соображениями. Интересы 3 тыс. квалифицированных работников при этом в расчет не принимались. Всех их ждет безработица — по словам руководства «Люфтганзы», оно может предложить работу не более чем ста сотрудникам «Интерфлюга».

Сельское хозяйство Восточной Германии оказалось в столь же трагической ситуации, как и индустрия — производство продукции снизилось за год на 33,6%. Торговые фирмы сознательно бойкотируют сельскохозяйственную продукцию, выращенную восточногерманскими крестьянами и они лишились возможности реализовывать продукцию. Мясо, молочные продукты, яйца, хлеб, овощи, фрукты — все, чем ГДР обеспечивала себя полностью, сейчас поставляется из западных земель. Многие благополучные в недалеком прошлом хозяйства терпят крах и распадаются.

Министр продовольствия, сельского и лесного хозяйства ФРГ Игнац Кихле признал, что в ближайшие годы количество занятых на селе в бывшей ГДР уменьшится примерно вдвое. Шансы на выживание имеют лишь 10 тыс. фермерских хозяйств с площадью в 100 га. У крупных аграрно-промышленных комплексов, получивших широкое распространение при социализме, нет будущего. Фактически обречены и маленькие хозяйства, имеющие 15 га и менее.

Высвобождаемые в результате разорения земли скупают крупные землепромышленники, буйным цветом расцвела спекуляция недвижимостью. Причина все та же — возможность без всяких усилий увеличить прибыли за счет освободившегося восточногерманского рынка.

Такова реальность. Знают ли ее наши нынешние правители? Прекрасно знают, но увлечены идеей устранить с лица земли «эту неправильную страну» и влить ее ресурсы в «мировую цивилизацию». Послушно идет на звуки волшебной дудочки одурманенное новой идеологией население. А среди духовных лидеров — писателей или ученых, не найдется никого, кто смог бы, как Дмитрий Иванович Менделеев в похожей ситуации в прошлом веке, грозно предупредить о необходимости защитить промышленное развитие народов России «против экономического порабощения их теми, которые уже успели развиться в промышленном отношении».

Примечание: данные и материалы зарубежной печати приведены по бюллетеням ТАСС «Комментарии, прогнозы, анализ, события» за апрель-май 1991 г.

1992

Интеллигенция после перестройки: пора оглядеться

Революция в России, о которой говорил Горбачев, и в которую с таким энтузиазмом ринулась наша интеллигенция, достигла поворотного пункта. Этот пункт — «не от мира сего». Он в душе каждого революционера или попутчика революции. Сегодня ни один из них, как бы ни был он защищен идеологическим угаром, цинизмом или гибкостью ума, не может уже не признать перед самим собой: смысл проекта, в котором он принял участие, ясен; этот проект, какими бы идеалами он ни оправдывался, означает пресечение всей предыдущей траектории России, ее размалывание в пыль для построения здания новой цивилизации; большинство народа этого проекта не понимает и не принимает.

Все это — очевидность, нет смысла перед собой ее отрицать, эпоха партсобраний и оправданий кончилась. Кончился и период нейтралитета, он уже невозможен. Каждый, кто делом, словом или движением души помогал разрушительному делу революции, уже не может не понимать, что несет личную ответственность. И этот разговор — не более чем напоминание, как сигнал пилоту при взлете: ты достиг точки необратимого решения. Это последний момент, когда ты можешь затормозить — или набирай скорость и взлетай. Мы видим, как резко тормозят виднейшие революционеры. Вот С.Говорухин, давший разрушителям лозунг «Так жить нельзя!» Вот Ю.Власов, сдавший вначале свой огромный авторитет в аренду циничным политикам. Вот и видный идеолог перестройки Д.Гранин, вдруг проявивший заботу об образе Зои Космодемьянской. Лев Аннинский оправдывается: «Что делать интеллигенции? Не она разожгла костер — она лишь «сформулировала», дала поджигателям язык, нашла слова». Это — вечная логика «интеллектуальных авторов» любого преступления: мол, не мы поджигали, мы только дали поджигателям спички.

Надеюсь, любой человек с тренированным умом признает (хотя бы про себя), что отрицание курса перестройки после 1988 года никак не означает ностальгии по брежневскому режиму или желания восстановить сталинизм. Что Ю.Власов или С.Говорухин вовсе не скучают по Суслову. Перестройка потому и была воспринята с энтузиазмом, что она обещала устранить обветшавшую, надоевшую и мешающую жить надстройку. И потерпеть, и поработать ради этого все были готовы. Огромные усилия по осмыслению нашей жизни и подрыву окостеневших структур открыли путь к обновлению, и перспективы были исключительно благоприятны. Перестройка стала частью русской истории. Но уже с первым криком «иного не дано!» зародилась тревога. Этот крик предвещал новый тоталитаризм революционного толка. Вершить судьбы страны снова взялась левая интеллигенция.

По традиции многие связывают левизну с ориентацией на интересы трудящегося большинства, на социальную справедливость и равенство. Это не так, хотя долгое время левизна была в услужении именно этим принципам. Но гораздо глубже — философская, а не социальная основа, мироощущение, а не политический интерес. Левые — это те, кто считает себя вправе вести (а вернее, гнать) людей к сформулированному этими левыми счастью. Кумир либеральной демократии Милан Кундера сказал: «Диктатура пролетариата или демократия? Отрицание потребительского общества или требование расширенного производства? Гильотина или отмена смертной казни? Все это вовсе не имеет значения. То, что левого делает левым, есть не та или иная теория, а его способность претворить какую угодно теорию в составную часть кича, называемого Великим Походом».

И уже тогда «консервативная» часть общества, то есть те, кто заботился прежде всего о жизни и ее воспроизводстве, задумались о том, что такое революция в конце ХХ века, какова будет ее цена. И тогда же наметился и стал нарастать разрыв этой консервативной массы и интеллигенции. Теперь он столь явен, что никто из мыслящих людей не может избежать самоанализа, не может не вспомнить вехи этих лет. И здесь я предлагаю лишь канву для такой рефлексии.

В конце ХХ в. в мире реализованы два крупных проекта по переходу от авторитарного, бюрократического и патерналистского режима к открытому обществу и либеральной экономике — в Испании после смерти Франко и в СССР. Над проектами, как сейчас известно, работали лучшие мозговые центры мировой демократии. Но сколь различны оба эксперимента! Испанцам — бережный, нетравмирующий переход без разрыва с прошлым, без сведения счетов и разрушения каких бы то ни было структур. Результат — быстрый выход из кризиса и процветание. России — революционная ломка всех систем жизнеобеспечения, раскол общества по всем его трещинам, маховик конфликтов и братоубийство. Итог — национальная катастрофа. Опять европейские умы задумали, а их «пятая колонна» реализовала в России революционный эксперимент.

Вспомним, как было дело: архитекторы перестройки предложили как средство обновления России революцию, и интеллигенция это предложение приняла. Никаких оправданий типа «мы не знали», принять невозможно. Горбачев сказал совершенно определенно: «Перестройка — многозначное, чрезвычайно емкое слово. Но если из многих его возможных синонимов выбрать ключевой, ближе всего выражающий саму его суть, то можно сказать так: перестройка — это революция… Думается, у нас были все основания заявить на январском Пленуме 1987 года: по глубинной сути, по большевистской дерзости, по гуманистической социальной направленности нынешний курс является прямым продолжением великих свершений, начатых ленинской партией в Октябрьские дни 1917 года… Мы не имеем права снова застрять. Поэтому — только вперед!».

Конечно, даже те, кто сегодня отрезвлен, смущены. Верность «революционной присяге» — неотъемлемое свойство честного человека. С вопросом о смысле этой «присяги» я и хочу обратиться к интеллигентам, в среде которых прошла моя жизнь. К тем, кто мне дорог и с кем развела меня эта новая российская революция. Развела пока еще не по окопам — но и этот рубеж все ближе.

Любая присяга сохраняет смысл до тех пор, пока законен, легитимен тот вождь и тот порядок, на верность которому ты присягал. А эта законность сохраняется лишь покуда этот вождь и этот порядок выполняют свою исходную клятву, которую они дали некоему высшему в твоих глазах авторитету (авторитету идеи, религии, Родины). В трудные моменты истории каждый время от времени проверяет: кому он служит и молится, не изменил ли его вождь высшему авторитету — и не рухнул ли сам этот высший авторитет? Эта проверка болезненна и для многих разрушительна. Но избегать ее нельзя — слишком велик уже риск превратиться в ландскнехта, воюющего против собственного народа, а то и в его палача — ведь в самом деле к штыку приравнялось перо.

Имею ли я, всю жизнь проработавший в Академии наук, моральное право обращаться с такими словами? Ведь и я был счастлив в 1985 году, и я вложил свои силы и знания в слом старой системы, и мои абзацы в речах Горбачева. Что из того, что сам род моих занятий (системный анализ) заставил меня уже в 1988 г. увидеть во всем проекте приоритет разрушительных ценностей? А Юрий Власов увидел лишь через три года — вина разнится немного. Сегодня я перечитал все, что профессионально писал с середины 70-х годов. Все правильно — взятое само по себе. Но став элементом того целого, что мы запомним как перестройка, это правильное приобретает характер соучастия. И жертвой преступления (пусть совершенного по недомыслию или халатности) является мирное население нашей страны, да и сама страна. А раз так, не о моральном праве надо думать и не об алиби, а сначала — об обязанности. О том, что еще можно сделать для спасения страны или хотя бы ее возрождения после уже неминуемой катастрофы.

Сейчас идеологи из интеллигенции начали готовить козлов отпущения в собственной среде, отделять «чистых», которые по определению не могут быть ни в чем виноваты, от «образованщины», которая всегда, дескать, и заваривает кашу. Они ревизуют горький самоанализ русской интеллигенции начала века («Вехи» и «Из глубины»). Они заранее сдают будущему суду совести основную массу «рядовых», которые составляли «чистую» часть революционных митингов. Вот С.Аверинцев производит селекцию: «Нельзя сказать, что среди этой новой получившейся среды, новосозданной среды научных работников и работников умственного труда совсем не оказалось людей с задатками интеллигентов. Мы знаем, что оказались. Но… единицы».

Не к этим «единицам» я обращаюсь, они уверили себя в непогрешимости, да и роль этих людей почти сыграна, их ждут честно заслуженные кафедры — от Гарварда до захудалого колледжа в штате Айова. Я обращаюсь к тем, с кем работал и жил бок о бок, занимая у них до получки и давая взаймы. К тому седому кандидату наук, который читает в метро «Комсомольскую правду» и поет песни Булата Окуджавы. Который совершил гражданский подвиг, строя, как муравей, мощную науку с такими скромными средствами, что американские науковеды до сих пор не могут поверить и растерянно сверяют цифры. А сегодня он искренне ринулся в новую утопию, даже не попытавшись свести в ней концы с концами. Это и есть наш интеллигент, генетически связанный и с Родионом Раскольниковым, и с Менделеевым. Это и есть замечательное и одновременно больное порождение нашей земли, как бы ни глумился над интеллигенцией журнал «Столица». И без всякой радости я говорю именно о болезни — болезни, которой почти никто из нас не избежал.

Давайте пройдем, шаг за шагом, по основным постулатам нынешней революции, которой присягнула российская интеллигенция. По утверждениям, будто новая революция предназначена была лишь разрушить «империю зла», но не Россию. Будто она несет нам здоровую, эффективную экономику, обновленную духовность и нравственность. Будто она поднимает на новый, высокий уровень науку, культуру, весь интеллектуальный климат общества. Будто перестройка и реформы Гайдара — великая, оздоровляющая Реформация, в горниле которой отсталая Россия будет подготовлена к посвящению в сонм цивилизованных стран.

Рассмотрим здесь один постулат: Цель революции — дать свободу советскому человеку и установить демократический строй.

Идеологи перестройки, выкинув знамя свободы и демократии, избежали обсуждения этих категорий. А ведь смысл их сложен, определяется всем культурным контекстом. Разве все равно, идет ли речь о свободе Разина или Джефферсона (который умер крупным рабовладельцем), о свободе Достоевского или фон Хайека? Трактовка свободы в перестройке выглядит поистине жалкой. Опрос общественного мнения в 1989 г. показал потрясающий отрыв интеллигенции от основной массы советского народа. Главным событием 1988 года большинство респондентов из интеллигенции назвало акт свободы — «снятие лимитов на подписку»! Для других групп это — вывод войск из Афганистана, полет корабля «Буран», землетрясение в Армении, события в Нагорном Карабахе или 1000-летие крещения Руси. А тут — «снятие лимитов на подписку»!

Бороться за какую свободу присягали наши м.н.с. и инженеры? За свободу от чего? Ведь абсолютной свободы не существует, в любом обществе человек ограничен определенными структурами и нормами — просто они в разных культурах различны. Но эти вопросы не вставали — интеллигенция буквально мечтала о «свободе червяка», не ограниченного никаким скелетом (в статье «Патология цивилизации и свобода культуры» Конрад Лоренц писал: «Функция всех структур — сохранять форму и служить опорой — требует, по определению, в известной мере пожертвовать свободой. Червяк может согнуть свое тело в любом месте, где пожелает, а мы, люди, можем совершать движения только в суставах. Но мы можем выпрямиться, встав на ноги — а червяк не может»).

В условиях удивительной философской всеядности интеллигенции с борцов за свободу очень быстро была сброшена тесная маска антисталинизма. Противником была объявлена несвобода, якобы изначально присущая России — «тысячелетней рабе». Что же мы видим сегодня, когда старый порядок сломан? Какую демократию принесли архитекторы перестройки и их последователи? Как они выполнили свою клятву? Не будем вспоминать избиения демонстрантов или экстремистские заявления Г.Попова о том, что он готов выпустить против «голодных бунтов» артиллерию и авиацию. Рассмотрим спокойные, «философские» рассуждения Г.Бурбулиса. Он дает такое толкование свободы, которое надо отчеканить на фасаде «Белого дома». Страна, говорит, больна, а мы поставили диагноз и начали смертельно опасное лечение вопреки воле больного.

Итак, мы в антиутопии, теперь «демократической». Свобода — это рабство! Да был ли на свете тоталитарный режим, который действовал бы не «во благо народа», просто не понимающего своего счастья? Когда над страной проделывают смертельно опасные (а по сути, смертельные) операции не только не спросив согласия, но сознательно против ее воли — это свобода или тоталитаризм? По Бурбулису — свобода, ради которой не жаль и погибнуть. А для тех, кого режут на «операционном столе» — антинациональный тоталитаризм.

Довольно откровенно было определено и отношение к демократии — в связи с соглашением в Беловежской пуще о ликвидации СССР. Что мы слышим от демократа Бурбулиса? Что СССР был империей, которую следовало разрушить, и он очень рад, что это удалось благодаря умным «проработкам». А как же референдум, волеизъявление 76 процентов граждан (да и последующие опросы, подтверждающие тот выбор)? Как можно совместить понятие «демократия» с радостью по поводу того, что удалось граждан перехитрить и их волю игнорировать? Совместить можно лишь в том случае, если и здесь перейти к новоязу: «Демократия — это способность меньшинства подавить большинство!».

Опять хочу подчеркнуть, что в политической практике ничего нового Бурбулис уже открыть не может — здесь все ясно. Важен факт хладнокровного сбрасывания маски. Ведь можно было и вопрос о распаде СССР трактовать мягко: мол, референдум был в марте, а после августа ход событий приобрел бурный и необратимый характер и мы, демократы, как ни старались выполнить наказ народа, сделать этого не смогли и т.д. Нет, сказано откровенно: большинство хотело сохранения СССР, а мы — нет. И мы его разрушили. Политика режима по отношению к воле, предпочтениям, пусть даже предрассудкам большинства носит демонстративный характер.

И все это уже после расстрела детей в Ходжаллы — они своей смертью оплачивают радость по поводу крушения империи. После бойни в Бендерах и Курган-Тюбе. После того, как остались без хлопка русские ткачи и без цветных металлов — машиностроение России. Погружением в катастрофическую разруху обернулся для нас геростратов комплекс Бурбулиса и олицетворяемого им режима. Ведь мог бы сделать по этому поводу скорбное лицо — нет, откровенная радость. Притворяться уже нет надобности.

Как видим, даже хилая овечья шкура демократической фразеологии сбрасывается. Вот интеллектуал перестройки Н.Шмелев предупреждает: «Революция сверху отнюдь не легче революции снизу. Успех ее, как и всякой революции, зависит прежде всего от стойкости, решительности революционных сил, их способности сломать сопротивление отживших свое общественных настроений и структур». Понимает ли интеллигенция, взявшая на себя в этой революции роль штурмовиков, что носитель «отживших свое общественных настроений» — подавляющее большинство народа, а «структурой», сопротивление которой надо сломить, являются старшие поколения, построившие и защитившие страну?

Речь о демократии может идти, лишь если граждане понимают смысл всего происходящего. Но ведь язык, на котором вполне сознательно говорят власти, не понимает подавляющее большинство не только населения — депутатов парламента! Вслушайтесь в доклады Гайдара и посмотрите на лица депутатов в зале — они отключаются на третьей фразе, как только начитавшийся плохо переведенных учебников премьер запускает свои «ваучерные облигации» или «кривые Филлипса». Да разве ответственно информирующий (не говорю — советующийся) политик употребляет такой язык! И разве не знает внук двух писателей, что элементарная вежливость запрещает использовать выражения, которых не понимает (или может неправильно понять) слушатель?

Все, что здесь сказано, вовсе не имеет целью оправдать оппозицию. Тем-то и отличается демократия от тоталитаризма, что не требует она имитировать единение, а позволяет выложить на стол реальные противоречия идеалов и интересов и устанавливает способ достижения согласия. Интеллигент вправе ненавидеть «люмпенов», презирать их отсталость и реакционность, но демократия обязывает его честно выяснить волю большинства и признать его верховенство. Этого нынешний режим не делает и демократическим ни в коей мере не является. Поскольку он пришел к власти через обещание демократии, он представляется режимом политического мошенничества. Присяга ему утеряла силу. Этот режим, быть может, наберет силу и путем обмана, угроз, насилия, с помощью Запада сможет превратиться в сильный тоталитарный режим. В этом случае интеллигенция просто станет его соучастником со всеми вытекающими последствиями.

И пусть сегодняшние интеллигенты-перестройщики вспомнят слова, с которыми в сборнике «Из глубины» обратился в 1918 г. к интеллигенции правовед И.Покровский: «Кошмар пока растет и ширится, но неизбежно должен наступить поворот: народ, упорно, несмотря на самые неблагоприятные условия, на протяжении столетий, и притом в сущности только благодаря своему здравому смыслу, строивший свое государство, не может пропасть. Он, разумеется, очнется и снова столетиями начнет исправлять то, что было испорчено в столь немногие дни и месяцы. Народ скажет еще свое слово!

Но как будете жить дальше вы, духовные виновники всего этого беспримерного нравственного ужаса? Что будет слышаться вам отовсюду?».

1992

Вырвать электроды из нашего мозга

События последних двух лет что-то нарушили в нашей способности мыслить и вспоминать. Видимо, это — защитная реакция организма. Иначе не смогли бы мы видеть еждневно на экране растерзанных детей, пикирующие на наши города бомбардировщики и вереницы беженцев — и все это под литавры «общечеловеческих ценностей». Нас оглушили, как оглушают быка перед забоем — ради его же блага. Когда говоришь даже с близким человеком, поражает, как медленно, с трудом движется он от мысли к мысли. Их как будто обволокло ватой. А затронешь больное — человек начинает дрожать от внутреннего напряжения. Какие тут дискуссии, каждый разговор — пытка, будь ты хоть патриот, хоть демократ.

Но надо эту боль преодолевать, даже нанося друг другу раны. Апатия мысли — верная гибель. И не о взрослых уже речь, а о детях и внуках. Нам же, пятидесятилетним, которым удалось прожить без войны, придется умереть гораздо более трудной и горькой смертью, чем нашим отцам. Смертью поколения, которое не уберегло страну. Ведь мы уже почти подготовлены к тому, чтобы увидеть, как сержанты и лейтенанты НАТО занимают кресла операторов у наших ракет и радаров — в порядке «культурного обмена». И всего-то надо будет пообещать нашим полковникам добавку к пенсии долларов в тридцать — и весь имперский дух из них вон.

Предлагая читателю мои размышления, я отдаю себе отчет, что и мои мысли тяжелы и вялы. Исчезла изощренность, нюансы и юмор, которыми полны были наши демократические дебаты десять лет назад. Какой уж тут юмор, сегодня он уместен у Хазанова. Да у маленького господина Флярковского, который весь изъерзался на экране от радости, что Россия потеряла порты и на Черном, и на Балтийском море. И все-таки, мы пообвыкли, удары уже держим, можем глядеть отстраненно. Одна часть существа корчится от слов и улыбок «садистов культуры», а другая — анализирует и запоминает.

Одно выступление в парламенте депутата В.Шейниса вдруг дало мне нить к пониманию нашей странной оторопелости при виде творящегося разбоя. Мы молчим, разинув рот, а если кто-то и посмеет «возникнуть», тут же поднимается дежурный профессор или правозащитник и затыкает ему рот одним из двух аргументов: «Это — наследие старого режима!» или «Мы это уже проходили!». И при этих магических заклинаниях что-то щелкает в мозгу у слушателей и взывать к их разуму в связи с тем, что происходит именно сегодня, на их глазах — бесполезно.

В.Шейнис поднялся на трибуну потому, что в дебатах о ваучерах кто-то указал на совершенно очевидный факт: большая часть чеков будет скуплена иностранцами, к ним перейдет контроль над промышленностью, России уготована роль сырьевого придатка. Спорить с этим невозможно, мы знаем, что за ваучер сегодня дают от 10 до 20 долларов. Американский бродяга на свое месячное пособие по безработице может купить 100 чеков — достояние, созданное трудом жизни 5-6 поколений ста русских семей и защищенное десятком солдатских смертей. А племянник шейха из Омана, если демократы охмурят народ со своим референдумом, сможет приобрести все Нечерноземье. Пусть покуда полежит про запас.

Шейнис ничего этого и не отрицал, а изобразил удивление: о чем, мол, речь? Ведь ничего не изменилось — СССР и раньше был сырьевым придатком Запада. Я, дескать, как видный ученый из ИМЭМО, это доподлинно знаю, поверьте мне на слово. И депутаты, для которых слово Науки все равно что откровение Божье, смущенно умолкли. И тогда я понял, для чего нам в первые четыре года перестройки вбивали в голову, как гвоздь, эту мысль: СССР — сырьевой придаток, все его благополучие стояло на вывозе минеральных ресурсов. Нефетедоллары! Газопроводы! И никто в этом не усомнился — ведь правда, вывозили и нефть, и газ.

Гвоздь этот так и остался в мозгу. А раз так, то вроде ничего и не меняется. Были придатком и будем — о чем же спорить. А дело-то в том, что гвоздь был вбит заранее, чтобы разрушить в мозгу те клетки, которые стояли на страже здравого смысла в этом вопросе. Ибо вывоз ресурсов из СССР и вывоз ресурсов из сырьевого придатка — вещи несопоставимые и принципиально разные. Никаким придатком СССР не был, у нас была «закрытая» экономика. И ученый Шейнис это знает, да не говорит. А вот сегодня под его прикрытием действительно меняется наше положение в мире. Слом государства и державного мышления при поддержке интеллигенции открыл путь хищникам и создал условия для разграбления России.

По данным «Файненшнл таймс», в 1986 г. из СССР было вывезено 30 тыс. т. меди, в 1990 — 180, а в 1991 — 230! Аналогичное положение с никелем, алюминием и другими стратегическими ресурсами. Произошел качественный скачок, нашему хозяйству просто вскрыли вены. Но чтобы мы это не заметили, нас предварительно загипнотизировали грехами СССР. И немаловажно, что СССР считал себя обязанным понемногу повышать благосостояние граждан, и купленные за нефть итальянские сапоги наши женщины покупали за 150 рублей. Сегодня же миллиарды долларов за украденные у нас ресурсы оседают на счетах «предпринимателей». А в страну ввозятся «мерседесы» для жирных котов, баночное пиво для телохранителей и ликеры для их баб. В 1992 году, судя по заявлениям руководителей таможни и МВД, ограбление России резко ускорилось (тонна нефти при ее цене на мировом рынке около 90 долл. нередко продавалась за 2 доллара).

Что нас ждет дальше, видно по поведению мощного интеллектуального лобби, нашептывающего, как в «Независимой газете», что «следовало бы перестать пугать себя образом России как сырьевого придатка чужеземцев», что надо «не чураться той роли, которая нам достанется по справедливости». И вновь дается слово «отставному» архитектору перестройки А.Н.Яковлеву: «Без того, чтобы иностранному капиталу дать гарантии свободных действий, ничего не получится. И надо, чтобы на рынок были немедленно брошены капиталы, земля, средства производства, жилье».

И ведь при этом прекрасно знает А.Н.Яковлев, что новый режим пока что не создал ничего, что мог бы «бросить на рынок», что он разворовывает то, что создали поколения с державным мышлением. Как заметила та же «Независимая газета», «поскольку в стране почти ничего не производится и совсем ничего не строится, предметом вожделения победителей становится то, что было создано при ненавистном тоталитарном режиме».

Верным признаком планомерного превращения России в сырьевой придаток служит удушение национального производства даже простых вещей. Что, мы не умели делать ситро? Еще пять лет назад магазины были завалены всякими «Саянами», «Байкалом» и «Буратино». Сегодня молодые инженеры на каждом углу продают сладенькую жидкость ядовитого цвета, произведенную из сточных вод химических заводов Запада. И цель тут — не только прибыль, а и разрушение самосознания промышленной страны, создание комплекса колонии. Все это прошли страны третьего мира, не нашедшие сил сбросить с себя удавку.

Кстати, иностранцы нередко бывают большими патриотами России, чем ее реформаторы и ее интеллигенция. Британский специалист по вопросам приватизации, директор Института Адама Смита Мэдсен Пири сказал: «Я бы серьезно вас предостерег от соблазна торговли вашей землей. Одно дело — продать земельный надел своему гражданину или приватизировать домовое владение с участком, где оно располагалось, другое — продажа земли иностранному капиталу… Для самого привередливого иностранного бизнесмена достаточно твердой гарантией его вложений является аренда на 50 или 99 лет».

Точно так же, как и убеждение в том, что мы всегда якобы были сырьевым придатком Запада, вбивались в нашу голову и другие штампы — нас готовили к тому, что все беды стократно умножатся, но мы смолчим, ибо «все это было». Так нас убедили, что мы очень бедно живем — и большинство в это поверило. Сегодня старики съезжаются, чтобы сдать или продать одну из квартир (а завтра продадут и вторую). А потом будут, как в Чикаго, ночевать на улице в картонных ящиках — но в мозгу, вместо памяти, будет механическим голосом звучать вбитая диктором Митковой мысль: «Как бедно мы жили до перестройки! Так жить нельзя!».

Точно так же нас убедили, что у нас очень плохое здравоохранение. И ведь ни один продажный писака не сказал то, что был обязан при этом сказать: в США 35 млн. человек вообще не имеют доступа ни к какой медицинской помощи. То есть, даже если бы мы по волшебству стали столь же богаты, как США, и тогда огромная масса людей была бы выброшена из нормальной жизни. Ведь отлучение от врача — само по себе колоссальный удар. Но так богаты, как США, мы при Гайдаре не станем. Я уж не говорю о том, что убожество нашей медицины — миф. Она во многом не похожа на западную, но при тех средствах, которыми она располагала, она берегла наше здоровье несравненно лучше, чем это смогла бы сделать западная медицина. Да что теперь об этом говорить!

Вспомним и такую, совсем уж простую кампанию — вдруг пресса подняла бум по поводу «очередей, унижающих человеческое достоинство». Каждый, вплоть до Горбачева, считал своим долгом лягнуть СССР в это место. И ведь поверили, даже люди, которые с войны помнили, что такое настоящие очереди. Сегодня кое-где люди уже проводят ночи у костров, греясь в очередях и ожидая подвоза хлеба — и все бормочут, как сомнамбулы: как же мы могли так долго жить в СССР с его унизительными очередями! Кстати, если бы среди продажных журналистов-международников нашлось хоть немного честных людей, они рассказали бы нам об очередях в благополучных городах Запада. Об очередях в дешевых лавках на окраинах, где продают в полцены подгнившие помидоры и завядшую капусту и куда женщины с их сумками на колесах приходят за 2-3 километра. Впрочем, Цветову в таких лавках покупать не было нужды.

По-иному видится сейчас и вся шумиха с «гласностью». Сначала недоумевали: какая гласность? В Карабахе льется кровь, а нам толкуют о «тиграх Тамил Илама». В Кузбассе бастуют, а понять, из-за чего, невозможно. Ведь уже было видно, что поток информации, действительно необходимой для определения позиции и даже поведения людей, резко сократился по сравнению с эпохой «тоталитаризма», когда все было предсказуемо. Но сегодня ясно — целью кампании было приучить людей к мысли, что тотальная информационная блокада, которой подвергли людей «демократы», это просто медленное, трудное изживание пороков советской системы. Ведь сегодня газеты, тем более оппозиционные, почти недоступны населению. А ложь и замалчивание реальности телевидением тотальны. О важнейших событиях и проблемах сообщается туманными и пошлыми прибаутками и нелепым видеоматериалом.

Взять хотя бы приватизацию. Огромное потрясение для страны, моментальное разрушение той экономической, социальной, культурной и даже мистической структуры, в которой всегда существовала Россия, даже не объяснено в нормальном, часовом докладе президента или Гайдара. Вместо этого — обрывки интервью, даваемых в коридоре толпе клоунов от прессы, не проясняющие ни одного вопроса. Поразительно, как могли журналисты принять на свое лицо каинову печать провокатора, ведущего свой народ на просто к обрыву, а к воронке братоубийства. Неужели хоть кто-то из них искренне думает, что люди простят весь этот обман?

И не только обман, но и глумление, которым он сопровождается. Простят 7 ноября 1992 г., когда все программы телевидения издевались над праздником, который, по их же собственному утверждению, дорог 50-ти проц. жителей (41% нейтральны, а 8% не определили отношения)? Не понять митковым и гурновым, что люди в этот день вспоминают уже и не 1917 год, а свою страну, охватывают одним взглядом и всю ее, и всех погибших за нее. Митковы эту страну ненавидят, это их дело. Но какое же гадкое надо иметь воспитание, чтобы не потерпеть и не умолкнуть хоть в сам день праздника тех, кто оплачивает их кусок хлеба.

Перечень идеологических кампаний, забивавших нам в мозг обезоруживающие его гвозди (или электроды), можно продолжать и продолжать. Вспомните сами, как обрушились на нас потоки «сведений» о проституции в СССР, о коррупции, о льготах номенклатуры. И когда все эти «блага» сегодня приобрели масштабы, удушающие страну, стали сутью планомерно создаваемого социального порядка, эти «спонтанные» кампании видятся как элементы единой целостной программы. И вовсе не о реабилитации советского порядка я думаю (на его глубокую критику «демократы», кстати, и не идут, ибо паразитируют на его самых важных пороках). Мы должны вновь научиться думать своей головой — с тем же усилием, как учится говорить контуженный.

Все эти статьи, газеты, митинги оппозиции — это судорожные, уже почти безнадежные попытки остановить сползание многомиллионной массы дорогих друг другу людей в бессмысленное взаимоистребление. Евразийский тип сознания — будь то в России или ее сестре Югославии — оказался очень хрупким, а наше традиционное общество — беззащитным против некоторых идей-вирусов. Умные палачи, подготовленные в лучших университетах мира (включая МГУ им. М.В.Ломоносова), нашли его уязвимые точки. 12 декабря, после «беловежского совещания» и уничтожения СССР М.С.Горбачев с удовлетворением заявил: «Я сделал все… Главные идеи перестройки, пусть не без ошибок, я протащил… Дело моей жизни совершилось».

Понять, почему рожденный на русской земле человек выбирает такую цель делом своей жизни, можно только в рамках фрейдизма. Но нам сейчас не до этого. Мы должны, несмотря на боль и отказываясь от анестезии новых идеологов, вырвать все эти гвозди и электроды, которые нам вбили в голову. Это нужно сделать всем — демократам и патриотам, красным и белым. Сегодня они по-разному дергают ручками только потому, что получают разные сигналы. Но если сделают сверхусилие и вернутся к здравому смыслу, то отпадут, как шелуха, эти хитро построенные барьеры, рассекающие наш народ. И появится у нас трудное, но достойное будущее.

1992 г.

Деградация логического мышления: издержка перестройки или культурная диверсия?

Одно из благ, которыми нас соблазняла перестройка — «интеллектуализация» общества. Эпитеты интеллигентный, компетентный, научный стали высшей похвалой политику. Уж как потешались над Брежневым за его примитивные речи, а тезис, что «кухарка может управлять государством», вызывал просто хохот. На трибуне прочно утвердились академики — и сразу стали удивлять. На I съезде депутатов СССР один из них в связи с событиями в Тбилиси 1989 г. надрывно призывал, чтобы никогда в будущем «лопата сапера не была занесена над головою интеллигента». Одно это внушало ужас: к власти пришли люди, не знающие, что такое сапер, что такое лопата и что такое саперная лопатка. И это — в России!

Потом в ход пошли «компетентные» кандидаты наук, но это помогло мало. Альянс обществоведов, ученых и партийных идеологов выработал небывалый стиль мышления. Благодаря прессе он был навязан общественному сознанию и стал инструментом его разрушения, его шизофренизации. Рассуждения стали столь бессвязными и противоречивыми, что все больше людей верит, будто жителей столицы кто-то облучил неведомыми «психотропными» лучами. Никогда еще в нашей истории не было такого массового оглупления, такого резкого падения уровня умственной работы. Бывший декан экономического факультета МГУ Г.Попов убеждал, что приватизация торговли приведет к изобилию товаров. И ладно бы только экономист говорил такое. То же самое повторял человек с научным образованием на одном митинге. Когда я спросил, на чем основана его убежденность (ведь продукты не производят в магазине), он без тени сомнения ответил: «На Западе магазины частные — и там все есть!».

Массовая утрата здравого смысла, склонность доверять самым фантастическим обещаниям подтверждается множеством фактов. Вот видный экономист предлагает «реально оценить наш рубль, его покупательную способность на сегодняшний день» (в начале 1991 г.): «Если за него (рубль) дают 5 центов в Нью-Йорке, значит он и стоит 5 центов. Другого пути нет, ведь должен же быть какой-то реальный критерий». Рассуждение явно иррационально. Почему «другого пути нет», кроме как попытаться продать рублевую бумажку в Нью-Йорке? И как такое может придти в голову в отношении неконвертируемой валюты? Реальная ценность рубля на той территории, где он выполнял функции денег, была известна — 20 поездок на метро. То есть, рубль был эквивалентом количества стройматериалов, энергии, машин, труда и др. реальных средств, достаточных чтобы построить и содержать «частицу» метро, «производящую» 20 поездок. В Нью-Йорке потребная для этого сумма ресурсов стоит 30 долларов.

Вот с восторгом воспринятый лозунг перестройки, брошенный А.Н.Яковлевым: «Нужен поистине тектонический сдвиг в сторону производства предметов потребления. Решение этой проблемы может быть только парадоксальным: провести масштабную переориентацию экономики в пользу потребителя… Мы можем это сделать, наша экономика, культура, образование, все общество давно уже вышли на необходимый исходный уровень». Единственно, с чем можно согласиться, так это парадоксальность идеи Яковлева (но не любой «парадоксов друг» — гений).

Началось резкое сокращение инвестиций в тяжелую промышленность и энергетику. А ведь неразумный (или диверсионный) характер лозунга очевиден. Спросим: каково назначение экономики? Человек со здравым сознанием ответил бы: создать надежное производство основных условий жизнеобеспечения, а затем уже наращивать выпуск приятных вещей согласно предпочтениям людей.

Что касается жизнеобеспечения, то в производстве стройматериалов (жилища) или энергии (тепло) у нас не только нет избыточных мощностей, но надвигается острейший голод. Да и вся теплосеть страны на грани отказа, а это — металл. Проблема продовольствия вызвана огромными потерями продукции из-за бездорожья и острой нехватки мощностей для хранения и переработки. Закрыть эту дыру — значит бросить в нее массу металла, стройматериалов и машин. Транспорт захлебывается, героическим трудом железнодорожники в СССР обеспечивали провоз через километр пути в шесть раз больше грузов, чем в США и в 25 раз больше, чем в Италии. Но близится срыв — нет металла даже для замены изношенных рельсов. Флот настолько изношен, что наши корабли уже не пускают в приличные порты, а многие суда не выдерживают шторма и гибнут. И на этом фоне архитектор перестройки призывает к «тектоническому» изъятию ресурсов из базовых отраслей, гарантирующих и выживание, и саму возможность производства товаров потребления. А что касается приятных вещей, то еще надо спросить у людей, что им нужнее: телефон (производство кабеля, т.е. группа А) или модный магнитофон (группа Б); лекарства или элегантное кресло; мини-трактор и автобус или малолитражка «форд-фиеста», завод для которой у нас строят.

Как будто потеряв способность к простейшим логическим операциям, стала интеллигенция заглатывать абсурдные (или чудовищные) утверждения идеологов. Вот Г.Померанц пишет в «Огоньке»: «По данным опроса, примерно четверть населения предпочитает жить впроголодь, но работать спустя рукава. Я думаю, что даже больше, и каждый шаг к цивилизации сбрасывает с дороги миллионы люмпенов, развращенных сталинской системой и уже не способных жить ни при какой другой». Как должны воспринимать это 50 млн. жителей России? Если следовать логике, то так: новый режим хочет установить такой уклад, что эти люди жить будут неспособны; обратно, в «казарменный социализм», режим не пустит, а будет «сбрасывать с дороги» миллионы за миллионами; у этих миллионов один выбор: безропотно умереть или начать тотальную борьбу с режимом. Так ложные альтернативы философа готовят людей к насилию. Но важны не взгляды Померанца (мечту не запретишь), а послушное, как у загипнотизированных, восприятие читателей «Огонька».

Не лучше и мышление «прагматиков». Так получилось, что с 1990 г. меня привлекали к экспертизе ряда законопроектов. Каждый раз ознакомление с документом вызывало шок. И даже не тем, что всегда в нем были идеи, порывающие с привычной моралью (пожалуй даже, идеи с людоедским оскалом). Шок вызывала иррациональность утверждений, шизофреничность логики. И когда видишь авторов этих документов — образованных людей в пиджаках и галстуках, имеющих семьи — охватывает ощущение чего-то нереального. В каком мы театре находимся? Когда же такое бывало!

Вот проект Закона о предпринимательстве, подготовлен научно-промышленной группой народных депутатов СССР, стоят подписи Владиславлева, Велихова и др. И совершенно несовместимые друг с другом утверждения, смесь обрывков социалистической фразеологии с самым дремучим утопическим капитализмом — вперемешку с заклинаниями. «В нашем обществе практически отсутствует инновационная активность!» Ну может ли в принципе существовать такое общество? Да инновационная активность пронизывает жизнь каждого человека, это — его биологическое свойство. Посмотрели бы на ребенка в песочнице. «Государство не должно юридически запрещать никаких форм собственности!» — и это после стольких веков борьбы за запрет рабства или крепостного права (кстати, возрождение рабства — реальность конца ХХ в.). «Государство должно воздействовать на хозяйственных субъектов только экономическими методами!» — во всем мире эти субъекты часто оказываются в тюрьме, а у нас, значит, бей его только рублем. «Основным критерием и мерой общественного признания общественной полезности деятельности является прибыль!» — значит, да здравствует наркобизнес, прибыль у него наивысшая. Ну не бред ли за подписью академиков? В какую цивилизацию ведут они Россию?

И ведь странные утверждения политиков, ставящие в тупик обычного человека, воспринимаются интеллигенцией совершенно спокойно. Вот Ландсбергис заявил, что Литва из СССР вовсе не выходит, ибо она никогда в нем не состояла, а была оккупирована. Я тогда был на Западе и наблюдал восприятие европейцев. Газеты напечатали карты Литвы 1939 г., никто не сомневался, что Виленский край отойдет к России, и гадали лишь о том, что будет с Клайпедой. И вдруг возникает Литва в границах Литовской СССР — и хоть бы у кого из демократов возникли малейшие сомнения. Да разве мог Ландсбергис претендовать на такую аннексию? Эти земли ему просто навязали — ну не абсурд ли!

Или сообщается, что восстановление Цхинвали, разрушенного грузинской артиллерией, обойдется в 40 млрд. руб. и что эти расходы покроют Грузия и Россия. Почему? Боевики Гамсахурдии, а затем Шеварднадзе расстреляли город, причем осетины за пределы своей земли и не выходили. Почему Россия должна оплачивать их преступления, да еще оставляя Южную Осетию на милость того же режима? Хороша «независимость» России по сравнению с СССР! Ведь она принципиально отказывается пресекать преступные войны, но готова оплачивать ущерб.

Вот выдающийся хирург и идеолог, Николай Амосов. По силе высказываний тянет на ранг пророка. Так представляет его газета «Поиск»: «Амосов-хирург на операционном столе мог спасти одну жизнь. Амосов-мыслитель дает рецепты выживания всему человечеству». В таких рецептах прежде всего встает тема опасностей, и Амосов-мыслитель вводит важнейший постулат: «Человеку свойственно бояться. Страх пропорционален вероятности угрозы и ее отдаленности во времени». И не веришь своим глазам. Все, что мы знаем о страхе, говорит совершенно обратное. Только в очень узком диапазоне страх адекватен угрозе. А в норме — резкие отклонения в обе стороны. Таковы все крупные аварии: страх совершенно не пропорционален угрозе ни до, ни после катастрофы. Неверные сигналы дает страх и об угрозе экологических катастроф, эпидемий, социальных потрясений. Ты боишься ядерной войны, а тебя вдруг убивает сосед, напяливший форму каких-то «мхедриони».

О неадекватности страха угрозе свидетельствует огромный опыт, отраженный в фольклоре («у страха глаза велики»). Но и научное описание страха показывает, что это — системное нелинейное явление, и ни о какой пропорциональности говорить не приходится. Здесь сильны кооперативные эффекты — страх разных людей взаимоусиливается, нередко переходя в панику, род коллективного безумия. И вот философ, игнорирующий это, начинает возводить свою идеологическую постройку на совершенно ложном постулате — но хоть бы кто-нибудь обратил на это внимание.

Сегодня, анализируя логику основных тезисов перестройки, я считаю, что грубые нарушения всех правил рассуждения были сознательными и должны рассматриваться как тяжкий грех перед страной. Огромный регресс в качестве рассуждений был вызван тем, что грубо нарушались критерии подобия, согласно которым выбираются факты, аналогии, модели. Поскольку все указания на ошибки такого рода реформаторы игнорировали, можно говорить о политических подлогах.

Подлог легко обнаружить буквально во всех ссылках на Запад как на последний аргумент, которому мы должны безоговорочно верить (не будем даже придираться к тому, что и сама западная действительность представляется ложно). Мы слышим такое: «Британская Империя распалась — значит, и СССР должен был распасться!». И никаких обоснований. А почему сравнивают с Британией, а не с Китаем или США? Или и они должны распасться и именно сегодня? Таковы и другие известные силлогизмы (например, положенный в основу указа о землепользовании: «В Голландии один фермер кормит 150 человек — Надо не позже первого квартала ликвидировать колхозы — Тогда у нас будет изобилие продуктов»).

Грубо нарушаются критерии подобия и в главной идее перестройки: отказе от патерналистского государства и радикальном переходе к либеральному. О чем идет речь, не объяснили, а ведь это разные модели не государства, а всего образа жизни. Патерналистское государство воспроизводит образ семьи с солидарной ответственностью. Ты для нее стараешься, свободы твои ограничены, но она же тебя защитит и в беде не оставит. Либеральное государство воспроизводит образ рынка. Здесь никто никому ничем не обязан, каждый свободен и несет полную ответственность за свои дела и ошибки, государство — лишь полицейский, следящий за тем, чтобы на рынке не было драки. Либеральные философы доказывают, что даже социальное страхование должно быть отменено, ибо оно ущемляет свободу индивидуума. Они требуют, чтобы зарплата выдавалась человеку сполна, а он сам решит — страховаться ли ему на случай болезни или старости. Кто-то рискнет потратить эти деньги и ошибется, умрет больной под забором — но это будет его ошибка, ошибка свободного человека.

Как видим, либерализм имеет привлекательные стороны, и человек Запада ими наслаждается. Значит ли это, что так же будет счастлив русский, чуваш, якут? Архитекторы перестройки делают вид, что этой проблемы не существует, что либерализм основан на «общечеловеческих» ценностях. Но это ложь. Ценности либерализма возникли в результате распада традиционного общества, сокрушенного тремя слившимися воедино революциями: научной, религиозной и промышленной. Это и породило совершенно нового человека, проникнутого рациональным мышлением и индивидуализмом. Такой человек не упустит своего, его не обманешь на жизненном «рынке», он не будет зря рисковать. Но примените законы рынка, а не семьи, к человеку традиционного общества (каковым был и СССР) — и огромная часть населения будет моментально разорена. Иного и не может быть с людьми, приученными отдавать последнюю рубаху.

Вспомним, почему крестьяне требовали или общинного землевладения, или национализации земли. Они знали, что «свобода» (собственность на землю) быстро оставит их без надела. Потому-то общинное право запрещало закладывать землю и отдавать ее за долги (свободы пропить землю не было). А сегодня Ельцин обещает в Мюнхене расплачиваться землями за долги, сделанные Горбачевым и Гайдаром. Закон о всеобщем обязательном образовании, конечно, ущемлял свободу индивидуума — но зато все дети учились в школе. Новый, «демократический» закон поощряет «самостоятельное обучение детей в семье» и даже предусматривает выплату родителям средних затрат на школьника. Многие семьи при быстром обеднении соблазнятся «отступными», и мы увидим в России быстрый рост неграмотности.

Искусственное втискивание человека традиционного общества в структуры либерализма заведомо приводит к деградации самых основных сторон жизни. Это — банальная истина, известная из учебников. Ее скрыли из политического интереса, но как могла интеллигенция поверить рассуждениям с такими грубыми нарушениями элементарных правил логики! Ведь не позволяет же она таких вещей в своей профессиональной работе.

Вспоминая сегодня все то, что пришлось слышать и читать за последние семь лет у наших новых идеологов, я утверждаю, что они злонамеренно подорвали существовавшую в России культуру рассуждений, грубо нарушали интеллектуальные нормы политических дебатов и привели к тяжелой деградации общественной мысли. Главной жертвой этой культурной диверсии стала интеллигенция, которая вправе предъявить режиму счет. Но и сама она, будучи проводником интеллектуально бессовестных и ущербных силлогизмов в общество, несет перед ним свою долю вины.

И дело серьезнее, чем кажется. «Подумаешь, — скажет иной читатель — логика рассуждений. Важно хорошо делать свое дело!». А ведь логика — симптом. Это все равно что сказать: «Этот человек — прекрасный оператор АЭС. Что из того, что логика его расщеплена и он, видимо, помешался. Ему же не лекции читать». Но сегодня все мы — операторы социального реактора, и наши пальцы на кнопках. Мы обязаны сделать усилие и стряхнуть наваждение.

1992

Геннадий Бурбулис: «Мы строим Шартрский собор»

16 марта 1992 г. телевидение показало большую «доверительную» беседу с Геннадием Бурбулисом в домашней обстановке. Свободно жестикулируя, помогая себе богатой мимикой, Бурбулис ответил на самые «трудные» вопросы корреспондента. В доступной форме, а иногда даже и в форме притчи (чтобы было понятнее «совку»), идеолог нынешнего режима изложил представления о добре и зле, идеалы и конечные цели «демократов». И все важнейшие установки этой идеологии представляют собой столь необычное, беспрецедентное явление в истории политики (и даже культуры), столь много говорят о болезненном состоянии нашего общества, что обойти молчанием это выступление нельзя.

Устами Бурбулиса режим торжественно заверяет советских людей: «Я пришел дать вам Свободу!». Это понятие в разговоре приобретает ключевое значение (тут кстати вспоминается, что Бурбулис — философ и в свободе разбирается досконально). И когда корреспондент «подбрасывает», что, мол, какая же это свобода, когда есть нечего, цены вздули и производство падает, философ-демократ дает такое толкование свободы, которое надо отчеканить на фасаде «Белого дома». Страна, говорит, больна, а мы поставили диагноз и начали смертельно опасное лечение вопреки воле больного. Итак, мы опять в антиутопии, теперь «демократической». Свобода — это рабство! Да был ли на свете тоталитарный режим, который действовал бы не «во благо народа», просто не понимающего своего счастья? Когда над страной проделывают смертельно опасные (а по сути, смертельные) операции не только не спросив согласия, но сознательно против ее воли — это свобода или тоталитаризм? По Бурбулису — свобода, ради которой не жаль и погибнуть. А для меня, одного из тех, кого режут на «операционном столе» — антинациональный тоталитаризм.

Корреспондент попытался подъехать к теме свободы с другой стороны: вот, ветераны хотели 23 февраля возложить венки у могилы Неизвестного солдата, а их «затолкали». Почему было не дать пройти, раз свобода? Бурбулис мягко объяснил: вы не понимаете. Был регламент, мы не будем обсуждать, почему он был установлен… Зачем было прорываться именно в этот день? Пришел бы, кто хотел, тихонько, в другое время и возложил венок.

Итак, свобода для философа в том, чтобы не обсуждать запрет властей, даже если он кажется неправовым и провокационным. Не требовать своего традиционного права прийти к могиле Неизвестного солдата именно в день Советской Армии, а подчиниться нарочито унизительному распоряжению — прийти тихонько и в другой день. И если завтра власть запретит посещать кладбища в пасхальное воскресенье, мы тоже должны будем подчиниться. Больше трех скапливаться запрещено — и не обсуждать!

При этом демократа и поборника правового государства Бурбулиса совершенно не смутило, что 23-го люди требовали лишь той свободы, которая дана им по закону. Согласно Декларации прав гражданина, торжественно ратифицированной парламентом, мэр не имеет права запретить митинг, о котором уведомлено заранее. Кроме того, Бурбулис прекрасно знал, что Моссовет является высшим по отношению к мэру органом, и Моссовет митинг разрешил. Так что речь шла о грубом произволе городских властей в ограничении свободы граждан. Так что два конкретных объяснения, которые Бурбулис дал для понимания свободы, четко показывают: речь идет о свободе действий тоталитарного режима против народа. Важно то, что впервые это сказано совершенно ясно.

Довольно откровенно было определено и отношение к демократии — в связи с соглашением в Беловежской пуще о ликвидации СССР. Что же мы слышим от демократа Бурбулиса? СССР был империей, которую следовало разрушить, и он очень рад, что это удалось благодаря умным «проработкам». А как же референдум, волеизъявление 76 процентов граждан? Как можно совместить понятие «демократия» с радостью по поводу того, что удалось их перехитрить и волю игнорировать? Совместить можно лишь в том случае, если и здесь перейти к новоязу: «Демократия — это способность меньшинства подавить большинство!».

Опять хочу подчеркнуть, что в политической практике ничего нового Бурбулис уже открыть не может — здесь все ясно. Важен факт хладнокровного сбрасывания маски. Ведь можно было и вопрос о распаде СССР трактовать мягко: мол, референдум был в марте, а после августа ход событий приобрел бурный и необратимый характер и мы, демократы, как ни старались выполнить наказ народа, сделать этого не смогли и т.д. Нет, сказано откровенно: большинство хотело сохранения империи, а мы — нет. Поэтому мы ее разрушили.

И это сказано уже после расстрела детей в Ходжаллы — они своей смертью оплачивают радость Бурбулиса по поводу крушения империи. После того, как остались без хлопка русские ткачи и без цветных металлов — машиностроение России. Погружением в катастрофическую разруху оплачиваем мы геростратов комплекс Бурбулиса и олицетворяемого им режима. Ведь мог бы сделать по этому поводу скорбное лицо — нет, откровенная радость. Притворяться уже нет надобности.

И опять с «мягкого» края подошел корреспондент к вопросу об «империи». Как это, спрашивает он, вы одобрили соглашение о возвращении по «национальному» адресу культурных ценностей? Значит, в Москве Музея восточных культур и быть не может в принципе? Вопрос-то разумный, а вот ответ потрясает. Оказывается, такие соглашения нужны были лишь для того, чтобы «добить империю», стимулировать республики на расчленение и духовного пространства. А затем, оказывается, правительство и не собирается следовать соглашениям и предпринимать «такие абсурдные действия». И гром не грянул, небо не разверзлось! Оказывается, наш «демократический» режим вполне осознанно сделал провокацию инструментом государственной политики! Да когда же было видано, чтобы политики этим открыто хвастались! В каком подполье, в какой анти-морали выросли люди, которые вершат сегодня судьбы России и ее отношений с другими народами?

Показанная 16 марта беседа тесно связана и с заявлением Бурбулиса по 1 каналу телевидения 8 марта. В нем он выразил озабоченность правительства планами проведения 17 марта в Москве демонстрации и митинга оппозиционных сил, признал, что в работе правительства есть «неловкости и ошибки» и предложил оппозиции вступить в диалог и участвовать в разработке программы реформ. Это заявление можно было бы принять за переход правительства к более взвешенной и конструктивной социальной политике и приветствовать, если бы при этом Г.Бурбулис не сделал ряд уточнений и если бы не практические шаги правительства, которые полностью противоречат декларациям.

Г.Бурбулис сказал, что в отношениях с оппозицией правительство желает быть сильным, но ответственным, и будет поэтому придерживаться дифференцированного подхода: один подход по отношению к тем, кто искренне заблуждается и не может быстро отказаться от своих коммунистических иллюзий, и другой подход — к тем, кто сознательно идет на конфронтацию ради своих политических амбиций. Таким образом, Г.Бурбулис исходит из презумпции, что любой гражданин, не согласный с политикой правительства, или заблуждается — и тогда он должен быть подвергнут перевоспитанию, или является «врагом народа» — и тогда правительство должно применить против него силу. Опытному идеологическому работнику Г.Бурбулису не надо объяснять, что данное заявление означает сознательный отказ правительства от последних украшений демократии и претензию на установление тоталитарного режима, фактически ставящего оппозицию вне закона. Правительство оказалось неспособно работать в условиях политического плюрализма, который предполагает, что в обществе существуют группы с различными и противоречащими друг другу идеалами и интересами. Что правительство не является ни педагогом и психологом, чтобы перевоспитывать оппозицию, ни судебным органом, чтобы выносить ей приговор.

Каким же может быть социальный диалог с правительством, которое исходит из подобных представлений? Диалог ученика со строгим учителем или заключенного с тюремщиком?

Если же судить о политике правительства не по словам, а по делам, то не только ни о какой готовности к диалогу, но и о соблюдении законов в социальной области говорить не приходится. Свою экономическую программу правительство не представило в минимально приемлемом объеме даже Верховному Совету России. Сообщение о том, что доклад будет представлен Международному валютному фонду, можно рассматривать лишь как демонстративный шаг к конфронтации с обществом и парламентом, а не только с оппозицией. Между тем сегодня, когда стали очевидны катастрофические последствия «шоковой терапии» в Польше, проведение реформы в России по той же схеме вызывает недоумение. Речь уже не может идти о «неловкостях и ошибках».

Без всякого социального диалога и даже без минимального информирования общества, с грубейшим нарушением принятого в 1991 году Закона начат процесс приватизации государственных промышленных предприятий. По сути, она становится революционной экспроприацией народа России, на которую ни общество, ни парламент не давали согласия. Эти действия правительства ведут страну к тяжелым потрясениям.

О каком социальном диалоге может идти речь, если правительство последовательно лишило широкие слои общества и представляющие их партии и движения всех средств волеизъявления и информации? Государственное телевидение, вопреки существующим в демократических странах нормам, полностью монополизировано правительством или группами, выражающими точку зрения правительства. Ни оппозиция, ни парламентские группы не имеют телевизионного времени для того, чтобы спокойно, без непрошенных комментариев тележурналистов, изложить свои взгляды. Правительство полностью игнорирует «неприятные» депутатские запросы, которые являются минимальной формой диалога. Какие же средства диалога оставляет правительство реальной (а не искусственно созданной) оппозиции, кроме уличных шествий и митингов? Оно сознательно толкает общество к необратимому расколу и возникновению нелегальных форм борьбы.

Не только отражающая взгляды правительства пресса, но и официальные лица используют в отношении оппозиции ярлыки, явно демонстрирующие отказ от диалога и поиска компромиссов. Любой мало-мальски знакомый с историей России понимает, что назвать оппозицию «коричневыми» — значит фактически попытаться поставить ее вне общества. Ни диалога, ни компромисса с «коричневыми» быть не может.

Правительство, как сказал Бурбулис, законодательно запретит «пропаганду социальной вражды». Эта туманная формулировка практически исключает легальную политическую борьбу и ведет к тоталитарному обществу с новым обязательным «морально-политическим единством». При этом правительство исходит из двойных стандартов: оно поощряет разжигание социальной вражды, интенсивную кампанию прессы по созданию образа врага в лице «люмпенизированных рабочих», «социальных иждивенцев», «потерявших зубы ветеранов» и т.д. А ведь речь идет о социальных группах, составляющих большинство населения России. Таким образом, речь идет о законодательно закреплении всякой борьбы за права трудящихся. Зато законом запрещено сказать что-нибудь нехорошее о криминалитете — сформировавшейся и политически активной социальной группе.

Г.Бурбулис выступает с угрозами в адрес участников митингов и демонстраций, на которых появляются «оскорбительные для правительства» лозунги. Требование «не оскорблять власть», как известно, является фактическим запретом на демонстрации. Бывшему заведующему идеологическим отделом обкома КПСС Г.Бурбулису лучше других известно, что властям никакого труда не составляет внедрить провокаторов в любую демонстрацию, на любой митинг. Это прекрасно видно по тому, как выборочно освещает телевидение митинги оппозиции.

Важнейшим идеологическим средством разрушения культурных устоев советского человека было издевательство над его утопическим сознанием, над его стремлением к построению «светлого будущего». Бурбулис в своих беседах тоже не раз мазнул по этим «иллюзиям» (не упомянув, впрочем, собственной роли в «оболванивании масс»). Какие же идеалы он кладет в основу нового мировоззрения? Корреспондент прямо спросил его: ради чего мы несем нестерпимые тяготы сегодня? В ответ же — невероятно, но факт — мы опять услышали сказку о «светлом будущем». Бурбулис рассказал, правда, занудливым языком исторического материализма, притчу о Шартрском соборе.

Коротко, она такова. Путник спрашивает строителя: «Что ты делаешь?» — «Не видишь? Замешиваю глину». Спрашивает другого: «Что ты делаешь?» — «Я строю Шартрский собор!». Так вот, оказывается, большинство «совков» страдают от повышения цен только потому, что не способны задрать кверху рыло — они видят лишь свою тачку с глиной. А на самом деле «демократы» и посвященные в их светлые планы люди «строят Шартрский собор». Таким образом, второй раз за столетие политический режим ввергает народ в неисчислимые страдания ради туманного «светлого будущего». И между этими двумя случаями колоссальная разница. Если в 1917 году образ этого будущего был привлекателен для большинства народа и соответствовал его духовному стереотипу, его представлениям о добре и зле, то сегодня словом «Шартрский собор» Бурбулис называет образ будущего, не желаемый большинством и противный его совести. Реализация любой утопии ведет к бедствию, но утопия нелюбимая — вдвойне. И свобода спекулировать пивом около метро не утешает.

Перед очевидным провалом экономической политики правительство вынуждено взывать к утопии. Но насколько же расходится реальность с той притчей, в которую ее облек Бурбулис. Да разве наши архитекторы и каменщики перестройки хоть что-то строят? Какой собор, какая глина! Мы видим, что эти каменщики только разрушают, причем разрушают наш дом, который им ненавистен. Путник в притче видел напряженный труд и строительство, созидание. Как вяжется у Бурбулиса этот образ с заявлением его министра, что промышленное производство в России упадет на 50% и миллионы людей останутся без работы? Разве не знает Бурбулис, что милые его сердцу свободные предприниматели вывезли за рубеж всю платину и приближается паралич химической и нефтехимической промышленности России — она осталась без катализаторов? Какой храм вы строите, господин Бурбулис?

И наконец, небольшой, но поразительный штрих в образе той интеллектуальной анти-элиты, которая пришла к власти в России. Впервые в истории властители настойчиво и неоднократно заявляют, что они — временщики. Это мы слышали, как рефрен, от основных фигур правительства. Вот и Бурбулис подчеркнул: своей должности в его личных жизненных планах он существенного значения не придает. В любой момент готов ее оставить без сожаления. И это говорит человек, который взялся за штурвал управления в трагический для страны период. Так, значит, он не государственное бремя на себя взял, он не погибнет вместе с крахом своего проекта, в котором он видит единственное спасение России? Он в любой момент готов этот штурвал бросить — он для него мелочь? Но это и есть психология временщика в чистом виде. Когда же это было видано, чтобы политик в этом признавался? Какой тут к чёрту Шартрский собор?

Трагедия России в том, что политический инфантилизм, потрясающая доверчивость нашего народа привела к власти небывалый альянс — душевно изломанных, страдающих множеством комплексов людей, воспитанных в уродливой атмосфере партийных аппаратных структур, с энергичной и абсолютно аморальной вненациональной криминальной буржуазией, в тени этих структур выросшей. Г.Бурбулис, судя по всему, относится к «чистой», идеалистической части этого альянса. Но какой регресс, какое духовное отторжение от страдающей части народа.

1992

Кому выгодно стравить «наследников России»?

Огромное число людей в России мучительно думает — и не находит ответа — над одним вопросом: как получается, что очевидное большинство народа, отвергая в душе антинациональную политику правительства, не может согласованно об этом заявить? Почему сотня сплоченных и страстно ненавидящих эту страну журналистов способна манипулировать массовым сознанием? Почему сотня политиков, заведомо ведущих страну к катастрофе и не имеющих еще мощной социальной базы, навязывает свою волю ошеломленным, но не злонамеренным депутатам?

Много для этого есть «объективных» причин. Это системность агрессивного мышления наших «западников», ведущих «блиц-криг» против инерционного и тугодумного русского народа. Это и нравственный склад нашего народа, не позволяющий быстро менять лозунги — искренне поверив революционерам-перестройщикам и встав под их знамена, мы просто совестимся теперь «предать» их. Хотя уже видно, что они обманули нас, использовав обычный прием революционеров — разжечь ненависть к старому режиму, доведя в распаленном общественном сознании его реальные недостатки до фантастических размеров. Это и тот факт, что нынешние революционеры овладели рычагами власти старого тоталитарного государства и не собираются допускать «свободной игры политических сил».

Но сегодня уже главное — не это. А то, что революционерам удалось осуществить принцип «разделяй и властвуй» — расколоть противостоящее им здравомыслящее большинство русского народа, натравить одну его часть на другую (как ранее удалось разжечь межнациональные конфликты, многократно ослабив тем самым сопротивление трудящихся).

Начав перестройку как убийственный проект «возвращения России в мировую цивилизацию», идеологи из ЦК КПСС сразу внедрили в силы сопротивления вирус тяжелой болезни. Они сумели возложить вину за дела своих духовных предшественников — радикальных большевиков типа Троцкого и Бухарина — на подавляющее большинство советского народа, на «совков». Примечательно, как быстро свернули они идеологическую кампанию по возведению на пьедестал Бухарина, увидев, насколько более важно очернение всех красных в целом. Ведь таким способом создавался образ врага не в лице отдельной социальной группы (например, бюрократии), а в лице большинства народа. И даже достигалось расщепление почти каждой личности: ты не проклял своего отца, погибшего на фронте под красным знаменем — значит, ты или дурак, или враг народа! Изживай в себе эту красную заразу! На эту приманку клюнуло большинство вдохновителей патриотического движения в России. Они получили простой и понятный идеологический лозунг: бей (или перевоспитывай) красных! И векторы духовных сил и деятельности русских людей не сложились в мощную равнодействующую сопротивления разрушителям их дома, а столкнулись в бессмысленном сегодня противостоянии.

Оно бессмысленно уже потому, что беда, подступающая к России в целом, со всеми ее внутренними противоречиями, по своим масштабам просто несопоставима с выяснением правоты Ленина или Корнилова. Затевать диспут в горящем доме или глупо, или преступно. Но это противостояние не просто бессмысленно — оно заведомо направлено идеологами перестройки по ложному пути. И потому оно изначально разрушительно для обеих сторон.

Авторы и редакторы патриотических изданий, искренне занявшие белую, антикоммунистическую позицию, идут за блуждающим огнем, пущенным идеологами КПСС. И не замечают явных противоречий своей позиции. Вот они выступают против разгона колхозов, разумно видя в нем политику организации массового голода, геноцида русского народа и развязывания гражданской войны. Но ведь колхозы — это насильственно внедренная в русскую деревню модель кибуца, разработанная восточноевропейскими сионистами-трудовиками в первые десятилетия ХХ в. для колонизации Палестины. Воспринимаемые вначале как «социально-инженерная утопия», кибуцы оказались очень эффективной формой организации труда и быта в условиях Израиля — они соответствовали и ситуации, и культуре населяющих их людей. По сути, хорошо показала себя эта форма и в целинных поселках как организация жизни городской молодежи с мироощущением первооткрывателей. Но для крестьянского двора России она была убийственной. Как же может «Наш современник» или «Русский вестник» заступаться сегодня за колхозы? Здесь корень проблемы.

Чтобы понять ее, надо иметь мужество взглянуть на нашу историю непредвзято, не выбрасывать ради мелкой идеологической выгоды ни «Кровавого воскресенья», ни трех истребительных войн. Не смешивать под одним названием большевизм соединившиеся на время совершенно разные явления — убийцу казаков Свердлова и казака Шолохова. Не представлять коллективным дураком весь народ России, который не поддержал Деникина и Колчака с Антантой якобы по неразумению. Такого мужества наши патриоты не имеют.

Сладок для всех патриотов миф о гармоничном и здоровом развитии России до 1917 года, но сейчас этот миф — лишь анестезия при новой небывалой операции. Иное дело — понять, чем была больна наша страна и какие особенности нашего характера заставили в 1917 году довериться хирургу, склонному зарезать больного. Ведь сейчас-то происходит то же самое! И еще важнее понять, как удалось ту операцию пережить, а хирурга утихомирить. Ведь нашлись такие силы, ведь не стали колхозы кибуцами, не обедают колхозники в общей столовой! Так не это ли знание и не эту ли силу стараются сейчас уничтожить вместе с теми красными, которые без восторга прочитали Бухарина в 1986 году и не разбежались из партии, как Яковлев и Шеварднадзе?

Революция 1917 года надвигалась потому, что уклад жизни, навязываемый больным русским капитализмом, все больше воспринимался как несправедливый — даже самими капиталистами. Наши родные колупаевы и разуваевы обдирали людей по-хамски и, как сегодня их последователи, разворовывали страну. И несправедливость этого уклада чувствовалась не по сравнению с тем, что принесли большевики (это было страшнее, но это было иное) — а по сравнению с глубинными представлениями о добре и зле, по сравнению с архетипами массового сознания. О каком же патриотизме можно говорить, если противны сами эти архетипы? И разве не была Россия больна своей интеллигенцией? Что же, вырвать этот больной орган из страны — и что тогда останется от организма? Такое отношение к неотъемлемой части нашего народа — это зеркальное отражение той ненависти к «совкам», к народу-«люмпену», которую исповедуют сегодняшние русофобы-западники.

Последней несправедливостью, которая добила царизм, была война 1914 года — не нужна она была народу. Моя мать вспоминала, как девочкой она видела на вокзале в Лепсинске, в Семиречье, бунт эшелонов. Люди отказывались ехать на фронт будто из-за того, что им не выдавали сахар. Она спросила отца: как же можно из-за сахару не ехать на войну? Он объяснил, что не в сахаре дело, а не хотят казаки убивать и умирать на несправедливой войне. И большевики завелись в Семиречье не от чтения Маркса или Троцкого, а от вернувшихся с фронта казаков.

Та война кончилась национальной трагедией — революцией и тотальным братоубийством. Воевали русские с русскими не ради передела богатства, а из-за непримиримого столкновения представлений о справедливости и о России. Эта трагедия была воспринята как катарсис всем народом и породила невиданный созидающий порыв — и в индустриализации, и в науке, и в искусстве. Лихорадочным, почти религиозным трудовым подвижничеством народ — и бывшие красные, и бывшие белые — искупал грех братоубийства. Конвульсии и рецидивы насилия в виде сталинских репрессий способствовали примирению, ибо ударили по всем. В отечественной войне зарубцевалась рана. Тот, кто поднимает сегодня знамя реваншизма и вновь раскрывает эту рану, вовсе не облегчает душу погибших и уже примиренных белых — он гонит их на новую гражданскую войну с красными. А эта война однозначно будет иметь антинациональный характер. Кого рубить вы зовете сегодня Григория Мелехова? Сажи Умалатову и генерала Макашова?

В том и заключается тайная сила России, которая свела на нет безумные планы Троцкого, что поднимается она над внутренним расколом, преодолевает и «осваивает» навязанные ей формы, наполняя их новым содержанием. И красный флаг в подсознании был производным от красных знамен Дмитрия Донского, а не Парижской коммуны. И красную звездочку не восприняли как «звезду антихриста», она с детства осталась в памяти как успокаивающий знак «наших». Чего мы добьемся, доказывая сегодня русскому народу изначальный смысл этой звездочки? Мы этот смысл давно переварили и не поперхнулись. А колхозами поперхнулись и переболели почти смертельно — но переболели! Скажите сегодня вдовам-старухам, что они должны были бы пережить страшные четыре года войны не в колхозах, а поодиночке — одни хозяйками, а другие батрачками! Как говорится, вас могут неправильно понять.

Сегодня, когда речь идет уже о куске хлеба, мы опять, как в войну, возлагаем надежды на колхозы. Они опять поднатужатся и не дадут нам в городах умереть с голоду — вопреки усилиям правительства. Так неужели только страх голода дает патриотам разум не поднимать сегодня спор об изначальном смысле колхозов, не выступать единым фронтом с радикальными «приватизаторами» земли? Но если это не тактическая хитрость, а разум — тогда почему идет атака на красную компоненту остальных сфер общества? Все разрушить, а колхозы сохранить? Так не бывает.

Те авторы, которые враждебно поднимают сегодня белогвардейское знамя, заявляя в то же время о своей преданности реальному, а не выдуманному, русскому народу, бессознательно идут на подлог. Они никогда не сообщают, в каком стане они были бы, перенесись они в 1917-1920 годы. Создается впечатление, что имелись злодеи-большевики, а вокруг — добрые граждане соборной России. И выбор якобы был — между добром и злом (что уйти от выбора в гражданской войне невозможно — всякому понятно). Но ведь известен реальный политический спектр того времени. Никто из нынешних политиков, видимо, не чувствует за собой такой божественной силы, которая позволила бы ему, окажись он в Петрограде или Москве тех лет, изменить этот спектр, объединить и стать вождем неведомой политической силы. Пусть бы уважаемый мною И.Р.Шафаревич сказал, что в те годы он был бы с Керенским или с генералом Шкуро, или с Савинковым, или с батькой Махно — и готов взять на себя ответственность за их дела. Тогда его антикоммунизм был бы предметным — он боролся бы за что-то, а не просто против зла, он стал бы уязвимым бойцом, а не зрителем.

Легко проклинать большевиков, разогнавших Учредительное собрание — но при этом надо добавлять, что Колчак-то разогнанных депутатов расстрелял. Ведь это несколько меняет картину. Легко сегодня, пока никто тебя еще не вешает и не сжигает в топке, рассуждать о недопустимости участия в революции «посторонних» — венгров, китайцев и т.д. И еще легче это делать патриоту, «забывающему» факт приглашения в Россию регулярных войск интервентов для поддержки белого движения. Не следовало бы это здесь вспоминать, но и забывать нельзя, ибо речь шла о войне — вопросе жизни и смерти. Белые вели войну — и проиграли, ибо дело их заключало в себе неразрешимое трагическое противоречие. И грех представлять их сейчас какими-то недоумками-идеалистами, которых дьявольски перехитрили большевики.

Более того, переместись наши нынешние политики в те времена, в своих существенных чертах воспроизвелся бы, наверное, и спектр самого большевизма с его внутренними непримиримыми противоречиями. Нашел бы свое место около дедушки Троцкого Юрий Афанасьев, громил бы Есенина Евгений Евтушенко, обличал бы «дикость деревни» Дмитрий Фурман и т.д.

Лидеры патриотического движения берут на себя ответственность быть духовными пастырями, вести людей в наше смутное время — тех, кто согласен с их постулатами. Но чтобы вести, надо устранить из программы внутренние противоречия. А их просто скрывают, и это — признак большой слабости. Вот И.Р.Шафаревич в принципе отрицает социалистическую идею как путь к смерти. И тут же признает, что сотни миллионов наших сограждан в этом веке понимали под социализмом совсем не это, а «справедливость, солидарность, развитие». Но как же можно поднимать знамя антисоциализма в реальной политике, заведомо зная, что сам термин люди понимают совершенно иначе, чем ты? Ведь это — почти сознательное внесение раскола. Почему надо спорить с какой-то неведомой эзотерической идеей, а не говорить на том языке, на котором говорит народ? Ведь как-то надо объяснить тот факт, что в родном доме Есенина был «на стенке календарный Ленин», что его любимая сестра «открывала как Библию пузатый «Капитал». Что членами партии были и Шолохов, и Клюев, и Платонов. Или они все были недоумками и не видели того очевидного, что ясно И.Р.Шафаревичу (в патриотической прессе это представляется именно так), или речь просто идет о совершенно разных вещах, но тогда это — смесь диверсии с наивностью. Я уж не говорю о том, что мир меняется и то, что мы изменяем или отрицаем сегодня, вовсе не обязательно было абсурдным вчера.

Но этой простой мысли наши патриоты как будто не принимают в принципе. И.Р.Шафаревич, используя свою общую формулу, отрицает революции и на Кубе, и во Вьетнаме — как «социалистические». Хотя совершенно очевидно, что в расколотом на блоки мире «социализм» стал лишь простой идеологией и криком о помощи к тем, кто противостоял США. В чем же упрекают Кубу? В том, что люди восстали против абсолютно преступного и садистского режима Батисты. Неужели И.Р.Шафаревич был бы в 1959 г. с Батистой? А что Вьетнам? Это была древняя цивилизация, которой французские колонизаторы отнюдь не помогли развиться. А во время войны они просто сдали Вьетнам японцам, в боях с которыми и возникла вьетнамская армия. Она победила — и должна была снова пустить французов? Тогда почему И.Р.Шафаревич так недоволен, что грабят и ликвидируют российскую цивилизацию? Почему он заступается за Приднестровье? Ведь можно допустить наличие чувства патриотизма и у вьетнамцев, и у кубинцев. При чем здесь социализм как «путь к смерти»?

И еще полезно вспомнить о нашей гражданской войне потому, что обе стороны вели ее серьезно, чего не скажешь о нынешних патриотах. Почитать их издания, так, оказывается, в момент смертельного противостояния нельзя получать помощь извне — ведь «у России нет друзей». Приложите эту норму к сегодняшней ситуации. Мы видим, что «хирург», расчленяющий и Россию, и сознание каждого ее гражданина, пользуется и деньгами, и техникой, и услугами экспертов чуть не всей западной цивилизации. Этого никто и не скрывает. Что, если кто-то, кто хотел бы этому воспрепятствовать из своих собственных интересов, а вовсе не из любви к России, предложил помощь тем внутренним силам, которые «хирургу» противостоят? Принять от него помощь было бы аморально? Таких помощников, к сожалению, пока нет — их мышление так же инерционно, как и наше. Но самим-то надо иметь ясность.

Как это ни больно, но если доводить дело, как требовал Достоевский, до «конечных вопросов», то и сегодня большинство из нас, доведись им попасть в 1917 год, пошло бы за большевиками, а не за Деникиным или Махно — большевики сумели наилучшим образом понять и выразить архетипы коллективного бессознательного народов, выросших в православной и исламской культуре. И эти архетипы, несмотря на их быструю эволюцию, коренным образом за 75 лет не изменились. Большевизм в 1917 году были тем почти смертельным, но целебным ядом, который мог быть выработан в народном организме лишь в момент национальной катастрофы. И, как это ни страшно, нас опять подводят к такой же ситуации.

Потому-то, зная все это, самоубийственно для патриотов воевать сейчас с тенями предков и с остатками этих теней в нас самих. Это можно было бы делать, да и то не столь бестактно, если бы перестройку не столкнули на путь революции. Если бы у нас бережно выращивали многообразие новых форм жизни, а не ломали наш единственный дом. Но мирного переходного периода нам не дали, а начали открытую войну на уничтожение против народа. И те, кто эту войну ведет, с тенями не воюет. Они спроецировали свое историческое знание в будущее — и перегруппировали силы. Образно говоря, сегодня учли старые ошибки и заключили союз Керенский с Троцким, сумев одновременно столкнуть лбами красных и белых. Пусть народ-«люмпен» сожрет сам себя. Потом раненных добьют, а с измученными уцелевшими немногочисленная новая элита справится. К тому моменту и наемная армия подоспеет вооружиться, да и «заграница поможет».

Если патриоты действительно хотят избежать этого, они должны по-хорошему договориться о «сепаратном мире» или хотя бы перемирии. Объединение сил оппозиции сразу создаст возможность мирного, конституционного давления на нынешний режим. Раздробленные же силы неизбежно будут скатываться к радикальным и силовым методам. Если будет перейден порог, маховик насилия будет трудно остановить.

1992

Обман

Много чудес в политике. Вот, оказывается, советский народ сделал ошибочный выбор в пользу перехода к рыночной экономике: «иного не дано!». Меня лично никто о моем желании никогда не спрашивал, да и голосования в Верховном Совете по этому вопросу как будто не было. Видимо, кто-то доверительно сообщил М.С.Горбачеву мнение народа, а кто — теперь установить невозможно.

Дальше — больше. Зачем-то стали обосновывать благо такого перехода, как будто недостаточно было просто Указа Президента. Вспомнили, что «социализм — это живое творчество масс», а выбор-то у нас социалистический! Поэтому мый должны перейти к рыночной экономике не по указу, а через живое творчество, как бы почувствовать внутри себя неодолимое желание. И началось творчество! Насчет, казалось бы, простого понятия «рыночная экономика» такого туману напустили, что Адам Смит, наверное, в гробу перевернулся.

Запутать людей — дело теоретиков. Деловые люди, практики, пошли по другому пути: за пять лет так развалили экономику, что еще немного, и людям станет совершенно безразлично, к какому новому счастью их поведут железной рукой: хуже не будет! Мы не будем ставить под сомнение необходимость перехода к рынку. Раз иного не дано, то нет смысла и говорить об альтернативах. Единодушно одобрим и приготовим на продажу свою потрепанную рабочую силу, а на всякий случай и миску — ходить за супом для безработных.

Но нет, политики нового поколения уже не удовлетворяются просто одобрением и подчинением. Нужно подавить людей научными аргументами, как раньше — полурелигиозной идеологией. И вот тут-то, по-моему, допускается перебор. Если обращаешься не к вере, а к разуму, нельзя строить аргументацию на обмане. Он неизбежно вскроется, и почувствовавший себя обманутым человек может перейти к отрицанию даже хорошей идеи. А в отношении рыночной экономики обманом явно злоупотребляют. И даже признавая, что рынок — вещь хорошая, предпочтительно как можно раньше вывести из употребления ложные аргументы. Это облегчит болезни будущего.

Одним из таких аргументов является утверждение, будто рыночная экономика является по своей природе «экологически чистой» — в противовес плановой экономике, которая с радостью губит природу. Ссылаются на реальные факты: экологическая ситуация в странах «первого мира», развитых капиталистических странах, которые мы и считаем рыночной экономикой, сильно улучшилась.

В чем тут обман? Прежде всего, обман в том, что вместо целостной системы рыночной экономики, которая состоит из неразрывно связанных «первого» и «третьего мира», нам показывают ее небольшую часть, ее витрину. А если взять систему в целом, то экологические проблемы не исчезли, а просто переместились из уютных городов «первого мира» в развивающиеся страны. Франция и Германия теперь не производят серную кислоту. Эти заводы вывезены в Марокко. Сернистый ангидрид оседает теперь на землю и в легкие марокканцев. И возможность оздоровить европейские и американские города дают неравномерные отношения Севера и Юга в рыночной экономике, а вовсе не ее внутренние чудесные свойства. Мы же при переходе от плановой экономики к рыночной вовсе не избавимся от загрязнений: к эксплуатации экологических ресурсов «третьего мира» нас никто не допустит. Более вероятно, что мы сами предоставим нашу природу для сброса в нее и чужих ядовитых отходов. Ведь мы же теперь открываемся мировой цивилизации, а в ней элита ездит на «мерседесах».

Может быть, предприниматели развитых стран столь экологически сознательны, что не позволят себе загрязнять дружественные страны, даже если владельцы приватизированных земель будут их приглашать? На это надеяться не приходится. Испания — уважаемая страна Европейского экономического сообщества, но ряд химических фирм ее северных соседей повадились отправлять в Испанию цистерны с ядовитыми отходами, которые на безлюдных шоссе прямо на ходу сливаются в кювет.

Как вообще можно говорить о присущей этой экономике экологичности, если главным ее критерием является прибыль? Жестокие ограничения накладываются лишь на производства, ухудшающие качество жизни в самих этих странах. Общечеловеческие критерии реально в расчет не принимаются. И лучше нам не строить иллюзиий, а готовится принять правила игры рыночной экономики. А в ней важна цена ресурса именно для тебя и именно в данный момент, а вовсе не ценность этого ресурса для человечества на длительную перспективу. Арабские шейхи, и так получающие баснословные прибыли, готовы продавать нефть по низкой, искусственной цене. И американским фермерам выгодно вгонять в землю по 10 калорий минерального топлива для получения одной пищевой калории. Хотя великий смысл земледелия в том, чтобы с помощью зеленого листа превращать в пищу энергию солнца, а не нефти. Мы с энтузиазмом новообращенных восторгаемся эффективностью американского сельского хозяйства, хотя для всего человечества оно экологически вообще неприемлемо. Зачем же обманывать себя и утверждать, что и мы сможем так же, дай только превратить землю в частную собственность?..

Наконец, обман заключается в том, что сравнивается экологическая обстановка в СССР и в странах, находящихся на совсем ином этапе технологической революции. Мы сильно отстаем, это всем известно. Значит, нашу обстановку надо сравнивать с той, которая была в странах рыночной экономики, когда они были на том же этапе, что и мы. И тогда окажется, что они в тоже время также прошли этап использования разрушающих окружающую среду технологий. И состояние их рек и озер (хотя бы Рейна или Великих Озер) было ужасным. Теперь другое дело. Созданы новые эффективные технологии (например, мембранные технологии при электролизе для получения хлора и щелочи позволили прекратить загрязнение окружающей среды ртутью). На этапе использования дешевых грязных технологий накоплены средства, вложенные теперь в охрану среды, да и вообще «первый мир» достаточно для этого разбогател — на глушители автомобилей по карману ставить дорогие катализаторы, дожигающие угарный газ и т.д. Но ведь все это после того, как именно эта экономика нанесла мировой экосистеме трудно поправимый ущерб!

И вот что получается. США, Япония, Западная Европа производят 75% выбросов, разрушающих озоновый слой атмосферы. Развитые страны уже получили от применения фреонов огромный экономический эффект. А отставшие от них страны (в том числе СССР) должны прекратить только что освоенное производство фреонов, понеся лишь экономические потери и почти не сделав вклада в разрушение озонового слоя. Казалось бы, развитые страны должны поделиться полученными от использования фреонов прибылями или хотя бы предоставить бесплатно новые, экологически чистые технологии для производства хладоагентов и аэрозольных балончиков. Не тут-то было. Развитые страны в процессе становления рыночной экономики вырубили свои леса и леса на больших территориях колоний, используя землю как важнейшее средство производства. Идя по их стопам, бразильцы вырубают тропические леса Амазонии. И все мировое общественное мнение бьет в набат: «Амазония — легкие планеты!», «Бразильцы лишают человечество кислорода» и т.д. Но с каким возмущением воспринимаются намеки на то, что бразильцам следовало бы просто заплатить, как положено в рыночной экономике, за производимый их лесами кислород, столь необходимый для автомобилей «первого мира». Ведь кислород — столь же необходимый материал для работы двигателя внутреннего сгорания, что и бензин. И пока что страны рыночной экономики паразитируют на экологических ресурсах всей Земли, бесплатно потребляя непропорционально большие количества ставшего уже дефицитным кислорода.

Каковы же дальнейшие тенденции этих противоречий? Они неутешительны. В самом генетическом аппарате рыночной экономики запрограммирован механизм постоянной экспансии. Она стала «экономикой предложения», когда рост и обновление производства поддерживаются путем создания искусственного спроса, определяемого не естественными потребностями человека, а предложением все новых и новых товаров. Рыночная экономика породила совершенно особый тип жизни — «гражданское общество», которое наша пресса с восторгом противопоставляет нашему якобы «обществу нищеты». Но в проблематику общества потребления наши новые идеологи стараются не лезть, так как уже очевидно, что эта надстройка рыночной экономики таит в себе неразрешимое противоречие, порождающее глубочайший кризис всей цивилизации.

Рыночная экономика базируется на родившейся в ХVIII веке идее прогресса. В социально-экономической сфере идея прогресса преломилась как ориентация на непрерывный рост благосостояния, понимаемого как потребление материальных благ. Были созданы не только идеологические, экономические и военные механизмы, которые обеспечивают концентрацию этих благ у 13% населения Земли, живущих в рыночной экономике «первого мира», но и особая культура, заставляющая живущего там человека подчинить себя «гонке потребления». Представитель среднего класса просто вынужден, даже если это ему лично претит, потреблять в определенном ритме — менять машину, мебель, костюм и т.д.

В чем же внутренний кризис этого общества, о котором нам не говорят? В том, что лежащая в основе рыночной экономики идея прогресса пришла в неразрешимое противоречие со второй фундаментальной идеей, на которой базируется эта экономика и это общество — идеей свободы. Стало очевидно, что совмещение прогресса и свободы для 13% людей возможно лишь при условии подавления прогресса и свободы для остальной части человечества (разумеется за вычетом элиты, на которую и возлагается задача контроля). Потому что естественное ограничение планеты Земля не позволяет распространить тип жизни «общества потребления» на все человечество — кислорода не хватит. И духовно развитая часть населения «первого мира» уже понимает, что речь уже идет не о том, чтобы не помогать «третьему миру» развиваться — его развитие придется всеми средствами подавлять.

За средствами дело не станет. Очень мягкое средство — кредиты и долги. По меткому выражению одного экономиста, эти кредиты банки навязывали латиноамеиканским странам «так, как дарят ящик виски алкоголику». Результат известен — в 1989 году в Латинской Америке инфляция составила в среднем 1000%, а ВВП на душу населения опустился до уровня 1978 года. Разрушена даже такая богатейшая страна, как Аргентина, где инфляциия в 1989 году выросла до 4000%, а голодающие громили склады и магазины.

Таким образом, проявляется самая, быть может, тяжелая антиэкологичность рыночной экономики — она ориентирует человечество на внутривидовую борьбу за существование. На заре капитализма это можно было списывать на его несовершенство, на неготовность человека. Философ рыночной экономики Томас Гоббс объяснял в ХVII веке, что это общество — «война всех против всех», и именно в этом, а не в христианском смысле, люди равны. Но затем появилось мальтузианство и социал-дарвинизм, которые «доказали», что существуют «слабые» слои населения, которые закономерно должны погибать в борьбе за существование. Общество потребления закрепило эту концепцию, став обществом «двух третей» — с одной третью «слабых» легко можно справиться демократическими методами. В отношении же «слабых» развивающихся стран идеология общества потребления позволяет применять любые средства.

Но такой подход разрушает «экосистему» самого человечества. Оттого, что наши новые идеологи перестали обращать внимание на страдания «слабой» части человечества в рыночной экономике, эти страдания не исчезли. Напротив, они нарастают.

За последние 10 лет в 37 беднейших странах мира расходы на здравоохранение на одного человека снизились более чем вдвое. Половина населения в этих странах потребляет 1700 калорий питания в день — норма нацистских концлагерей 1940 года, при которой начинается биологическая деградация организма. Зато боливийское олово, нисколько не потерявшее своей ценности, «первый мир» покупает сейчас по цене на 60% дешевле, чем десять лет назад, а из Латинской Америки в 1989 году только как проценты на долг вывезли 33 миллиарда долларов.

Те же процессы воспроизводятся в миниатюре и в богатых странах. В Европейском сообществе около 40 миллионов бедняков, из них 8 миллионов в Испании. В январе 1990 года был опубликован доклад социологов о положении бедняков в Мадриде. В этом городе 700 тысяч человек живут ниже уровня бедности, из них 160 тысяч имеют доход менее 8 тысяч песет в месяц, то есть 266 песет в день. На эти деньги можно один раз проехать в метро (80 песет), купить литр молока (80 песет), 200 граммов хлеба (40 песет) и бутылку чистой воды. Конечно, бедняк не пьет эту чистую воду или молоко, не ездит на метро и не покупает сливочное масло (1200 песет килограмм), он экономит деньги на ночлежку.

Я привел эти цифры для того, чтобы каждый, кто хочет (а хотят, к нашему страшному горю, немногие), понял, что в капитализме нас ждет совсем иная бедность, чем та, которой мы возмущаемся у себя дома. Интеллигенты, которые сейчас возглавили идейно наше движение к рыночной экономике, в массе своей просто не представляют, что такое бедность безработного интеллигента на Западе. Семнадцать процентов выпускников университетов в Испании — бкзработные, и недавнее обследование ночлежек Мадрида показало, что все большую долю среди их обитаталей составляют адвокаты, преподаватели и люди других интеллигентных профессий. Мы же получаем информацию от наших журналистов-международников, которые и душой, и телом давно проникли к удачливой части буржуазной интеллигенции. Они врали нам вчера, когда по идеологическому заказу описывали тяжелую жизнь бедняков на Западе — они этой жизни не знали и фантазировали, сами душой не страдая. Они нас обманывают и сейчас, но уже с радостью и от души.

Рыночная экономика изначально была крайне антиэкологична по отношению к человечеству как системе. Она безжалостно разрушала чуждые ей культуры, этносы, социальные группы. В наиболее чистом виде эта экономика распространилась по США, физически уничтожив сотни племен и народов. И это до сих пор преподается как подвиг американской нации — посмотрите только фильмы конца 80-х годов. Эта экономика, основанная на идее индивидуальной свободы, до середины ХIХ века использовала рабский труд, и великий Томас Джефферсон умер в 1826 году крупным рабовладельцем. Индия была процветающей цивилизацией, не знавшей голода как социального явления, с развитым типом познания и мышления, с очень тонкими и сложными взаимоотношениями с природой, с охватывающим всю страну рынком. Колонизаторы, имея свои представления о «правильных» производственных отношениях, разрушили эту культуру и этот «азиатский способ производства», даже не попытавшись его понять. Легкая соха была насильно заменена созданным по науке английским отвальным плугом, и лессовые почвы Индии превратились в пыль. И это — не ошибка, а следствие определенного мировоззрения.

Экологические катастрофы в самом человечестве как результат действия рыночной экономики мы наблюдаем на протяжении ХХ века вплоть до наших дней. Некоторые из таких катастроф — революции, фашизм, гражданские и мировые войны потрясли мир. Медленная деградация и умирание, повальное распространение СПИДа среди ослабленных туберкулезом и гепатитом африканцев — катастрофы менее заметные. Деидеологизированное социальное мщение, периодические уличные погромы толп безработной молодежи в ухоженных немецких городах нас тоже пока что как будто не касаются. Но коснутся, и полезно было бы наше Центральное телевидение попросить показать вместо одного из рок-концертов полную видеозапись такого погрома. Я думаю, одной такой передачи будет достаточно, чтобы резко изменилось политическое настроение в стране.

Каковы в перспективе результаты тех травм, которые наносит экосистеме человечества рыночная экономика? Перспективы пугают, и в богатых странах все ощутимее синдром «осажденного города». Дело в том, что традиционные формы бунта обездоленных социальных групп, этносов и культур надежно контролируются — подкупленной политической элитой, экономическими рычагами и военной силой. Но возникают силы, способные на совершенно новые, неведомые, технологические способы мщения. Среди тех исследователей и инженеров, которые выбрасываются рыночной экономикой на дно, рано или поздно будут возникать и консолидироваться радикальные террористические группы, мстящие обществу не погромами или взрывами в поездах и супермаркетах, а с помощью своих научно-технических знаний. Пока что это выражается в сравнительно безобидных симптомах. Кто-то разрабатывает и запускает в международные компьютерные сети программы-«вирусы», профилактика и лечение от которых уже обходится в миллиарды долларов. Кто-то отравляет не слишком сильными ядами водопроводы или миниральные воды. Но вот один видный биохимик заявил, что он один, без помощников может изготовить количество сильнейшего токсина, достаточное для отравления смертельной дозой всего водопровода Нью-Йорка.

И это уже серьезно. Биологический и химический терроризм может стать страшным орудием мщения отчаявшихся научно-образованных людей с больным мироощущением Раскольникова в его «наполеоновской» стадии. Ни полиция, ни внутренние войска не остановят вирусолога, готового отомстить обществу, хладнокровно уморившего его народ. И этот вирусолог, владеющий технологией генетической инженерии, может создать средство пострашнее жалкой ядерной бомбы. Единственное средство избежать этого — восстановление, лечение разрушенной экосистемы человечества, поиск путей к человеческой солидарности и коллективизму, уход от ницшеанского: «Падающего — подтолкни!».

Основанная на научной рациональности идеология представила человечество как скопище индивидуальных свободных «атомов», и в этом скопище каждый человек противостоит другим, конкурирует с ними и просто вынужден стать человеку волком. Это формирует культуру, пробуждающую «волю к власти». В соединении с рациональным мышлением и наукой как особым способом познания и создания техники эта культура дает овладевшему ей обществу огромную силу. Это мы и видим в рыночной экономике, поработившей почти весь мир. Сейчас, возможно, рушится последний оплот, в котором часть человечества искала иной путь. И это — трагедия не только СССР, а всего человечества, и именно так это воспринимают очень многие люди на Западе. Да только наши журналисты об этом не скажут. И трагедия в том, что в культуре индустриализма вытравлен инстинкт самоохранения человечества. Более того, в этой культуре человечество склонно к самоубийству.

Рыночная экономика разрушает так называемое традиционное общество, в котором человек не был «атомизирован», а всегда был включен в коллективные структуры. Он подчинялся инстинкту солидарности и сострадания группы — инстинкту, который сыграл важнейшую роль в эволюции человека.

Мы, даже пройдя стадию первичной индустриализации, оставались традиционным обществом. Революция и гражданская война многое разрушили, но не поколебали структуры мышления и мировоззрения человека аграрной цивилизации — такие вещи быстро не делаются. Даже разрушив церкви, мы оставались людьми с «религиозным органом» — иные сохранили провославие или ислам, иные заместили иконы портретом Сталина, перенесли религиозное чувство на мавзолей и Кремль. Но не было ни десакрализации основных понятий, ни разрушения инстинкта коллективизма и солидарности. Мы калечили себя и других, но были, как платоновские чевенгурцы, религиозными людьми. Но сейчас нас приглашают присоединиться к «мировой цивилизации» и пережить, помимо нашего, и ее кризис. Кризис вызванный тем, что западная цивилизация не может больше паразитировать на «взятых взаймы» у христианства ценностях. Ученые об этом кризисе не пишут, и надо читать теологов, а они говорят вещи трагичные.

Способность верить в утопии — счастливое свойство человека, сохранившего по-детски доверчивый взгляд на мир. Из этой способности рождаются замечательные ценности и душевное тепло, и не дай Бог нам эту способность потерять. Но когда эта способность эксплуатируется ловкими политиками, она же становится источником страшных бедствий народа. Тут-то следовало бы обратиться к опыту стариков, благодаря которому возникло и выжило человечество.

Сумеем мы преодолеть соблазны убившей «религиозный орган» цивилизации и устоять перед наркотическим действием прессы и телевидения — возродимся и создадим достойный и солидарный образ жизни. Не сумеем — и наши сыновья уедут вытеснять африканцев с рудников ЮАР и служить в ее белой полиции.

1992

На Россию напали полчища ваучеров

На сессии Верховного Совета 23 и 24 сентября 1992 г. в тягомотине вязких, скрывающих правду речей и уговоренных вопросов блеснуло несколько откровений, которые каждому честному (хоть перед собой) человеку однозначно вскрывают смысл всего проекта реформ и кредо их исполнителей. Состоялся exрerimentum crucis — тот эксперимент, который обнажает истину. Хотя телевидение и показало его в два часа ночи, незамеченным он не остался.

В своем докладе Гайдар действительно превзошел себя, нарисовав благостную картину «временного спада» в экономике при катастрофических показателях. Этого он достиг, полностью «дегуманизировав» доклад — он не сказал ни одного человеческого слова о жизни людей и состоянии их душ, о резком сокращении рождаемости и об ужасе стариков. Что ж, перейдем на момент и мы на его язык. Реальность: спад производства к августу на 27,5% (после того, как уже в 1991 г. оно упало на 13%). Но это — точка, главное же — динамика. А динамика такова, что спад ускоряется! Цены не стабилизировались, как в Польше, хотя бы и отбросив всех в бедность. Начат новый виток их роста, для многих уже действительно нестерпимого.

И вот выходит на трибуну президент Союза товаропроизводителей Гехт, явно знающий реальность, и в простых и понятных терминах показывает, что механизм реформы построен так, что любое производство становится убыточным. Что удушаются не плохие и отсталые предприятия, а любое предприятие. И таким образом, продолжение действия этого механизма и этого курса неминуемо ведет к параличу всего производства в России — к тотальной национальной катастрофе.

Затем выходит депутат Челноков и объясняет то же самое в обобщенном, понятном для любого образованного человека виде: правительство создало в реформе механизм с положительной обратной связью, при котором любое разумное само по себе действие ухудшает положение. Надо повысить цены на энергоносители? Да, это разумно, но в механизме реформы Гайдара толкает нас к пропасти, ведет к дальнейшему спаду производства и росту цен, которые друг друга подгоняют. А Гайдар подводит итог: была, мол, резкая критика реформы со стороны депутатов, но мы ее ожидали. И все!

Но это же невероятно. Ему были сказаны вещи, которые он, как специалист, не имел права оставить без ответа. Ведь уже неизбежное падение производства за год на 40% — катастрофа, которую не может пережить ни одно государство. Но он даже не отрицает, что запущен еще новый виток спада. Гайдар как должностное лицо был обязан опровергнуть утверждения оппонентов, которые, в отличие от оппозиции, абсолютно не вдавались в политические, правовые или моральные аспекты. Речь шла о механизме. Премьер должен был доказать (или хотя бы сказать) одно из трех: 1) что оппоненты не правы в принципе; 2) что заколдованный круг положительной обратной связи — явление временное и у него есть план разрыва этого фатального цикла; 3) что он готов обсудить варианты смены механизма реформы. Гайдар не связал себя ни одним из этих утверждений — он просто проигнорировал положения, которые по своей важности и силе не давали на это права. И он предстал как политик, сознательно и открыто взявший на себя роль разрушителя национального народного хозяйства.

А 24 сентября выходит Чубайс и ставит новый рекорд цинизма. Когда ему сказали, что указ о раздаче чеков противоречит Конституции, Закону о приватизации и именных инвестиционных счетах, и что согласно решениям 6-го Съезда при расхождении между законом и указом президента верховенство имеет закон, он спокойно ответил: уже принято около трех десятков указов президента, противоречащих тому или иному закону — чего же вы именно к этому указу прицепились! Логика пойманного вора: не трогайте меня, другие тоже воруют. А ведь этот указ другим не чета. Быть может, это самый важный указ Ельцина, и воровство ни с каким другим не сопоставимое. Но это — к слову, правовые иллюзии уже развеяны. И лишь для истории важен тот факт, что самым активным защитником Гайдара и Чубайса оказался правозащитник С.Ковалев. Я, говорит, тут же проголосовал бы против Гайдара, если бы у его критиков была программа выхода из кризиса.

Программы-то есть, но даже не в этом дело. Мучает вопрос: почему извращенная демагогия Ковалева с таким доверием принимается интеллигенцией? Он не отрицает, что реформа Гайдара ускоряет скольжение в пропасть. Но тем, кто предлагает хотя бы зацепиться на склоне и осмотреться, он жестко отвечает: не смейте цепляться, пусть все это рушится! Ведь в этот момент требовать плана подъема, а то и движения по ровному месту — просто запрет на попытку спасения. И «правозащитный» пафос Ковалева сегодня уже видится как часть всей разрушительной программы. А ведь мог по-иному остаться в истории — вот что удивительно.

И о правовой стороне ваучеризации не стоило бы говорить. Важнее суть. Она высказана с потрясающей откровенностью. Вот слова Чубайса: «Не является ли обманом [населения] тот факт, что определенные группы скупят у людей чеки?.. Но если у людей скупят, то это значит, что люди продадут. А если люди продадут, то это их решение. Это означает, что мы даем им реальную возможность, не на уровне лозунгов и призывов, а на уровне нормальных экономических отношений, получить реальный, живой дополнительный доход, который для многих сегодня является вопросом жизни и смерти. Давайте дадим людям возможность такой доход получить». Здесь все сказано и о смысле реформе, и о том ужасе, который ожидает 90 проц. семей России.

Закон о приватизации, хотя и грабительский, предписывает введение именных приватизационных счетов, которые должны индексироваться в соответствии с инфляцией и не могут продаваться. Раздача безличных чеков — страшный признак того, что следующим шагом будет организация голода. Доведенные до обнищания люди будут просто вынуждены продавать свои чеки спекулянтам — агентам нашего и зарубежного преступного мира, ради которого и затеяна вся приватизация. Одной рукой людям раздают чеки на часть общей собственности и разрешают их продать — а другой рукой искусственно создают голод и заставляют эти чеки продать. Так в 1920 г. продавали рояль за мешочек проса и драгоценную картину за полбуханки. Технология организации голода и с его помощью ограбления и подчинения народа разработана в этом веке досконально — и Гайдар с Чубайсом этой технологией овладели в совершенстве. Похоже, не только по учебникам и архивам, но и с помощью старых профессоров-наставников.

Шутка, что «на Россию напали полчища ваучеров», обернется трагической реальностью ограбления и личности, и народа в целом. И вожделенная цель этого ограбления, конечно, земля. Уже и не включаешь, кажется, радио и телевизор — а все стоит в ушах вой: «Отдайте землю! Отдайте землю!». Пусть «любящий Россию» интеллигент вспомнит всю историю земельного вопроса, смысл коллективизации, «подготовившей» землю к передаче «цивилизованным» хозяевам. Пусть вспомнит, почему общинное право, сохранившее русскому народу землю, запрещало ее закладывать и отдавать за какие бы то ни было долги — запрещало пропить и проесть землю. Пусть сам сделает прогноз динамики земельной собственности в России после того, как неподкупные депутаты сдадутся и разрешат продажу земли в частные руки, разрешат ваучеризацию русской земли (разумеется, ни татары, ни башкиры, ни Кавказ по отношению к своей земле этого, слава Богу, не допустят).

Радетель за бедных Чубайс говорит о «перераспределении дохода в пользу неимущих». На кого он расчитывает? Речь идет о перераспределении не дохода, а собственности на средства производства — при искусственно взвинченных ценах на продукты. Бедные подкормятся, съедят не находящее спроса мясо? Сколько съедят, на сколько дней или недель хватит их чека? А ведь они отдают собственность, которая приносила им постоянный и немалый доход. Достигается это с помощью обмана (идеология) и насилия, грабежа (цены на продукты).

Лукавые архитекторы перестройки запустили в общественное сознание миф «общественная собственность — ничья» и назойливо утверждали, что трудящиеся потеряли чувство хозяина вследствие отчуждения от собственности. И интеллигенция в это поверила и стала рьяным пропагандистом приватизации. В действительности же идеологи прекрасно понимали, что чувство хозяина лишь «дремлет», пока с собственностью все в порядке, что именно общенародная собственность обеспечивала ту «уравниловку», при которой люди покупали сахар по 90 коп. и ездили на метро за 5 коп. Вчитайтесь в недавние слова экономиста Г.Попова (в книге «Иного не дано»): «Социализм, сделав всех совладельцами общественной собственности, дал каждому право на труд и его оплату… Надо точнее разграничить то, что работник получает в результате права на труд как трудящийся собственник, и то, что он получает по результатам своего труда. Сегодня первая часть составляет большую долю заработка». Г.Попов признает, что большая часть заработка каждого советского человека — это его дивиденды как частичного собственника национального достояния. Сегодня мы видим, как граждане (за исключением приватизаторов) теряют именно эту компоненту своего заработка, а приватизаторы начинают получать доход как собственники, но уже не трудящиеся собственники — это и есть «экономическая реформа». Но можно ли всерьез надеяться, что этого экспроприированные собственники не заметят и не поймут?

Реформа разорила «средний класс», отбросила основную массу людей в бедность, которая пока что воспринимается как какая-то напасть, какой-то вызов стихийных сил и даже создает (особенно у стариков) иллюзию нового единения в интересах Родины. То, что из этой бедности пока что не делается выводов социального и политического характера, не должно обманывать правителей. Долго это продолжиться не может, хотя бы потому, что кончаются запасы, накопленные «при социализме». Но когда произойдет перераспределение собственности, обстановка изменится радикально.

Гайдар и Чубайс рады — люди не протестуют. Это — линейное мышление западника. То-то и страшно, что наш народ не умеет протестовать соответственно несправедливости, иначе бы у нас не было революции. Когда чеки будут розданы и проедены, а новые хозяева на заводе начнут увольнения, люди поймут то, что сегодня не хотят понимать депутаты. Они воспримут проведенную Гайдаром экспроприацию именно как формулу «обман + грабеж». Но несправедливость этой формулы по своей взрывчатой силе просто несопоставима с тем, что привело к революции 1917 г. Тогда людям не давали части дохода и собственности, а сегодня отняли все. Очень важно — и этого совершенно не понимает (или делает вид, что не понимает) Гайдар, что осознание себя обманутым и ограбленным становится мощной социальной силой независимо от того, насколько верно оно отражает реальность. И отделываться банальной демагогией от депутатов, отражающих такую «неконструктивную» позицию, просто глупо, они — лишь отсвет миллионов людей. Столь же смешно уповать на машину голосования, в момент массового гнева парламентские игрушки — как пустая яичная скорлупа.

Ситуация резко осложняется тем, что отдают-то народную собственность преступникам. И экономический уклад, который при этом возникнет, совершенно особый — это вовсе не производительный капитализм. А значит, грядет столкновение, небывалое по уровню насилия. Оно не сравнимо с 1917 г., когда буржуазия была больна духом и в массе своей сама считала старое распределение собственности несправедливым. Новая буржуазия, получившая свои капиталы в результате грабежа, срощенная с радикальными революционными силами и не имеющая ограничивающей капитализм протестантской этики, по уголовной привычке будет склоняться к решению социальных конфликтов путем террора.

Рэкет и диктат перекупщиков на Черемушкинском рынке — вот генетическая матрица, на которой растет дикое мясо нашего капитализма. И вина за то, что выбран даже тип капитализма, который не благоустраивает, а разрушает страну, лежит целиком на политическом режиме. В СССР имелись все возможости не просто создать структуры здорового производительного капитализма, но сделать это без болезненной культурной ломки, с весьма небольшим и быстро преодолимым спадом производства. Эти возможности были отвергнуты и не используются сегодня, видимо, исходя из сугубо политических соображений. Знать, щадящая реформа плоха тем, что страна не была бы разрушена.

Ведь каков логический конец того пути, на котором народ осознает себя обманутым и ограбленным? В лучшем случае — изменение курса режима с использованием законных средств волеизъявления и давления. Но если создаваемые уже «демократические» паравоенные организации спровоцируют насилие, будет почти неизбежным скатывание к новому большевизму, быстрая организация трудящихся и запуск маховика братоубийства. Так почему сегодня Гайдар и Чубайс не просто реализуют свой разрушительный проект, но делают это демонстративно, сознательно провоцируют ярость, улыбаются, когда им говорят невыносимые для уважающего себя политика вещи? Ведь они не могут не знать (есть же у них толковые люди), что даже 5% сплотившегося и готового бороться населения победить нельзя — их подавление вызовет цепную реакцию, ведущую к гражданской войне. Что за этим стоит?

Некоторые считают, что Гайдар и Чубайс — люди с аппаратным мышлением, да к тому же люди молодые, прожившие благополучно и вне общей советской реальности. Они просто не понимают, какого зверя будят, слушаются экспертов МВФ и выполняют утвержденный «наверху» (т.е. где-то «сбоку») проект. Дай Бог, чтобы это было так. Мне лично в это мало верится. Люди умнее, чем кажутся. Не отмахнулись бы они в этом случае от замечаний Гехта или Челнокова. И слишком много других симптомов того, что весь проект в том и состоит, чтобы запустить в России всесокрушающий маховик войны. Разжечь этнические и религиозные трения и конфликты, сцепить их с конфликтами социальными, обезумить людей голодом и насилием — и пожар становится необратимым, выгорает весь «человеческий материал». Об Ирландии и Ливане написаны сотни диссертаций, да и Югославия дала опыт. 150 млн. «совков» должны перегрызть друг другу глотки сами. И исчезнет последняя основанная на традиционных ценностях христианская цивилизация. А если смотреть чуть дальше — исчезнет само христианство, останется от него кое-какой сектантский маскарад. И мысль эта мне, человеку неверующему, невыносима.

А собственность — это так, детонатор и плата тем, кто взялся быть поджигателем.

1992

Вспоминая мифы перестройки: рыночная экономика

Как и всякая революция, перестройка средствами идеологического воздействия опорочила в общественном сознании образ прошлого (как обычно, многократно преувеличив его дефекты) и пообещала взамен обеспечить народу благоденствие. Радикальная интеллигенция приложила огромные усилия, чтобы эта идея «овладела массами», и она добилась своего. И при этом сразу же проявилась родовая болезнь русской интеллигенции — в своих экономических воззрениях она опять гипертрофирует роль распределения в ущерб производству.

Социологи в 1989 г. установили: на вопрос «Что убедит людей в том, что намечаются реальные положительные сдвиги?» 73,9% респондентов из числа интеллигенции ответили: «Прилавки, полные продуктов». В этом есть что-то мистическое. Ведь это значит, что для них важен даже не продукт потребления, а образ этого продукта, фетиш, пусть недоступный — ясно, что наличие продуктов на прилавках вовсе не означает его наличия на обеденном столе. Они на это соглашались — пусть человек реально не сможет купить продукты, важно, чтобы они были в свободной продаже. Здесь проявился тот религиозный смысл понятия свободы, который мотивировал интеллигенцию в перестройке.

Точно так же, каждый понимал, что и при «социализме» можно было моментально наполнить прилавки продуктами, просто повысив цены (причем сравнительно немного, без разрушительной «либерализации») — ведь ломились от изобилия рынки, да и появившиеся уже коммерческие магазины. Но повысить цены не позволяла «система», и это препятствие решили удалить.

С.Л.Франк в своей «Этике нигилизма» говорит о корнях революционизма интеллигенции и его связи с «распределительным» мировоззрением: «Так как счастье обеспечивается материальными благами, то это есть проблема распределения. Стоит отнять эти блага у несправедливо владеющего ими меньшинства и навсегда лишить его возможности овладевать ими, чтобы обеспечить человеческое благополучие». Потому-то вторым по значению критерием достижения целей перестройки 64,4% интеллигентов назвали «Лишение начальства его привилегий».

Фетишизация рынка (важного механизма, но механизма распределения) началась с 1988 года, но уже и раньше состоялась атака на саму идею жизнеобеспечения как единой производительно-распределительной системы. За 1988-92 годы было подорвано воспроизводство основных фондов промышленности. Сейчас страна «проедает» остатки инфраструктуры, созданной «тоталитарным» режимом.

Каков же был тот магический аргумент, который убедил интеллигенцию в необходимости не реформировать, а сломать экономическую систему, на которой было основано все жизнеобеспечение страны? Ведь не шуточное же дело было предложено. Аргументом была экономическая неэффективность плановой системы. Но сам этот аргумент был сформулирован как заклинание. Многомиллионный слой интеллигенции, привыкшей логично и рационально мыслить в своей профессиональной сфере, поразительным образом принял на веру, как некое божественное откровение, разрушительную идею, воплощение которой в жизнь очевидно потрясало весь образ жизни огромной страны. Никто даже не спросил, по какому критерию оцениваем эту эффективность (в мыслях-то было «полные прилавки»). А ведь основания для сомнений были, их даже никто и не скрывал. Более того, невозможно предположить, что архитекторы перестройки и их интеллектуалы-экономисты выдвигали этот тезис искренне — они реальность знали достаточно хорошо. Вот их самые грубые подтасовки:

1. Как стандарт сравнения экономики СССР были взяты развитые капстраны — очень небольшая группа, в которой проживает лишь 13% человечества. Этот выбор абсолютно ничем не обоснован ни исторически, ни логически — кроме того, что СССР, отказываясь «влиться в эту цивилизацию», добился с Западом военного паритета (что действительно достойно изумления).

2. За 400 лет капстраны сформировали главную производительную силу своей экономики — «индустриального человека» с особой мотивацией и экономическим поведением (даже с особой физиологией, в частности, суточными биоциклами). СССР прошел первичный этап массовой индустриализации одно-два поколения назад и такой рабочей силой еще не обладает. По этому ресурсу сравнение просто некорректно, а эффективность — это результат, соотнесенный с ресурсами.

3. В ХХ веке, особенно сейчас, состояние экономики во многом определяется использованием новых технологий. СССР был лишен (а Россия будет лишена несмотря ни на какой антикоммунизм) доступа к продукту мощного совокупного научно-технического потенциала капиталистического мира. Собственная же наука могла обеспечить хорошими технологиями лишь немногие ключевые отрасли. По этому ресурсу сравнение некорректно.

4. Страны «первого мира» получили для своего развития огромный стартовый капитал из колоний. На эти деньги было создано «работающее» до сих пор национальное богатство (дороги, мосты, здания, финансовый капитал и т.д.). СССР не имел таких источников, Россия не эксплуатировала, а инвестировала национальные окраины. Различие в накопленном за века богатстве не отражается в статистике, и мы просто не имеем о нем представления. Только долго пожив за границей, оцениваешь величину разрыва на всех уровнях техносферы. Действующий фонд жилищ и зданий Западной Европы создан за 5 веков. Практически вся территория Германии покрыта канализационной сетью. А когда немецкая компания зажаривает свинью, для ее разделки используется два десятка разных ножей, пилок и щипцов. Чтобы прийти к этому от нашего «топора да долота», нам надо еще долго-долго вкладывать средства вопреки убогому критерию «эффективности». Форсированное преодоление этого разрыва отвлекало от «наполнения прилавков» очень большие ресурсы.

5. За последние 50 лет развитие протекает нелинейно. Сравнивать экономические системы, находящиеся на разных стадиях своего жизненного цикла, неправомерно. СССР в 70-80-е годы вошел примерно в ту фазу индустриализации, которую Запад прошел в 30-е годы с тяжелейшим структурным кризисом. Напротив, в 50-60-е годы никому и в голову не приходило говорить о неэффективности плановой экономики. В те годы виднейшие экономисты США писали, что рыночная экономика, конечно, менее эффективна, чем плановая, но это — та плата, которую Запад должен платить за свободу.

6. Рыночная экономика существует в форме единой, неразрывно связанной системы «первый мир — третий мир». Т.н. развитые страны представляют собой лишь витрину, небольшую видимую часть айсберга этой системы. Эта часть потребляет около 80 процентов ресурсов и производит около 80% вредных отходов. Массивная часть («третий мир») поставляет минеральные, энергетические и человеческие ресурсы и принимает отходы. В Школе управления им. Кеннеди Гарвардского университета, где так долго сидел Явлинский, на дверях семинара по глобальным проблемам я видел плакатик: «Помните, что один гражданин США вносит в создание «парникового эффекта» такой же вклад, как 1450 граждан Индии».

Отработав экономические и политические рычаги (внешний долг, подготовка «демократической» элиты, коррупция, «Буря в пустыне»), первый мир создал эффективную систему сброса в третий мир не только отходов и вредных производств, но и собственной нестабильности и кризисов. Латинская Америка при весьма высоком уровне развития и образования погружена за 80-е годы в тяжелейший кризис при постоянном росте производства и извлечения природных ресурсов. Некоторым дают выйти из кризиса лишь из политических соображений (Чили — ради борьбы с идеями социализма, Мексике — как соседу США, «буферной зоне»). Механизмы создания «контролируемого кризиса» и извлечения ресурсов прекрасно известны команде Гайдара. Эти механизмы внедряют в России сознательно.

Если представить себе, что развитые капстраны внезапно оказались отрезанными от третьего мира, от потока его ресурсов (т.е. попали бы в положение СССР), то само понятие эффективности их экономики потеряло бы смысл — она испытала бы коллапс, после которого ввела бы жесткую систему планирования. Малейшие попытки хоть небольшой части третьего мира контролировать поток ресурсов вызывают панику на биржах и мобилизацию всех средств давления (война в Ираке, лишенная всякого идеологического прикрытия, это показала с полной очевидностью).

CCCР доступа к дешевым ресурсам третьего мира (в том числе экологическим) был лишен. Никто к этому пирогу нашу экономику и не допустит, хотя моральных тормозов режим теперь не имеет. Таким образом, обещая создать «такую же» рыночную экономику, реформаторы заранее предполагают превратить в «собственный» третий мир регионы проживания нерусских народов и большинство русских областей. Отсюда — «дрейф в Азию» Татарстана и даже Карелии. Эти надежды в лучшем случае безумны.

Тезис о неэффективности советской экономики по критерию «полные прилавки» (уровень потребления) очевидно несостоятелен, если его прилагать ко всей системе «первый мир — третий мир», а не к ее витрине. В среднем уровень потребления (или шире, уровень жизни) всех людей — участников производственной цепочки капстран (включая добывающих олово боливийских индейцев или собирающих компьютеры филиппинских девочек), был гораздо ниже, чем в СССР. Две трети населения России ожидает бедность, о которой они и не подозревали — и которой никогда не знала общинная Россия.

7. Вплоть до перестройки Россия (СССР) жила, по выражению Менделеева, «бытом военного времени» — лучшие ресурсы направляла на военные нужды. Как бы мы ни оценивали сегодня эту политику, она не была абсурдной и имела под собой исторические основания. Ее надо принять как факт. Та часть хозяйства, которая работала на оборону, не подчинялась критериям экономической эффективности (а по своим критериям она была весьма эффективной). По оценкам экспертов, нормальной экономикой, не подчиненной целям обороны, было лишь около 20% народного хозяйства СССР. Запад же, при его уровне индустриализации и доступе к ресурсам, подчинял внеэкономическим критериям не более 20% хозяйства. Таким образом, «на прилавки» работала лишь 1/5 нашей экономики — против 4/5 всей экономики капиталистического мира. Сравнивать надо именно эти две системы. Прикиньте в уме эффективность! Да и обеспечить военный паритет на современном уровне убогая и неэффективная экономика не смогла бы. Пусть подумает наш интеллигент, что означает создать и наладить крупномасштабное серийное производство такого товара, как МИГ-29.

Интеллигенция легко восприняла фальшивые критерии эффективности, легко согласилась разрушить составляющие лучшую часть национального достояния системы военно-промышленного комплекса, она согласилась отказаться от «уравниловки», не подумав, что это означает для огромной части населения в наших реальных условиях (тем более при спаде производства). Взлелеянный сусловской идеологической машиной журналист А.Бовин пишет: «Мы так натерпелись от уравниловки, от фактического поощрения лентяев и бракоделов, что хуже того, что было, уже ничего не будет, не может быть» («Иного не дано»). Как же высоко ценит себя Бовин, если считает, что и он «натерпелся» от уравниловки. И насколько же бедным воображением он обладает, если уверен, что хуже, чем мы жили лет десять назад, в принципе жить невозможно.

Интеллигенция легко согласилась на демонтаж всех тех «нецивилизованных» (т.е. отсутствующих на Западе) систем жизнеобеспечения, которые позволяли при весьма небольшом еще национальном богатстве создать всем гражданам достойный уровень жизни. Интеллигенция, шумно радуясь «освобождению мышления», с поразительной покорностью подчинилась гипнозу самых примитивных идеологических заклинаний, например, призыву перейти к «нормальной» экономике. И никто не спросил: каковы критерии «нормального»? Что же «нормального» в экономике, при которой все склады в России затоварены лекарствами, а дети в больницах умирают от недостатка простейших препаратов? Что нормального в том, что резко сократилось потребление молочных продуктов даже детьми — а молоко и сметана сливаются в канавы? Ведь это «нормально» лишь в рамках очень специфической, отнюдь не общей системы ценностей, явно противоречащей здравому смыслу. Можно было бы как-то объяснить это затмение интеллигенции, если бы в ее среде циркулировало хотя бы мифическое оправдание: мол, на пути к рынку мы должны пройти через этап полного абсурда. Но такого объяснения не дали ни Гайдар, ни Попов — а своего ума у интеллигенции уже нет. Чтобы люди не задумывались, наши демократы просто обрушили на них поток дезинформации.

Вот важнейший миф перестройки: «Необходимо ликвидировать плановую систему и приватизировать промышленность, ибо государство не может содержать убыточные предприятия, из-за которых у нас уже огромный дефицит бюджета». Реальность же такова: за весь 1990 г. убытки нерентабельных промышленных предприятий СССР составили всего 2,5 млрд. руб! В I полугодии 1991 г. в промышленности, строительстве, транспорте и коммунальном хозяйстве СССР убытки составили 5,5 млрд. руб. А дефицит бюджета в 1991 г. составил около 1000 млрд. руб. Есть у наших идеологов совесть? И есть у их паствы разум?

На что же надеялась интеллигенция, приняв на веру миф о столь вопиющем убожестве народного хозяйства СССР, что единственным выходом было признано не его реформирование, а тотальное разрушение? Ведь самый заядлый романтик смутно все же подозревает, что какая-то система производства существовать должна, без этого не проживешь. И было воспринято, опять таки как сугубо религиозная вера, убеждение, будто стоит сломать эти ненавистные структуры плановой экономики, и на расчищенном месте сама собой возникнет рыночная экономика англо-саксонского типа. Надо только разрешить! И интеллигенция посчитала, что достаточно «продавить» через Верховные советы законы о частной собственности, и в России возникнут если не США, то уж Англия как минимум. Здесь с наибольшей силой проявилось мышление интеллигенции как больной гибрид самого вульгарного марксизма и обрывков западных идей с религиозными утопическими воззрениями. Для интеллигенции в перестройке как будто не существовало неясных фундаментальных вопросов, никакой возможности даже поставить их на обсуждение не было.

В 1990 г. был я на Западе и пригласили меня на совещание экономистов, изучающих наши реформы. Обсуждался Закон о кооперативах — с дотошностью, которой нам видеть не приходилось. Никто не сомневался в том, что закон был направлен исключительно на подрыв «тоталитарной экономики» и был сугубо политической акцией. Ликвидация монополии внешней торговли при несопоставимости внутренних и мировых цен однозначно вела к массовому вывозу ресурсов и товаров. Если цена тонны солярки в стране 5 долларов, а мировая 500 долл., то отдать ее своим колхозникам — просто святотатство. Когда я заикнулся о некомпетентности наших экономистов, меня подняли на смех. И сегодня я спрашиваю г-на Бунича, Шаталина и компанию: вы знали, что разрушаете экономику страны? Если не знали — порвите свои дипломы и выбросьте в отхожее место. Не порвут и не выбросят, ибо — знали.

Но интеллигенция, «плоть от плоти» народа — как она могла ради фантома согласиться с уничтожением величайших и абсолютных, реальных национальных ценностей? Ликвидирована наука, которую Россия строила 300 лет, кандидаты наук стоят у метро, пытаясь продать один (!) пакет кефира и все еще веря, что это и есть «нормальная» экономика. Разрушена метеослужба, которую Россия строила 200 лет и без которой она будет нести многомиллиардные убытки. Нет денег на запуски метеоракет, а нувориши куражатся, откупают межконтинентальную баллистическую ракету, чтобы послать приветствие Ельцина г-ну Бушу. Им так «ндравится». А интеллигенция аплодирует этой пошлости.

Из всего сказанного вовсе не следует, что экономика СССР была устроена хорошо или что надо вернуться к прежней системе. Это и невозможно, и не нужно. Сами принципы планирования на определенном этапе сложности и масштабов экономики исчерпали себя и превратились в тормоз. Полностью огосударствленная система стала склоняться к гигантомании и неразумным проектам. Многие функции частные и кооперативные структуры в принципе выполняют гораздо лучше, чем государственные. Устранение разнообразия вообще — путь к смерти системы. Перемены были необходимы, однако вовсе не потому, что рыночная экономика англо-саксонского типа заведомо эффективнее. Мы могли и должны были реформировать экономику на собственном фундаменте, а не взрывать его. Когда-то историки определят, из каких соображений номенклатурно-мафиозный альянс решил этот фундамент взорвать. Но уже сегодня мы знаем, что это не удалось бы сделать без пособничества интеллигенции, которая использовала все средства для помрачения общественного сознания. Сегодня мы еще можем переломить ход событий и даже использовать разрушения и травмы для обновления страны. Но если кровавое колесо покатится по России, нам придется вновь пережить и 1919 год, и Сталина. И уже приготовлен второй, после «суверенизации», таран, открывающий дорогу этому колесу — приватизация российской земли. Расчет верен и точен.

1992

Иное — дано

В России — сложнейшей многонациональной стране — идет небывалый по претензии социально-инженерный проект, попытка вместить эту страну в структуры либеральной экономики. Говорится даже о «возвращении в цивилизацию», о своеобразных «родах наоборот» родившегося в кровавых травмах и признанного уродливым ребенка. Он уже расчленен и приготовлен к этой невиданной операции, да и «мамаша-цивилизация» пришла в ужас.

Этот проект, взлелеянный демократической интеллигенцией, по глубине несопоставим с революцией 1917 года — тогда он был оттеснен и «переварен» в ходе строительства социализма. Сейчас же речь идет о смене цивилизации. Любая экономическая модель исходит из определенного видения мира и человека, уходит корнями в религиозные основания. «Естественное право» рыночной экономики базируется на утверждении эгоизма, якобы изначально присущего свободному индивидууму, для которого жизнь — арена борьбы за существование. «Рынок» — метафора, и главное в ней не продажа вещей, как врут наши идеологи, а свободная продажа себя, своей рабочей силы.

Становление рыночной экономики в христианском мире стало возможным лишь благодаря отходу от евангельского представления о человеке в результате Реформации, разрушению средневековой картины мироздания в ходе научной революции и освоению научной рациональности как способа мышления. Личность освободилась от оков этики религиозного братства. Макс Вебер пишет: «Чем больше космос современного капиталистического хозяйства следовал своим имманентным закономерностям, тем невозможнее оказывалась какая бы то ни было мыслимая связь с этикой религиозного братства. И она становилась все более невозможной, чем рациональнее и тем самым безличнее становился мир капиталистического хозяйства».

Очевидно, что эволюция этики и мышления воспитанных в православии и исламе народов России, в том числе за последние 75 лет, была иной. И политический режим поставил утопическую задачу: внедрить в России англо-саксонский капитализм, не имея для этого культурной базы, путем искусственного создания «капиталистов» и «рыночных отношений». То есть, исходя из самых вульгарных представлений о базисе и надстройке, порожденных механистическим мышлением марксизма XIX в. Но здоровый капитализм создали не жаждушие наживы капиталисты, а аскетичные и трудолюбивые пуритане. Сначала было Слово!

«Для того, чтобы мог произойти соответствующий специфике капитализма «отбор» в сфере жизненного уклада, чтобы определенный вид поведения и представлений одержал победу над другими, он должен был возникнуть как некое мироощущение, носителями которого являлись группы людей», — пишет М.Вебер, опровергая «наивные представления исторического материализма о возникновении подобных «идей» в качестве «отражения» или «надстройки» экономических отношений». И объясняет, почему на юге США «капиталистический дух был несравненно менее развит, несмотря на то, что именно эти колонии были основаны крупными капиталистами из деловых соображений, тогда как поселения в Новой Англии были созданы проповедниками и graduates [выпускниками университетов] вместе с представителями мелкой буржуазии, ремесленниками и йоменами, движимыми религиозными мотивами».

Что же мы слышим в Москве? От Попова — что путь к рынку лежит через легализацию теневиков и мафии. От Гайдара в парламенте — что «основным механизмом создания рыночной экономики является спекуляция». Но это — заведомая неправда. Спекуляция — элемент капитализма, но подчиненный, допустимый лишь как придаток капитализму производительному. Наши же либералы видят в нем основу, причем явно подавляющую производство. И тем самым, кстати, лишают почвы тех честных предпринимателей-евреев, которые, быстро осваивая финансовую и торговую сферы, могли бы действительно стать важным элементом здоровой рыночной экономики. Вебер много места уделяет внутренней связи и различиям протестантизма и иудаизма в их совместном влиянии на формирование капитализма: «Еврейство находилось в сфере политически или спекулятивно ориентированного «авантюристического» капитализма: его этос был, если попытаться охарактеризовать его, этосом капиталистических париев; пуританизм же был носителем этоса рационального буржуазного предпринимательства и рациональной организации труда. И из иудейской этики он взял лишь то, что соответствовало его направленности».

Посмотрим на Восток. В Японии, а затем и в ряде других стран возник мощный капитализм совсем иного типа — не через разрушение традиционного общества, а через мобилизацию его культурных ресурсов. Модернизация велась государством, с ясной целью. Кто же стал здесь основой сословия предпринимателей — спекулянты, воры? Ни в коем случае. И в Японии были призваны социальные группы, обладающие наиболее жестким этическим кодексом и солидарностью. Учиться в Европу на «капиталистов» император Японии послал самураев и ремесленников, а потом государство вручило им собственность (даже ограбив крестьян), но не на кутежи, а как национальное достояние, которое они должны были использовать ради могущества и процветания Японии. Национальный договор был ими выполнен, и государство помогало.

Вся концепция реформы, выбранная правительством Гайдара, порочна в самой своей основе и ни к какому образу жизни привести не может. Неважно, из злого умысла или из-за непонимания, но эта реформа стала средством разрушения России. И Верховный совет, одобривший эту реформу в принципе, взял на себя большой грех, хотя и цепляется к Гайдару по мелочам — просит то пенсионерам подкинуть на бедность, то учителям. Суть-то не меняется, а она не в экономике, не в тупой дилемме «капитализм — социализм», а в том, что лежит под всем этим — в мировоззрении и даже мироощущении, в вопросе: быть ли России?

Хорошо, если бы сам режим осознал пагубность курса и стал его менять, это обошлось бы обществу дешевле всего. Но ведь Ельцин предупредил, что диалога с оппозицией вести не будет, а будет только с теми, кто «конструктивно помогает реформам». То есть, с Поповым, с Вольским, с уважаемым Роем Медведевым. Действительно, они — не оппозиция, хотя и могут иметь с режимом политические разногласия. Но главное уже — не политика, а более глубокий выбор. Ведь наши «социалисты» просят только, чтобы Россию ломали не так больно, а свет в окошке для них все равно — «рынок и демократия». Оппозиция — Н.Павлов, который в принципе отметает эти пустые идеологемы и зовет перейти на язык базовых жизненных понятий — хлеб и тепло, рождение и смерть. И с ним, со мной, с большинством жителей страны диалога не будет.

Конечно, оппозиция еще бьется в тисках истмата, она не имеет готовых штампов, как Гайдар с его ваучерами и «кривыми Филлипса», не имеет еще своего языка. Но она его обретает, и мы видим умных и честных людей, способных осветить наше состояние под всеми основными углами зрения. Я просто не верю, что интеллигент-демократ, мысленно оценивая качество выступлений Астафьева или Исакова, искренне отдаст предпочтение Бурбулису или Чубайсу. Отказ от диалога — еще один удар по стране.

Но обойдемся пока монологом. Когда С.Ковалев оправдывает Гайдара тем, что нет альтернативных программ, это производит тяжелое впечатление. Это просто приговор убожеству западничества. Программа — вообще вещь третьестепенная, когда речь идет о пути цивилизации. А этот путь может быть только альтернативным, собственным. И именно сегодня Россия имеет возможность этот путь определить, ибо со всей остротой предстал перед нами исторический опыт Запада, Юго-Востока Азии, да и СССР с его важнейшим для человечества экспериментом. Мы видим трагический тупик западного индустриализма (включая его марксистскую ветвь) — и огромный потенциал, гибкость и богатство оттенков традиционализма. Каковы же уроки, критерии выбора пути? Ведь мы — на распутье, и обратно дороги нет. Не делать выбор нельзя.

Запад показал значение технологии и рациональной организации труда и распределения. А Восток показал, что рациональность эта — не «западная», а определяется глубинной культурой людей. Японская фирма по структуре отношений похожа на средневековый клан, и бесполезно пытаться внедрить эту структуру в штате Пенсильвания — там действует протестантская этика. Оба типа рациональны в своем месте и могут быть перенесены в иные культуры только как анклавы. Мутации местных культур под влиянием такого переноса не происходит, хотя есть взаимное обучение и адаптация. Что же еще показал опыт? Что единообразие уклада, структурное обеднение, попытка все спланировать, как это произошло в СССР, лишают систему гибкости и при некотором уровне сложности блокируют развитие. И еще показал опыт, что существует тип производств, которые обладают небывалой способностью адаптироваться к социокультурным условиям. Это — малые предприятия.

«Как же, как же, — закивают либералы, — малый бизнес, мы это учитываем». Изучив вопрос по литературе и в течение года воочию (в Испании), я утверждаю, что речь идет совершенно о другом, и понимания сути наши либералы не обнаруживают. Это все равно, что мечтать о фермерских хозяйствах и ссылаться на А.В.Чаянова, который говорил о крестьянском дворе (а это вещи из двух разных цивилизаций).

Малые предприятия — совершенно особый тип производственных структур. Независимо от характера собственности, на которой основано малое предприятие, его сущность не отражается в категориях политэкономии. Поэтому малые предприятия как социально-экономический уклад эффективно функционирует как в либеральной рыночной экономике США, так и в традиционных обществах Японии и Юго-Восточной Азии, на католическом юге Италии и Испании, в странах «третьего мира». Дело в том, что в малой фирме предприниматель не отделен от работников слоем управляющих, а вступает с ними в тесные личные отношения, которые регулируются культурными нормами, а не рынком. Здесь нет простой купли-продажи рабочей силы (тем более, что рабочие обычно — знакомые или родственники), нет «войны всех против всех», а возникают солидарные структуры. Рабочие не бастуют, но и хозяин — не хищный эксплуататор, а в трудное время рабочего не уволит. Мы видим поворот к постиндустриальной общине.

Немного фактов. 99,4% предприятий Западной Европы, предоставляющие 60% всех рабочих мест, имеют менее 50 занятых. Этот сектор растет: в 1960 г. в обрабатывающей промышленности Англии 64% фирм относились к числу малых, в то время как в 1980 г. — 97%. То же мы видим в США, особенно в сфере «высоких технологий». В чем же дело? Оказалось, что в условиях динамичного развития технологии крупные предприятия в принципе не могут успешно работать без толстой «подстилки» малых предприятий. Они активно вовлекают в оборот «дремлющие» материальные и трудовые ресурсы и за счет этого резко снижают капиталовложения на создание рабочего места (в 10 и более раз по сравнению с рабочим местом «нормального» промышленного предприятия) и текущие расходы. Огромное множество станков и станочков, часто самых современных, установлено во всем мире в квартирах, сараях, подвалах. Поэтому именно малые предприятия, а не строительство крупного завода — механизм оживления переживающих депрессию или застой регионов. При этом опыт даже таких стран, как Англия, показывает, что оживление экономики бедствующих районов через развитие малых фирм происходит за счет внутренних ресурсов региона, без привлечения средств извне.

Важнейшая особенность малых предприятий — их способность поглощать и отпускать большое количество рабочей силы: предприятие с 5 работниками может легко расширить штат до 20 человек и так же легко сократить его до нормы. В стабильной ситуации на Западе малые фирмы создают 90-95% новых рабочих мест. В случае же резких колебаний на рынке рабочей силы (например, ликвидации крупного завода) малые предприятия служат «губкой», всасывающей избыточную рабочую силу, смягчающей социальные потрясения. Считается, что ни одно демократическое общество не может устоять при уровне безработицы 10% активного населения. В Испании же безработица достигает 17%. Но ее экономика и социальный порядок устойчивы потому, что на деле большинство безработных заняты на малых предприятиях (пусть и через «теневые» контракты). Они — главный механизм предотвращения массовой безработицы.

Создание широкой системы малых предприятий позволило Испании быстро преодолеть тяжелый структурный кризис и перейти к быстрому развитию и росту благосостояния. Так были сняты острые социальные противоречия, возникающие при отказе от патерналистской политики государства и конверсии тяжелой промышленности. Без больших капиталовложений малые предприятия предотвратили обеднение и маргинализацию крупных масс людей. Одновременно они приобщили к предпринимательству значительную часть населения (51% предпринимателей в Испании — бывшие рабочие), что стабилизировало демократию, лишив экстремистов социальной базы. Малые предприятия оживили «дремлющие» ресурсы и быстро насытили рынок вполне современными товарами технического назначения и широкого потребления.

Благодаря своей мобильности и тесной связи с культурным контекстом каждого региона малые предприятия обеспечили резкое ускорение диффузии новых технологий в Испании, особенно в местности с традиционной культурой и «крестьянским» мышлением. Это произошло без болезненной ломки культурных стереотипов и массовой миграции населения в города. Второе поколение предпринимателей, уже с высшим образованием, выводит этот процесс на новый уровень — не только освоения, но и создания современных технологий. Испания быстро входит в группу технически развитых стран с очень скромными затратами на собственные НИОКР. То же было и в Японии, и в Корее.

Сейчас во многих странах возникают уже не изолированные малые предприятия, выносящие на рынок свою продукцию, а системы, в которых процесс производства расчленяется на фазы. Создается сеть местных рынков с тонким разделением труда, что позволяет участвовать в производстве всем жителям района. Возникает кооперативный эффект между производством и повседневной жизнью людей, появляется особое сотрудничество, что сильно снижает себестоимость. Час-другой может поработать и старик, и подросток. Координация осуществляются через взаимное доверие и комбинацию факторов рынка с социальными санкциями, принятыми в поселке или городке. Близость отдельных малых предприятий позволяет достичь преимуществ крупного предприятия без потери гибкости. К изумлению экономистов, такие комплексы в Италии стали теснить крупные корпорации в самых передовых отраслях.

Малые предприятия — очень мобильная система. Именно здесь идут «эксперименты», на которых учатся крупные фирмы. Тому много причин: малая величина ущерба при неудаче нововведения; большое число автономных фирм и возможность учиться на ошибках и удачах новаторов; отсутствие бюрократии — совмещение центра принятия решений с уровнем исполнения и т.д. Малые предприятия стали главным механизмом «выращивания», тренировки и отбора предпринимателей, что особенно важно в странах с традиционной культурой, перед которыми стоит задача нетравмирующего формирования сообщества предпринимателей как особого социального слоя и особой профессии. Но хотя малые предприятия в зрелом возрасте обладают большой способностью к адаптации, их смертность в «младенческом возрасте» высока. Общепринято, что здоровые малые предприятия возникают с помощью государства. Нельзя обойтись разрешением их создавать — при отсутствии государственной поддержки они будут вынуждены искать и найдут ее у криминальных структур (как было у нас с кооперативами). Сложилось много систем поддержки малых предприятий, инкубаторов для их выращивания.

В СССР и России следовало начинать реформу не с разрушения и приватизации действующих заводов, а с создания «генераторов» малых предприятий — с увеличения разнообразия производственной системы. Инверсия этапов реформы вызвана политическими интересами, и экономика дорого расплачивается за это. Ради создания класса «частных собственников» им позволили разворовать национальных ресурсов на десятки миллиардов долларов, огромные средства «закачали» в коммерческие банки и биржи — и что мы имеем? Если бы эти средства отдали в честные руки — не юнцов, торгующих всякой дрянью, а в руки рабочих и инженеров, бывших офицеров и прапорщиков, если бы им помогли создать в городах и селах свое дело по производству кирпича, обуви, мебели, мы уже сегодня были бы изобильной страной. Не сжимало бы сердце от нестерпимого стыда, когда хлыщ на экране рассуждает о «проблеме выживания стариков». На нас бы не шел вал преступности — последнего прибежища безработной молодежи. И президент России не ездил бы по миру с протянутой рукой.

Все это знали наши экономисты-«консультанты», их выбор был сознательным. Не им я говорю все это, а тем, кто придет после них и еще очень многое сможет поправить. Надо только мыслить в понятиях хлеб и тепло, рождение и смерть — и учиться на опыте всего человечества.

1992

Граждане судьи!

1

Президент Ельцин, превысив полномочия, взял на себя функции судебной власти и, нарушив не только Конституцию и законы, но и свои собственные указы и клятвы, запретил КПСС и РКП. Со странным политическим садизмом он объявил об этом 7 ноября, в день праздника, который дорог и коммунистам, и большинству народа. Историки и психоаналитики отметят этот факт.

Юристы разберут правовую сторону дела, я скажу по сути. Она в том, что президент из сиюминутных групповых интересов запретил массовую политическую организацию. Не имея для этого ни фактических, ни логических оснований, он в своем указе грубо исказил реальность и пошел на исторический подлог, который общество должно будет тяжело переболеть. В чем этот подлог?

И Указ, и вся идеологическая кампания в его поддержку имели целью создать в сознании народа образ врага, навешивая на компартию вину за все реальные и преувеличенные беды и страдания народа в этом столетии. Указ читается так, будто речь идет о запрещении ВКП(б) — компартии 30-х годов, представленной как сталинский монстр. Под прикрытием этого образа была разогнана совершенно иная партия, партия конца 1991 г. Сводить счеты через несколько поколений, а по сути, через несколько эпох — прием в политике не просто недопустимый, но преступный, и обходится он обществу очень дорого. А нынешним власть имущим и в плане личной вины вряд ли стоит копаться в прошлом.

В двадцатом веке время спрессовано. В конце 91 года партия была не только совершенно иной, чем даже во времена Хрущева или Брежнева, она была иной чем в 1988 году, в момент партконференции. Как организация, она отошла от власти и в декларациях, и на деле, и психологически — а РКП вообще возникла после отмены 6 статьи. Компартия демонтировала свою часть власти не просто без борьбы — подавляющее большинство коммунистов испытали при этом огромное душевное облегчение (хотя, быть может, народ скоро и поставит им это в вину). И если какая-то часть номенклатуры продолжает возню в коридорах власти, то это как раз те, кто партию разлагал и первым ее покинул. Партия, отходящая от власти, стала для них обузой.

Я утверждаю, что к ноябрю 1991 года КПСС и РКП, после выхода из них значительной части номенклатуры, перестала иметь какие бы то ни было властные полномочия и стала оппозиционной политической партией. Именно такую партию, и именно поэтому запретил президент Ельцин. Имелся, конечно, и другой, классический мотив: экспроприировать чужую собственность легче под крик «Грабь награбленное!»

В Указе есть лишь одно конкретное, хотя и туманное обвинение. Утверждается, что КПСС участвовала в подготовке и осуществлении попытки путча в августе 1991 г. За неимением фактов здесь совершается подлог путем манипуляции самим понятием партия. Известно, что путч если и был, то был результатом заговора. Я утверждаю, что сам тип партии, какой была КПСС, делает ее неспособной к каким бы то ни было конспиративным действиям.

Во всех открытых обществу документах партии — Уставе, Программе и решениях (от Съезда до первичных организаций) — нет и намека на силовые методы борьбы. Следовательно, участие в путче, если бы было, должно было бы осуществляться в неявной, невидимой, подпольной части партийной деятельности. Это было бы возможно лишь в том случае, если бы КПСС была партией, объединяющей очень узкую социальную группу, сплоченную жесткой идеологией и дисциплиной. Но КПСС уже во время войны перестала быть такой партией, а стала срезом всего общества. В нее входило 18 млн. человек из всех социальных групп, включая Артема Тарасова. Ни о каком участии в заговорах такой партии и речи не могло быть. Может быть, какой-то важный элемент партии был конспиративен? И этого нет. Вот факты. В августе 1991 г. во всех регионах страны 87 областных и республиканских прокуратур возбудили дела и с участием тысяч следователей изучили действия организаций и аппарата КПСС и РКП в связи с августовскими событиями. Вывод абсолютен и однозначен: ни организации, ни аппарат партии, включая аппарат ЦК, к путчу не причастны. Вот эти заключения, которые звучат как обвинение президенту.

Если же какие-то члены КПСС, даже высшего ранга (быть может, даже сам Генеральный секретарь), и участвовали в подготовке путча, злоупотребляя своим положением, то они делали это на личной основе, вопреки воле партии и ее Уставу. И они должны отвечать как личности. Ответственности за них КПСС не несет, как не может отвечать и за дела своего воспитанника Ельцина.

И еще о сути КПСС. Она давно перестала быть партией борьбы, а стала партией охранительной. Быть может, в этом трагедия и историческая вина КПСС — она не только без борьбы сдала страну на растерзание, она стала «троянским конем», в котором к власти проникла хищная антинациональная элита. Но что совершил Ельцин, запретив эту охранительную, консервативную партию, которая лишь старалась замедлить разрушительные для страны реформы, чтобы общество собралось с мыслями?

Ельцин пресек возможность плавного, несилового развития, разрешения противоречий через диалог и компромиссы. Он вновь толкнул общество на путь революций. Запретив рыхлую, буферную партию, которая была как сердечник, остужающий цепные реакции в атомном котле, Ельцин расчистил место новым радикальным партиям борьбы, объединенным классовыми интересами. Этим он положил начало необратимому расколу общества. Ведь наивно думать, что новый собственники отступят и трудящиеся смирятся. Как ни старается пресса представить их недоумками, она выдает желаемое за действительное. «Русские медленно запрягают, да быстро ездят!»

Граждане судьи! Вы можете исправить ошибку, восстановить примат Конституции перед законом политических джунглей. Это — шанс вернуть общество на путь построения правового государства. Альтернатива — новый тоталитарный режим и маховик революционной борьбы, который в конце двадцатого века приведет к неизмеримо более страшным последствиям, чем в 1917 году.

Не упустите этот шанс!

1992

«Олег Румянцев против КПСС»: печальный детектив

В Конституционный суд России от лидера «обновленных» российских социал-демократов Олега Германовича Румянцева поступило, как он выразился, «ходатайство о конституционности КПСС и КП РСФСР». Предполагается разрешить таким образом конфуз с указами Ельцина о запрещении этих партий без суда и следствия (а заодно и узаконить экспроприацию собственности КПСС — «грабь, робя, награбленное!»).

Возня с имуществом мало кого волнует — не все ли равно, греетcя ли в партийном санатории Юрий Афанасьев как редактор «Коммуниста» или как антикоммунист? Тут ничего не изменилось. Ну, вместо итальянских партийных «компаньос» партнерами по домино стали отечественные мафиози. Все равно они останутся козлами — Гавриила Харитоновича им не обыграть.

Честно говоря, и за КПСС заступаться мало охоты: в последние двадцать лет хоть и становилась она все безобиднее, как бы приобретая вся целиком образ Брежнева, все же опутывала живые силы общества по рукам и ногам. А в годы перестройки и вообще подложила народу свинью — послужила троянским конем, в котором приехали к власти ее воспитанники вроде Гайдара.

Но одно дело сопротивляться, более или менее активно, партийным боссам и честно делать свое профессиональное дело в 70-е годы, и совсем другое — помогать антикоммунистам сегодня, когда те же самые боссы хотят установить свою уже открыто тоталитарную власть именно через спектакль запрещения проданной ими КПСС. Как сказал один юморист, «когда свергают тирана, подожди радоваться — посмотри сначала, кто это делает». Да и очень важно, как делает.

Так вот, о многом говорит само ходатайство Румянцева. Оно войдет в историю как печальный документ, удостоверяющий глубокую духовную, умственную и эстетическую деградацию той части интеллигенции, которая в очередной раз присоединилась к знающим свою выгоду революционерам. Ведь Олег Румянцев, как мы его помним, представляет существенную часть наших интеллигентов. К ним я и обращаюсь: пошарьте посохом под ногами и загляните себе в душу.

Не будем говорить о существе дела — каждому, обладающему здравым смыслом, ясно, что не запрещать следовало бы беззубую КПСС, а лелеять. Она еще долго служила бы хорошим громоотводом и поглощала всякий радикализм, как справа, так и слева. Так что или новый режим сознательно идет на обострение, надеясь в «священной борьбе» похоронить все свои глупости и злоупотребления, или он слишком уж мелочен и позарился на здания да санатории (это, к сожалению, менее вероятно). Свято место пусто не бывает, и теперь на расчищенном от КПСС пространстве будут расти, как грибы, партии борьбы большевистского типа. Ну что ж, наши социал-демократы почему-то очень любят копать себе могилу. Гены есть гены! Но интереснее способ мышления.

Известно, что Конституционный суд не разбирается в конкретных преступлениях и злоупотреблениях — для этого есть другие суды. Он рассматривает лишь соответствие тех или иных действий или документов Основному закону РСФСР (теперь — РФ). На чем же основывает О.Румянцев свой тезис о неконституционности КПСС? На части 2 статьи 7 Конституции РСФСР 1977 г.: «не допускается деятельность партий, имеющих целью насильственное изменение советского конституционного строя и целостности социалистического государства, подрыв его безопасности, разжигание социальной, национальной и религиозной розни». Мы выделили слова «советского» и «социалистического» чтобы подчеркнуть: та конституция, на которую ссылается Румянцев, запрещала действие таких партий, которые посягали именно на советский социалистический строй. Причем не то чтобы наносили ущерб своими действиями, а именно имели целью — это очень важное место статьи Конституции.

Но ведь совершенно ясно, что КПСС была главным инструментом, призванным защитить этот строй и это государство. Можно как угодно проклинать это государство и этот инструмент, называть КПСС «сатрапом», «цепным псом» советского строя и т.п., но строить все обвинение на том, что КПСС якобы имела целью свержение советской власти и установление капитализма — это или маразм, или демонстративный цинизм. Ни духу, ни букве той статьи Конституции, на которую ссылается Румянцев, его ходатайство не соответствует.

Но еще более глубокая атрофия правовой и интеллектуальной совести проявляется во всей совокупности аргументов, которые развертывает далее Румянцев. Он сходит с тропы конституционности и доказывает, что весь советский режим, ядром которого являлась КПСС, был преступным. Тут ничего нового нет, этого мы наслушались и от Рейгана, и от А.Н.Яковлева. Ненамного сильнее ругается и О.Румянцев. Ну и ради Бога! Разве не за то мы перебиваемся сегодня с хлеба на воду, чтобы можно было ругаться? На баррикады пафос О.Румянцева, быть может, и соберет каких-нибудь престарелых поэтов в джинсах, но к Конституционному-то суду какое это имеет отношение? Вот уже и Конституцию 1977 г., к которой апеллирует ходатай, сам же он называет «намеренно идеологизированной недобросовестным законодателем», то есть, порождением того же преступного режима и потому нелегитимной. Но ведь, войдя в идеологический экстаз, О.Румянцев уничтожает единственную, хотя и хилую, правовую основу, на которой строит свое обвинение.

Вот где Оруэлл почерпнул бы новых идей! Человек с высшим образованием считает преступным весь строй, которым жила его страна 75 лет. Допустим. Далее он признает, что ядром этого строя была КПСС, а юридической базой — Конституция, возложившая на КПСС обязанность быть этим ядром и радеть о строе. Казалось бы, смети этот строй, отмени эту «недобросовестную» конституцию, разгони КПСС — исходя из светлых идеалов и революционной целесообразности. Но нет, является демократ с «правовым сознанием», руководитель комиссии по похоронам «нехорошей» Конституции, и требует запретить КПСС по законам именно того, преступного строя — за то, что она якобы на тот строй посягала. А дальше на восьми страницах доказывает, что КПСС этот преступный строй создала и защищала. И человек с такой моралью и с такой логикой будет нам писать законы!

Что означает попытка О.Румянцева тотально делегитимировать государственный строй СССР, эту специфическую партийно-ведомственную структуру? Прежде всего, означает обвинение в соучастии всех 280 млн. «совков», которые этот строй приняли, приспособились к нему и вовсе не выражают большой радости оттого, что сегодня вместо него пришли и командуют демократы с их шоковой терапией. Но «совок» — существо добродушное, и не такие вещи терпит (до поры, конечно, до времени). С Западом — похуже. Он революции в конце ХХ века не приветствует. А попытка Румянцева уж настолько революционна, что ей и аналогии в истории нет. Это надо же — была держава, давным давно всеми признанная, участвовала в кропотливом процессе стабилизации мира с массой всяческих соглашений, исправно и в срок платила долги и т.д. И вдруг все это отменяется — Румянцев признал ее преступной, а все ее действия незаконными (впрочем, за исключением создания Республики немцев Поволжья — это было хорошее дело, хотя оклады в университетах ФРГ могли бы быть и повыше). Такой разрыв в преемственности любому антикоммунисту не понравится. А как посмотришь, какую легитимность да права человека, да социальную гармонию устроил новый, хороший режим, так вообще призадумаешься. Запад, пожалуй, и согласился бы на то, чтобы «прошлое выстрелило из пушки» в Румянцева — жаль его, конечно, да зато от «совков» землю почистит. Но калибр, огня которого требует на себя Румянцев, слишком уж велик — забрызгает и Запад.

А в какое положение ставит О.Румянцев Конституционный суд — хрупкое порождение новой государственности? Ведь рассмотрение его ходатайства надолго задаст стандарт деятельности этого суда. И вот ему предлагается обвинение, основанное сугубо на идеологических аргументах, каждый из которых представляет философскую проблему, а вовсе не юридический предмет. Вот главное обвинение: «Самой сутью коммунистической идеологии, лежащей в основе деятельности КПСС, является тезис о преступном и антигуманном характере частной собственности». Не нравится Румянцеву этот тезис — ну и что? Ведь это тезис, это суть идеологии, которая всего лишь «лежит в основе» (а может, уже давно и не лежит). Разве дело такого суда осуждать или оправдывать этот тезис, каким бы спорным он ни был? Взявшись за такое скользкое дело, он сразу поставит крест на всех правовых надеждах.

А как же обстоят не слова, а дела относительно собственности? Тезис тезисом, а вплоть до 1991 года была у людей собственность и приращивалась. Хотя бы те 350 млрд. руб. накоплений в сберкассах, которые имели реальную ценность. И вот приходят соратники Румянцева, поющие гимн собственности, и эти накопления экспроприируют. Ведь это вы, защитники частной собственности, раздели людей догола! И хоть бы что-нибудь произвели с уворованного, пустили в дело. Какова же роль нашего социал-демократа? Как говорится, «стоять на шухере» и кричать «держи вора!».

О.Румянцев задает Конституционному суду определенный стиль, формулируя обвинения в совершенно не поддающейся проверке форме: «компартия неоднократно повторяла…», «по мнению компартии…» и т.д. Казалось бы, речь идет о сложившейся организации, имеющей и программные документы, и определенную структуру. Ведь пойти по стопам Румянцева, значит начать, как говорил Салтыков-Щедрин, «читать в сердцах». Нам, конечно, далеко до цивилизованного правосознания — «живем в лесу, молимся колесу», но даже и при нашей дикости вздрагиваешь от таких юридических перлов: «на протяжении десятков лет компартия поощряла оружием (!) террористические действия против различных суверенных государств». И Конституционный суд должен все эти пузыри прокалывать?

А вот и главное страшное обвинение: «КПСС и КП РСФСР приняли прямое участие в организации деятельности ГКЧП в центре и на местах». Притом, что вся демократическая пресса говорила о загадке века: ГКЧП был — а деятельности у него никакой не было. Злые языки из демпрессы поговаривают даже, будто и зубы Олегу Германовичу выбил не бронированный кулак коммунизма, а он сам оступился и упал в канализацию. Но, возможно, Румянцев представит выбитые зубы Конституционному суду как неоспоримое доказательство.

А пока что он приводит злодейские шифровки из ЦК: «примите меры по участию коммунистов в содействии ГКЧП» (от 19.08) и «регулярно информируйте ЦК КПСС о положении в регионах» (от 20.08). Более страшных указаний пока не нашлось. Но, как известно, никакого «участия коммунистов в содействии» не было, хотя бы потому что не было действия, а пресс-конференцию ГКЧП провел и без содействия многомиллионной КПСС «в центре и на местах». Эта шифровка — типичное и нормальное для беззубого ЦК КПСС «чего изволите» и как раз говорит о том, что никакого отношения к блестящему путчу партия не имела. И потом, разве из шифровки следует утверждение Румянцева о «прямом участии в организации деятельности ГКЧП»? Все-таки слова хоть какой-то смысл сохраняют и при демократии.

О второй шифровке и еще более слабых цитатах и говорить нечего — нашел заговорщиков в лице Ивашко! А далее громятся местные организации: «Не удалось выявить ни одного факта открытого противодействия ГКЧП со стороны рескомов, крайкомов, обкомов КПСС». Дескать, раз открыто не боролись, значит, «организовывали деятельность» — иного не дано! (В теории спора это называется «бабий аргумент»). Да может, кто-то и хотел «открыто попротиводействовать» — но чему? Всем падать в канализацию? Так не везде на местах она еще есть, а при демократии и старая закрывается.

Шутки шутками, а как Конституционному суду разобраться? Логично было бы опереться на результаты возбужденных повсеместно судебных дел против организаций КПСС — таких дел чуть ли не восемьдесят. Но этого Румянцев просит не делать — поверь ему на слово, и все тут! Ведь он же уверен, что компартия, как какой-то вездесущий Шива, сочувствовала ГКЧП. Допустим, что так. И тут уж вполне уместно напомнить простую истину, сказанную Салтыковым-Щедриным: «Вместо обвинения в факте является обвинение в сочувствии — дешево и сердито. Обвинение в факте можно опровергнуть, но как опровергнуть обвинение в «сочувствии»? Кто же эти люди [обвиняющие в сочувствии]? Это люди, которым необходимо поддерживать смуту и питать пламя человеконенавистничества, ибо они знают, что не будь смуты, умолкни ненависть — и им вновь придется сделаться гражданами ретирадных мест».

Еще на один юридический парадокс толкает Румянцев суд: он требует вести процесс против уже запрещенной партии, которая легально не может даже сплюнуть. Ничего себе, правовое государство! Но дальше — больше. Читаешь ходатайство и диву даешься, ведь все это — экскурсы в историю. Не веришь глазам: о какой партии речь? Всюду ссылки на Ленина, на инструкции 1959 г., самое позднее — на XXVII съезд. Какой век-то на дворе? Ну сослался бы хоть на XIX партконференцию, где кумир О.Румянцева просил о «политической реабилитации» именно у этой любимой преступной партии. Все-таки ближе к моменту запрещения. Нет — призывают судить историю. Это все равно что папу Иоанна Павла II, великого демократа, сейчас судить за бедного Галилея (не будем уж поминать инквизицию).

Вот перечисляются преступления, прямо с пункта «а»: в результате деятельности КПСС «граждане РСФСР были лишены реального права избирать и быть избранными в Советы народных депутатов и другие выборные государственные органы». И это пишет депутат, избранный за два года до запрещения КПСС. Ну что тут скажешь! Может, и впрямь выборы его не были реальными — поди узнай (сейчас-то проще, демократы выборы отменили, «ибо могут выбрать не тех, кого надо» — и дело с концом). Но как могла КПСС в ноябре 1992 года, после департизации всего и вся, оказать такое дьявольское влияние? Или Ельцин да Собчак, как марраны, тайно продолжают исповедовать свою коммунистическую ересь?

Или вот: партия якобы инспирировала борьбу против «сионизма» (почему-то это слово Румянцев взял в обидные кавычки — не уважает, видно, неразоблаченный патриот). Какую партию в этом обвиняют — партию М.С.Горбачева? А за клевету знаете что бывает? Да и, потом, надо бы тогда и ООН запретить — уж она-то побольше КПСС «инспирировала» своими дурацкими резолюциями.

И вот, на основе разоблачений ленинизма-сталинизма запрещают КПСС «образца 1992 года», которая уже никакого отношения ни к сталинизму, ни к коммунизму, ни к чему другому мало-мальски определенному отношения не имела. Да и каков уровень разоблачения сталинизма и ленинизма в ходатайстве Румянцева? Просто удручающий — тут бы нужен мощный интеллект — масштаба Бурбулиса, не меньше. Да и тому было бы непросто. Революционный угар прошел, здравый смысл в этом деле не союзник. А на вожделенные западные авторитеты надежда плохая. Рейган еще куда ни шло, а уже Черчилль или Эйнштейн такое могут ляпнуть, что лучше бы они вообще молчали. И подумал бы О.Г.Румянцев, называющий себя демократом и умеренным политиком, в какой ситуации он взял на себя непростую роль обвинителя. Вот он едет в своем лимузине по Ленинскому проспекту, идет мимо «поста номер 1» у Мавзолея. Почему же все это не ликвидировали — из любви к Ленину? Hет, конечно — разумно решили не лезть раньше срока на рожон. И в этот момент Румянцев требует, чтобы Конституционный суд согласился с ним в признании всего дела Ленина преступным. Ну не может общество не взорваться при такой абсурдной «разнице потенциалов». Как только поднимается рука поджигать запал еще одной бомбы? Тут уж, действительно, работа для фрейдистов.

Читаешь и перечитываешь вымученное творение О.Румянцева — и сначала не можешь понять: неужели он в трагической истории страны не мог найти, не опошляя этой истории, действительные, высокие и достойные аргументы для обвинения КПСС? Ведь они есть — их честный человек чувствует каждой клеткой. В чем же дело? Думаю, в том, что такой достойный разговор нынешнему режиму не просто не под силу — он был бы для него смертельным. Что желанного фарса с запрещением КПСС при таком разговоре не вышло бы — это полбеды. Главное, О.Румянцеву был, видимо, дан наказ: так обвинить КПСС, чтобы ее действительные заправилы никак не попали под удар, даже рикошетом. Вот и приходится имитировать косноязычие и собирать всякую чепуху вроде «реальных прав избирать в Советы». Вот и приходится судить партию после ее запрещения, да еще поручать представлять ее человеку, которого даже эта партия вычистила бы в момент, позволь ей легализоваться хоть на 15 минут. Ну и дрянь же, господа, эта ваша демократия и ее интеллектуалы.

Наконец, мелочь, но тривиально постыдная. В ходатайстве О.Румянцева — до десятка орфографических ошибок на страницу. И это на бланке Народного депутата РСФСР, с явной претензией оставить документ для истории. Конечно, виновата машинистка, конечно, некогда — так дай кому-нибудь исправить, ведь неприлично. А уж о стиле умолчим. На каждом шагу перлы вроде: «Партия всегда рассматривала себя как орудие осуществления классового господства, противопоставляя свое понимание себя всему остальному обществу». Видимо все-таки, борьбу с ленинизмом Олег Германович начал с отказа от призыва учиться — а все остальное просто приложилось как следствие.

1992

От защиты прав человека — к философии тоталитаризма (Уроки слушания «дела КПСС»)

Рассмотрение «дела КПСС» в Конституционном суде, несмотря на все старания политического режима и его прессы, постепенно превращается в глубокий спор мировоззрений, в сравнение разных «правд» о мире, человеке и обществе. Режим постарался опошлить этот спор — уже тем, что выставил такие фигуры, как адвокат Макаров. Послушное телевидение прячет от людей важное событие, отдавая скудные минуты комментариям странного правоведа Яковлева. Слушать его банальные рассуждения все равно невозможно — все внимание приковывают выкаченные из орбит глаза. Лишив людей сопричастия к ведущейся в суде дискуссии, важной всем нам в этот момент душевной смуты, режим из мелких политических интересов совершил большой грех. Эта дискуссия — национальное достояние, и оно у нации украдено.

Но было со стороны противников КПСС выступление, которое идеологи посчитали блестящим и показали по телевидению достаточно полно. Это — выступление известного правозащитника Ковалева. Оно было высоко оценено и «стороной КПСС» как искреннее и целостное. О нем я и хочу сказать.

Действительно, речь Ковалева резко отличалась своей цельностью от речей Шахрая и Ко. уже потому, что ему не надо было прибегать к казуистике и решать неразрешимую задачу — так обвинить КПСС, чтобы не забрызгать репутацию Ельцина, Бурбулиса, Горбачева и т.п. Выступление Ковалева сразу выделилось своей правдой. Ведь даже если остальные свидетели против КПСС, бывшие секретари райкома (или обкома), и сообщали достоверные факты, они сообщали их в препарированном виде. Их правда пошлая и — такова диалектика — их неправда тоже пошлая, пользы от спора с ними никакой, как будто съел какую-то гадость. В выступлении же Ковалева — правда страдания и совести — и неправда крупная, из которой можно многое понять. А понять — почти преодолеть.

Трудно спорить с тем, кто страдал. Но Ковалев по сути требует отказа от всей нашей истории (как минимум тысячелетней). Тот, кто такого отказа не приемлет, вынужден спорить. Ограничусь лишь немногими темами. Первая — тема вины и покаяния.

Ковалев требует покаяния, выступая обвинителем не только КПСС, но и всего народа (за большевизм и Сталина). Но покаяние — действие глубоко интимное. Почти во всех культурах, а в православной наверняка, это действие «организуется» в рамках религиозного чувства под покровом (даже неявном) благодати. Перенесение этого действия в социальный или политический контекст — это такая профанация, которая даром не проходит. Она неизбежно кончается кровью. Это видно по тому, какой тип «покаяния» навязал перестройке типичный интеллигент Абуладзе. Он восстал против присущего религиозному сознанию стремления «похоронить зло» (а порой и забить в могилу осиновый кол) и призвал всех не дать ему места в земле, выкопать его из могил и бросить прямо в город, в души всех его жителей — таков последний кадр его фильма. Так и поступали архитекторы перестройки.

Так что же остается этому злу делать, как не воплощаться в живых? Эту борьбу мы и видим в суде. Слободкин удерживает большевизм: «Спите, товарищи, тихо!» Ковалев его отталкивает, требует у большевизма: «выйдем, поговорим». Когда-то Слободкин скажет: «Ну, ладно. Получайте!» — и отпустит. И уже видно, что разговор будет страшным. Но ведь Сталина с того света (как и классовую борьбу) возвращают в нашу жизнь именно Гайдар, орудуя в экономике, и Адамович, орудуя в культуре. А все ритуалы КПСС (до Горбачева) успокаивали и отправляли душу сталинизма в небытие, в историю.

Обвинение «позволили править Сталину» основано на той же логике, по которой обвиняют сегодня еврея, «распявшего Христа». Но это — стереотип мышления русского радикального интеллигента. Точно так же 80 лет назад обвинили одних за то, что были крепостниками, а других за то, что терпели рабство. Гражданская война и стала навязанным тогдашними абуладзе и ковалевыми покаянием, отмыванием греха крепостничества.

Свидетель этой попытки С.А.Аскольдов писал в сборнике «Из глубины»: «Русь была до отмены крепостного права, а отчасти и после него страной рабов и рабовладельцев, и это не мешало ей быть «Святой Русью», поскольку крест, несомый одними, был носим со светлой душой и, в общем и целом, с прощением тех, от кого он зависел… Так праведность десятков миллионов очищала и просветляла в единстве народного сознания грех немногих тысяч поработителей, к тому же грех, часто ясно не сознаваемый в качестве такового ни той, ни другой стороной… Но стоило гуманистическому сознанию заявить свои права и по-своему разъяснить это несомненно ненормальное, но все же религиозно оправданное и столь характерное для свято-звериного состава русской души положение вещей, как тот же самый факт получал также и иное религиозное значение… И подвиг долготерпения стал приобретать дурной смысл «нарушения элементарных человеческих и гражданских прав».

Кредо Ковалева таково: даже хорошие дела от КПСС были мерзки. Все, что делалось с участием КПСС, могло быть только злом. Но это и есть суть манихейства, отход от целостного образа жизни к иссушающему разделению Света и Тьмы. Сам Ковалев признает, что КПСС пронизывала всю жизнь страны. Получается, вся наша жизнь была зло. Всем следует пойти и утопиться. Здесь присущее радикальной интеллигенции морализаторство доведено до предела. «Если улица не ведет к Храму — зачем она?» — вот кредо тоталитаризма. Не только должны быть разрушены все улицы, ведущие куда бы то ни было, помимо Храма (вся Земля должна быть превращена в монастырь), но ведь и все остальные, «плохие» храмы, помимо очень специфического Храма либеральных «демократов», должны быть разрушены.

Именно этот морализаторский тоталитаризм создал культурные предпосылки русской революции и о нем писал в «Вехах» С.Л.Франк: «Русский интеллигент не знает никаких абсолютных ценностей, никаких критериев, никакой ориентировки в жизни, кроме морального разграничения людей, поступков, состояний на хорошие и дурные, добрые и злые… Но, уединившись в своем монастыре, интеллигент не равнодушен к миру; напротив, из своего монастыря он хочет править миром и насадить в нем свою веру; он — воинствующий монах, монах-революционер. Все отношение интеллигенции к политике, ее фанатизм и нетерпимость, ее непрактичность и неумелость в политической деятельности, ее невыносимая склонность к фракционным раздорам, отсутствие у нее государственного смысла — все это вытекает из монашески-религиозного ее духа, из того, что для нее политическая деятельность имеет целью не столько провести в жизнь какую-либо объективно полезную, в мирском смысле, реформу, сколько — истребить врагов веры и насильственно обратить мир в свою веру… Кучка чуждых миру и презирающих мир монахов объявляет миру войну, чтобы насильственно облагодетельствовать его».

Обидно это читать нашим интеллигентам-правозащитникам, но это правда. Вспомним: век назад чистые душой интеллигенты решили убить Александра II — он, мол, дал волю крестьянам не потому, что горел идеалами свободы и равенства, а лишь потому, что хотел спасти феодально-монархический строй. Сегодня Ковалев с абсолютно той же логикой требует запретить КПСС. Выпускала правозащитников на свободу? Да, но с какими целями! Не потому, что была хорошая, а просто маневрировала, чтобы остаться у власти. Показательно отношение Ковалева к «ритуалу». Его возмущает, что КГБ в 80-е годы выступает за либерализм, но с ритуальными фразами о «подрывной деятельности», освобождает диссидентов не с покаянием, а в порядке помилования. Но это — не рациональность, а борьба ритуалов, столкновение двух религиозных сознаний, которое и ведет к гражданским войнам. Эволюция общества — постоянное обновление содержания под старой ритуальной шелухой, которая, устаревая, «сходит слоями», как кожа. Революция же — слом и смена ритуалов, а затем «подстраивание» реальности под новую идеологическую шелуху. Выступление Ковалева создает чистый и страшный образ русского интеллигента-революционера.

Отрицает Ковалев рациональность и в другом пункте. Ведь в осмыслении истории важна не точка, а динамика. Ковалеву главное слова, он ужасается: в СССР было 300 заключенных диссидентов за последние 20 лет! Ну не империя ли зла (хотя для Запада цифра смехотворная)! А какова динамика? От Кровавого воскресенья — через Гражданскую войну — репрессии 30-х — репрессии 40-х годов — к мягкости Брежнева. Это — очень быстрая динамика (та же динамика во Франция после революции была намного хуже). Ее ни в коем случае нельзя было прерывать, если думать не о словах, а о людях. Что же сделал Ковалев (Гамсахурдия, Тер-Петросян, Туджман и др. «мстители за поруганные права»)? Они сломали систему, наладившую эту динамику, и потребовали победы (капитуляции и суда). Результат: в слабых звеньях (Карабах, Босния, Молдавия) кровь уже течет рекой. Русские и татары держатся изо всех сил, сопротивляясь поджигателям. Шахрай, торопясь, ломает спички.

Что же есть Храм для Ковалева? Надеюсь, не священная частная собственность, как для Селюнина (тогда бы и говорить было не о чем). Он молится правам человека в специфическом понимании западной демократии. А это — ценность не общечеловеческая, а культурная, то есть преходящая, и появилась она недавно. В Средние века ее не было — а разве тогда жили не люди? 85% населения Земли до этой ценности и сегодня «не доросли» — они что, не люди? Когда стали «правовыми» Германия или Испания? Более того, если эта ценность — кумир, то возникает тоталитаризм ничуть не лучше любого другого. Права человека, как и другие ценности, улучшают жизнь именно пока они — идеал, а не абсолют. В Англии в 1990 г. выпустили из тюрьмы 6 человек, которые под пытками признались в несовершенном преступлении и отсидели невинно 12 лет. Это ведь похуже, чем у нас при Брежневе. Что же, заклеймить и разрушить Англию?

В Испании ведущий спортивный обозреватель мимоходом обвинил президента клуба «Реал» в каких-то махинациях, которые ни для кого не составляли секрета, но доказать их не смог и был приговорен к двум месяцам тюрьмы. Надо было видеть, как он плакал, когда правительство сжалилось и помиловало его, заменив тюрьму большим штрафом. Дело в том, что около половины заключенных — гомосексуалисты, а 40% больны СПИДом. Попасть в тюрьму почти равносильно смертному приговору (от СПИДа умер человек, приговоренный к месяцу тюрьмы за нарушение правил движения). Всем ясно, что эта ситуация — вопиющее нарушение прав человека (права соразмерности наказания содеянному). Так что — объявить Испании эмбарго или применить ковровое бомбометание? Нет, разумные испанцы ищут выход на путях здравого смысла. Тоталитарная мораль ушла там в прошлое.

Ковалев обвиняет КПСС как человек из иного общества (из «монастыря»). Такие люди в небольшом количестве есть везде (как, например, кришнаиты в США). Но они не обвиняют, а сосуществуют с «отсталыми», возможно, оказывая на них давление. КПСС была частью нашего «отсталого», «не правового» общества. К правовому обществу мы шли. Ковалеву не нравилось, как шли — и под его аплодисменты нас повели через Карабах и Приднестровье.

Наше общество относилось к категории «традиционных». В них главное — не право, а справедливость, то есть нормы всеобщей этики (как и любые нормы, они нарушались, но формирующую общество функцию выполняли). Либералы считают возникновение таких норм «дорогой к рабству» (Хайек и Оруэлл писали это об уже атомизированном правовом обществе, где откат к общей этике — фашизм, болезнь). Спор об этом философский, а уж никак не для конституционного суда. Признание в принципе недоказуемых философских тезисов Ковалева лучшими аргументами обвинения означает в правовом отношении огромный регресс.

В традиционном обществе право подчинено «правде», установленным понятиям о добре и справедливости. Наша история была такова, что если что-то признавалось вредным для страны, то право было лишь инструментом для нейтрализации этого зла (если честно, то и для Ковалева и его товарищей право тоже было лишь оружием, а цель — борьба с системой, так что боролись на равных, вернее, одинаковым оружием). Вспомним ту «преступную», по мнению Ковалева, этику, под которую подгоняли право, судя диссидентов. Диссиденты апеллировали вовне (неважно, к ООН ли, Рейгану и т.д.). Независимо от нынешних оценок, у нашего общества был «синдром осажденной крепости» — никто этот факт, отмеченный еще Менделеевым, не оспаривает. При таком умонастроении апелляция к противнику в холодной войне казалась близкой к предательству. Судить за это КПСС глупо, ибо речь идет о мировоззрении, об идеалах, которые очевидно доминировали в обществе. Да и сейчас еще не изменилось сознание, и судить за это — значит расколоть общество в лучшем случае надвое.

Да и с точки зрения разума: к кому апелляция? К США, залившим в те годы кровью Вьетнам? Разве у них права человека на уме? В Панаме убили 7 тыс. посторонних людей, чтобы доставить подозреваемого Норьегу в суд. К ООН, которая санкционировала взятие в заложники целый народ Ирака? Это сегодня, на короткий срок у нашей интеллигенции произошла такая аберрация, что ей Батиста предпочтительнее Кастро, а Сомоса и Пиночет просто друзья. В 70-е годы апелляция к США воспринималась (и вполне разумно), как натравливание Запада на весь наш народ. Поучительна нынешняя антикубинская кампания: там сидели в тюрьме 3-4 правозащитника, а в Гватемале за 80-е годы убили 100 тыс. человек (в пересчете на СССР — 10 миллионов). Но в мозгу нашего либерала Гватемала — демократическая страна, а кубинцев, не желающих либерального рая, он готов уничтожить. Если США на это решатся, он им будет аплодировать.

Я сказал о честности выступления Ковалева. Но в ней большой изъян. Ведь он выступил против КПСС не из вакуума — он согласился быть свидетелем определенной стороны, представленной Ельциным, Бурбулисом и пр. Он вошел в их бригаду, и тем самым взял на себя ответственность за их дела. Он лишил себя возможности сказать: «чума на оба ваши дома!», а отдал свой голос, свое оружие одной из фракций партократии — той, которая сегодня у власти и стремится отделаться от обузы КПСС и приватизировать ее имущество. Так ли безупречна эта фракция, чтобы было честным морализаторство в ее интересах? Да ни в коем случае, и невозможно поверить, что Ковалев на это претендует. И если КПСС — зло, то как минимум все эти Ельцин, Шеварднадзе, Снегур и прочие экс-партократы — тоже зло. И в самом лучшем случае в их тяжбе речь может идти о выборе меньшего зла, но тогда рушится вся схема столкновения Добра и Зла, на которой построил свое выступление Ковалев. И всякое морализаторство и призывы к покаянию становятся нечестными. Какое из этих зол меньшее — вопрос далеко не очевиден. Именно поэтому правозащитники вроде Л.Богораз при виде расстрелянных Бендер набрали в рот воды — они подписали контракт с упомянутой фракцией и стали соучастниками ее дел. Так нечего рядиться в тогу морализатора, честнее быть просто ладскнехтом политической партии, которую ты выбрал для службы.

И еще одну нечестность я вижу в самом ядре выступления Ковалева. Сегодня, 60 лет спустя, он возлагает вину на КПСС и весь народ за преступления Сталина, отстоящего от нас на два поколения и несколько исторических эпох. И ни слова о том, что проделала его партия за последние 7 лет и о том, что она делает сегодня. Что, расстрелы в Ходжаллы и в Бендерах — стихийное бедствие, а не результат определенной политики? Этой политики не хотело подавляющее большинство народа («совки с неправовым сознанием») и не хотела динозавр-КПСС — за исключением Горбачева и его друзей-конкурентов. Они эту политику с помощью Нуйкина и ему подобных демократов делали. А Ковалев (и подобные ему правозащитники) молчали или аплодировали — помогали. Ведь это уже — очевидный, экспериментальный факт. Разве здесь нет сегодняшней, осязаемой вины — не отцов и дедов, а лично Ковалева и «его стороны» в конституционном суде. Вот бы ему и поговорить о личном покаянии — это было бы уместно как прелюдия.

Сейчас интеллектуалы-демократы неуклюже оправдываются: ах, мы не знали, что так получится, хотели всего лишь разрушить империю! Вот доктор наук из Института философии Э.Ю.Соловьев поучает: «Сегодня смешно спрашивать, разумен или неразумен слом государственной машины в перспективе формирования правового государства. Слом произошел. И для того, чтобы он совершился, отнюдь не требовалось «все сломать»… Достаточно было поставить под запрет (т.е. политически ликвидировать) правящую коммунистическую партию. То, что она заслужила ликвидацию, не вызывает сомнения. Но не менее очевидно, что государственно-административных последствий такой меры никто в полном объеме не предвидел. В стране, где все управленческие структуры приводились в движение не материальным интересом и даже не чиновным честолюбием, а страхом перед партийным взысканием, дискредитация, обессиление, а затем запрет правящей партии должны были привести к полной деструкции власти. Сегодня все выглядит так, словно из политического тела выдернули нервную систему. Есть головной мозг, есть спинной мозг, есть живот и конечности, а никакие сигналы (ни указы сверху, ни слезные жалобы снизу) никуда не поступают. С горечью приходится констатировать, что сегодня — после внушительного рывка к правовой идее в августе 1991 г. — мы отстоим от реальности правового государства дальше, чем в 1985 г.».

В каждой фразе кривит душой философ и усугубляет вину своего цеха. Выполняя заказ, он опять доказывает, что можно обсуждать лишь действия ушедших вождей — а прошлогодние дела обсуждать даже «смешно». И правомерность запрета КПСС «не вызывает сомнения» — ведь наверху-то решили! Но напрасно ученый скромно прячется за словом «никто», говоря, что якобы не предвидели катастрофических последствий «выдергивания нервной системы» из тела традиционного общества. Эти последствия не просто «предвидели» и Горбачев, и Яковлев, и молодцы из корпорации «РЭНД». Эти последствия настолько хорошо изучены и в истории, и в социальной философии, что результат можно считать теоретически предписанным. Да и эксперименты были проведены. Югославия была намного либеральнее СССР, намного «западнее», но и там процесс не отклонился от теории. И смысл всего проекта, защитником которого выступил Ковалев — новый виток революционной борьбы против архаичной и ненавистной России с извечной апелляцией к Западу и опорой на его мощную поддержку.

1992

Через «дело КПСС» — к познанию нашего общества

Начав перестройку, затеявшая ее партийная элита честно предупредила устами Горбачева: «Мы не знаем общества, в котором живем!». Само по себе это немудрено — от общества партийная верхушка давно оторвалась. Необычные, доходящие до абсурда (если не предполагать злого умысла) действия начались после. Казалось бы, если не знаешь общества, в котором живешь — уйди потихоньку в отставку, а на досуге почитай книжки про это общество или поговори с умными людьми. И уж во всяком случае не лезь своими неуклюжими руками перестраивать это общество.

Сделано все как раз наоборот — начали перестройку, да еще революционную, т.е. не через осторожные постепенные реформы, а через слом. И что поразительно — даже интеллигент поостережется разбирать забарахливший телевизор, если не знает его устройства. А общество — да что его жалеть! Тем более такое неприятное. И вот мы попали в руки доброхоту, который решил полечить нам головную боль, сделав молотком трепанацию черепа. Колотит молотком и приговаривает: «Эх, не знаю я анатомии! Не учился я медицине!»

Главным оружием перестройки была идея исторической вины — государства, партии, народа. В конкретной вине разберутся историки, а нам важно понять, как удалось с помощью этой идеи ввергнуть в саморазрушительную вакханалию нынешние поколения наших народов! Ведь абсурдно разрушать свой дом из-за того, что дедушка был в чем-то виноват. Но стоило власти, через свою лакейскую прессу, побить себя немного в грудь, а затем крикнуть: «Ломай, ребята, свой барак! Заживем красиво!» — и все в благодарном экстазе бросились ломать, да еще среди зимы. И уже замерзая, продолжают верить. Чтобы понять это, нужен психолог масштаба Достоевского. Попробуйте убедить испанцев начать гонения на католическую церковь из-за того, что слишком крутой была Инквизиция — тебя сочтут сумасшедшим.

Но сейчас уже не просто по черепу бьют и не просто дом ломают. Колотят молотком по той бомбе, в которую превратилось наше общество. В глобальном масштабе воспроизводится скрытое «Я» Б.Н.Ельцина. Вот его «Исповедь на заданную тему». Он рассказывает, как потерял два пальца: «Я взялся проникнуть в церковь (там находился склад военных). Ночью пролез через три полосы колючей проволоки, и пока часовой находился на другой стороне, пропилил решетку в окне, забрался внутрь, взял две гранаты РГД-33 с запалами и, к счастью, благополучно (часовой стрелял бы без предупреждения) выбрался обратно. Уехали километров за 60 в лес, решили гранаты разобрать. Ребят все же догадался уговорить отойти метров за 100: бил молотком, стоя на коленях, а гранату положил на камень. А вот запал не вынул, не знал. Взрыв… и пальцев нет. Ребят не тронуло».

Возможно, этот рассказ надо понимать как аллегорию. Уж слишком много странностей: трудно перепилить решетку, пока часовой обходит церковь, гранаты не хранятся с запалами, взорвавшаяся в руках граната отрывает только два пальца и т.д. Но главное — мышление читателя, на которое ориентируется автор. Ведь он изображает себя поразительно безжалостным — любой подросток во время войны понимал, что означает для часового перепиленная решетка и похищение боеприпасов. Еще важнее, что мы видим подростка — взрослого по тем тяжелым временам, — который, положив на камень гранату, бьет по ней молотком! Не распиливает тем же напильником, а бьет молотком. На какой эффект мог рассчитывать пусть и безрассудно храбрый, но здравомыслящий человек? И если он в отрочестве бьет молотком по гранате, то каких действий можно ждать от него, если он станет президентом? Отсюда и вытекает характеристика читателей: умный политик Ельцин предложил им как раз такой образ, который должен был бы привести в ужас разумного человека — но восхитить и привлечь тех, кто мечтал лишь о сокрушении «начиненной взрывчаткой» советской империи. Но сегодня «ребят» подальше не отвели.

Так давайте сами осмысливать наше общество. Оно еще не взорвалось, а только горит. Огонь остановить можно, а взрыв переживут немногие. Общество, как металл, хорошо видно не изломе — как сегодня. И очень обо многом говорит анализ излома важной структуры — КПСС. Этот анализ ведет Конституционный суд, сам о том не думая. Считаю, что получаемое там знание важнее самого решения суда. Потому-то так бесстыдно искажает его телевидение.

Со странным политическим садизмом Ельцин объявил о запрете КПСС именно 7 ноября, в день праздника, который дорог и коммунистам, и большинству народа. Историки и психоаналитики отметят этот факт. Для нас же важно, чем оправдывалось внесудебное запрещение явно оппозиционной партии: КПСС, дескать, была не общественной организацией, а государственной структурой. И демократы-интеллигенты это приняли, в то же время все семь лет твердя, что СССР был идеократическим государством. Но, господа, это же несовместимые утверждения!

Но давайте по порядку. Демократ произносит слова «идеократическое государство» с ужасом — как же можно было в нем жить! То ли дело США или Япония! Но ведь и это — типичные общества, контролируемые жесткой идеей. США весьма либеральны к человеку — покуда он безусловно признает их право быль лидером и судьей всего мира и декларирует свой абсолютный патриотизм (Буш пытался дискредитировать Клинтона перед выборами, сообщив страшную тайну: он в 70-х годах посетил СССР!). Японца ведет идея особого духа Страны восходящего солнца. Журнал «Форчун» приводит слова обозревателя «Асахи»: «Мы можем носить джинсы, но мы остаемся самураями, носящими мечи. Для нас Япония — это земной шар. Поездка в Англию все равно что полет на Марс. США — это Юпитер». Мы уж не говорим о более очевидном случае — Китае. Идеократия СССР, при всей ее помпезности, была во многих аспектах очень мягкой и терпимой. Чем же была в ней КПСС?

КПСС не похожа на типичные партии Запада, но она только потому и могла эффективно выполнять свою роль, что была внегосударственной силой. Вспомним, чем была Россия, а затем СССР. Российская империя и, после попытки ее революционной модернизации, СССР были яркими примерами традиционного общества — в противовес т.н. современному обществу Запада. Этот вопрос глубоко изучен и русскими, и западными философами, такими как Маркузе и Хабермас (А.H. Яковлев хвастал, что критиковал Маркузе, не читая его, а следовало почитать). Традиционное общество построено таким образом, что все его должна пронизывать негосударственная организация, являющаяся носителем и выразителем обязательной для всех подсистем общества идеи, не подвергающейся обсуждению. Такая идея и производная от нее этика может быть сформулирована на языке религии (и роль «пронизывающей» организации играет церковь, как в средневековой Европе или сегодня в Иране), на языке философии (как в древнем Китае) или на языке идеологии, как в СССР. КПСС при этом может рассматриваться как аналог церкви. Н.Бердяев, страстно отрицая социализм, писал в «Философии неравенства» (1923): «Социалистическое государство не есть секулярное государство, это — сакральное государство… Оно походит на авторитарное теократическое государство… Социализм исповедует мессианскую веру. Хранителями мессианской «идеи» пролетариата является особенная иерархия — коммунистическая партия, крайне централизованная и обладающая диктаторской властью».

Если бы КПСС была госструктурой, она не могла бы «пронизывать» общество и быть носителем «абсолютной» идеологии. Можно как угодно проклинать этот тип общества (хотя это и глупо), но это — хорошо изученная реальность. Кстати, характер КПСС как принципиально негосударственной организации вытекает и из кибернетики. Изучая управление крупными системами (госструктурами или корпорациями) Ст.Бир показал, что они устойчиво функционируют лишь если имеется «внешнее дополнение», говорящее на ином языке, чем эти системы, причем на языке высшего порядка. Иными словами, в систему должна «проникать» организация с совершенно иным «генотипом», следующая иным, не подчиненным данной системе критериям, с иными понятиями. Именно эти функции в государстве СССР выполняла КПСС. Специалистам по системному анализу еще в 70-х годах это было прекрасно известно и принималось как очевидность. КПСС была не частью «государственной машины», а внешним дополнением к ней — общественной организацией, говорящей на ином, чем государство, языке.

Когда в традиционных обществах терпит кризис или изымается их «этическая» (идеологическая) сердцевина, последствия бывают катастрофическими. Пример — Реформация в Германии, в ходе которой сначала сожгли 50 тыс. «ведьм», а затем уничтожили 2/3 крестьян и бюргеров. И страшным смыслом наполняются сегодня слова А.Н.Яковлева, сказанные им недавно в Ватикане: «Этика и Реформация, идущие по нашей земле, неразделимы». Мы знаем, какая этика идет по нашей земле, а теперь уже понимаем и смысл Реформации.

Другим примером катастрофического кризиса идеократического государства была революция 1917 г., когда либералы наконец «одним пинком раздавили гадину» — самодержавие с православием. Россия в кровавых травмах была собрана под знаменем другой идеократии — большевизма. В последние 50 лет она быстро эволюционировала в сторону самобытного гражданского общества, но «гадину» снова решили раздавить. И на фоне уже переживаемой катастрофы цинизмом или недомыслием является поддержанное демократами обвинение, будто КПСС «разжигала социальную и межнациональную рознь».

Как ни проклинай СССР, но именно в этом аспекте он представлял систему с отрицательной обратной связью по отношению к конфликтам. Это значит, что при обострении противоречия автоматически включались экономические, идеологические и даже репрессивные механизмы, которые разрешали или подавляли конфликт, «успокаивая» систему. Это делалось независимо от воли и личных качеств отдельных людей — так была устроена система, в которой ключевую роль играла именно КПСС. Это заложено в ее идеологической системе, возводящей в догму «единство» и запрещающей конфликты, и в ее организационной системе, «пронизывающей» все потенциально конфликтующие стороны. Такая система консервативна — но не конфликтивна.

Hапротив, ослабление и изъятие из системы КПСС без замены компенсирующим механизмом привело, помимо воли политиков (примем это как допущение) к возникновению системы с положительной обратной связью относительно конфликтов. Теперь она с тем же автоматизмом и так же независимо от личных качеств политиков разжигает и катализирует любой конфликт. Это мы видим и в национальной, и в социальной сфере. Кое-кто оправдывает это как необходимые издержки перехода к иному типу общества, но это — факт. Совершенно то же самое произошло в Югославии, где режим с компартией в качестве ядра на 50 лет обеспечил мирную совместную жизнь народов с колоссальным взаимным кровавым счетом и с большим потенциалом конфликтов.

Известно, что именно силы, вырывавшие «коммунистический сердечник системы», сыграли главную роль в разжигании кровавых конфликтов. Вот один из интеллектуалов перестройки А.Нуйкин в «Hезависимой газете» с удовлетворением признается: «Как политик и публицист, я еще совсем недавно поддерживал каждую акцию, которая подрывала имперскую власть… Мы поддерживали все, что расшатывало ее. А без подключения очень мощных национальных рычагов, взаимных каких-то коллективных интересов ее было не свалить, эту махину». И добавляет с милым цинизмом: «Сегодня политики в погоне за властью, за своими сомнительными, корыстными целями стравили друг с другом массу наций, которые жили до этого дружно, не ссорясь».

А вот социальная сфера. «Московский комсомолец» пишет об участниках митинга 9 февраля 1992 г.: «То, что они не люди — понятно. Hо они не являются и зверьми. «Зверье, как братьев наших меньших…» — сказал поэт. А они таковыми являться не желают. Они претендуют на позицию третью, не занятую ни человечеством, ни фауной». Это — проявление абсолютно той же морали, в рамках которой радикальные интеллигенты раскачали первые русские революции. О ней сказал в сборнике «Вехи» С.Л.Франк: «беспринципная, «готтентотская» мораль, которая оценивает дела и мысли не объективно и по существу, а с точки зрения их партийной пользы или партийного вреда; отсюда — …не только отсутствие, но и принципиальное отрицание справедливого, объективного отношения к противнику».

Стоит вспомнить, что основатели движения евразийцев уже в 20-х годах предвидели, что кризис коммунистической системы в России будет сопровождаться тяжелыми бедствиями и что собирать Россию вновь придется через построение идеократического государства. А сегодня даже бывшая Межрегиональная депутатская группа стройными рядами записалась в евразийцы — так как же могут демократы разрушать сами принципы такого государства под лозунгами крайнего либерализма? Ведь это, как говорят западные политики — требовать квадратного круга.

Сам вопрос отнесения той или иной организации к категории общественных не является тривиальным и очевидным. Он не разработан ни в правовом, ни даже в философском плане. Следовательно, его решение ни в коем случае не может быть отдано на откуп исполнительной власти (президенту). Импровизация президента в этом вопросе — произвол. Если же исходить из здравого смысла, то для начала можно предложить самые простые критерии. Например, добровольное членство в организации и ее существенная экономическая автономия от государства (полной автономии нет нигде — сейчас государство на Западе оказывает партиям финансовую поддержку). Отсутствие собственных структур, через которые можно непосредственно осуществлять реализацию политики (в хозяйстве, администрации, военной сфере и т.д.) — все свои политические решения КПСС могла проводить в жизнь только через органы государства. Типичный сюжет литературы соцреализма — конфликт между партийным секретарем и директором завода. Этот конфликт в принципе возможен лишь при довольно высоком уровне взаимной автономии этих структур. Само наличие «телефонного права» говорит о том же. Взаимодействие государственной и партийной структур имело сложную динамику и проходило по-разному на разных уровнях. Так, в первичных организациях явно преобладало давление администрации. Наконец, важно восприятие организации ее зарубежными аналогами, относительно характера которых нет сомнений. КПСС однозначно рассматривалась как партия классическими европейскими партиями — социал-демократами. Она имела межпартийные связи с II Интернационалом, обменивалась делегациями, ее представители приглашались на съезды и т.д.

Язык, термины отражают даже помимо желания говорящего его действительное представление о предмете. Шахрай говорит: «КПСС подменяла государственные органы». Этого никто и не отрицает. И именно слово «подменяла» показывает, что КПСС не была государственной структурой. Подменять — значит временно брать на себя выполнениие чужих, не свойственных тебе обязанностей, которые в нормальной ситуации должен выполнять кто-то иной, специально предназначенный для этих функций. Монах может подменить воина, но церковь от этого не становится армией.

Допустима ли подмена государственных структур в выполнении их функций? Во многих случаях — да. Более того, совершенно четкое разделение функций возможно лишь в тоталитарных обществах. Чем более «гражданским» является общество, тем более размытыми становятся границы, тем большую долю функций органы государства выполняют совместно с общественными структурами или уступают им. Так и возникает самоорганизация, гибкость, устойчивость общества. В некоторых ситуациях (например, в конфликтах) общественная организация выполняет многие деликатные функции гораздо лучше, чем государственная. В США самые различные общественные организации берут на себя функции, которые у нас заведомо считаются государственными. Именно к такому обществу якобы стремятся перейти демократы — и в то же время преследуют общественную организацию за «подмену» государства.

О полном непонимании сути КПСС говорит и утверждение, будто она участвовала в подготовке и осуществлении путча в августе 1991 г. Ведь путч если и был, то был результатом заговора. Однако сам тип партии, какой была КПСС, делает ее неспособной к каким бы то ни было конспиративным действиям. Во всех документах партии — Уставе, Программе и решениях (от Съезда до первичек) — нет и намека на силовые методы борьбы. Следовательно, участие в путче, если и было, крылось в невидимой, подпольной части партийной деятельности. Это было бы возможно лишь в том случае, если бы КПСС была партией сектантского типа, объединяющей очень узкую и сплоченную социальную группу. Но КПСС уже во время войны перестала быть такой партией, а стала срезом всего общества. В ней было 15 млн. человек из всех социальных групп, включая Артема Тарасова. Ни о каком участии в заговорах такой партии и речи не могло быть.

И еще о сути КПСС. Она давно перестала быть партией борьбы, а стала партией охранительной. Потому-то она в августе и «не вышла на защиту ЦК», что морально была не готова к конфликту с властью. Быть может, в этом трагедия и историческая вина КПСС — она не только без борьбы сдала страну на растерзание, она стала «троянским конем», в котором к власти проникла хищная антинациональная элита. Но что совершил Ельцин, запретив эту охранительную, консервативную партию, которая лишь старалась замедлить разрушительные для страны реформы, чтобы общество собралось с мыслями? Запретив буферную партию, которая была как сердечник, остужающий цепные реакции в атомном котле, Ельцин расчистил место новым радикальным партиям борьбы, объединенным классовыми интересами. Этим он положил начало необратимому расколу общества. Ведь наивно думать, что трудящиеся смирятся. Как ни старается пресса представить их недоумками, она выдает желаемое за действительное. «Русские медленно запрягают, да быстро ездят!». Запретив КПСС, которая по своей структуре и составу была гигантским «круглым столом», поглощяющим и гасящим радикализм, Ельцин резко обострил все противостояния в обществе. Вот уж, поистине, устранил «механизм торможения» на крутом спуске. Хорошо бы и властям, и демократам, и всем нам взглянуть на дело с этой стороны и извлечь урок на будущее.

1992

Новая демократическая интеллигенция: старые болезни

Интеллектуально-психологическим мотором и пока что главной социальной базой перестройки является демократически настроенная интеллигенция. В условиях раскрепощения духовных (а теперь уже и экономических) сил наша интеллигенция быстро развила большую пассионарность, и от ее философских устоев, от норм и стандартов ее действий будет во многом зависеть ход событий. Это тем более важно, что в политической связке с интеллигенцией выступает нарождающийся энергичный и сильно криминализованный класс предпринимателей. Гибкость принципов, внерелигиозность и легкая политическая ангажируемость интеллигенции могут превратить этот союз в мощную социальную силу с неведомыми, но разрушительными качествами.

Иные по ориентации, но сходные по структуре явления наша страна уже пережила в 1905-1917 гг. И всем нам, и в первую очередь самой интеллигенции, надо вспомнить симптомы и диагноз ее болезней начала ХХ века и посмотреть, как обстоят дела сейчас. Рецидив одной тяжелой болезни сегодня не вызывает сомнения. Это — атрофия интеллектуальной совести, подавление ее интересами «прогрессивной идеи».

С.Л.Франк писал в сборнике «Вехи»: «Эта характерная особенность русского интеллигентского мышления — неразвитость в нем того, что Ницше называл интеллектуальной совестью, — настолько общеизвестна и очевидна, что разногласия может вызывать, собственно, не ее констатирование, а лишь ее оценка».

Для уточнения понятия стоит, пожалуй, обратиться к самому Ницше, который поэтически выразил эту мысль относительно европейцев: «Я постоянно прихожу к одному и тому же заключению и всякий раз наново противлюсь ему, я не хочу в него верить, хотя и осязаю его как бы руками: подавляющему большинству недостает интеллектуальной совести… Каждый смотрит на тебя чужими глазами и продолжает орудовать своими весами, называя это хорошим, а то плохим; ни у кого не проступит на лице краска стыда, когда ты дашь ему понять, что гири эти не полновесны — никто и не вознегодует на тебя: возможно, над твоим сомнением просто посмеются. Я хочу сказать: подавляющее большинство не считает постыдным верить в то или другое и жить сообразно этой вере, не отдавая себе заведомо отчета в последних и достовернейших доводах за и против, даже не утруждая себя поиском таких доводов».

Мы прекрасно помним, что старая идеологическая машина рефлексией насчет своей совести себя не утруждала. И как мы радовались после 1985 г., что наконец можем безбоязненно предложить общественному сознанию тот научный багаж, который был накоплен за многие годы и был явно необходим для осмысления наших противоречий. И как быстро рухнули эти надежды!

Я лично испытал это на себе очень быстро. Имея скромную, но устойчивую репутацию критика старой системы в моей области (научная политика), я был вначале желанным автором демократических изданий. Однажды меня попросили срочно, за два дня подготовить статью о положении дел в советской науке для журнала «Новое время». Статья понравилась, но руководство очень хотело, чтобы я слегка, «на две странички», похвалил академика Сахарова и поругал академика Федосеева как виновника бедственного положения нашей науки.

Для человека, воспитанного в научной лаборатории [это я], это было совершенно неприемлемо. И не потому, что я не сходился с журналом в оценке этих фигур — просто сугубо идеологическая установка редактора явно противоречила той реальности, о которой шла речь в статье, выполнить его желание было никак не возможно (я уж не говорю о том, что «застойные» идеологи вообще стеснялись обращаться к ученым с такими заказами — у них для этого был платный персонал). Статья не пошла, и бог с ней. Но мне было страшно жаль молодых редакторов, которые все это видели — они отказались от выбора свободы ради привлекательной сегодня политической идеи. А отказ этот неминуемо вел и к потере интеллектуальной совести.

Статья — пустяк, да и совесть журналисту, быть может, действительно противопоказана. Но чем дальше в перестройку, тем эта болезнь все глубже проникала в самые широкие слои интеллигенции. А поскольку «кухарок» даже от присутствия в органах власти наконец отстранили, душевное состояние интеллигентов приобрело роковое влияние на судьбу простого обывателя.

Вот принял Верховный Совет СССР закон о приватизации промышленных предприятий. До этого мне как эксперту был поручен анализ законопроекта, и я был приглашен на обсуждение в Комитете по реформе Верховного Совета СССР. В коротком выступлении я указал на совершенно неприемлемые, на мой взгляд, дефекты законопроекта, на те умело скрытые в нем лазейки, которые позволяют криминальным структурам и иностранцам получить контроль над промышленностью страны с ничтожными затратами. Возможно, я ошибался, но интеллектуально честный человек должен был бы или накричать на меня, объявив меня сумасшедшим — или потребовать развернутой аргументации. Ни того, ни другого не произошло. Реакция депутатов поразила меня даже на шестом году перестройки. Они «смотрели на меня чужими глазами и продолжали орудовать своими весами». Они и посмеялись-то над моими сомнениями втихомолку.

Разумеется, тема духовных болезней нашей интеллигенции велика, и она к ней придет, как и раньше, лишь когда почувствует плоды своих дел на своей собственной шкуре. Мало кто прислушается к тому, что говорится сейчас, но не говорить нельзя. Начнем с малого.

Одно из широких и многообразных проявлений интеллектуальной безнравственности нашей интеллигенции сейчас заключается в том, что в своем крестовом походе за рыночную экономику она апеллирует как раз к «антирыночным» струнам в психологии населения. Представляя уже полуразрушенное государство («административно-командную систему») тем монстром, который еще стоит на пути к светлому рыночному счастью, типичный демократический интеллигент стремится разжечь антигосударственные настроения. Но как? Указывая на изъяны в выполнении именно тех функций, которых вообще не будет у государства в рыночной экономике.

Как не вспомнить первый Съезд Народных депутатов СССР, где одним из антигосударственных таранов были жалобы представителей малых народов Севера. Ведь те депутаты и та пресса, которые использовали этот таран в своих интересах, прекрасно знают, что в будущем гражданском обществе и рыночной экономике, воздвигаемых на обломках нынешнего государства, эти малые народы просто исчезнут. Они будут переплавлены в «этническом тигле» начального и среднеразвитого капитализма, и здесь уж действительно «иного не дано», это — одна из множества социальных издержек, которые придется уплатить за рыночное благоденствие. Малые народы сохранились именно в традиционном обществе, в «административно-командной системе» царской России и СССР, и если уж критиковать эту систему за ее известную грубость и тупость, то уж никак не от лица предназначенных к исчезновению малых этносов.

Вот сообщают, что в Сургутском районе у хантов остался единственный лесной массив, а их оттуда стали выгонять подкупом, обрекая на исчезновение хантов как этноса. Председатель Сургутского райсовета Народный депутат СССР Ю.Неелов объясняет: «Если мы переходим на муниципалитеты, то должны думать не только о двух тысячах хантов, но и об остальных 70 тысячах жителей района. Тем более что к рыночной экономике ханты оказались не готовы. Кто их будет кормить?»

Здесь сказано все. Что губит хантов как этнос? Во-первых, демократическое правосознание: 70 тысяч человек-«атомов» важнее, чем две тысячи человек-«атомов». Во-вторых, переход от «тоталитарной» советской власти к современному гражданскому обществу: «если мы переходим на муниципалитеты», то о каких там этносах может идти речь! И, наконец, переход к рыночной экономике, при которой единым и абсолютным мерилом становится прибыль. Ханты «оказались не готовы к рыночной экономике»? Следовательно, должны исчезнуть с лица земли (как и множество других народов бывшего СССР и половина русского народа). При этом, разумеется, кто-то из хантов станет процветать при рынке, но уже как индивидуум. Или этого не знали народные депутаты, выходцы из малых народов, которые так рьяно участвовали в демократическом развале СССР? Книжки надо читать.

И никаких претензий к Ю.Неелову! Вы проголосовали за «возвращение в цивилизацию», за отказ от традиционного типа российской государственности — получайте следствия в полном объеме. Ю.Неелов точно выполняет демократически изъявленную волю населения (народов уже нет, и голоса они не имеют — при демократии по одному голосу имеет каждый индивид).

Выделю несколько проявлений этой утраты интеллектуальной совести.

1. Провокация как духовная потребность

Рассмотрим наш тезис подробнее на одном примере — интересной передаче авторского телевидения «Пресс-клуб» незадолго до путчя 1991 г., собравшей весь цвет демократической прессы. Обсуждался телефильм «Помирать не надо» (издевательская аллюзия к словам Чапаева). Фильм получил вторую премию и полное одобрение либералов. Главная идея всех трех сюжетов фильма — крайний антиэтатизм, представление государства как абсолютное зло, как «коллективного врага народа». Не будем обсуждать, насколько верна эта почти религиозная идея нашей демократической интеллигенции. Примем, что государство — зло. Здесь для нас важно, что три сюжета, сделанные одними и теми же авторами, несовместимы и между собой, и с фундаментальными постулатами либеральной демократии, а потому они в совокупности интеллектуально бессовестны.

Первый сюжет — о самовольном вселении в новый жилой дом в Севастопольском районе Москвы. Это — драматический конфликт между теми, кто устал ждать и осуществил захват квартир, и теми, кто дождался очереди, получил ордер и пытается теперь въехать в свою квартиру. Райисполком, который при захвате предыдущего дома проявил нерешительность и примирился с «народной инициативой», сейчас пытается добиться выселения.

Главная мысль сюжета: государство — держиморда, готово с помощью милиции выселить нуждающихся в жилье людей. При этом не ставится под сомнение право тех очередников, которые получили ордера на квартиры (правда, на всякий случай эти очередники представлены семьей, в которой мать сорок лет работала в КГБ, что сразу предопределяет симпатии и авторов, и зрителей). Не обсуждаются и изъяны установленного порядка распределения жилплощади, не высказывается никаких подозрений в коррупции и т.д. Фильм просто настраивает общественное мнение против государства, которое в данном случае стремится соблюдать законный порядок и правовые нормы. Фильм приветствует людей, которые нарушили правовые нормы и право других таких же людей, приветствует только потому, что возник конфликт с государством, и этот конфликт можно использовать в сиюминутных политических интересах. И это — на фоне прославления интеллигенцией концепции правового государства. Те демократические интеллигенты, которые высоко оценили сюжет, прекрасно видят его антиправовой пафос. Видят, что его идея противоречит столь любимой концепции правового государства, но прощают это противоречие ради небольшого удара по ненавистному государству. Это и есть отсутствие интеллектуальной совести.

В этом сюжете есть и побочная, хотя и важная, мысль: государство плохо заботится о людях, оно строит мало жилья. После просмотра даже было прямо сказано, что во всем виноват лично председатель райисполкома Брячихин (благо что партократ). Это обвинение вообще безнравственно, ибо исходит от людей, обвиняющих советский народ в социальном иждивенчестве, отрицающих патерналистское государство и требующих скорейшей приватизации жилищного дела. Ведь им известно, что завтра, когда это государство будет ликвидировано и мы войдем в вожделенный рынок, где каждый должен будет бороться сам за себя, никакого бесплатного жилья никому давать не будут. А будет пока незнакомая нам огромная бездомность как социальное явление, побольше чем в Англии или США. Потому-то люди и идут на самозахват последних квартир, потому и снижается объем строительства и открываются аукционы, на которых обычная квартира стоит миллионы рублей.

Можно понять либерала, который требует «минимального» государства, которое бы не вмешивалось в жизнь граждан и не мешало им бороться и побеждать (или спать под забором). Но когда либерал начинает критиковать государство «из социализма», за то, что оно было недостаточно антирыночным, становится противно. Действительно, наша интеллигенция за все революции «ничего не забыла и ничему не научилась».

Второй сюжет попроще, но напоминает первый. «Советский фермер» неофициально пас своих коров на заброшенном совхозном лугу, а в прошлом году, опять же по решению «государства-монстра», этот выпас отдали гражданам под огороды. Опять конфликт, и опять виновник — государство. И опять наши демократы-рыночники атакуют государство с антирыночных и антиправовых позиций, буквально требуя, чтобы государство не было формалистом, а было отцом родным и удовлетворило явно противоречивые интересы тех новых социальных субъектов, которые и возникли как результат «разгосударствления». И интеллектуальная нечистоплотность сквозит в каждой сцене, в каждом диалоге.

Фермер пользовался средством производства (землей) как «теневик», он не получил ее на законных основаниях. В этом, как известно, есть большая выгода, но есть и риск. Сейчас малина кончилась — так добывай землю согласно закону или сокращай свой бизнес! Весь антигосударственный пафос здесь подтянут за уши. И уж совсем нечестно было противопоставлять фермера огородникам, вышибать из зрителя слезу показом фермерских банок с молоком, которых мы «завтра недополучим». Фермер говорит, что люди своей картошкой будут травиться, так как на луг спускали сточные воды. Но ведь он, выпасая здесь коров, и сам травил людей своим молоком. Или, по его мнению, это освящается законами рынка? Вот тема, которую можно было бы развить, обладай автор интеллектуальной совестью.

Сюжет третий — самый острый и потому самый нечестный. Показана мать, переживающая горе: сына убили в Будапеште, где он был в частной поездке. Самая вольная этика требует максимальной осторожности при использовании таких случаев в политической игре. Но нет, и здесь удается представить государство в образе врага — оно отказывается заплатить 4 тыс. долларов за транспортировку тела в Москву. Какое возмущение это вызывает в «пресс-клубе»! Тут же (видимо, совершенно случайно) в компании оказывается представитель «кругов с новым мышлением» и новыми финансовыми возможностями, который дарит семье погибшего необходимую сумму — «если уж наше государство не желает выполнить этот свой элементарный долг».

Что же мы видим в этом эпизоде и в позиции авторов и аудитории? От ненавистного государства требовали свободы, нам надоел его патернализм и надзор, мы хотели действовать на свой страх и риск в соответствии с нашими правами свободного индивида. Такую свободу дали, что, естественно, наложило на каждого и новые обязанности. Одна из таких обязанностей — нести финансовую ответственность за свои действия. Ты хочешь поехать в Будапешт — ради бога! Предусмотрительные люди при этом страхуются: и на случай болезни (медицина в цивилизованном мире не бесплатная), и на случай перевозки твоего тела, если доведется умереть на чужбине, а ты хочешь покоиться в родной земле. Но многие люди предпочитают рисковать и не тратят валюту на страхование. Возможность выбора — важный элемент свободы.

Но риск есть риск. Авторы фильма нашли случай, когда человек трагически ошибся. Из этого случая можно было (хотя и это было бы на грани допустимого) вынести урок для зрителя, входящего в рыночную экономику и учащемуся свободе. Но надо уж совершенно не обладать никакой интеллектуальной совестью, чтобы вывести совершенно неожиданную антигосударственную мораль. И какой вред, какой разлад в душе наивного зрителя, который будет искренне уверен, что свобода дается бесплатно и что можно из каждого типа общества «взять самое хорошее». Мы уж не говорим о том, что эпизод основан на прямом обмане — дезинформации относительно прав и обязанностей гражданина и государства при выезде за границу. Тут уж речь идет не только об интеллектуальной совести.

Морализаторство всегда заменяло у многих интеллигентов опору на «твердые» ценности. И морализаторство это становилось все более гибким, все менее «догматичным», так что уже и любовь к ближнему постепенно заменилась ницшеанской «любовью к дальнему». Мораль стала не просто исторически обусловленной, она превратилась во флюгер. И с грустью приходится констатировать, что если благодаря нынешней моральной и интеллектуальной дряблости наша духовная элита, слава богу, вряд ли сможет довести дело до гражданской войны, то уж и здорового общества не даст построить. Ведь рыночная экономика гораздо более, чем какая-либо другая, базируется на строгих нормах общества. При том, что мы видим сейчас, восстановление авторитарного режима (неважно, с какой официальной идеологией) будет неизбежным.

2. Эрозия разума — или эрозия совести?

Чем дальше от 1988 года, когда оформилась программа перестройки как революции, тем необъяснимее (с точки здравого смысла) политика наших демократических властей. До какого-то времени разрушение хозяйства, всех жизненных структур можно было оправдать тем, что без этого никак не удалось бы разрушить «советскую империю» и свергнуть коммунистический режим. Ради этого многие готовы были потерпеть лишения. Но вот эти цели достигнуты — есть ли какой-то намек на то, что наш поезд переведен на путь созидания хоть чего-то? Нет, действия остаются разрушительными и раскалывающими общество, и никакого толкового объяснения им не дается. Приходится строить догадки, читать между строк. Обращаться не к правителям, а к идеологам правителей и пропагандистам этих идеологов.

Что, например, можно понять из небольшой статьи обозревателя «Известий» Ирины Овчинниковой «Hас пугают. И многим страшно» («Известия», 31 января 1992)? К этому автору имеет смысл обратиться, так как И.Овчинникова до перестройки зарекомендовала себя как интеллигентный критик «казарменного социализма», да и сейчас она в своих статьях старается не дать вырваться той слепой, безудержной ненависти к «люмпенизированному большинству» русского народа, которая отличает публикации многих радикальных либералов. И.Овчинникова создала себе устойчивую репутацию умеренного демократического интеллигента и выражает воззрения этой важнейшей опоры революционеров.

Упомянутая статья содержит много принципиальных, важнейших тезисов. Рассмотрим их, не цепляясь к мелочам. Прежде всего, И.Овчинникова делает выговор тем гражданам России, которых ужаснуло неслыханное повышение цен и которые ощущают приближение голода. Она называет эти опасения кощунственными и взывает к памяти соотечественников, которые стойко сносили лишения во время Великой Отечественной войны.

Что же дает ей основание обвинять сограждан в привередливости и забвении традиций отцов и дедов? Единственным основанием является личный опыт семьи И.Овчинниковой. Судя по ее словам, доход этой семьи из трех человек составляет около двух с половиной тысяч рублей (дело было в январе 1992 г.). На эти деньги автор и ее домочадцы «многого себе не позволяют, но на хлеб, молоко, овощи, иногда мясо, немножко масла хватает». Живут скромно, «но и о голоде говорить было бы кощунственно». Здесь все верно — но вывод-то чудовищный! Он буквально таков: раз я, Ирина Овчинникова, и мои домочадцы не голодаем, значит, голода в России нет, и все разговоры о нем — козни «оголтелых «наших»!

И.Овчинникова знает, что 30 миллионов пенсионеров имеют доход в 342 рубля в месяц. Она знает, что во Владимире, чтобы избежать массовых увольнений в КБ, конструкторам снизили зарплату до 190 руб. в месяц — а ведь у них семьи. Могут они позволить себе «немножко масла», если оно там стоит 194 руб. за килограмм? Мой друг, старший научный сотрудник с тридцатилетним стажем, на семью также из трех человек получает 440 руб.

Это — десятки миллионов людей, имеющих душевой доход в 4-5 раза ниже, чем у И.Овчинниковой. Она их вычеркнула из рода человеческого или у нее недостает воображения, чтобы представить себе их «потребительскую корзину»? Впервые в России демократический интеллигент оценивает лишения обездоленных по своему собственному потреблению, а не сопереживая с теми, кому намного хуже, чем ему. Это — катастрофическая мутация в самом генотипе нашей интеллигенции. И эта мутация многое объясняет в перестройке.

Я лично не претендую на титул демократа. Я — профессор, и доход на члена моей семьи примерно такой же, как у И.Овчинниковой. О голоде и речи нет. Но мне бы никогда в голову не пришло делать из этого вывод о том, что не голодает мой народ. Умозаключение И.Овчинниковой, на мой взгляд, или абсурдно по своей логике или предельно цинично.

Подойдем с другой стороны к ее попрекам в адрес кощунствующих сограждан, которым, дескать, никак не угодишь. Радуясь разрушению нашей «социалистической казармы», И.Овчинникова одновременно возмущается тем, что люди не ведут себя в соответствии с «коммунистической моралью», не проявляют такой же, как во время войны, солидарности с властью. Она поучает: «В обозримом будущем, как ни прискорбно, [мы] не сможем удовлетворять свои потребности… Hадо перетерпеть, утешая себя тем, что отцы и деды терпели во имя светлого будущего, которое оказалось недостижимым, а мы — во имя того настоящего, какое может наблюдать всякий, кому доводилось переезжать… из Ленинградской области в Финляндию». Есть тут и подтасовка: о каком же «настоящем» речь, если в «обозримом будущем» мы не сможем удовлетворять свои потребности хотя бы так, как раньше в Ленинградской области? И кто это «мы»?

Но главный тезис ни в какие ворота не лезет! Власть и ее прихлебатели, значит, могут стать буржуазными и лихорадочно прибирать к рукам наше добро, а мы должны продолжать чувствовать себя, как в окопах Сталинграда, терпеть, как отцы и деды. Вот это требование И.Овчинниковой и кощунственно, и наивно одновременно. Кончено, господа! Социальный договор разорван! Раньше мы терпели лишения или ради защиты страны, или ради ее развития (хотя, возможно, из-за ошибок властей лишения превышали необходимый уровень). Сейчас у наших детей отнимают кусок, чтобы отдать его миллионеру Стерлигову, который пока что ни рубля не вложил в производство. Сравните, сколько за последние три года построено, а сколько разрушено и распродано! Не попрекать наш народ надо, а поражаться тому, как велика в нем инерция доверия к власти — лишь на этом до сих пор паразитируют наши либеральные утописты. Да на том, что народу совестно — он сам привел революционеров к власти и остался в дураках.

Что поразительно: постоянно обличая такие «реакционные» качества русского народа, как солидарность, уравнительность и терпеливость, якобы мешающие построить рынок со свободной конкуренцией, И.Овчинникова, как и другие демократические идеологи, продолжает именно эти качества эксплуатировать! Да, люди у нас еще не умирают с голоду именно потому, что мы нерыночные и как-то помогаем друг другу выкручиваться. Вот и льется в наши души сладкая песнь: «Миленькие! Потерпите, как отцы ваши терпели, помогите пока друг другу, вспомните русские традиции!» — а шепотом своему партнеру: «Терпите, терпите, пока мы с приватизацией не управились да наемную армию на базе охранной фирмы «Алекс» не создали. А потом суньтесь, быдло, не обрадуетесь!» Да это уже и не шепотом говорится.

Обличив слишком жадных до еды обывателей, И.Овчинникова переходит к оптимистической теме. Она утверждает, что если мы сейчас умерим аппетит и перетерпим (не три-четыре месяца, а уже до необозримого будущего), то у нас станет так же, как «там». Как образец «тамошней» жизни приводятся Германия и Финляндия (видимо, опять же, Ирина Овчинникова лично там бывала). С самого начала здесь видна необычная для русской интеллигентки стойкость духа: нас заранее обязывают согласиться с тем, что с самолета, летящего в блаженный потребительский рай, выкидываются миллионы стариков, которые уже отработали на общество и которых ограбило нынешнее правительство, не заплатив заработанное. А также миллионы уже не родившихся из-за лишений детей.

Согласиться в этом с И.Овчинниковой я лично не могу, но могу принять как факт, перед которым нас поставила тоталитарная сила, поддержанная культурными ресурсами демократической интеллигенции. Но даже если принять этот несовместимый с моралью факт, дело не меняется. Никаких разумных оснований утверждать, что из наших нынешних лишений и разрушений в скором времени составится благополучие, у И.Овчинниковой нет. А есть лишь слепая, противоречащая фактам и здравому смыслу вера. Если нет сознательного омана.

Ну хоть как-нибудь попыталась бы объяснить И.Овчинникова, почему ради того, чтобы достичь капиталистического благоденствия, надо разрушать производство и транспорт, парализовать строительство, развалить всю науку и спровоцировать тяжелые социальные конфликты! Почему оттого, что инженер стоит у метро на морозе и пытается продать один (!) пакет кефира, мы станем богаче, чем когда он в КБ проектировал станок нового поколения? Ну где здесь хоть какая-то логика? Да разве так делали переходящие от тоталитаризма к демократии Германия, Финляндия, Япония или Испания? Ни в коем случае! Потому-то они и богатые. А то, что делается у нас, в Польше или Югославии, имеет единственную разумную цель — разрушение структур социализма. Цель сугубо политическую, революционную. И никакого благополучия на этом пути мы не достигнем никогда. В лучшем случае, после того, как Бжезинский, или кто там, посчитает разрушение завершенным, какой-то демократический Пиночет начнет наводить порядок. А более вероятно, что дело доведут до новой большевистской революции, но более жестокой. Даже не верится, что И.Овчинниковой это не ясно. Пусть бы она сказала, что сознательно этот курс одобряет и морально готова к любому исходу. А то ведь потом опять окажется, что никто не виноват, да кто же мог подумать, что такое случится!

Вернемся к предложенным нам образцам — Германии и Финляндии. Какие для этого выбора основания? Давайте поговорим о Бангла Деш — там тоже рыночная экономика, а наши производительные силы мы за годы перестройки привели в состояние, характерное именно для этой страны, а не Германии. Совершенно непонятна логика, на которой И.Овчинникова основывает свой выбор. Видимо, только потому, что Германия ей нравится больше, чем Бангла Деш. Но ведь тот либеральный режим, который сама она поддерживает, сознательно выбрал стереотип поведения, свойственный «третьему миру». Ведь мы готовы не только нефть, лес и месторождения продать, но и станки пускаем по цене металлолома.

А для чего пресса, где вы, г-жа Овчинникова, играете не последнюю роль, уделяет гуманитарной помощи Запада в расчете на килограмм продуктов примерно в 100 тысяч раз больше строчек, чем делам наших колхозников и фермеров? Ведь это — целенаправленное формирование психологии «третьего мира». Так что вы говорите, будто ведете в Германию, а на самом деле ведете в Бангла Деш (а то и в Шри Ланку, охваченную братоубийством). И пока неизвестно, испортил ли вам кто-то компас или вы сами входите в число пиратов, захвативших корабль с доверчивой командой.

И.Овчинникова заканчивает свою статью призывом к бдительности — не дать себя запугать и запутать оголтелым «нашим»! Насчет запугать — беспокоиться нечего. Действительность постоянно опережает самые мрачные ожидания, куда «нашим» до Егора Гайдара! Что же касается запутать, то не люмпенизированным рабочим, какие бы оголтелые они ни были, тягаться с вами и с «вашими», г-жа Овчинникова. Ведь это же ваша профессия, и к вашим услугам печатные машины и телевидение.

Был я на митинге «красно-коричневых» 9 февраля, который вас так возмутил. Не любитель я митингов, но, хотя сам я и не голодаю, хотел поддержать тех, кто опасается голода в стране. И среди этих «наших» совершенно не было тех, кто профессионально путал людей и в доперестроечное, и в перестроечное время. Не было там ни шефа идеологов КПСС А.Н.Яковлева, ни многолетнего декана экономического факультета МГУ Г.Х.Попова, ни редактора журнала «Коммунист» Юрия Афанасьева. Разве не они нас путали? А они теперь «ваши». Не было там и их смены, которая промывает нам мозги сегодня. А собрались там люди, пока что не имеющие ни языка, ни голоса. Зато они следуют здравому смыслу, а не идеологическим химерам.

Вот это-то и вызывает у вас такую неприязнь, если не сказать больше. И эту неприязнь вы, пользуясь опасным орудием прессы, хотите внедрить в сознание как можно большего числа людей. Представьте себе, что это вам удалось и ваша паства будет видеть в этих людях «коричневых», с которыми не может быть ни компромисса, ни диалога. Готовы ли вы к тому, чтобы молниеносной карательной акцией устрашить или уничтожить оголтелых «наших»? Судя по всему, готовы. Стучаться с этой стороны в вашу душу бесполезно.

Поставим вопрос по-иному: уверены ли вы, что «ваши» имеют для такой акции достаточно боеприпасов? Не получится ли так, что вы лишь раните зверя и он начнет крушить ваш хрупкий мирок с «потребительской корзиной по заграничному образцу»? Подойдите хоть к этому вопросу рационально и не стройте иллюзий. Всех «ваших» ни Финляндия, ни даже Германия принять не смогут.

3. Снова о «мальчике без штанов»

Вновь, после столетнего перерыва, наши идеологические пастыри вытащили на свет образ русского человека как «мальчика без штанов» — в противовес образу человека Запада как «мальчика в штанах». И.Овчинникова в «Известиях» сделала выговор Достоевскому за то, что он больше любил «мальчика без штанов». А экономист Е.Майминас на круглом столе в «Вопросах философии» вообще обвинил всю творческую интеллигенцию, которая «с XIX века отрицательно относилась к Колупаевым и Разуваевым, к немецким заземленным «мальчикам в штанах», предпочитая им наших «мальчиков без штанов».

Итак, сформулировано и обвинение, и новая моральная норма: нехорошо любить нашего мальчика больше, чем немецкого, а тем более предпочитать нашего. Это, дескать, идеология, по выражению Овчинниковой, «оголтелых наших». Но может быть, если уж объявлены общечеловеческие ценности, нам будет позволено любить наших мальчиков и стариков хотя бы в такой же степени, как немецких? Ни в коем случае, ибо наши — намного хуже. Особенно негодная у русских трудовая этика, да и за чистотой следят меньше немцев.

Е.Майминас даже не уверен, можно ли такой народ впускать в рыночную экономику, где требуется трудолюбие и конкуренция. У русских же — «люмпенские черты социальной психологии», и это идет из всей их истории: «зависимость от барина, властей, начальства вылилась в безынициативность; она же вкупе с общинной уравнительностью выродилась в иждивенчество, стремление жить на казенный счет, не сопоставляя «отхваченную» долю со своим трудовым вкладом, безразличие к чужому имуществу и зависть к более умелому и обеспеченному человеку». А кроме того, просто отталкивающие особенности трудового поведения: «скорее размашистость и авральность, чем методичная трудолюбивая добросовестность в работе; терпеливая готовность к плохим условиям и большим нагрузкам; подвижническая жертвенность («если надо»), возмещающая непредусмотрительность в труде; склонность к мечтательному и масштабному прожектерству, отодвигающая на задний план повседневную расчетливость, деловитость и обоснованный прогноз; коллективизм и взаимопомощь в труде при нехватке личной ответственности и настороженно отрицательном отношении к индивидуальным усилиям».

Можно признать, что генотип трудовой этики русских изложен хоть и утрированно, но в основных чертах верно. Но с какой нелюбовью! Какое разительное отличие от интеллигентов-западников прошлого века. Ведь сегодня Майминас и его единомышленники не ищут способ построить благополучное общество с реальными, «плохими» русскими людьми, а со странным злорадством доказывают, что благополучно русские жить не будут никогда. Так и слышится голос «мальчика в штанах»: «Никогда у вас ни улицы, ни праздника не будет!».

Вот другой ученый, историк и знаток православия Д.Е.Фурман пишет в эпохальной книге «Иного не дано», что Россию характеризовал «колоссальный разрыв между передовой «европейской» культурой верхушечного интеллигентного слоя и совершенно средневековым сознанием темной и забитой народной массы», а сегодня, на том же «круглом столе», продолжает эту мысль, опять беря за образец немецкого «мальчика в штанах»: «С народом, в культуре которого выработано отношение к труду, как долгу перед Богом, обществом и самим собой, у которого есть представление о некоем обязательном уровне чистоты, порядка, образования, жить без которых просто нельзя, — вы можете сделать все, что угодно, он все равно быстро восстановит свой жизненный уровень. Вы можете разбить его в войне, ограбить, выселить с земель, на которых сотни лет жили его предки, искусственно разделить его между двумя разными государствами…, как мы это сделали с немцами — все равно пройдет какой-то период времени и немцы будут жить лучше, чем русские и поляки… При этом роль культурного фактора очень устойчива. Как в XVIII веке немецкий крестьянин жил лучше русского, так это было и в XIX веке, и в ХХ в., и, скорее всего, будет… и в XXI веке». Мол, вы, русские, грязнули необразованные, хоть немцев в войне ограбили, а все равно как без штанов ходили, так всегда и будете ходить!

Сейчас в нашей демократической культуре сложился целый веер доказательств того, что русский народ — это нечто из ряда вон выходящее в человеческом сообществе. При этом цель одна, а способы разные (так в застенке на психику истязуемого воздействуют контрастом — «крутой» следователь сменяется мягким, доброжелательным). Конечно, людей, которые, как Д.Фурман, видят в русском крестьянине лишь средневековую дикость и забитость, можно пожалеть, как пожалел такого человека Достоевский («Мужик Марей»). Наверное, невыносимо трудно жить в России, не любя ее деревни и не имея в памяти своего мужика Марея. Но жалость жалостью, а сейчас такие обиженные люди получили духовную (да и политическую) власть, а это всегда кончается плохо, в том числе для властителей. Обиду можно компенсировать любым способом, но только не властью. Чтобы уменьшить напряжение назревающего конфликта, надо по возможности демистифицировать эту власть.

Прежде всего, обратимся к разуму и логике. Утверждения Майминаса и Фурмана — чистая идеология в маске научности. Говоря о трудовой этике «мальчика в штанах», они имеют в виду совершенно особый, даже противоестественный тип, который сформировался в протестантской этике в период, следующий за Реформацией. И в ходе этой Реформации было уничтожено две трети немцев — немецких «мальчиков без штанов». Вы нам предлагаете пойти этим путем? И тогда кучку выживших и непьющих примут в постиндустриальную цивилизацию? Россия с колоссальным упорством старается строить развитое общество без такой ломки и без растворения малых народов в либеральном этническом тигле. Не вы ли в третий раз за столетие срываете эти усилия революциями — неважно под какими лозунгами (всегда прекрасными), обещающими за три-четыре месяца «вернуть нас в цивилизацию»? У нас нет «представления об обязательном уровне чистоты». Но ведь мы в 30-е годы, в бедной стране, создали уникальную систему санитарно-эпидемиологической службы, изучать которую приезжали со всего мира. Почему ее разрушили нынешние либеральные культуртрегеры — так что мы покупаем теперь в подворотне мясо и не знаем, от какого оно живого существа (и живого ли)? Кто же снижает «уровень чистоты»?

Я бы этим «мальчикам в штанах», которые командуют в России конца XX века, ответил словами «мальчика без штанов» конца прошлого:

«Мальчик без штанов: … Вы подъезжаете с наукой, а всякому думается, что вы затем пришли, чтоб науку прекратить; вы указываете на ваши свободные учреждения, а всякий убежден, что при одном вашем появлении должна умереть всякая мысль о свободе. Все вас боятся, никто от вас ничего не ждет, кроме подвоха. Вон вы, сказывают, Берлин на славу отстроили, а никому на него глядеть не хочется. Даже свои «объединенные» немцы — и тех тошнит от вас, «объединителей». Есть же какая-нибудь этому причина!

Мальчик в штанах: Разумеется, от необразованности. Необразованный человек — все равно что низший организм, так чего же ждать от низших организмов.

Мальчик без штанов: Вот видишь, колбаса! Тебя еще от земли не видать, а как уж ты поговариваешь!»

Когда Майминас рисует карикатуру трудовой этики русских, он прекрасно знает, что в ней отражены родовые черты трудовой этики аграрной цивилизации, с ее особым ощущением времени, пространства, ритма и кооперации усилий (кстати, именно такая этика позволила «дикому Средневековью» построить великие соборы). И знает, что живущие в городах лишь во втором-третьем поколении русские даже физиологически являются людьми аграрной цивилизации. Кроме того, цитируя на каждом шагу Вебера, Майминас умалчивает о его важном научном результате: немецкий крестьянин-католик, не реформированный протестантской этикой, по структуре трудовой мотивации схож с русским.

Значит, нам предписано не только умерить свою любовь к нашему мальчику, но и немецкого-то мальчика любить не всякого. И выходит, что вся эта культурно-идеологическая лавина является пока что холодной религиозной войной. И объектом неприязни, а то и ненависти, является культурно-религиозный генотип русского народа (да и всех других народов России). Именно его предлагается разрушить, а рынок, процветание — это все манящие блуждающие огни. И загадка лишь в том, по неведению стараются вызвать этот катаклизм или, наоборот, потому что знают, что спровоцированный им взрыв уничтожит большую часть русского и множество малых народов, очистит ценную «недвижимость» шестой части суши?

Что в глубине души никакой заботы о хозяйственном благополучии России у новых культуртрегеров нет, видно хотя бы из того, где они видят ростки «полноценной нормальной трудовой этики». Майминас их видит лишь в «мутантах рынка с их изуродованной квазирыночной культурой» — теневиках, криминальных буржуа. Потому-то он и упрекает русскую интеллигенцию за то, что она не любила Колупаевых да Разуваевых. Кто же они такие? Да знакомые нам по нынешнему времени типы.

И ведь знает Майминас, что Салтыков-Щедрин подчеркивал: «Повторяю: это совсем не тот буржуа, которому удалось неслыханным трудолюбием и пристальным изучением профессии (хотя и не без участия кровопивства) завоевать себе положение в обществе; это просто праздный, невежественный и притом ленивейший забулдыга, которому, благодаря слепой случайности, удалось уйти от каторги и затем слопать кишашие вокруг него массы «рохлей», «ротозеев» и «дураков». Какой же капитализм прочит России Майминас, призывая любить Разуваевых? Тот, который сейчас и установился — авантюрный, спекулятивный.

Таков же уровень «научности» в утверждении Фурмана о том, что «немец жил, живет и будет жить лучше русского». Кто же это говорит — дебил, все «общечеловеческие ценности» которого свелись к колбасе («гороховице с свиным салом»)? Нет, тонкий интеллигент, историк религии. Что же это стряслось с интеллигенцией — утеряла систему координат и уже не различает больше и лучше, жить и потреблять? И если бы это было редкостью. Нет, это уже просто кредо демократической интеллигенции. Более того, критерием качества жизни у нее стало уже даже и не потребление, а вид товаров на полках магазинов. Пусть старики мрут с голоду, пусть даже я сам не смогу ничего купить — лишь бы витрины были полны и реклама сияла! Не найдешь и религии, которая оправдала бы такую этику.

Многое бы поняли русские люди и гораздо легче было бы им устоять, если бы слышали они о «мальчике без штанов» не от Майминаса, а от самого Салтыкова-Щедрина. И вот разница между западниками старой русской и нынешней, истматовской школы. Уж на что Салтыков-Щедрин был обличителем российских порядков, а и то пишет со спокойной душой:

«Мальчик в штанах» во многом был прав. Гороховица с свиным салом воистину слаще, чем мякинный хлеб, сдобренный одною водой; поля, приносящие сам-пятнадцать, воистину выгоднее, нежели поля, предоставляющие в перспективе награду на небесах; обычай не рвать яблоков с деревьев, растущих при дороге, похвальнее обычая опохмеляться чужим плохо лежащим керосином. Но он был неправ, утверждая, что все эти блага цивилизации настолько ценны, чтоб за них можно было «по контракту» закрепить душу.

В этом отношении, по мнению моему, «Мальчик без штанов» правее. Он соглашается, что у пруссака чище и вольготнее, но утешается тем, что у него, «Мальчика без штанов», по крайней мере, никакого контракта на руках нет. Положим, что его душа, точно так же, как и немцева, не принадлежит ему в собственность, но он не продал ее за грош, а отдал даром. Как хотите, а это очень и очень интересная разница!.. Пусть примет он [русский] на веру слова «Мальчика без штанов»: у нас дома занятнее, и с доверием возвратится в дом свой, чтобы занять соответствующее место в представлении той загадочной драмы, о которой нельзя даже сказать, началась она или нет».

В 1880 году Салтыков-Щедрин чувствовал, что на Россию надвигается загадочная драма. Сейчас мы, быть может, участвуем в последнем ее акте. И финал во многом зависит от того, поймем ли мы, в чем загадка этой драмы.

1992

Вперед, к обществу классовых антагонизмов!

Пора подвести первые итоги. Истекли два года реформы Гайдара-Чубайса, восемь лет перестройки Горбачева-Ельцина и тридцать лет «сахаровского» тихого проекта, рожденного на кухне московского интеллигента. В какое состояние приведена Россия и душа русского человека?

Вскормленный винегретом из марксизма и либерализма, наш демократ уперся глазом в экономику — она, мол, основа жизни, здесь суть реформы. А завтра, когда подействует принятое против марксизма слабительное, вообще дойдет до того, что основа жизни — прибыль. И это убожество несется отовсюду, даже со сцены Большого театра, и ворочаются в могилах, от Курил до Парижа, русские кости.

Давайте на минуту примем дозу здравого смысла. Человек ест, чтобы жить, а не наоборот. Производство — основа жизнеобеспечения, не более. Оно может быть организовано по-разному, важно чтобы экономика была экономной. Иное дело — жизнеустройство. Оно хорошо, если не слишком отходит от укорененных в человеке представлений о том, что Добро, а что Зло; как устроен мир; как надо относиться к другому человеку; жив ли корень его народа или пресекается. Это — вопросы бытия, а не быта, они уходят в религиозное чувство, а не в маркетинг.

Сегодня нельзя избежать тяжелого вывода: объектом революционной ломки было именно жизнеустройство народов России. А разруха — средство ломки и способ расплатиться с чернорабочими. Впрочем, при нашей низкой оплате интеллектуального труда и иные архитекторы были не прочь подработать грязной работой.

Почему же такое несоответствие? Ведь это все равно, что поджечь дом, чтобы изжарить себе яичницу. Тому есть две причины. Во-первых, реформаторам было невыносимо именно наше старое жизнеустройство, причем по идеальным соображениям. А в ином образе жизни (они его сами себе придумали и назвали «Западом») они сделали объектом религиозного поклонения Рынок. Поэтому на нашу систему ценностей они идут именно Великим Походом, а ворюги — это лишь их наемная кавалерия. Во-вторых, наши реформаторы переживают приступ родовой болезни интеллигенции — уверенность, что они вправе «железной» рукой вести заблудшее людское стадо к «правильной», по их мнению, жизни. Ведь Бурбулис сказал: мы начали хирургическую операцию над страной против воли больного.

Что же достигнуто? Уже почти совершен невероятный для конца ХХ века переход огромной важности: от общества сотрудничества — к обществу антагонистической классовой вражды. Переход искусственный, «продавленный» мощной партийно-государственной машиной. Переход, противоречащий основной тенденции цивилизации. Рождение в России классового общества — факт почти очевидный, но есть и оценки самих реформаторов.

Сам тезис, что теперь общество состоит из собственников и неимущих, взаимная вражда которых нарастает, повторяется регулярно (даже министрами). Очевидно, что неимущие — это не то же, что бедные. Это люди, лишенные собственности. И они лишились ее именно в ходе реформы — и своего пая в общенародной собственности (хотя бы гектара пашни и двух га иных угодий на душу — огромное богатство), и личной собственности в виде сбережений и покупательной способности зарплаты и пенсии. Это — изменение не экономики, а именно жизнеустройства. И теперь постоянная угроза социального взрыва — часть нашей жизни (а значит, и явное превращение России в полицейское государство, с регулярными избиениями, а потом и расстрелами на улицах и в застенках).

Советское общество представлялось как классовое, а на деле именно классовые противоречия были там почти сняты. Они возникают лишь сейчас. Ведь либеральная модель экономики конфронтационна, и этот выбор сделан в ней сознательно. Развивая идею войны всех против всех, великий философ Гоббс пишет: «хотя блага этой жизни могут быть увеличены благодаря взаимной помощи, они достигаются гораздо успешнее, подавляя других, чем объединяясь с ними». Борьба людей, групп, классов является здесь не аномалией, а порядком вещей. И именно этот порядок жизнеустройства выбрал тот, кто голосовал за Ельцина, а завтра будет голосовать за «Выбор России».

Сам язык выдает. Раньше у нас часто звучало слово битва. Уж как над этим потешались демократы. Но это всегда была битва за что-то хорошее (за хлеб, за здоровье, за грамотность). И в этой битве общество было единым целым. Что же доминирует в языке сегодня? Слова социальная защита и социальная незащищенность. Устроена жизнь, где надо срочно защищать стариков, детей, учителей, офицеров — почти всех! От кого же? От стариков, от детей, от учителей — от общества. Внезапно каждый человек оказался в джунглях. Если он быстро не обзаведется средствами защиты (а лучшее средство защиты — нападение), то его сожрут, растерзают, затопчут. Это — результат реформы.

Вспомним важное выступление Б.Н.Ельцина по телевидению 14 марта 1991 г. Он сказал тогда: «не надо опасаться гражданской войны, потому что у нас нет противоречий между социальными слоями». А в ноябре 1993 г. он говорит: 6-7 октября в стране должна была начаться гражданская война, и, дескать, лишь при помощи расстрела Дома Советов ее удалось предотвратить. Это — прямое признание того, что созрели и обостряются противоречия между массой трудящихся и разбогатевшим меньшинством. А ведь еще не начала спускаться лавина безработицы.

Люди поверили, что если у нас будут богатые, то и страна богатая. Это было правдоподобно в обществе, устроенном по образу семьи, а не рынка. В семье люди делятся добром — богатеет один брат, что-то достается и другому, богатеет вся семья. В рыночном (классовом) обществе люди продают или обменивают добро. Здесь при немыслимом богатстве одних другие могут умирать с голоду. Более того, в России создан такой уникальный класс богатых, что чем они богаче, тем страна в целом беднее (уж не говоря о бедняках). Ибо когда обогащается хищник, он при этом многое портит зря — как волк режет овечье стадо. Возьмите мелкого предпринимателя, по образу действий он таков же, как и «кабинетный» хищник. Вот он выломал медные детали из сигнального шкафа железной дороги, продал скупщикам-эстонцам. Ему хватило на бутылку, а дорога отброшена в тридцатые годы, возможны и аварии. Знал он это? Прекрасно знал — но на это его толкала вся идеология «реформы» и пример ее лидеров.

В сентябре правительство сказало: «В стране сформировалась устойчивая социальная группа, чьи доходы не обеспечивают допустимого минимума потребления. В 3-м квартале текущего года численность населения с доходами ниже физиологического минимума — 9 млн. человек». И никакими софизмами причину не скрыть. Ведь если при таком спаде производства существенная прослойка гребет миллионы, это может быть лишь за счет перераспределения доходов. И у 9 млн. уже отобрано столько, что они не имеют допустимого минимума. Значит, должны умереть от физиологических изменений в организме (истина маскируется тем, что недоедание снижает сопротивляемость, и человек умирает от любой ерундовой болезни — но якобы не от реформы). Благополучная публика пытается спасти свой покой лживой статистикой. Она читает: «Потребление животного белка за два года снизилось на 22% и составило менее 41 г. на человека в сутки» (для справки: в 1990 г. было 52 г. при рекомендованной медицинской норме 54). Ну что ж, думает наш человеколюб, спад в 22% — это терпимо. У него как будто в этот момент отключается разум. Ибо этот спад ударил в основном по половине населения, а значит, в этой половине он уже составил 44%. А на деле его тяжесть легла на треть населения, которая, кстати, рождает половину российских детей. И при таком недостатке белка (свыше 60%) речь идет о социально организованной деградации здоровья половины нации. То есть, о государственном геноциде. Геноциде класса неимущих.

Смущает это реформаторов? Нисколько. На лицах ни малейшей тени сомнений. Ибо «модель человека», взятая за идеологию, ведет к диктатуре ничтожного меньшинства, уверенного, что призвано командовать недочеловеками. Духовный лидер демократов Н.Амосов утверждает: «Человек есть стадное животное с развитым разумом… За коллектив и равенство стоит слабое большинство человеческой популяции. За личность и свободу — ее сильное меньшинство. Но прогресс общества определяют сильные, эксплуатирующие слабых». Это — жесткая формула нашего либерализма: человечество делится на подвиды; меньшинство («сильные») подавляет и эксплуатирует большинство, «человеческое стадо» («слабых»). Макс Вебер в своем труде о «духе капитализма» замечает, что на языке пословиц мудрость американских протестантов звучала так: «Из скота добывают сало, из людей — деньги».

Наши либералы буквально повторяют лозунги мальтузианства, оправдывавшего жестокость «дикого» капитализма. Эта идеология была тоталитарной: приписывая бедности характер закона природы, она «запрещала» борьбу рабочих. Бурбулис использует те же аргументы для «запрещения пропаганды социальной вражды». Полезно освежить в памяти классиков, учителей наших правителей. Мальтус писал, что его задача — убедить «каждого человека из менее привилегированных классов общества переносить с максимальным терпением тяготы, которые ему досталось нести в жизни, меньше раздражаться и меньше быть недовольным правительством и привилегированными классами общества из-за своей бедности,… больше любить мир и порядок, не склоняться к насильственным действиям в голодные времена и никогда не попадать под влияние подстрекающих публикаций». Вот вам и борьба с привилегиями.

Люди еще удивляются: как это может «новый класс» так жестоко относиться к своим согражданам? А дело в том, что мы — уже не их сограждане. Новая элита всерьез намерена стать классом эксплуататоров, а еще Маркс показал, что буржуазия в период первоначального накопления ведет себя как колонизатор. Антрополог Леви-Стросс пишет: «Из этого вытекает, во-первых, что колонизация предшествует капитализму исторически и логически и, далее, что капиталистический порядок заключается в обращении с народами Запада так же, как прежде Запад обращался с местным населением колоний. Для Маркса отношение между капиталистом и пролетарием есть не что иное как частный случай отношений между колонизатором и колонизуемым». Другими словами, социальное разделение включает в себя компонент расизма. И неимущие русские сегодня — колонизованный народ, который не в полной мере относится к человеческому роду.

И смысл реформы в том, что нас толкают отказаться от той этики религиозного братства, которая и обеспечила в России возможность тысячелетнего поразительно мирного сосуществования людей. Взамен нам предлагают объединяться в классы, ведущие между собой борьбу за свои интересы. Первый раз народ поддался на этот призыв в начале века, Россия «умылась кровью» и восстановила ту же этику братства, «переодетую» социализмом. Второй раз народ поверил этому призыву сегодня.

Почему же я считаю, что слом нашего «неклассового» общества произошел почти, а не полностью? Потому что основная масса не разделилась по классовому признаку, остается как бы особым классом «совков». Это те, кто, независимо от их поверхностных идеологических ориентаций, продолжает считать себя народом, а не населением. Те, кто борется за сохранение такого жизнеустройства, когда ребенок на улице называет взрослого «дядя», а не «господин». И эта часть выступает за что-то или против чего-то не из классового сознания, а как «сколок» всего народа. Так, например, собирались люди на защиту Дома Советов. И этого не могла понять оппозиция: «Ах, почему не поднимается рабочий класс!». Да то и прекрасно, что мой сосед, работающий на заводе, шел к Дому Советов не как рабочий, а как личность и частица народа. А вот против этих людей встала уже сила с жестким классовым сознанием. Это видно уже по тому, что новая элита, как будто чувствуя себя загнанной в угол, проявляет большую агрессивность по отношению к массе — и одновременно болезненную солидарность, что очень красноречиво выражают «их» праздники, вечеринки, все эти «возьмемся за руки, друзья». Этот класс готов на все, и импульс к войне пока что таится здесь.

Эта «расстановка классовых сил» сложна, ее не осмыслить в терминах марксизма. И оппозиция пока не имеет ни своего языка, ни годной философии. Ругает режим, бормочет, что «она тоже за реформы», «она тоже за рынок». Какой рынок? Что это такое? Ведь у либералов — это абсолютно мифическая идея, фантом. И люди отчаиваются, оппозиция кажется им многоголовой подсадной уткой. Но, перефразируя Сталина, приходится сказать: других лидеров оппозиции у нас нет. Надо с ними работать и сообща размышлять.

1993

Наша глумливая демократия

Одна из самых трагических сторон любой революции в том, что она поднимает с морального дна ущербных людей и дает им власть. И они рвутся к этой власти, чтобы в период безвременья, прикрываясь «революционной целесообразностью», поглумиться над людьми, отыграться на них за все свои комплексы и обиды. Такие люди с энтузиазмом кидаются в революцию и легко переходят с одной стороны на другую, следуя своей главной цели. Глумливый хам у власти — вот что ранит чуть ли не каждого мирного жителя и остается в памяти как преступление революции.

Перестройка и ельцинская реформа — революция особого рода. Она происходит, когда четвертой властью стали пресса и телевидение. И это такая власть, от которой не может укрыться ни один человек. Сегодня никто не может жить и действовать без информации, и люди вынуждены впускать в свой дом дикторов, обозревателей, а за ними и целый сонм «духовных лидеров». И именно к этой власти пришли сегодня глумливые и мстительные люди.

Как они упиваются своей властью и своей безнаказанностью! Сидят за толстыми стенами телецентра, под защитой ОМОНа, имеют отмычку в каждую квартиру и могут говорить любые гадости, отравлять в доме воздух — зная, что их лицо на экране неуязвимо. Ну, раз в год прорвется через кордоны кучка отчаявшихся жертв, плюнет в лицо. Так им это только радости и злости добавляет — утрутся и испытают новый прилив сил.

Казалось, мы уже начали привыкать к издевательствам — к радостным воплям по поводу распада «ненавистной империи», лишения России портов и т.д., к постоянным попрекам нашей «нации рабов и лентяев», неспособной войти в XXI век. Но когда «демократическое телевидение» вдруг начинает слезливо разыгрывать патриотическую ноту, голова снова идет кругом. Яд, добавленный в такую музыку, опять проникает в сердце. Эта «патриотическая» кампания началась в связи с Днем Победы и будет, видно, сопровождать всю ударную программу по принятию новой конституции. Капиталистическую фразеологию пока что придется приглушить.

Трудно было новым идеологам резко сменить пластинку после того, как Великая Отечественная война была представлена «столкновением двух мусорных ветров» (Е.Евтушенко), как нам сообщили мнение В.Гроссмана, что «наше дело было неправое» и что советский строй вообще был хуже гитлеровского. После того, как долго пытались уговорить признать предателя Власова национальным героем. Настолько трудно было сменить эту пластинку, что даже перед Минутой молчания 9 мая диктор ТВ прочел всем нам нудную и пошлую антисоветскую лекцию. Есть же такие паскудники!

И нашли соломоново решение — сделать идеологический акцент не на Победе, а на «уважении к ветеранам». Да и не на уважении, а на жалости. Какие они, мол, бедные, воевали неизвестно за что, а теперь мы (!) не умеем их ценить, оставили их без пенсии, без лекарств и т.п. И опять через эту слезливость прорывалось глумление — ослиные уши не спрячешь. «Московский комсомолец» посвятил ветеранам первую страницу с огромным заголовком: «Их осталось совсем мало». Дескать, ура! скоро заживем свободно. А писатель-«демократ» Василь Быков даже развивает в журнале «Столица» такую теорию: «В ближайшие 10-20 лет, я думаю, ничего хорошего нам не светит. Перемены к лучшему могут произойти лишь за пределами физического существования нынешних поколений. Когда окончательно уйдут из жизни те, кто безнадежно отравлен ядом большевистской идеологии… Когда не только не останется ничего, напоминавшего о последних резолюциях очередного съезда, но и ни одного деда или бабки, хранящих память о дефицитах, репрессиях, коллективизации… По-видимому, Моисей был человек умный, недаром же он водил свой народ по пустыне сорок лет, а не четыре года». Насчет Моисея помолчим, а вот насчет русских дедов и бабок — разве нет у демократического Запада какого-нибудь дуста с приятным запахом, который бы сократил столь нежелательное Быкову «физическое существование нынешних поколений»? Впрочем, и нынешние дети на всю жизнь запомнят дефицит 1992 года, когда у власти был Василь Быков и его друзья. Сорока годами наши моисеи явно не обойдутся, и, похоже из пустыни они нас выводить не собираются.

А вот в каких терминах обозреватель «Комсомольской правды» Л.Hикитинский советовал больше не избивать ветеранов, как 23 февраля 1992 года: «Вот хромает дед, бренчит медалями, ему зачем-то надо на Манежную. Допустим, он несколько смешон, даже ископаем, допустим, его стариковская настырность никак не соответствует дряхлеющим мускулам — но тем более почему его надо теснить щитами и баррикадами?». После 1 Мая и он стал требовать крови — но дело даже не в тяготении к тоталитаризму, а в гнусной радости «интеллигента», которому власть дозволила издеваться над людьми. Это качество нашей элиты таит большую угрозу для социального мира, чем самая жестокая эксплуатация и материальные лишения.

Да и эти лишения вызывают у «реформаторов» необъяснимую, какую-то анормальную реакцию. Так, всем известно положение пенсионеров. Они в свое время вступили с обществом в «трудовой договор». Работали всю жизнь за весьма скромную зарплату, а общество в лице государства обязалось обеспечить им до самой смерти старость с вполне определенным уровнем потребления (мы этот набор благ прекрасно помним). Этот уровень постоянно повышался в течение четырех послевоенных десятилетий и уже воспринимался как естественное право человека. Около 30 млн. человек свою часть договора выполнили. Теперь наступило время выполнять свою часть договора обществу. Никакой отсрочки старики дать не могут, никакого рыночного рая вкушать не будут. Как же ведет себя «демократический режим»? Он грабит этих стариков, отказываясь отдавать им заработанное. Он хладнокровно крадет их накопления. Он снижает их потребление ниже физиологического уровня выживания. Если при советской власти на месячную пенсию можно было купить 1000 кг. картошки, то осенью 1992 года — 60.

На деле, при реальных ценах, пенсионеров обрекли на голод и угасание, на попрошайничество и зависимость от не всегда благодарных детей. Само представление нового режима о том, что входит в перечень витальных потребностей пенсионера, говорит или о патологической ненависти к старшим поколениям, или о непроходимой глупости чиновников. Лишая стариков возможности совершить многие исполненные глубокого смысла, поистине ритуальные траты, «либералы» разрубают связь поколений, что равноценно «частичному убийству» миллионов старых людей и есть важный вклад в одичание молодых.

И никакой благотворительностью да разговорами о защите «социально слабых» интеллигенция уже свою совесть не очистит. Старики — никакие не «социально слабые» и подачки им — никакая не благотворительность. Это поколения, цинично ограбленные «демократическим» режимом, который пришел к власти и удерживается у нее благодаря усилиям либеральной интеллигенции. 30 млн. стариков — «чистая», неприкрытая жертва на алтарь новой утопической идеологии, и возможность отмолить этот грех быстро сокращается с каждой очередной смертью одного из ограбленных.

Видны ли хоть следы угрызений совести, раскаяний, хотя бы неловкости у лидеров либеральной интеллигенции? Никаких! Напротив, они наращивают издевательства. Вот автор закона о приватизации, видный ученый-гуманитарий Е.Г.Ясин шутит: «Я как-то говорил с одним исключительно умным человеком, очень известным западным ученым — Биллом Нордхаузом, так он предложил: «Вы на время, когда у вас весь этот кошмар будет, «повесьте» над страной спутники и пускайте в эфир «Плейбой ченел». Может, это отвлечет?». Нация переживает беду — даже «предприниматели» вынуждены заливать водкой угрызения совести. За год Россия потеряла 1,5 млн. неродившихся детей, поколение 1992 года рождения понесло страшный урон. Не издевательство ли — советовать нам развлечься порнографией по специальному каналу спутниковой связи? С западным ученым все ясно — с какой стати он должен любить или хотя бы жалеть наших стариков. Но ведь Ясин — светоч интеллигенции, которая пока еще декларирует свою принадлежность к России. Принимает она на себя ответственность за эту его шутку? Ведь в ней отразилась вся нравственность экономической реформы.

В своем глумлении над всем советским наши идеологи утратили способность взглянуть со стороны на самих себя. Вот 10 мая — передача о соцреализме («Большой скандал»). Гнусавыми голосами поют ведущие «Умом Россию не понять» и другие «песни» на стихи Тютчева. Как смешно! Художник А.Ф.Герасимов показан в своей мастерской в карикатурном виде, в ускоренной съемке — разве отменена уже в России правовая защита достоинства человека (пусть и умершего)? Разве не подлость со стороны государства предоставлять врученный ему на сохранение киноархив для издевательства над человеком, который простодушно разрешил себя снять в мастерской?

Гротескно даны портреты советских военных и ученых времен войны. Вот Буденный. Какие усы — ха-ха-ха! Как приятно этим юнцам смеяться над человеком, который уже в японскую войну был награжден солдатским Георгиевским крестом всех степеней — за редкостное личное мужество и воинскую честность. Поэтому над ним и издеваются с таким сладострастием.

А вот картина Налбандяна «Встреча творческой интеллигенции» (с Хрущевым). Очень кстати, ибо позволяет сравнить с похожей встречей сегодня. Сколько мы слышали о том, что тоталитарное советское государство заставляло прислуживать интеллигенцию, и все наши Эйзенштейны, Станиславские и Улановы имеют перед нацией тяжелый грех верноподданичества. То ли дело демократия! То ли дело наш гордый Марк Захаров! Но что же мы видим? Не службу режиму и даже не службу любимому президенту (хотя, согласитесь, непросто поверить, что Смоктуновский или Ахмадулина искренне полюбили Ельцина). Мы видим просто неприличное поведение. Такого поведения не приняли бы ни Сталин, ни даже Брежнев, и невозможно представить, чтобы так вели себя Яншин или Фадеев. Не может же не понимать Эльдар Рязанов, что его фильм о Наине Иосифовне — это нравственное падение (как бы высоко партия президента ни ценила его пропагандистский эффект). И встает важный для понимания всего происходящего вопрос: зачем? Зачем крупный художник, вошедший в историю нашей культуры и мирового кино, достаточно обеспеченный, марает свое имя? Как ни крути, одно из двух: или нынешний режим несравненно тоталитарнее прошлого и уже смог запугать художников каким-то новым, небывалым страхом — или эти художники по своим моральным качествам и в подметки не годятся ни Яншину, ни Улановой. А может, и то, и другое?

Да, СССР был идеократическим государством. Но люди-то были выше этой схемы. И Уланова, и Налбандян укрепляли общество, чтобы оно могло функционировать, чтобы люди могли работать, воевать, воспитывать детей. Обвинять за это художника, глядя сегодня «с другой кочки» — глупо, а издеваться — гнусно. Кстати, сегодня художественная интеллигенция пытается укрепить общество несравненно более идеократическое, чем было уже даже при Хрущеве. «Рынок» — так, как он представляется, потерял всякие рациональные черты и превратился в заклинание, в идею-идола. Но в качестве идола это идея предельно пошлая.

Заметим к тому же, что наши «рыночники» клеймят художников советского прошлого именно за то, что те удовлетворяли существовавший тогда платежеспособный спрос — то есть именно работали на рынок. Но насколько человечнее и чище был этот спрос по сравнению с сегодняшним! Вспомним фильмы того же Эльдара Рязанова. А сегодня прекрасные актеры собираются, чтобы снять «по прозе Брюсова» фильм ужасов, где Вертинская разыгрывает сексуальную сцену с ведьмой-лесбиянкой. С вершины этого «социального заказа» вы оплевываете искусство советского периода?

И встает вопрос: зачем, и так имея практически полную власть, издеваться над людьми? Зачем дразнить гусей? Неужели у наших дорвавшихся до власти интеллигентов накопилось столько комплексов, столько невыплеснутой желчи? Сопоставляя все, что довелось видеть, слышать и читать за восемь лет, не могу принять эту «уважительную» причину. И желчь, и комплексы есть — но есть и хладнокровный расчет профессионала, умело разрушающего национальное самосознание народа как целого. Разъединить людей, лишить их чувства локтя а то и натравить друг на друга можно лишь испоганив дорогие для всех образы и символы. Разрушив признаваемые всеми авторитеты. Ибо именно разрушение символов и авторитетов порождает их извращенное подобие — насилие. Это досконально изучено философами и историками (особенно теми, кто наблюдал фашизм в Германии). Глумление над нашими святынями — главный инструмент «социокультурной подготовки» реформ.

Насколько точен выбор объектов для глумления (что говорит о профессионализме), мне объяснили специалисты. Читал я лекцию в Бразилии перед обществом психологов и психоаналитиков. Тему они задали такую: «Технология разрушения культурных устоев в ходе перестройки». Я рассказывал факты, приводил выдержки из газет. А смысл слушатели понимали лучше меня. Особенно их заинтересовала кампания по дискредитации Зои Космодемьянской. Мне задали удивительно точные вопросы о том, кто была Зоя, какая у ней была семья, как она выглядела, в чем была суть ее подвига. А потом объяснили, почему именно ее образ надо было испоганить — ведь имелось множество других героинь. А дело в том, что она была мученицей, не имевшей в момент смерти утешения от воинского успеха (Как, скажем, Лиза Чайкина). И народное сознание, независимо от официальной пропаганды, именно ее выбрало и включило в пантеон святых мучеников. И ее образ, отделившись от реальной биографии, стал служить одной из опор самосознания нашего народа. И те, кто над этим образом глумился, стремились подрубить именно эту опору.

Конечно, вся эта братия многого добилась. Омрачила закат стариков, изгадила души юношей и девушек, расколола множество семей. Но стоит оглянуться и на историю. Революционный слом общества, осуществленный при их участии, вступает в новую фазу. Демократический миф исчерпал себя, и грядущий тоталитаризм может укрепиться лишь опираясь на темные, архаические чувства и стремления людей. И — таков уж непреложный закон — революция на этом этапе начинает пожирать тех своих детей, которые выполняли грязную идеологическую работу. Самые глумливые и будут отданы на съедение — не взыщите, господа московские комсомольцы. И когда я гляжу на их смазливые лица, мне кажется, что из них уже исходит слабое сияние — они уже идут к невидимой гильотине.

1993

От чего же мы отказались?

Чуть ли не главным принципом, который надо было сломать в советском человеке, чтобы совершить «перестройку», была идея равенства людей. Эта идея, лежащая в самой основе христианства, стала объектом фальсификации задолго до 1985 года — как только престарелого генсека окружила интеллектуальная бригада «новой волны». Она была представлена в виде уравниловки, из которой создали такое пугало, что человек, услышав это слово, терял дар мышления. Избивая это изобретенное идеологами чучело, на деле разрушали важный духовный стержень.

Конечно, вели атаку и на все смежные идеи. Так, бубня о социальной справедливости, вспоминали «оплату по труду», заставив забыть первую, более важную часть уравнительного идеала — «от каждого — по способности». Кто об этом помнит? А ведь это — развитие одного из важнейших охранительных табу, которые дают человечеству великие религии: «каждый да ест хлеб свой в поте лица своего». Это — запрет на безработицу, и его нельзя обойти выдачей субсидий и превращением безработного в паразита. Кладя эти принципы в основу нашей совместной жизни, наши отцы и деды заключили важнейший общественный договор: каждому человеку в России будет гарантирована работа, в идеале — по его способностям. Вот в чем были равны наши люди. Мы обязались друг перед другом не выбрасывать за ворота в чем-то слабых людей, не дискриминировать эту кем-то выделенную часть, распределяя между собой их заработок. Мы обязались делиться друг с другом работой и никого не отправлять на паперть или в банду, или в сумасшедший дом — три пути для безработного.

Да, хозяйство СССР велось неважно, неповоротливо. Занять всех людей с высокой интенсивностью не умели (вероятно, и не могли, недостаточна еще была индустриализация). Высок был поэтому уровень «скрытой» безработицы. Его можно было целенаправленно снижать. Но политически активная часть граждан, и прежде всего интеллигенция, решили по-другому. Они вполне сознательно согласились на превращение скрытой безработицы в явную. Они сделали шаг, который может решить судьбу всех (и самых благополучных) — отказались от постулата равенства и разрешили режиму выкидывать из общества целые отряды трудящихся. Выкидывать со спасательной шлюпки «лишних» людей. Интеллигенты, естественно, полетели за борт первыми. А с каким восторгом слушали они недавно сладкозвучных сирен «экономической свободы».

Вот депутат Н.М.Амосов, занимающий, согласно опросам, третье место в списке духовных лидеров нашей интеллигенции, в эссе под скромным названием «Мое мировоззрение» утверждает: «Человек есть стадное животное с развитым разумом, способным к творчеству… За коллектив и равенство стоит слабое большинство людской популяции. За личность и свободу — ее сильное меньшинство. Но прогресс общества определяют сильные, эксплуатирующие слабых». И далее этот демократ предлагает применить сугубо фашистскую процедуру по отношению ко всему населению — провести селекцию на «сильных» и «слабых» путем широкого психофизиологического обследования. Понимают ли наши интеллигенты, которые следуют духовным импульсам этого «вождя», что это означает? Кто же после этого у нас «коричневый»?

В наиболее полной и поэтической форме отказ от равенства и культ сильных, находящихся «по ту сторону добра и зла», выразил Ницше в своей книге «Антихристианин». Читали наши новые идеологи эту книгу? Вряд ли — уж больно бледно и скучно они выражают ее мысли. Они — ницшеанцы вульгарные, стихийные.

У Ницше за его отрицанием человеческой солидарности хотя бы стояло жгучее желание прогресса, совершенства, возникновения «сверхчеловека». Ради этого и развил он антихристианскую и трагическую философию «любви к дальнему». «Чужды и презренны мне люди настоящего, к которым еще так недавно влекло меня мое сердце; изгнан я из страны отцов и матерей моих». Но из какой любви к дальнему, ради какого прогресса радуется Чубайс банкротству предприятий — часто технически наиболее совершенных?

Любовь к дальнему, как с радостью предвещал Ницше, неизбежно ведет к войне. Русский философ С.Л.Франк пишет: «Деятельность любви к ближнему выражается прежде всего в миролюбивом, дружественном, благожелательном отношении ко всем людям; творческая деятельность любви к дальнему необходимо принимает форму борьбы с людьми… Любовь к дальнему требует настойчивости в проведении своих стремлений наперекор всем препятствиям; ее идеал — энергичная, непримиримая борьба с окружающими «ближними» во имя расчищения пути для торжества «дальнего».

Именно эта целостная, гармоничная этика революционной интеллигенции привела Россию к первой национальной катастрофе и заставила ее «умыться кровью». Сегодня наша интеллигенция опять с религиозной страстью исповедует «любовь к дальнему». Но делает она это на гораздо более низком нравственном уровне, чем в начале века — хотя последствия на нынешнем этапе промышленного развития будут гораздо тяжелее. Очень скоро «слабые» покажут, какие способы социального мщения открывают современные технологии. Об этом 50 лет назад предупреждал философ Тейяр де Шарден. И ни ОМОН, ни войска НАТО ничего поделать с этим не смогут. Над этим сейчас ломает голову множество экспертов во всем мире, но не могут придумать ничего лучшего, как рекомендовать более уравнительное распределение доходов — «больше социализма».

Еще более глубокая философская подкладка под отрицанием равенства — социал-дарвинизм. Учение, переносящее биологический принцип борьбы за существование и естественного отбора в общество. Это придает угнетению (и в социальной, и в национальной сфере) видимость «естественного» закона. Г.Спенсер писал: «Бедность бездарных, несчастья, обрушивающиеся на неблагоразумных, голод, изнуряющий бездельников, и то, что сильные оттесняют слабых, оставляя многих «на мели и в нищете» — все это воля мудрого и всеблагого провидения». Слышите, доценты с кандидатами, в чем причина вашей нынешней бедности? А думали, небось, что «рынок востребует ваш талант» и накажет нерадивого сантехника?

В свою очередь, социал-дарвинизм возник под влиянием мальтузианства, очень популярного в апогее рыночной экономики учения, согласно которому «слабым» не только не надо помогать выживать — надо способствовать их исчезновению через болезни и войны. А то больно много на Земле народу, прокормить невозможно. Читаешь сегодня Мальтуса, и не веришь, что он был одним из самых уважаемых людей в Англии. Сегодня наши журналы и газеты полны совершенно мальтузианских заявлений видных интеллектуалов. А ведь в русскую культуру XIX в. вход мальтузианству был настрого запрещен. Неужели действительно произошла культурная мутация России? Или только ее интеллигенции?

Когда из уст ее духовных лидеров мы слышим бледные перепевы Ницше, полезно вспомнить его собственные слова: «Сострадание, позволяющее слабым и угнетенным выживать и иметь потомство, затрудняет действие природных законов эволюции. Оно ускоряет вырождение, разрушает вид, отрицает жизнь. Почему другие биологические виды животных остаются здоровыми? Потому что они не знают сострадания». Вот ведь под чем подписался Смоктуновский!

Кстати, сегодня мальтузианство и социал-дарвинизм обернулись новой гранью. Представление о том, что излишек людей на Земле делает невыносимой нагрузку на атмосферу («озоновая дыра», «парниковый эффект»), приняло в развитых странах уже форму психоза. Вывод предельно нелеп: все беды — из-за демографического взрыва в «третьем мире» (это — мания мальтузианцев: «слабые размножаются, как кролики»). И возникает новая разновидность глобального фашизма: «передовые» страны должны объединиться и установить тотальный контроль над «третьим миром» — новый мировой порядок (кстати, поучительны здесь и мысли Н.Амосова). На деле же нагрузка на атмосферу создается практически полностью самим «первым миром». Вклад Индии в «парниковый эффект» составляет 1/50 от США. 2 процента! Кого же следовало бы «поубавить», чтобы спасти планету? Видя, к чему клонит мировая элита, так и хочется вновь спросить наших интеллектуалов: с кем вы, мастера культуры?

Наши нынешние либералы-утописты считают, что, отказываясь от идеала равенства, они утверждают идеал свободы. При этом они и малого усилия не хотят сделать, чтобы выяснить, а что же означает свобода в наших конкретных условиях. Перед их глазами разыгрывается драма: наделение меньшинства свободой разворовать общенародное достояние оборачивается лишением самых фундаментальных свобод подавляющего большинства граждан. Вспомним, что говорил один из самых авторитетных идеологов «социально ориентированного капитализма» премьер-министр Швеции Улоф Пальме: «Бедность — это цепи для человека. Сегодня подавляющее большинство людей считает, что свобода от нищеты и голода гораздо важнее многих других прав. Свобода предполагает чувство уверенности. Страх перед будущим, перед насущными экономическими проблемами, перед болезнями и безработицей превращает свободу в бессмысленную абстракцию».

Почему же этого наши интеллигенты не хотели услышать? Ведь они помогли отнять у большой части народа «свободу от нищеты и голода», всучив вместо этого «бессмысленную абстракцию». Почему с таким энтузиазмом прославляли они грядущую безработицу и ликвидацию «уравниловки», бесплатного образования и всего того, что всей массе наших людей давало очень важные элементы свободы? Неужели интеллигент может представить себе страдания других, лишь испытав их на своей шкуре? Ждать осталось недолго.

Намечающийся отход большой части граждан от уравнительного идеала (и явный отказ от него молодежи) может стать трагической и непоправимой ошибкой русского народа. Исправить ее будет трудно — как склеить распавшуюся семью. Ощущение, что тебя не эксплуатируют и в тебе не видят эксплуататора — огромная ценность. Мы в полной мере осознаем, как она важна для жизни, когда ее совсем лишимся. Как тоскует по ней человек Запада — никакой комфорт ее не заменяет. Мы эту ценность имели и, сами того не понимая, наслаждались общением с людьми — на улице, в метро, в очереди. Мы были братьями, и за этим социальным братством стояла глубинная идея религиозного братства — идея «коллективного спасения». От этой идеи отказался Запад во время Реформации, которая породила совершенно нового человека — индивидуалиста, одинокого и в глубине души тоскливого. Но Запад за эту тоску хотя бы получил компенсацию: новая этика позволила ему выжать все соки из колоний и сегодня выжимать соки из «третьего мира». Ради чего отказываемся от братства людей мы? Ведь выжимать соки теперь будут из нас.

Отказ от уравнительного идеала и стоящей за ним идеи братства означает для России пресечение всякой надежды на развитие и сохранение себя как независимой страны. Самым прямым и очевидным следствием будет разрыв исторического союза народов и народностей — распад России. Эксплуатация «слабого» неизбежно и раньше всего облекается в этническую форму. Освоение идей социал-дарвинизма сразу дает оправдание угнетению «менее развитых» народов — и борьбе этих народов всеми доступными им способами. Тут никаких сомнений нет — все это прекрасно изучено и описано. Менее очевидно, что это гасит порыв к развитию и в отдельно взятом народе — прежде всего, русском.

Наши идеологи-недоучки типа Бурбулиса не сказали (да вряд ли и знают), что за последние четыреста лет сложилось два разных типа ускоренного развития. И оба они основаны на том, что люди работают в режиме трудового подвига, соглашаясь на отсрочку материального вознаграждения. Один пример такого порыва дал западный капитализм, основанный на индивидуализме. Там общество — и рабочие, и буржуи — было проникнуто пуританской этикой. Рабочие трудились не за страх, а за совесть, при очень низкой зарплате. Хозяева же вкладывали прибыль в производство, ведя буквально аскетический образ жизни (оргии их сынков — это отклонение от «генеральной линии» и стало массовым уже после выхода на спокойный режим). Второй проект — договор трудящихся и элиты на основе солидарности, ради «общего дела». Самые яркие примеры — индустриализация Японии и СССР. Оба эти подхода были в большой мере уравнительными (в СССР — больше, чем в Японии), но главное, в обоих случаях все социальные партнеры были проникнуты державным мышлением.

Что же мы имеем сегодня в России? Отказ от уравнительного идеала (и значит, от идеи «общего дела») — и отсутствие всяких следов пуританской этики у предпринимателей. О капиталовложениях в производство и речи нет — украденное проматывается в угаре потребительства, растрачивается на жратву и предметы роскоши, вывозится за рубеж. А значит, никакого негласного общественного договора нет. И лишения людей абсолютно ничем не оправданы — Россия в результате «реформ» лишь нищает и деградирует. Ведь при помощи искусственно организованного кризиса разрушаются в первую очередь самые передовые производства. А помните, как стенал Аганбегян: ах, социализм угнетает технический прогресс! И можно понять воров, греющих руки на кризисе, но как понять того честного интеллигента который видит разграбление своего НИИ, завода или КБ, но тянет свою дрожащую от недоедания руку, голосуя в поддержку грабителей?

Конечно, сама суть равенства покрыта многослойной ложью. А в перестройке этот идеал, одна из духовных скреп всей евразийской цивилизации, был специально опорочен как, якобы, порождение большевизма. Так давайте сделаем усилие и снимем эти слои лжи. Рассмотрим суть уравнительства, его духовные корни и оценим нынешнюю реальность. Удалось «реформаторам» изъять идеал равенства из души народов России — или это лишь смена фразеологии? Ведь от этого зависит сам исход всего проекта «реформы Ельцина». Материала для анализа накоплено уже достаточно.

Суть нашего идеала равенства — в отрицании главной идеи «рыночной экономики», что ценность человека измеряется рынком. Американец скажет: я стою 40 тыс. дол. в год. «Старому» русскому такое и в голову не придет. Для него ценность человека не сводится к цене. Есть в каждой личности некая величина — то ядро, в котором он и есть «образ и подобие Божие», и которое есть константа для каждого человеческого существа. А сверх этого — те «морщины», цена которых и определяется рынком, тарифной сеткой и т.д. Отсюда и различие в социальном плане.

Если рынок отвергает человека как товар (какую-то имеющую рыночную стоимость «морщину» — мышечную силу, ум и т.д.), то из общества выбрасывается весь человек — вплоть до его голодной смерти. Никакой иной ценности, кроме той цены, которую готов платить рынок, за человеком не признается (К.Лоренц сказал о Западе: «это цивилизация, знающая цену всего, но не знающая ценности ничего»). Если «отвергнутые рынком» люди и поддерживаются социальной помощью или благотворительностью, то лишь потому, что это дешевле, чем усмирение голодных бунтов, которые к тому же делают жизнь «удачливых» слишком уж неприятной. И этот порядок оправдан культурой (всей философией свободы). Никто никому ничем не обязан!

Наше уходящее корнями в общину уравнительство — совсем иного рода, чем «равенство» гражданского западного общества (чего часто не хотят видеть патриоты). Там — равенство людей-«атомов», равенство конкурирующих индивидуумов перед законом. Великий философ Запада Гоббс дал формулу: «Равными являются те, кто в состоянии нанести друг другу одинаковый ущерб во взаимной борьбе». Наше же равенство идет от артели, где все едят из одной миски, стараясь не зачерпнуть лишнего, но роль и положение каждого различны.

В обществе конкуренции «зачерпнуть лишнего» и даже оттолкнуть соседа от миски позволяет не только философия, но и лежащая в ее основе религиозная этика (отказ от идеи коллективного спасения). Люди, выросшие на почве православия и ислама, просто не понимают такой этики. Ее отвергала и вся русская культура. Человек, просто потому, что он родился на нашей земле и есть один из нас, имеет право на жизнь, а значит, на некоторый базовый минимум обеспечения. И это — не подачка, каждый из нас ценен. Мы не знаем, чем, и не собираемся это измерять. Кто-то споет песню, кто-то погладит по голове ребенка. Кто-то зимой поднимет и отнесет в подъезд прикорнувшего в сугробе пьяного. За всем этим и стоит уравниловка.

Помню вечерние дебаты на эти темы лет тридцать назад, когда задумывалась вся эта перестройка. Сейчас удивляешься, как все совпадало: тот, кто проклинал уравниловку и мечтал о безработице (разумеется, для рабочих — очень уж они обленились), в то же время ненавидел «спившуюся часть народа». Он, мол, принципиально не оттащил бы пьяного согреться — пусть подыхает, нация будет здоровее. И доходили до фанатизма. Кто же, говорю, у нас не напивался — ведь эдак треть перемерзнет. Пусть перемерзнет! Так ведь и твой сын может попасть в такое положение — вспомни себя студентом. Пусть и мой сын замерзнет! Это и есть новое мышление. Здесь и происходит главное столкновение «реформы» с сознанием людей.

Вспомним, в концепции закона о приватизации РСФСР главным препятствием было названо «мировоззрение поденщика и социального иждивенца у большинства наших соотечественников». Очевидна ложь этого тезиса (трудящиеся — иждивенцы государства!). Но важнее само признание либералами того факта, что люди в массе своей считают государство обязанным обеспечить всем членам общества на уравнительной основе некоторый разумный минимум жизненных благ. И этот минимум распределяется не на рынке, а «по едокам». Но так хочется труженикам, им не нравится видеть около себя голодных и замерзающих, даже если это лентяи. Можно сколько угодно проклинать этот «пережиток», нас не волнует его оценка Чубайсом. Важно, что он существует.

Это — архетип, подспудное мироощущение, как бы ни приветствовали рынок те же самые люди в момент голосования или в поверхностных слоях сознания, на уровне идеологии. И смешно даже думать, что этот архетип — порождение последних 75 лет или даже Российской империи. Напротив, эта империя потому и собралась в Евразии, что здесь сформировались народы со сходным мироощущением.

Вспомним Марко Поло, который почти всю жизнь прожил и пропутешествовал в созданной при Чингис-хане империи (в том числе и в России). Что же поразило его, «европейца-рыночника»? Почитаем сегодня эти свидетельства середины XIII века: «Делал государь и вот еще что: случалось ему ехать по дороге и заметить домишко между двух высоких и красивых домов; тотчас же спрашивал он, почему домишко такой невзрачный; отвечали ему, что маленький домик бедного человека и не может он построить иного дома; приказывал тут же государь, чтобы перестроили домишко таким же красивым и высоким, как и те два, что рядом с ним». Или еще: «Поистине, когда великий государь знает, что хлеба много и он дешев, то приказывает накупить его многое множество и ссыпать в большую житницу; чтобы хлеб не испортился года три-четыре, приказывает его хорошенько беречь. Собирает он всякий хлеб: и пшеницу, и ячмень, и просо, и рис, и черное просо, и всякий другой хлеб; все это собирает во множестве. Случится недостача хлеба, и поднимется он в цене, тогда великий государь выпускает свой хлеб вот так: если мера пшеницы продается за бизант, за ту же цену он дает четыре. Хлеба выпускает столько, что всем хватает, всякому он дается и у всякого его вдоволь. Так-то великий государь заботится, чтобы народ его дорого за хлеб не платил; и делается это всюду, где он царствует».

Когда мы читали Марко Поло в детстве, на такие главы не обращали внимание — этот образ действий государства казался нам естественным. Ну подумайте сами, что, если бы Сталин в годы войны вместо карточной системы устроил бы, как сегодня, либерализацию цен? Смешно даже представить себе. И разве смогла бы Куба пережить тотальную блокаду, которую ей организовали две державы-подружки, США и ельцинская РФ, если бы вместо солидарного распределения тягот там «отпустили цены»?

Но то, что казалось естественным нам, поражает и злит «рыночника». И английский биограф Марко Поло в 80-е годы ХХ века делает ему выговор: «Книга для коммерсантов должна была бы описывать урожаи и сезонные колебания цен так, чтобы дать негоциантам сведения, позволяющие получить максимальный доход от спекуляций и поместить деньги с минимумом риска. Марко же глядит по-иному, с точки зрения общественного интереса и, значит, государства; поэтому неурожай для него не средство получить большую прибыль, а огромное бедствие, опасное для мира между народами, которые его терпят. Бедствие, с которым надо бороться».

Каков же механизм уравнительного распределения благ? Великий хан Хубилай обязывал «глав администрации» в регионах делать запасы зерна за счет госбюджета и в голодные годы выдавать его, фактически, «по карточкам» — не отменяя при этом «коммерческую» торговлю. Она, кстати, была у нас и во время войны; приехал кто с фронта — всегда можно было собрать денег и купить, что надо. А уж о рынке и говорить нечего. Не знаю, как Гайдар, а я торговал в четыре года. Из одной буханки мать делала бутерброды с лярдом, я продавал и покупал отрубей и бутылку патоки. И этот рынок не разъединял людей.

В советское время способ выдачи минимума благ из общественных фондов был очищен от всякого налета «помощи». Человек получил на эти блага право — и это было прекрасно! Право это возникло при наделении всех граждан СССР общенародной собственностью, с которой каждый получал равный доход независимо от своей зарплаты. Вчитайтесь в недавние слова Г.Х. Попова (когда он еще не входил в пятерку самых богатых людей России): «Социализм, сделав всех совладельцами общественной собственности, дал каждому право на труд и его оплату… Надо точнее разграничить то, что работник получает в результате права на труд как трудящийся собственник, и то, что он получает по результатам своего труда. Сегодня первая часть составляет большую долю заработка». Попов признает, что большая часть заработка каждого советского человека — это его дивиденды как частичного собственника национального достояния. То, что сегодня трудящиеся добровольно и безвозмездно отдали свою собственность мафиозно-номенклатурной прослойке, войдет в историю как величайшая загадка всех времен и народов. Уравниловки испугались! Дай-ка я все дивиденды с моей доли буду брать себе сам! Ну, берите теперь.

Сколько же благ распределялось у нас через «уравниловку»? Неужели и вправду наши «социальные иждивенцы» объедали справных работников и получали большую часть дохода не по труду, как писал Попов? Это — ложь, специально внедренная в общественное сознание. На уравнительной основе давались минимальные условия для достойного существования и развития человека — а дальше все зависело от него самого. Он получал жилье, скромную пищу (через низкие цены), медицину, образование, транспорт и книги. Если был готов напрячься, мог заработать на жизнь «повышенной комфортности». Но уровень потребления людей с низкими доходами был действительно минимальным — на грани допустимого. Никакой уравниловки в потреблении не было, все держалось на пределе.

Наш тонкий интеллектуал А.Бовин пишет: «Мы так натерпелись от уравниловки, от фактического поощрения лентяев и бракоделов, что хуже того, что было, уже ничего не будет, не может быть». Сколько же поедали «лентяи», если при виде их стола текли слюнки у Бовина? Ведь он мог бы привести и цифры. Вот потребление продуктов в 1989 году людей с разным месячным доходом:

Продукты Месячный доход на члена семьи

До 75 руб. 100-150 руб. свыше 200 руб.

мясо и мясопродукты 27 63 95

молоко и молокопродукты 216 363 466

рыба и рыбопродукты 5 13 19

фрукты и ягоды 22 39 56

Что же означает сегодня — и не абстрактно, а вполне реально, отказ от уравниловки? На что пошла наша либеральная интеллигенция и поддержанный ею режим? Они пошли на убийство значительной части своего народа. 1992 год — это уже год социально организованной смерти. Ранней массовой смерти стариков и косвенной смерти полутора миллионов неродившихся (а ранее рождавшихся) детей. И никакими софизмами этого не скрыть. Даже захлебнувшийся «демократической» пропагандой кандидат наук не может не понять: если при катастрофическом спаде производства существенная прослойка гребет миллионы, покупает «мерседесы» и пьет ликер по 10 тыс. руб. бутылка, это может происходить только за счет перераспределения доходов. Или Ельцин уже и закон сохранения материи отменил? Опираясь на силу телевидения и ОМОН, «новый класс» вырвал кусок хлеба изо рта большей части населения. Под бурные аплодисменты Инны Чуриковой.

Зато нет дефицита — полные прилавки, о чем мечтали наши либералы. И что примечательно — появился целый легион паскудников. Они нарочно, с наслаждением демонстрируют свое богатство. Жрут бананы на глазах у детей! Они называют себя «новые русские» (хотя эта прослойка интернациональна). Да бывали такие и раньше, но мало. Помню, везли нас в теплушках в эвакуацию. Еды не было, и продать было нечего. И ехал почему-то с нами солидный мужчина с «бронью». Он покупал молоко, на глазах у целого вагона голодных детей наливал себе в кружку и с удовольствием пил. Дети плакали, по деликатности тихонько. А кое-кто не выдерживал, подходил к нему и плакал в голос. Были такие люди, были, но как-то их незаметно придушили. А сегодня, видно, их сынки дорвались до власти.

Подрубается и вторая главная опора уравнительного уклада — жилье. Пока человек имеет жилье — он человек. Государство строило жилье и оплачивало 85% его содержания. Здесь отказ от уравниловки означает качественный скачок — бедняки потеряют жилье. Будут рассказывать, как в былинах, о тех временах, когда считалось безобразием, что 5,8% населения живет в коммунальных квартирах — какой ужас, как мы это терпели! Б.Ельцин обещал, что Россия финансирует устройство ночлежек (он их мягко назвал «ночными пансионатами»). Из этого следует, что быстрое обнищание с потерей жилища предусмотрено.

О покупке чьих квартир взывает телевидение и тысячи расклеенных по Москве объявлений? Квартир обедневших людей, которые «уплотняются», чтобы совместно проесть жилплощадь родственника или друга. А потом? Заболел ребенок, надо денег на врача да на лекарства — и продаст мать квартиру, переедет в барак, а там и в картонный ящик. Это все известно по Чикаго да по Риму. На какую же жизнь решились обречь свой народ «реформаторы»? В 1-м квартале 1993 г. построено 4,5 квартиры на 10 тыс. населения (это при строительном буме среди богачей!) — а в 1975 году за квартал сдавалось 22 квартиры. В пять раз! А ведь это пока достраиваются дома, заложенные при советской власти.

Это самый первый слой последствий отказа России от уравнительного проекта. И не должно быть иллюзий — убийственный спад потребления массы людей организуется искусственно, из чисто политических и идеологических целей. Уровень имеющихся у страны ресурсов это никак не оправдывает. Пусть также знают сторонники «реформ», что это искусственное обеднение — эксперимент, проводимый впервые в мире. Всегда и везде в моменты острого кризиса уязвимая часть населения защищалась — субсидиями на продукты питания или карточной системой. Россия опять отдана как полигон. И удивляют не политики, они — ландскнехты. Удивляет «совесть нации», интеллигенты вроде академика Лихачева, которые приветствовали все это и использовали свой авторитет, чтобы уговорить сограждан — ввели их в соблазн.

1993

Размышления новообращенного демократа (перевод с испанского)

Ключевые слова, которые вбиваются сегодня, как молотком, в голову беззащитного «среднего человека», это цивилизация и демократия. Оба эти слова прекрасны и привлекательны, и лишь немногие чудаки нарушают согласный хор, спрашивая, хоть и шепотом: а что это такое?

Очаровательные уста Горбачева объяснили мне, что я сам, мои родители и деды жили и думали неправильно и поэтому должны немедленно «вернуться в цивилизацию», чтобы жить, как полагается, в «нашем общем европейском доме». На случай, если я не подчинюсь, Ельцин, трезвый и в дурном настроении, погрозил мне кулаком. И влачусь я, смирный, к свету Демократии, оставив позади стариков моего народа умирать от тоски (и, простите вульгарность, от недоедания). Затыкаю уши, защищая мою веру от рыданий армянских, азербайджанских и прочих матерей над детьми, размозженными бомбами и ракетами. Успокаиваю себя словами лауреата Нобелевской премии мира, что «ценности цивилизации и демократии даром не даются». С трудом ухожу от соблазна, от голоса, который меня испытывает: «Как сумела эта цивилизация устроиться таким образом, что ее ценности оплачиваются жизнями как раз тех, кто их не способен оценить? Почему должны были во всех концах земли исчезнуть целые культуры и племена, которые единственно, что просили, это чтобы цивилизованный человек не утруждал себя, неся им этот Свет, в то время как благородный распространитель ценностей не только не жертвовал собой, но всегда оказывался с прибылью?» Наверное, думаю, это не присущее цивилизации свойство, а какие-то постоянные сбои в реализации программы. А если я ошибаюсь, какие битвы ждут нас в будущем? Всегда ли будут согласны исчезать эти племена и всегда ли окажутся лишенными средств отмщения?

Продолжаю путь и, какая удача, имею возможность пожить на Западе и погрузиться в свежие воды свободной, демократической прессы. Какое разнообразие мнений, интеллектуальных оттенков! Так, значит, принц Уэльский действительно наговорил неприличностей своей любовнице по телефону. А мы и не знали! Вот это гласность. Наконец-то могу освоить язык Демократии и освободиться от примитивных крестьянских понятий, которыми мыслил всю жизнь, вроде понятий хлеб и любовь, жизнь и смерть, справедливость и стыд. Насколько проникновеннее звучит: международное право или резолюция ООН! Что значат смерть или голод по сравнению с этими понятиями!

Обучение трудно. Каждое табу, сегодня смешное, которое ограничивало мою свободу мысли, я вырываю с болью. Ведь все эти табу были заложены в меня любимыми людьми моего детства, трудными временами моей страны, Достоевским и Сервантесом. Всю жизнь я считал, что эти нормы — важная часть культуры, что на их уровне «нет эллина ни иудея». И уже первый урок усвоить было трудно.

Во время кризиса в Персидском Заливе я не отрывался от телевизора. Каков бандит этот Саддам Хусейн! Как прост этот искренний мистер Буш, который его вооружал, точь-в-точь как раньше другого своего друга Норьегу, который тоже его обманул и оказался плохим. О Хусейне и говорить не хочется (да это было бы так же смешно, как дать высказаться в западной прессе какому-нибудь сельскому учителю из Ирака). Но что я слышу? Один за другим политики и интеллектуалы с безукоризненными галстуками и вдумчивыми глазами, озабоченными судьбой человечества, повторяют: «Кувейт должен быть освобожден любой ценой». Как так любой ценой? Кто ее будет платить? Это ведь касается уже меня, а не только проклятого Хусейна. Задавать вопросов я не могу — телевидение, как воплощение самой Демократии, основано на принципе полупроводника: я могу лишь получать сигнал. Но в моей голове, еще не полностью исправленной, еще могут возникать сомнения. Итак, любой ценой. Скажем, ценой уничтожения человечества? Это благородно. Это, действительно, «ноша белого человека» (как сказал Киплинг) — принимать такое решение, никого не спросив. Думаю, что и сами кувейтцы, не такие уж поклонники «международного права», не согласились бы на эту цену. Да кто их будет спрашивать! Так или иначе, слыша, как лидеры мировой Демократии наперебой повторяют эту фразу о «любой цене», отмечаю про себя: Демократия означает полный тоталитаризм в столь важных вопросах, как жизнь или смерть. Торг тут не допускается.

Спросил опытных друзей. Они посмеялись: это, насчет любой цены, метафора. Цену заранее подсчитали, скоро сам увидишь. Правда, вскоре увидел. Объявили блокаду Ирака, начали умирать люди от нехватки лекарств и продуктов. Я снова оказался в недоумении. Ирак — не Дания и даже не Греция. Говорилось, что Хусейн — диктатор, и иракский народ не имеет ни прав, ни механизмов, ни навыков чтобы повлиять на политику Багдада. Раз так, жители Ирака не несут ответственности за действия Хусейна. Значит, согласно самым строгим определениям, наказывать иракского крестьянина, убивая его младенца голодом, означает брать семью этого крестьянина в заложники и казнить для того, чтобы оказать давление на противника (Хусейна).

Во времена моего детства это делали немцы на Украине и в Белоруссии, чтобы подавить партизан. Тогда это называлось военное преступление, и те, кто это приказал, пошли на виселицу. Выходит, времена изменились — сегодня это «механизм международного права», установленный Демократией. По сообщению комиссии медиков из Гарвардского университета от сентября 1991 г., смертность детей в возрасте до 5 лет в Ираке возросла на 380%, и более 100 тыс. детей должны были умереть от недоедания в последующие за обследованием месяцы. Вижу, что меня тоже заставили заплатить мою цену, ибо я, как «подданный Демократии», стал соучастником этих узаконенных убийств. Или у меня есть оправдание в виде «резолюции ООН»? Утешение сомнительное, но отмечаю: Демократия освобождает от персональной ответственности. Но если так, я оказываюсь лишен и свободной воли. Моя свобода заложена в какую-то разновидность Всемирного Банка.

Прошло несколько месяцев, и дело прояснилось еще больше. Состоялась «Буря в пустыне», открытая война, в которой каждая сторона подставляет свое тело под пули противника. Это чище, чем убивать мирное население голодом. Цивилизация обнажила свою лучшую технологию и раздавила противника, нанеся ему урон, как говорят, в 300 тыс. убитых (и, мимоходом, разрушив все мосты, электростанции, системы ирригации и водоснабжения и т.д. и т.п.). Согласно медикам из Гарварда, в результате разрушения инфраструктуры уже после войны (то есть за 8 месяцев) умерло около 170 тыс. детей. Комиссия ООН с чувством удовлетворения от хорошо выполненной миссии доложила своему Генеральному Секретарю: «Ирак на долгое время отброшен в доиндустриальную эру, но со всеми проблемами постиндустриального общества, связанными с использованием энергии и технологий».

Потери союзников свелись к нескольким жертвам от несчастных случаев. Хороший урок для нахалов из недемократической породы! Но снова встал вопрос о «цене освобождения Кувейта». С удивлением наблюдали мы Парад победы в Нью-Йорке и радость по поводу того, что «благодаря технологии цена оказалась очень невысокой». Так, значит, в понятие цены включается только кровь демократов. А если бы Ирак имел возможность нанести освободителям сходный ущерб, то — прости, Кувейт, твое освобождение обойдется слишком дорого! Из этого неизбежно следует, что Демократия с абсолютным хладнокровием отбрасывает христианское представление о человеке как носителе образа Творца и в этом смысле равном один другому по своей цене. Это — шаг огромной важности. Быть может, необратимый шаг к действительно Новому Мировому Порядку.

И приходят на память другие случаи, которые видятся по-иному через призму этой Войны в Заливе. Вспомним Чили. Каждая смерть — катастрофа, и убийство Виктора Хары в Сантьяго-де-Чили было для меня горем. Я говорю не о нем и двух тысячах его погибших товарищей, а об оценочном подходе мировой Демократии. Ведомые прессой, мы двадцать лет жили, потрясенные жестокостью Пиночета. И не желали и слышать о том, что за 80-е годы недалеко от Чили, в Гватемале, было убито около 100 тыс. человек, в основном крестьян-индейцев (что для СССР было бы эквивалентно 10 миллионам жертв). Более того, лидеры мировой Демократии включали эту страну в список демократических стран и говорили, что после выборов в Чили и поимки Норьеги в Латинской Америки осталась лишь одна недемократическая страна — Куба. Конечно, не проводить выборов на многопартийной основе и держать в тюрьме пять диссидентов — гораздо более тяжелое преступление против Демократии, чем истреблять крестьян, которые не умеют и прочесть резолюцию ООН.2

Но, говоря по правде, и свободные выборы не спасают народ, который перестал нравиться Демократии. Кровавый Савимби всегда был желанным гостем в Белом Доме как благородный борец за демократию в Анголе. Наконец, состоялись выборы — и поди ж ты! — Савимби проиграл. Подчинился? Ни в коем случае. Вооруженный Демократией, он вновь устроил кровавую баню народу, который «неправильно проголосовал». Послали США свои войска, чтобы наказать Савимби и защитить волю народа, выраженную через избирательные урны? Сама эта идея кажется абсурдной. Примерно в то же время другой борец за Демократию, Борис Ельцин, отменяет в России всякие выборы, поскольку «очень вероятно, что население изберет депутатов, которые будут тормозить реформы». И никакому западному демократу не показался странным такой аргумент. Поэтому записываю вывод (не столь уж важный): современная Демократия предполагает не свободное волеизъявление гражданина, а подтверждение решения, принятого неизвестно каким мозговым центром. Как сложно! Насколько понятнее и честнее действует авторитарный режим, который не требует, чтобы человек врал самому себе.

Как никогда раньше в истории, подразделяют сегодня человеческий род на подвиды и группы. И жизнь представителя каждой группы имеет свою цену, определенную безупречными галстуками в закрытых кабинетах. Действительно, как сказал философ, сформировалась цивилизация, которая «знает цену всего и не знает ценности ничего». И никогда так не различалась цена человеческих жизней.

С законной гордостью мог докладывать Ельцин Конгрессу США, что «Россия уверенно идет по пути демократии». Посмотрим на установки «советских демократов» в трагических событиях последних лет. В январе 1991 г. одновременно пролилась кровь в двух точках СССР. В Литве части КГБ в совершенно необъяснимой (и на первый взгляд абсурдной) акции, с большим шумом, взяли штурмом телебашню в Вильнюсе. Результат — 14 погибших (от чьих пуль — неважно). Гнев всемирной Демократии был неописуем. Каждый честный интеллигент Москвы вышел на улицу с протестом, и акция «кровавого сапога Красной Армии» сыграла важную роль в процессе разрушения СССР.

Напротив, события в другом месте прошли почти незамеченными. На Кавказе демократический режим Грузии официально объявил о ликвидации осетин как этноса, и в Южную осетию были направлены большие контингенты неформальных вооруженных формирований. Погибли сотни человек, были разрушены целые города и деревни, поток беженцев потек через горы в Россию. Ни один видный демократ не сказал на это ни слова, что вполне можно объяснить политической конъюнктурой (надо было поддержать молодую демократию Грузии, Осетия криком кричала, требуя сохранить СССР и т.д.).

Важнее другое: демократическая интеллигенция искренне приняла новый прейскурант для человеческих жизней. При опросе, проведенном в МГУ, спрашивали: «Какое событие января кажется вам особенно важным?» Пропорция тех, кто назвал Вильнюс и тех, кто назвал Осетию, была 200:1.

1993

Что есть человек

Беда наша в том, что мы не обращаем внимания на самые важные слова сильных мира сего. А они — как тайные знаки, которые посвященным указывают на будущее. Потом историки даже удивляются: зачем эти слова были сказаны? Кому они были предназначены?

Сталин на склоне лет сказал туманную вещь: как раз когда социализм укрепится, у нас произойдет обострение классовой борьбы. Уже в 50-е годы, помню, это высмеяли как какой-то бред — и что же мы видим сегодня?

Важную вещь сказал Андропов: «Мы не знаем общества, в котором живем». Это заболтали, а ведь признание потрясающее, знак беды. Как это так — многолетний начальник КГБ, знает про всех всю подноготную, и вдруг такое говорит. И что же вся эта рать академиков — философов, экономистов? Как это не знаем своего общества? Как же им можно управлять, куда-то вести?

Дальше — больше. Горбачев объявил перестройку и повторил буквально те же слова. И никто не ахнул. Как же ты, не зная общества, в котором мы живем, берешься его перестраивать? Это все равно что начать перестраивать дом, не зная его устройства. Как раз и подпилишь балки, перерубишь кабель. Тогда мы не усомнились, стали аплодировать. А ведь когда в главных лозунгах концы с концами не вяжутся — это первый признак, что дело нечисто. Пойдет ли разумный человек к врачу, который тут же потащит его на операционный стол, приговаривая: «Эх, не знаю я анатомии, не изучал я медицины»? А мы и слова не сказали, только попросили нас покрепче усыпить.

Сегодня, когда столько шишек свалилось на нашу голову, пора бы нам понять, что на мудрость вождей слишком надеяться не следует, надо думать своей головой. Даже те, кто камня за пазухой не держал и о государственном воровстве не помышлял, оказались несостоятельны. Вот, Н.И.Рыжков — хороший, честный человек. Но что такое было советское хозяйство, он по-настоящему не понял. Его правительство напринимало законов, которые это хозяйство угробили. Конечно, рядом были «умные», которые ему эти законы нашептали, но если знать свое общество, в голову не придет разрешать кооперативам внешнюю торговлю. Ведь если тонна солярки стоит внутри страны два доллара, а за границей пятьсот, то кто же удержится от соблазна переправить ее за рубеж.

Обязаны мы без вождей и без академиков, сами порассуждать, что это за общество такое — Россия (а недавно СССР). Мы же чувствуем, что оно — не такое, как Запад, который нам навязывают, как образец. В чем же различия? Насколько они глубоки? От чего мы должны отказаться, чтобы «вернуться в цивилизацию» по команде целой армии гайдаров? Мы можем об этом рассуждать, даже не указывая: это — хорошо, а это — плохо. Чтобы гайдаров не обижать. Просто определим, что мы имеем в действительности, не споря о вкусах. Мы же можем определить, чем блондинки отличаются от брюнеток, и в этом ни для кого из них нет ничего обидного.

Мы понаслышаны о том, что бывают разные общественно-экономические формации — рабовладельческий строй, феодализм, капитализм, социализм. Но разные общества различаются не только этим, а нередко это и не главное. Ведь каждому понятно: Россия оставалась Россией и при Иване Грозном, и при Керенском, и при Сталине. А феодализм в Китае был совсем другим, чем во Франции (например, в Китае не было крепостного права). Составить набор признаков, по которым можно было бы достоверно описать тип каждого общества (каждой культуры) — огромная проблема всех общественных наук. За последние полвека она во многом решена.

В одном из недавних номеров мы уже коротко перечислили главные признаки, по которым различаются два типа обществ — современное и традиционное. Рассмотрим один такой признак, чуть ли не главный (впрочем, все они сильно связаны, как черты лица в портрете). Это ответ на вопрос: «Что есть человек?». Культура любого народа всеми своими образами отвечает на этот вопрос. Из него вытекает и все остальное: как человеку следует жить с другими людьми (желаемое общественное устройство), что такое собственность и как надо вести хозяйство, каковы обязанности государства перед гражданином и гражданина перед властью.

То общество, которое обозначают словом Запад, возникло четыре века назад на обломках Средневековой Европы. Это была глубокая и болезненная «перестройка», в огне войн, смут, религиозных битв погибла добрая половина населения. Одних «ведьм» сожгли около миллиона. Из всего этого вышли новая религия (протестантство), новое хозяйство (капитализм) и новый человек — свободный индивидуум.

Что означает само это слово и откуда оно взялось? Ин-дивид это перевод на латынь греческого слова а-том, что по-русски означает неделимый. Человек стал атомом человечества — свободным, неделимым, в непрерывном движении и соударениях. Особый большой вопрос — от чего был «освобожден» человек, когда его превратили в атом. То есть, в чем суть свободы в западном обществе — ведь в каждой культуре свободы и несвободы свои, собрать понемножку самого приятного отовсюду невозможно. Но для нашей темы возьмем только одну сторону дела: когда средневековая Европа превращалась в современный Запад, произошло освобождение человека от связывающих его солидарных, общинных человеческих связей. Капитализму был нужен человек, свободно передвигающийся и вступающий в отношения купли-продажи на рынке рабочей силы. Поэтому община всегда была главным врагом буржуазного общества и его культуры.

В России разрыва этих связей не произошло, несмотря на множество попыток от Столыпина до Гайдара. В России сам смысл понятия индивид широкой публике даже неизвестен. Здесь человек в принципе не может быть атомом — он «делим». В православии он — соборная личность, средоточие множества человеческих связей. Он «разделен» в других и вбирает их в себя. Здесь человек всегда включен в солидарные группы (семьи, деревенской и церковной общины, трудового коллектива, пусть даже шайки воров).

Между соборной личностью и индивидом духовная пропасть, через которую нет моста. Индивид не может быть «немножко делимым». А общинное мироощущение в том и состоит, что Я включаю в себя частицы моих близких — и всех моих собратьев по народу, в том числе живших прежде и придущих после меня. А частицы Меня — во всех них, «без меня народ неполный».

На Западе же само понятие «народ» изжито, там есть граждане, сообщество индивидов. Будучи неделимыми, они слепиться в народ и не могут, они образуют гражданское общество. А для нас народ — очень важное понятие. В народе мы связаны и с нашими мертвыми, они как бы смотрят на нас, и с нашими потомками — за них болит сердце.

Распыление народа на людей-атомов породило новое государство. Образом его уже была не семья с царем-батюшкой, а свободный рынок, на котором государство — полицейский. В основе этого государства лежал расизм. Вроде бы он возник, чтобы с чистой совестью захватывать и грабить колонии, но дело глубже. Объектом этого расизма были не только посторонние «дикари», но и свои неимущие (что, конечно, вызывало ответный расизм с их стороны). В XIX веке основатели политэкономии говорят о «расе рабочих», а премьер-министр Англии Дизраэли о «расе богатых» и «расе бедных». Пролетарии и буржуи стали двумя разными расами.

Россия до этого дойти не успела. Когда Столыпин начал уничтожать общину, а потекших на заводы крестьян стали превращать в пролетариев, возникло такое возмущение, что революция стала неизбежной — а вовсе не потому, что рабочие плохо питались. Русская культура категорически отвергла мысль, будто люди от природы не равны, а делятся на сорта, на высшие и низшие «расы». Только сегодня, впервые в истории пресса и телевидение на русском языке излагает бредни самого дремучего расизма (причем в основном направленного против русских — ленивы, в душе рабы и пр.).

В Европе превращение «общинного» человека в индивида и исходное неравенство людей религиозно оправдала Реформация, из которой возникли новые церкви и огромное множество сект. Протестанты во многом отошли от Евангелия и сблизились с иудаизмом (сейчас даже принято говорить, что Запад — иудео-христианская цивилизация). Главное для нас в том, что Реформация означала отказ от идеи коллективного спасения души. Именно эта идея и соединяла людей в христианстве: все люди — братья во Христе, он за всех нас пошел на крест.

Все вывернулось. В сословном обществе люди обладали разными правами (не равны перед законом), но все входили в одно религиозное братство. В новом, классовом обществе Запада, напротив, люди стали равны как атомы, как индивидуумы с одинаковыми правами перед законом. Но вне этих прав, в отношении к Богу они не равны и братства не составляют. Это общество возникло на идее предопределенности. Это значит, что люди изначально не равны, а делятся на меньшинство, избранное к спасению души, и тех, кому предназначено погибнуть в геенне — отверженных.

Вдумайтесь в утверждение кальвинистов 1609 г.: «Хотя и говорят, что Бог послал сына своего для того, чтобы искупить грехи рода человеческого, но не такова была его цель: он хотел спасти от гибели лишь немногих. И я говорю вам, что Бог умер лишь для спасения избранных». Шотландские пуритане даже не допускали к крещению детей тех, кто отвергнут Богом (например, пьяниц). Это — отход от сути христианства назад, к идее «избранного народа». Видимым признаком избранности стало богатство. Бедность ненавиделась как симптом отверженности. Кальвин настрого запретил подавать милостыню, а в Англии безработных собирали в страшные «работные дома». Принятые в Англии Законы о бедных поражают своей жестокостью.

Чтобы полностью уничтожить, растереть в прах общину с ее чувством братства и дружбы, на человека Запада было оказано не только мощное экономическое и политическое давление, часто с огромным насилием. Была создана и мощная идеология. Стали настойчиво повторяться слова пророка Иеремии: «Проклят человек, который надеется на человека». Читались проповеди, разоблачающие дружбу как чувство иррациональное. Насколько отрицались все сугубо человеческие связи сердца, видно из такого общего правила: «Добрые дела, совершаемые не во славу Божью, а ради каких-то иных целей, греховны». Вдумайтесь: вся теплота человеческих чувств, которая была освящена христианством, теперь отвергнута. Остались или дела по расчету, исключающие понятие Добра, или дела во славу Бога, исключающие влияние интересов человека.

Если мы вспомним русские песни и сказки, Пушкина, Льва Толстого и Твардовского, советские фильмы и весь наш человеческий обиход, то поймем, насколько все наши мысли и чувства далеки от представления о человеке как индивидууме. И главная причина наших нынешних бед в том, что нас насильно пытаются «реформировать» — вытравить всяческую общинность, перенять иные мысли и чувства. А.Н.Яковлев прямо сравнивал перестройку с Реформацией (и не он один). А мы не понимали, о чем идет речь, чего от нас хотят. Думали, все обойдется рынком и демократией.

Мне этот смысл всей нашей реформы открыл в блестящей лекции виднейший богослов Израиля раби Адин Штейнзальц в 1988 г. Его тогда привез в СССР академик Велихов (было бы много пользы, если бы опубликовали ту лекцию). Раби Штейнзальц, выйдя на трибуну, сказал: «Я вам изложу самую суть Талмуда: что есть человек». Человек, сказал раби, это целостный и самоценный мир. Он весь в себе, весь в движении и не привязан к другим мирам — это свобода. Спасти человека — значит спасти целый мир. Но, спасая, надо следить, чтобы он в тебя не проник. Проникая друг в друга, миры сцепляются в рой — это тоталитаризм. Раби привел пример: вот, вы идете по улице, и видите — упал человек, ему плохо. Вы должны подбежать к нему, помочь, бросив все дела. Но, наклоняясь к нему, ждущему помощи и благодарному, вы не должны допустить, чтобы ваша душа соединилась, слилась с его душой. Если это произойдет, ваши миры проникают друг в друга, и возникает микроскопический очаг тоталитаризма.

Меня тогда эти откровения потрясли — мы ведь такого и не слыхивали. Может, думаю, чего-то я недопонял в лекции. А теперь раби Штейнзальца назначили духовным раввином России, издали на русском языке его книгу «Творящее слово». Читаю — там то же предупреждение Талмуда против человеческой любви: «Сказано, что «как в воде отражается лицо человека, так в сердце человека отражается сердце». Чем больше я понимаю любовь другого человека к себе, тем труднее мне противостоять, оставаться равнодушным. В другом месте объясняется, что в этом и состоит настоящая трудность, когда тебе дают взятку; любой вид взятки, даже просто лесть, оказывает влияние, превосходящее пределы самого действия. Невозможно противостоять этому отчетливому жесту. Интеллект может отвергнуть взятку, но невозможно полностью истребить естественную реакцию на подарок». Любовь надо отвергать, как взятку!

Чего же добились наши реформаторы, нанеся тяжелый удар по всему нашему жизнеустройству? Почему буксует их реформа и сможет ли из нее выйти что-нибудь дельное? Исток кризиса в том, что в главном вопросе бытия власть потеряла общий язык с подавляющим большинством народа. Его не удалось «реформировать» и соблазнить индивидуализмом. Все, что удалось за десять лет — это духовно измордовать человека.

Вот признание директора Института антропологии и этнографии В.Тишкова, главного официального «специалиста по человеку»: «Фактически мы живем по старым законам старого советского времени. Проблема номер один — низкое гражданское самосознание людей. Нет ответственного гражданина… У нас даже человек, севший в такси, становится союзником водителя, и если тот кого-то собьет или что-то нарушит, он выскочит из машины вместе с водителем и начнет его защищать, всего лишь на некоторое время оказавшись с ним в одной компании в салоне такси. При таком уровне гражданского сознания, конечно, трудно управлять этим обществом».

Демократ и западник В.Тишков видит в этом низкое гражданское сознание, чуть ли не природный порок русского человека. Пусть ругается. На деле это именно общинное, братское чувство, которым мы держимся и живы, несмотря ни на какие реформы. В нем — наша надежда.

Но и иллюзий не должно у нас быть. Приписывать тому или иному типу общества какие-то чудодейственные достоинства, гарантии благополучия нельзя. Это наивное увлечение. Исторические обстоятельства в условиях глубокого кризиса могут каждое общество толкнуть в самый страшный коридор. Чтобы этого не произошло, надо знать самих себя и защищать свою сущность. Не позволять неразумным властителям и их хитроумным советникам пытаться эту сущность сломать.

1993

Еще не поздно затормозить

Очередное избиение демонстрации 1 Мая вызвало запланированный политический шок. Но давайте на минуту отвлечемся от политики и рассмотрим события хладнокровно, как шахматную партию. Мы увидим много важного для понимания общего хода событий.

Референдум 1993 г. показал: общество находится в состоянии самого опасного равновесия. Почти равные части сформировались как сторонники и противники нынешнего режима. Треть людей не определилась. Перед режимом альтернатива: искать компромисс ради выполнения долгосрочного проекта реформ (а значит, идти на определенные уступки) — или сломать равновесие, до крайности обострив обстановку. При обострении есть шанс, что большинство колеблющихся вначале шатнется в сторону режима. Но страх сплачивает ненадолго, и в аналогичных ситуациях в истории это и бывало прелюдией к гражданской войне. А после ее начала действовали иные законы, и проекты реформ уже никого не интересовали. Второй выбор — на обострение, соблазняет режим, чья социальная база со временем не увеличивается, а тает. Организация братоубийства — шанс стереть из памяти историю ошибок и преступлений режима, сплотить его сторонников уже кровью. Не Бурбулис и не Шейнис это изобрели — они это знают из учебников.

Анализ итогов референдума и серия исследований глубинной психологии людей четко показали: в динамике перспективы для режима неблагоприятны, выбранный вариант реставрации капитализма по схеме МВФ ошибочен даже с точки зрения интересов Запада. И приходится сделать тяжелый вывод: судя по всему, режим чем-то так связан по рукам и ногам, что склоняется к выбору пути на обострение. Или мы должны предположить, что Ельцин и его советники не понимают, что делают — но это заведомо неверное предположение. Люди это умные, и в их распоряжении — толковые обществоведы. Они не делают ошибок, они выбирают решения исходя из своих, нам неведомых интересов.

Выбор Ельцина (или, дай Бог, пробный шар, разведка) проявился 1 Мая. Что это за день, почему «разведка боем» давала гарантированный результат? Это — никакой не День весны и труда. Это — совершенно особый праздник трудящихся, их ежегодный крик о солидарности, ежегодное предупреждение. Праздник стал всемирным и почти древним потому, что в основе его была пролитая кровь — сила мистическая, не сводимая ни к идеологии, ни к экономическим интересам. Все это прекрасно изучено, и ни один режим на Западе не посягает на этот праздник. В этот день улицы и площади отдаются красному флагу. А демонстрации в этот день имеют характер процессий. Вся философия современного капитализма направлена на обеспечение социального мира, и любое правительство (не говоря уж о мэре), которому взбрело в голову запретить, а тем более разогнать первомайскую демонстрацию, было бы устранено назавтра же — причем по инициативе правых партий и самих капиталистов.

И, зная все это, Ельцин перед праздником издает указ о запрещении всяких митингов и манифестаций. Вот — ключевой, поворотный момент. Сознательное издание указа, который заведомо не будет выполнен и в любом случае поведет к явному разрыву значительной части общества с режимом и его «законностью». Это — обдуманный шаг от распутья (референдума) по пути не к компромиссу, а к войне. Сейчас кажется, что оба пути рядом, стоит перепрыгнуть кювет. Это — вечная иллюзия первых шагов после распутья. С каждым шагом все труднее и перепрыгнуть, и вернуться на перекресток.

Тот факт, что Ельцин якобы отдал конкретное решение на откуп Лужкову и коменданту Кремля, дает еще возможность для маневра. Но он и накалил обстановку. Такое снижение уровня принятия решений — сознательное оскорбление оппозиции. А резолюция коменданта Кремля — «демонстрация нецелесообразна» — вообще ни в какие ворота не лезет. А ведь ее наше «демократическое» ТВ сообщило, не сморгнув глазом. Регресс правового сознания нашей интеллигенции обгоняет даже регресс экономики.

Что важно отметить в дальнейшем развитии событий? Само расположение и вид кордонов вокруг отведенного Лужковым для демонстрации места — между Октябрьской пл. и Крымским валом. С трех сторон маленького пространства — сверкающие на солнце щиты и каски, баррикады из грузовиков, множество машин для перевозки арестованных, свирепые немецкие овчарки. И в непосредственной близости от этой надменно-враждебной силы людям было «разрешено» провести исполненное большого для них смысла шествие. Да это рассчитанный, садистский удар по подсознанию советского человека! Любой антрополог и культуролог скажет (или хотя бы признает про себя), что уже это была преступная акция режима. Мой знакомый (кстати, видный предприниматель), рассказал мне, как, нарядно одетый, он вышел из метро Октябрьская и испытал потрясение, увидев эти легионы с овчарками. Он обошел этот строй и не выдержал — заплакал. «Ничего не мог поделать, — рассказывал он. — Текут слезы, и все. И уехал». Человек, кстати, очень крепкий. А ведь в другой раз у него слезы не потекут, как не потекли они у десятков тысяч уже закаленных его сограждан.

Эти сограждане пошли по единственному оставленному им корридору — на Ленинские горы, отдав без драки и центр, и Красную площадь. Они шли почти за город, и это был отход к маевке, важный шаг, на который толкает оппозицию режим. И не надо думать, что он не понимает разницы между легальной демонстрацией в городе и маевкой! Когда уходили с площади, никто, включая бывших там руководителей милиции, не знал о подготовленной политиками засаде. Блокировать уходящую от центра демонстрацию может только политик, сознательно провоцирующий насилие. Нет никакой возможности объяснить это ошибкой, некомпетентностью, даже самодурством. Кремль кишит западными советниками, а они социальную психологию массовых демонстраций знают прекрасно. Что же они знают?

Они знают, что митинг или демонстрация — большая масса людей, объединенных на время общей идеей (в отличие от толпы — тоже очень важного социального образования), представляют собой организм, действующий по своим законам. Знание этих законов и позволяет правящим режимам или обеспечивать мирное течение собраний — или устраивать провокации с запланированным эффектом. Известно, в частности, что митинг (неподвижность и тесный контакт) радикализует участников и повышает напряженность. Шествие же, в силу ряда причин (размеренное движение, мышечная активность, перемещение в пространстве и т.д.), после достижения пика напряженности успокаивает и умиротворяет. Известна даже динамика этого цикла в зависимости от длины маршрута. Так вот, маршрут Октябрьская пл. — Крымский вал (около 200 м.) был рассчитан экспертами Ельцина так, чтобы пресечь шествие на максимуме психологической напряженности людей, затем радикализовать их на митинге и заставить пойти на прорыв кордонов у Крымского моста. Случись так, кровопролитие было бы катастрофическим, и уже сегодня мы бы имели в России чрезвычайное положение и первые обороты маховика необратимого конфликта.

Но люди на эту провокацию не поддались и пошли от центра. Им преградили путь в километре. Маршрут был слишком коротким, чтобы люди могли успокоиться. Сзади двигались силы ОМОН, и возник запланированный «синдром ловушки», когда организм компактной людской массы стремится прорвать барьер любой ценой. Не знал этого Лужков или руководство ОМОНа? Прекрасно знали, потому-то и просила милиция у Лужкова разрешения пропустить демонстрантов, потому-то и отказал так резко Лужков. Как откровенно сказал управляющий делами мэрии Шахновский, «1 мая был тот Рубикон, который мы должны были перейти». Соображает.

И произошло то, что уже не могло не произойти. Провокация того сорта, когда люди, даже все понимая, вынуждены действовать по плану провокаторов — чтобы остаться людьми. Причем это относится как к демонстрантам, так и к милиции. Тяжело было смотреть на русские лица милиционеров — их-то положение было еще хуже, они были лишены свободы воли и прекрасно понимали, что служат пешками в нечистой политической игре.

О самом побоище говорить не буду — это надо видеть. Посмотрим, как началась реализация политических дивидендов. Политиканы типа Попова, Якунина и Шабада запели свою песенку про русский фашизм и стали требовать установления кровавой демократической диктатуры. Черниченко со своим десятком «крестьян»-партийцев, а также Союз кинематографистов даже предложили немедленно распустить все советы. Чего было от них ждать — не зря же Эльдар Рязанов так рьяно нюхал котлеты на кухне у Наины Иосифовны. Но что же Ельцин? Ведь у него еще есть шанс сделать шаг через кювет, поправить дело.

Такого шага он не делает. Более того, 2 мая он поехал в самый «демократический» округ в России — в Зеленоград. Из того, что он там говорил, мы знаем следующее. «Народный» президент не поднялся над битвой, не стал примиряющим арбитром, а четко занял одну сторону. Подогревая настроение «своего» народа, он сказал: «Пятнадцать наших до сих пор в больнице!». Вот мол, какое преступление совершили враги. И когда из толпы «истинных демократов» раздался естественный, ожидаемый в этой обстановке вопрос: «Борис Николаевич, а нельзя ли их расстрелять?», президент даже зажмурился от удовольствия — ах, как понимает его народ! Помедлил, покрутил рукой — мол, отчего же нельзя. Да соблюл приличия: «Насчет расстрелять… это решит суд!». Конституцию, дескать, еще новую не приняли. И идеалы самого Ельцина, и уровень мышления его самых искренних сторонников в этой сцене проявились полностью. Все ростки правового сознания, все понемногу окрепшие за последние 30 лет структуры демократического мироощущения снимаются сегодня слой за слоем.

Свой Рубикон успела перейти и значительная часть интеллигенции. Смотришь на них, слушаешь — и не веришь ушам. О таких верноподданических и кровожадных заявлениях приходилось лишь читать в литературе, и то это всегда воспринималось как гротеск. «Расстрелять! В Соловки! Ввести президентское правление!». Докатилась наша «совесть» народа. А ведь еще вчера брызгали слюной: нация рабов, нация рабов! Не будем об этом говорить, это уже осталось для истории.

И даже не политический раж «апеллирующих к городовому» интеллигентов удручает, а слепота. Они не заметили того, что поразило западных журналистов, наблюдавших события у пл. Гагарина. Встретил я там, уже после побоища, знакомого испанца. Он был вместе с аргентинским репортером, влезли даже на крышу машины, которая через пару минут вспыхнула. Их, отнюдь не сочувствующих коммунистам, потрясло неизвестное Западу явление (а уж крутых разгонов демонстраций они на своем веку повидали немало) — как люди с голыми руками и с непокрытыми головами пошли под удары дубинок. Как они стояли под струями водометов. Журналистов потряс внезапный, очень короткий выброс беззаветной эмоциональной энергии, которой они и не подозревали в терпеливых и вялых советских людях. Иностранцев эта беззаветность — независимо от отношения к идеалам демонстрантов — потрясла, а наши интеллигенты даже не задумались: а что за ней стоит? Не предложили выяснить, что за страсть сжигает этих людей — а ведь это не сумасшедшие, и всех их на Соловки не отправишь. И еще. Иностранцев этот порыв откровенно напугал. Наши власти хорохорятся, а ведь комментарии западных агентств совершенно необычны по тону. Зачем дразнить медведя — ведь уговор был, что его уморят сонного!

Действительно, зачем? Кто уговорил пойти на это Ельцина и Лужкова? Узнать это будет очень трудно, это — те тайны, которые не удается разгадать даже историкам. Ведь не знаем же мы, кто надоумил устроить Кровавое воскресенье, которое необратимо запустило маховик революции 1905 г. Зубрили про «стрелочников» вроде попа Гапона, а от главного-то вопроса нас уводили: в каких кабинетах реально было решено расстрелять шествие с хоругвями? Сегодня история повторяется, и опять будут искать и наказывать стрелочников с обеих сторон. А значит, колесо будет крутиться и набирать обороты. Затормозить его еще можно, но с каждым днем все труднее.

1993

Россию — во мглу?

В войне против нашей «неправильной» страны Ельцин совершил очередную боевую операцию. Он отбросил фиговый листок Конституции под извечным предлогом всех диктаторов — «целесообразности». Бесславно кончился демократический миф, которым разрушители России привлекли интеллигенцию и молодежь. Отныне социальная база режима, если он переживет эту авантюру, будет склеена исключительно соучастием в разворовывании национального достояния. А против него, медленно, в крови и ранах, будет подниматься и крепнуть отряд уже не оппозиции, а борцов, и единственным выходом для них останется большевизм. И остановить его сокрушающий все удар уже не сможет ни Хасбулатов, ни Зюганов.

На этот путь уже почти необратимо толкнул Россию воспитанный на схемах «Краткого курса ВКП(б)» буржуазный большевик Ельцин. Стараясь изобразить из себя какую-то извращенную помесь Сталина и Пиночета, он обречен воспринять у них лишь разрушительные черты. Ибо Сталин, тираня страну, был одержим почти религиозной страстью ее развития и укрепления. И народ, терпя от режима страшные раны, его безусловно поддержал — не в силовых структурах была его сила. Пиночет имел поддержку половины общества и всей вооруженной силы (и реальные гарантии крупной помощи США). И хотя ему пришлось напустить реки крови и выбросить из страны миллион чилийцев, его проект также был ясен и не требовал создания новой элиты из уголовников. Ельцин же, пытаясь установить диктатуру, прямо обещает открыть страну для разграбления — недаром после его указа за два дня взвился курс доллара. Кого он может призвать под свои знамена с таким проектом? Только воров и сбитых с толку людей.

На обломках СССР впервые в истории человечества возник аномальный, глубоко больной политический режим, который неотвратимо, всей логикой своих действий погружает огромную ядерную державу в тотальную криминализацию. Ни о какой помощи Запада этому режиму не будет и речи. Когда он сделает, как мавр, свое дело, наступит фаза его удушения и полицейских акций с взятием под контроль обезглавленных территорий — вот планы кабинетных западных политиков, ничего не понявших в истории России. Многих, правда, отрезвила Югославия, и уже в достаточно широких кругах зреет ощущение, что Запад все глубже увязает в чем-то страшном и непонятном, что на этом пути впереди — лишь грязь и кровь. Подручный Запада может стать его могильщиком.

Почему же сегодня Ельцин играет ва-банк, тратя, буквально, свой последний патрон? Потому что он, по зазубренной им формуле, «уже не может управлять по-старому». И близится момент, когда «низы уже не смогут жить по-старому». Государственный переворот — шаг отчаяния, арьергардный бой, прикрывающий «отход на Запад» (а главное, «отвоз»). Во всем проекте наших «демократов», несмотря на мощь их тоталитарной идеологической машины и дирижерскую палочку Ростроповича, этапы не стыковались по времени. Опять виноват тугодумный советский народ. Ему предложили разграбить заводы и колхозы (чтобы повязать круговой порукой с ворами как новым правящим классом) — он отнесся к ваучерам с отвращением. А крестьяне даже пригрозили оглоблей. Его соблазняли шансом нажиться на товарищах, сделав их безработными и разделив их зарплату. Трудовые коллективы (даже в либеральной Академии наук!) отвергли этот соблазн с презрением. 80% народа переживают бедствие солидарно. И сплачиваются — вопреки душевной смуте и политическому хаосу.

И получилось, что создать социальную базу экономическими средствами режиму Ельцина не удалось. А криминальная буржуазия хоть и хищный класс и чешутся у нее руки пострелять в «совков» — база хилая. Создать хаос, разворовать сырье и продукцию, переправить за рубеж немыслимые состояния — это одно, а строить устойчивый порядок и налаживать производство — она для этого органически непригодна. Неразворованных же движимых ценностей осталось мало, и наскрести на очередную подачку ворам режиму все труднее. Так что даже здесь наблюдается разочарование.

Осталось одно — сыграть роль «крутого» хозяина, имитировать государственника, ставящего благо страны превыше такой пакости, как право и демократия. То есть, обманным путем сыграть теперь не на демократических, а на державных чувствах людей. Но ресурс этого фарса, даже если он удастся, невелик. И ради этой отсрочки страна подвергается реальному смертельному риску.

Что пытается сегодня растоптать Ельцин, используя остатки силы авторитарного режима и инерцию сознания людей, привыкших чтить персональную верховную власть? Едва зародившийся российский парламентаризм — совершенно новое явление в нашей истории. Вспоминая эти три года, мы видим, что этот парламентаризм возник именно как явление сугубо российской культуры и именно как представительная власть («профессиональный» парламент представляет лишь класс политиков). Буквально во всем, вплоть до шуточек председателя это — наше детище, и оно не может быть похоже на «правильный» английский или французский парламент. «Правильные» вещи нам может принести только оккупационная власть.

Этот наш парламент рождался в перестроечном разгуле и тяжелом похмелье разрухи, он был активным участником вакханалии разрушения. И мы увидели за три года чудесное и прекрасное явление — как облеченные властью депутаты преодолевали себя, как не могли они противиться выраставшему в них чувству ответственности, как один за другим рвали они уже подписанный кровью контракт с бесами-разрушителями России. Если бы наши граждане знали, сколь уязвимы многие депутаты и от каких огромных благ они отказывались, порывая с чубайсами и шумейками! Вот аналогия: достоин уважения честный гражданин, но человек, вышедший из банды вопреки ее угрозам, да еще когда у нее сила — достоин большего. И он представляет для людей особую ценность, ибо пережил опыт греха, его преодоления и внутреннего покаяния. А это опыт незаменимый.

Я уж не говорю о том, что наши депутаты приобрели ценнейший, уникальный опыт разрушения основ жизнеобеспечения нации и непосредственного наблюдения дела рук своих, горя и слез. Такого опыта никто и никогда уже не получит, а значит, никто не получит и такого жгучего стимула поправить дело. Да и досконального знания скрытой механики разрушительного проекта новое поколение политиков уже иметь не будет. Именно поэтому режим горел такой неподдельной ненавистью к депутатам, так злобно и гнусно вела их травлю пресса. Поэтому и растаптывается этот редкостный, на момент возникший к России коллектив политиков. Именно не собрание, а коллектив, лишь недавно обретший системное качество. Уничтожается очередное национальное достояние.

Будут, конечно, еще и торги, и явки с повинной. Как можно винить людей, отказавшися от героизма! Кто знает, на каком «крючке» висел Рябов и чем рисковал, прояви он стойкость? И все же горько смотреть, как ломаются люди, как ищут брода в огне. Вот Зорькин — честный, страдающий человек, поднялся до скрупулезного выполнения своей присяги. А потом стал излагать навязанные идеологами режима формулы: «народу надоели разборки между представительной и исполнительной властью… народу нужен профессиональный парламент без Съезда» и т.д. «Разборки»… Как режет слух блатное словечко в устах председателя Конституционного суда. Но не в слове дело, а в сути. Пресса навязала обществу представление о «склоке» между президентом и парламентом («ты за Ельцина или за Хасбулатова?»). Но прессе за то и платят, чтобы она подменяла суть лживыми мифами. А Зорькин-то прекрасно знает, в чем суть конфликта. Верховный Совет отказался поддерживать гибельный для России курс команды Ельцина. И даже стал очень слабо, робко тормозить, пытаясь удержать Россию на краю пропасти. Выполнил свой долг представительной власти — даже отставая от эволюции взглядов населения. И Ельцин, неспособный ни к корректировке курса, ни к диалогу, пытается это препятствие убрать.

Но не только парламентаризм уничтожает Ельцин (марионеточная «дума», придуманная его циничными юристами — никакой не парламент, такой-то «парламент» был и у людоеда Бокассы). Ельцин нанес тяжелый удар по государственности вообще. Ибо он заставил всех служащих, вплоть до милиционера, делать выбор — между Конституцией и президентом, а сам этот выбор подрывает любую власть. В душе каждого в этот момент проносится внутренняя гражданская война. Пусть чиновник или офицер «проголосовал» в душе, и Ельцин получил перевес — не надо обольщаться, этот перевес ничтожен, вторая часть души не умолкает и шепчет: «преступник, преступник…». С древности философы и поэты пытаются понять эту тайную силу Закона и мистический смысл клятвопреступления. Пусть мы его еще не поняли, но мы знаем, что он есть. И когда в телеэкране являются лица Ельцина и его людей, охватывает тоска, как будто видишь пораженных СПИДом. Они еще в костюмах, с вымытыми лицами, но уже обречены и излучают слабое сияние гибели.

Да этот тайный смысл Закона и повел множество людей к Дому Советов, проводить холодные ночи и защищать его своими телами — и это после урока 1 Мая. Там самые разные люди, многие очень скептически относятся к депутатам, но им нестерпима мысль, что персона, вовсе не осененная Божьей благодатью, а присягнувшая на Конституции, совершенно по-хамски лишает их конституционного строя. Причем это хамство возводится в стереотип всего будущего порядка жизни, оно специально демонстрируется. Ведь отключение воды и света в парламенте — не мелочь и не просто плод плохого воспитания Ельцина или Лужкова. Это — знак, особый язык, над этим работали советники-психологи. И на этом языке говорит сегодня вся интеллектуальная рать Ельцина.

Вот, с обзором общественного мнения выступил Ю.Левада, директор ВЦИОМ. Это напоминало отчет разведчиков штабу, ведущему войну против собственного народа. Хотелось ущипнуть себя за руку — ведь это интеллигент, профессор, как бы врач, ставящий диагноз обществу. Разве позволено ему участвовать в войне? Он успокаивает тележурналиста: непримиримых противников режима всего 20% (всего-то 30 миллионов!), но вы не беспокойтесь — это люди в основном пожилые, без высшего образования, им трудно организоваться. Дескать, подавить их сторонникам режима, людям молодым, энергичным и уже захватившим большие деньги, труда не составит.

Какой разрыв элитарной интеллигенции с извечной моралью! Он трагичен и для народа, и для самой элиты — она саморазрушается на глазах. Левада не сказал: противниками режима стали старшие поколения, перед которыми нация в неоплатном долгу; если режим не вступит с ними в диалог, не сможет убедить в своей правоте — не будет нам в будущем покоя ни при каком сегодняшнем исходе, это общество будет проклято. А ведь бережное отношение к старикам стало условием возникновения и эволюции человеческого рода, и погибало племя, отступающее от этого закона. И профессор-социолог, подталкивая режим на этот гибельный путь, просто не понимает, что вещает голосом зверя.

Есть в его словах и прямой обман: существование общества, пятая часть которого категорически не приемлет режим, в принципе невозможно. Анализ всех конфликтов, поведших к современным гражданским войнам, показывает, что критическая граница — около 5 проц. Большей доли не может подавить никакой режим — начинается цепная реакция распада общества. А ведь за каждым непримиримым противником стоит три умеренных, которые при первых же ударах режима активизируются (уже забыли 9 мая?). От тотальной трагедии нас еще спасает огромное терпение нашего народа, его устойчивость против любого радикализма — до поры. Неужели конечной целью всего проекта «реформаторов» действительно является организация взаимоистребления народа России? Гонишь от себя эту мысль, но ведь очень многие признаки говорят, что так оно и есть. Об этом надо бы подумать радикалам всех цветов — не являются ли они бессознательными соучастниками проекта?

Верховный Совет имеет широкое — и расширяющееся — поле для маневра. Россия широка, даже до Волги, и база поддержки пошире, чем у Гамсахурдии. Стоит бригаде Ельцина сделать еще шаг в углублении переворота — и раскол неизбежен, погрязшая в соблазне Москва противостояния с провинцией не выдержит. Искусство ответственных политиков сегодня в том и заключается, чтобы до такого исхода не довести. Надо полагать, что и Запад наших «демократов» за это не похвалит.

А если депутаты опять дадут слабину — ну что ж, начнется новый, более жесткий этап. Будут еще миллионы ненужных жертв и неродившихся детей. Но пластинка крутится все быстрее. И те, кто ее крутит, будут прокляты уже большинством народа — так же, как проклинают их сегодня 20%. И народа не униженного, а лишь ждавшего прихода сознания своего права на ответный удар.

1993

Уроки переворота: человек с ружьем — против Конституции

Вечером 28 сентября от посольства США на блокаду Дома Советов России передвигался батальон дивизии им. Дзержинского. Толпа ревела: «Фашисты! Фашисты!» Я подошел поближе и вглядывался в лица солдат, в касках и бронежилетах. Это были мальчики, все как один худые, с прекрасными русскими лицами, неспособными скрыть никакое чувство. В глазах застыл ужас. Ужас перед тем, что им могли приказать сделать. Хотелось обнять каждого из них. Это уже подранки.

Что же политическая сволочь «демократии» сделала с нашими детьми!

Что будет с этими мальчиками, если не удастся обуздать самодура и он пойдет дальше? Кто-то зажмурится и начнет стрелять в своих отцов и матерей, повторяя про себя рычание демократических комиссаров: «Враги Президента! Враги Президента!» Кто-то сойдет с ума и будет биться головой об стену на госпитальной койке. А может, его вчерашний сосед по парте сунет в рот дуло своего Калашникова и нажмет спусковой крючок. И все это будет не за тридевять земель и не в туманном будущем, а уже завтра и здесь, в центре столицы нашей Родины городе Москва. На третьем году демократического режима.

Трудно было поговорить спокойно с теми, кто ощетинился щитами и дубинками против небольшой части москвичей, почему-то не желающих прихода диктатуры. Люди в форме очень боятся начальства — сегодня разговаривать с гражданами стало преступлением. И все же, прислушиваясь к обмену репликами, я могу обобщить наблюдения, соединив их в диалог с типичными категориями офицеров милиции.

Первый тип — «энтузиасты». Это те, кто безоговорочно приняли сторону нового политического режима, возненавидели «совка» и рады ощущать в ладони рукоятку автомата. Они поверили лживым идеологам и питают наивную иллюзию, что силой смогут «навести порядок», ради которого не остановятся ни перед чем. На жалкие слова о том, что ведь они присягали народу и Конституции, эти офицеры со смехом отвечают, что они «присягали Ельцину». Это признание, что они — «упыри», подрядившиеся служить не народу и Закону, а политической группировке (банде — не в ругательном, а в точном смысле слова). Смех застыл у молодого красавца-капитана, когда такой же молодой мужчина, офицер в штатском, спокойно заметил ему: «Учти, что я очень хорошо стреляю».

Таких энтузиастов очень мало, и можно было бы о них не говорить, да ведь не в количестве дело. Это — запал, его и не нужно много. Их дело — начать. И хотя они первыми же сгорят в огне, кровь расколет нацию. Обе стороны быстро забудут, из-за чего все началось и кто пустил по России новое «красное колесо» — к оружию звать будет уже кровь. А кроме того, обратиться к «энтузиастам» обязывает совесть, ибо они обмануты, как никто. Их не предупредили, что в современном промышленном обществе «навести порядок» силой в принципе невозможно. Кулак стал бессилен. Такие же радикальные противники, такие же энтузиасты с другой стороны имеют неустранимый доступ к мощным средствам возмездия. И в случае войны на уничтожение эти средства будут использованы.

В Западной Европе террористы, перейди они от борьбы к мщению, могут уничтожить каждого жителя 20 тысяч раз — столько летальных доз одного только хлора имеется на предприятиях и станциях водоочистки. И охранить его полицейскими средствами в принципе нельзя. Но хлор — самое примитивное средство. Все держится на том, что на Западе еще нет террористов, перешедших к мщению. В России их ускоренным темпом формирует режим Ельцина. Ибо оскорбления, наносимые крупным массам людей, уже становятся несовместимы с жизнью. И таким людям уже совершенно неважно, что скажут о них Инна Чурикова или Зиновий Гердт. Режиму удалось выполнить первую задачу по разрушению России — расколоть общество на ненавидящие друг друга части. Пока что эти части малы, между ними — буферная инертная масса. Но она быстро «выедается» с обеих сторон. И жалкая отсрочка повышения цен на хлеб ничего не меняет.

Второй тип милиционера, поставленного против части народа, — самый многочисленный. Он страдает оттого, что втянут политиками в это дело. На вопросы он охотно отвечает, почти выкрикивает как заклинание, что ни при каких обстоятельствах он стрелять в народ не будет и такого приказа ему никто не отдавал. Ему приказано только «стоять и не пускать». В разных вариациях с такими офицерами велся один и тот же диалог. «Вы не просто стоите, а не даете мне пройти и защитить законную власть». Ответ: «Мы обязаны подчиняться приказу, без этого нет армии». «Да, а если политики прикажут стрелять в народ?». Ответ: «Не прикажут». «А до какого предела вы будете выполнять приказы?». Ответ: «Готов щитом и дубинкой рассеять людей и дойти до стен Дома Советов. Дальше не пойду». «А велика ли разница? Вы же знаете, что за вами пойдут другие, нанятые Боровым и готовые стрелять». Ответ: «Разница велика. Стрелять буду не я». О том, чтобы защитить людей, и речи нет. Подвиг уже в том, что сам не стреляет.

Таких офицеров жалко до глубины души. Они понимают, насколько шатка их позиция и прячут, как страус, голову в песок иллюзорных надежд. Первая — что власти никогда не отдадут приказа стрелять. Второе — что они в любых обстоятельствах удержат свой хлипкий нейтралитет, предоставляя самую грязную работу другим. Так не бывает, господа офицеры. Когда начнет литься кровь, никто не позволит вам остаться чистенькими.

А насчет приказа властей то, похоже, этот тип «честного» офицера обнаруживает неполное служебное соответствие. Такой приказ власти всегда отдают как бы вынужденно, в целях самообороны, после того как провокаторы с обеих сторон пошлют на заклание тщательно вычисленное число жертв, покажут осиротевших детей и организуют душераздирающие похороны. Русская охранка, кстати, всегда выделялась высшим мастерством в организации провокаций. Вам помогут на момент оправдать перед самим собой ваш «организованный политиками» гнев. И вопрос личного выбора будет в том, примете ли вы этот идеологический наркотик, позволяющий перешагнуть через вчерашние клятвы, или преодолеете соблазн. А в личном плане страусиная политика оказывается наихудшей. Выбор надо делать не когда досылаешь патрон, а за два шага до порога, когда есть еще время подготовить отход или наступить на горящий фитиль, нейтрализовав «упырей» и разоблачив провокаторов.

Можно также предположить, что ради манипулирования офицерством руководство МВД оставило их в полном неведении относительно механизмов разжигания гражданской войны. Изучению этого механизма на материале недавних войн в Нигерии, Ливане и Шри Ланке посвящено огромное число диссертаций в США. Накопленное знание позволяет описать типовые схемы, ролевые функции, оптимальную динамику «раскачивания». Позволяет найти и надежные симптомы для измерения глубины процесса. Ничего этого не знает офицер МВД и наивно верит, что «просто стоит и не пускает» и что стрелять ему не придется (и не захочется). Я пять лет изучал научную литературу по данному вопросу и «подставлял» факты нашей действительности в надежно установленные формулы. И я просто обязан сказать: действия всех необходимых для запуска гражданской войны факторов и институтов уже сложились в синхронно работающую систему, которая раскручивает маховик. И уже совершенно неважно, хотят ли Бурбулис и Ростропович, телевидение и Мосхлебторг разжечь в России войну или действуют по недомыслию. Стартер ее запущен, и мотор уже чихает.

Когда «Московский комсомолец» сообщает, что органам МВД в Москве «дано право стрелять без предупреждения», то он, скорее всего, врет. Но и это не важно, ибо суть сообщения в том, что мотор сделал еще один оборот. Когда ОМОН догоняет людей и избивает прямо в вестибюле станции метро, бросая избитых на эскалатор, а назавтра уже и на перроне, то это значит, что еще один порог переступили, ибо вчера еще метро было своего рода храмом, в котором можно было скрываться от преследования.

Конечно, наши солдаты и офицеры уже сегодня — жертвенная часть народа. Их предало и толкало на гибель население Москвы. Оно прекрасно знало, что в центре их города окружено колючей проволокой и четырьмя кордонами войск и техники здание первого парламента (отношение к его политике совершенно не существенно). Что полное людей двадцатиэтажное здание оставлено без лифтов, без связи, без света, воды и отопления — а снег на дворе. Что десятки тысяч людей, которые не в силах стерпеть такого оскорбления, хотят пройти к парламенту — а их избивают. Избивают уже ежедневно и каждый день все сильнее. Все это москвичи знали, ибо по самым строгим подсчетам у Дома Советов побывало от 500 тыс. до миллиона человек. Знали, но делали вид, что не знают. И с такой страстью не желают знать, что уже и сами верят. «А был ли мальчик?» Они до деталей повторяют самоубийственный опыт немцев, на глазах которых штурмовики специально и «наглядно» убивали людей, а они спокойно шли домой и про себя твердили: «Да нет, этого не могло быть». И если бы москвичи ясно сказали: «Борис Николаич, охолоните маленько! Эдак не годится,» — все было бы по-иному. Но этого не говорят и просят телевидение, чтобы оно, ради Бога, не говорило правды.

Человека с ружьем предал цвет московской интеллигенции. Ведь Президиум Российской Академии наук, публично одобрив действия Ельцина, своими слабыми ручонками подтолкнул страну к войне. Браво, господа! Слава советской науке! А те меломаны, которые потекли на ритуальный концерт на Красной площади, немножко преждевременно отмечающий окончательную победу «демократии»? Ведь знали, что совсем рядом — сгусток горя и гнева сограждан. Возрождаете обычай накрывать победный пир над телами связанных и задыхающихся побежденных? А подумали, как в перспективе будут реагировать те, кого еще не связали? Ведь сами знаете, что всех враз повязать не удастся.

Все это и обрекло офицера милиции стоять и думать: «Прикажут или не прикажут? Прикажут или не прикажут? А если прикажут — что делать?».

Третья категория офицеров невелика. Это те, кто видит ситуацию не через свою личную судьбу, а через судьбу страны. Они тайно думают, куда это ведет. Тлеет огонь или уже полыхает? Раздувают они пламя или тушат. Вот тихий разговор с майором на посту, удаленном от уха Лужкова, в первый день полной блокады Дома Советов. Началось, как обычно — «мы стрелять не будем» и т.д. А старик ему говорит: «Это — второе. А понимаешь ли ты, что уже эта блокада — акт гражданской войны, а не мира. Ведь это похлеще, чем повесить замок на Учредительном собрании». Майор понимал, но считал, что все еще не фатально.

«А понимаешь ты, — продолжал старик, — что гражданскую войну никогда не объявляют, а в нее втягивают, да так, что к каждому шагу люди привыкают? Разве вы не видите, что и вас втягивают, и каждый день — вроде бы еще не фатально? А потом глядь — и уже нельзя не стрелять, или в одних, или в других». Майор посмотрел прямо в глаза и сказал с тоской: «Да, подсознательно мы это понимаем». Хотел и я встрять, мол, пора бы, товарищ майор, понимать это не подсознанием, а разумом. Да появилось «ухо», старик и майор исчезли чудесным образом, как будто их тут и не было. Но это к слову. Главное же, что среди офицеров идет процесс осмысления. Наверняка есть такие, кто уже перевел вопрос из подсознания не только в область трезвого размышления, но и практических действий. Подготовил план передислокации семьи, себе гражданскую одежду, денег. Его приказ «стрелять» врасплох не застанет. Он не окажется в положении румынских полицейских, которых население отлавливало по лесам.

И у меня опять вопрос к «правовому сознанию» нашей интеллигенции. Разве она не видит, что по отношению к служащим милиции совершается тяжелое нарушение их прав? Их оставляют, на деле, в полном неведении относительно таких понятий, как Конституция, присяга, государственный переворот. В советское стабильное время эти понятия были действительно не нужны — угрозы стать преступником по приказу начальника практически не было. А сегодня такая угроза висит непрерывно. Офицеров оставили без знания о том, что означают те или иные действия в общей цепи событий, каково их давление на сохраняющееся еще в обществе хрупкое равновесие. От них злонамеренно скрывают знания в области «социальной техники безопасности». Но если интеллигент, требующий, вроде А.Иванова, «стадиона» для политических противников, сам ничем не рискует, то поверивший ему офицер идет на смертельный риск — стать убийцей или самому попасть под топор. Нынче роль коллективного провокатора исполняется радикальной интеллигенцией еще более гнусно, чем на этапе подготовки первой гражданской войны.

1993

Девятый день

Над расстрелянным Домом Советов, без его трепетного демократического флага, мечутся стаи воронья. Птицы залетают в пустые глазницы окон, вылетают с сытым довольным криком. Красавицы-дикторши с улыбкой сообщают: «Трупов в Белом доме не обнаружено». И слегка подмигивают сообщнику-телезрителю.

А на мосту стая предпринимателей такими же довольными криками зазывает сфотографироваться «на фоне крематория советской власти». С другой стороны обгорелого Дома горят свечки, тихо шепчутся группы людей в темном. Посреди асфальта — цветы, иконка, неслышно шевелит губами священник. Сюда в 6.40 утра четвертого октября вышел с крестом навстречу БМП тот худенький поп — хотел спасти русского солдата от братоубийства. А в БМП ехали «работать» лысоватые «воины-интернационалисты», по словам ТВ, «предложившие свои услуги президенту Ельцину; предложение было с благодарностью принято».

Тот поп со старушками, которых он двенадцать дней водил днем и ночью крестным ходом вокруг Дома Советов и который получил первую пулю — он и есть Русская Православная Церковь. А иерархи в тот день, так некстати, «были на бюллетене». А то бы, конечно… Как и Конституционный суд, наш гарант в мантиях. Ведь первые-то пули обязаны были принять эти судьи, а уж потом — поверившие их клятве старики и мальчики.

Россия опять прошла «точку невозврата» и раскололась. Две части народа пошли, в туман, по разным дорожкам — одни с автоматами под пальто, другие выпятив пока что грудь. Между этими, еще не разошедшимися далеко дорожками, мечется, уже рыдая про себя, большинство — отцы, дети и братья и тех, и других. А кто-то, как в метро, притворился спящим или закрылся газетой — ничего не вижу. Как в городе Ораниенбурге, в Германии. В центре города, за невысоким забором, концлагерь Заксенхаузен. Десять лет туда возили заключенных. Обратно они выходили дымом крематория. А в городке об этом, представьте себе, никто не знал.

Подхожу к дереву, прошитому пулями. Эти пули со смещенным центром тяжести оставляют в дереве маленькие ранки, а в плоти человека начинают куролесить. Под деревом икона, цветы, пища — кладу и я свои гвоздики. Люди молчат, уже все друг другу сказали. Подходят деловитые юноши, всех аккуратно фотографируют, кто-то еще отворачивается — так, по инерции. Старуха рядом идет к барьеру, хочет взглянуть в лицо солдата с автоматом. Она все еще не верит, что этот симпатичный мальчик способен спокойно стрелять в русских людей — а теперь стоит, покуривает дорогие сигареты. Она все еще думает, что это какой-то оборотень.

Наголо стриженная девочка лет пяти хватает старуху за руку, вся дрожит: «Не ходите, дядя вас убьет, он будет стрелять». Ее успокаивают: «Этот дядя не будет стрелять, он хороший. Он просто так здесь стоит». Парнишка выплевывает сигарету и усмехается. Мать плачет. Она с девочкой из Северной Осетии. По привычке пришли ходатайствовать в Верховный Совет, да так и застряли — пригрелись у костров, было где и поспать в палатке. Там и попала девочка под шквальный огонь «интернационалистов». А потом, в Доме, наблюдала, как эти «дяди» нарабатывали официальные и «необнаруженные» трупы. Пока не вывела ее с матерью «Альфа» и не оставила там, под деревом — поправлять цветы и свечки. А там получит «дядя» приказ из мэрии, подойдет и затопчет сапогом свечки, снесет в мусор хлеб и иконки, подсадит в милицейский фургон священника и — «Поздравляю вас, уважаемые россияне. Ликвидирован последний очаг сопротивления. Демократия победила окончательно!»

Расстреляли Верховный Совет, нашего коллективного государя — подобие монарха, слепленное искалеченной в 1917 году Россией. Тупо принял весть об этом расстреле обыватель. Отношение к жертве примерно такое же, как было у обывателя к расстрелянному царю — и грешен, и слаб, и не справился. Все так — но какой кровью искупала тот грех Россия, как себя истязала. И пусть сегодня бодры генералы гвардейской дивизии, уже по праву носящей титул «дивизии имени Юровского» — смывать пятно второго (и опять ритуального) цареубийства придется. Хоть бы форму русскую сняли, попросили бы у хозяев какие-нибудь комбинезоны. Юровский-то был в кожанке, гимнастерку не марал.

Тайно развезли по могилам «обнаруженные» тела, тайно скорбит по погибшим миллион москвичей, делая в метро и на работе безразличные лица. Навыки двойной жизни восстановились моментально. Да и грех показывать скорбь перед наконец-то счастливым банкиром Боровым. И напрасно беспокоится Гавриил Попов — «ах, они взорвут водопровод». Никто о вас сейчас и не думает, можете жевать рябчиков еще какое-то время.

Мы думаем о тех душах, которые девять дней реяли над Москвой, посещали каждый дом и вглядывались по ночам в каждого спящего жителя. Что они нам хотели сказать? Почему, при таком горе, вдруг стало так спокойно на душе? Почти счастье — как будто свет с неба льется иной, как будто весь груз грехов и ошибок прошлой жизни снят с души. Значит, все эти люди, которые решились пойти и умереть за такую абстракцию как Конституция, принесли себя в жертву искупительную? Чем же может теперь напугать нас г-н Ерин, когда нас охраняют тени уже святых мучеников?

А по земле елозит г-н Шумейко, успокаивает победителей: «Эти люди за свои идеи постоять не готовы и к подполью неспособны». А знает он, что находили в карманах «этих людей», когда их обшаривали, убитых, у Останкино? Квитанции на оплату собственного гроба. И даже с такой квитанцией пройти к микрофону демократия Шумейки не давала.

Так вот, о подполье. Уже два года почти вся страна представляет собой подпольную организацию. А иначе почему же, вы думаете, «реформы не идут»? Руцкой мешал? Нет, мешало тайное, упорное и молчаливое сопротивление народа. Колхозников, которые вопреки всем указам и усилиям режима продолжали пахать, сеять и кормить страну. Рабочих, которые вопреки всем прогнозам и призывам Гайдара не давали уволить треть товарищей или «обанкротить» завод. Всего народа, который уже пять лет живет фактически без власти и не превратился в волчью стаю — а ведь как на это надеялись.

Такого оборонительного подполья Шумейко не боится? Ну-ну. А при нем и возникшее 4 октября вооруженное подполье не искоренить. Ведь призыв «демократов» взять под надежную охрану «все объекты в Москве» до предела наивен. Уже в 1974 г., когда видный биохимик в США заявил, что он один, даже без помощи лаборанта, может изготовить достаточно токсина для отравления всего водопровода Нью-Йорка, эксперты поняли, что крупный современный город принципиально уязвим для беспощадного терроризма. А события в Лос Анжелесе 1992 г. показали, что даже маргиналы, организовавшись, могут блокировать самые мощные репрессивные силы. Слава Богу, что новые подпольщики России — часть русского народа и обладают его терпением. Но если они придут к выводу, что речь идет о беспощадной войне, не помогут ни ОМОН, ни герои-афганцы.

Уповать на них — безумие. Вся техносфера СССР строилась в расчете на полную внутреннюю стабильность, она в принципе не может быть защищена полицейскими мерами. И любое производство сегодня начинено веществами, которые легко могут быть превращены в оружие массового поражения. В Москве на каждого жителя их приходится около 100 тыс. летальных доз. А насчет охраны — полезно вспомнить, что в Перу подпольщиков всего около 2 тысяч, а затраты на охрану предприятий равны производственным расходам. Вот тебе и эффективность рыночной экономики.

Опыт всех гражданских войн последних десятилетий говорит: после первого крупного пролития крови возникает вооруженное подполье. Оно ждет. И дальше все зависит от режима. Или он вступает в диалог, ищет национального примирения, наказывает слишком ретивых палачей и т.д. Или он, как Шумейко, тешит себя иллюзией уничтожить подполье и начинает репрессии. В таких случаях начинается радикализация инертной массы, и страна неизбежно скатывается к полномасштабной войне.

Сегодня все затихло. Погибшие 4 октября не зовут нас к мести и не просят ответной крови. Своей смертью они лишь сказали нам: «Теперь-то вы видите, с кем имеете дело? Будьте умнее». Теперь все зависит от победителей и их духовной обслуги. Будут они, как Эльдар Рязанов, кричать трясущимися губами: «Патронов не жалеть!» — пойдем по пути Таджикистана.

А умнее быть надо. Как сегодня сияют хитрые советники: «Обманули, обманули!» Да, обманули, в этом они поднаторели. То-то все удивлялись: зачем это целую неделю бессмысленно избивают на улицах и в метро людей? Зачем их злят? Зачем это демонстративное хамство, отключение света и тепла, колючая проволока? А надо было к воскресенью 3 октября довести массу людей до белого каления и умело повести ее побить стекла в мэрии. Уже на Крымском мосту закрадывались сомнения — что-то необычно легко прорываются заслоны. Что-то палят, палят «черемухой», а в толпу падает всего две-три шашки. Никого не останавливает, только подзадоривает. А потом и совсем странно — мощные отряды у мэрии, постреляв в воздух и снайперски ранив несколько человек, разъярив толпу, вдруг отошли, открыв Дом Советов. Потом вообще ушли, оставив свои грузовики и даже не вынув ключи зажигания: езжайте, мол, в Останкино, люди добрые.

Видимо, нетрудно было убедить простодушного Макашова: воевать ОМОН не хочет, сдаст и мэрию, и Останкино. Пошли гурьбой в мэрию — никто ее не защищал. Ура! Узнали про Останкино — охрана снята. А тут еще радость — большой отряд ОМОНа перешел на сторону Верховного Совета (как потом было сказано, «он выполнял задание»). Каких еще доказательств надо? Уселись в грузовики, с голыми руками, поехали, как на картошку — брать телевидение и обращаться к народу. А поодаль, чтобы не спугнуть, уже кралась колонна БТР. А в здании, в засаде, уже изготовились мощные силы. Дали войти на первый этаж, а потом расстреляли в пух и прах — и десяток ополченцев, и безоружную толпу. То-то было радости.

Победа через провокацию кажется кое-кому элегантной. Но она говорит о том, что победитель настроен на войну беспощадную — обман погибшие не прощают. И еще одно принципиальное поражение принесла властям такая победа. Людей смогли разъярить так, что главная цель спектакля с расстрелом из танков не достигнута. Устрашающего эффекта не получено — сколько теперь крови не лей. Поздно. Сами себя перехитрили.

А провокации люди разгадывать научатся — они просто до сих пор и мысли не допускали, что идет война. Пожар начался, но есть еще время его залить. И уже спешат вожди с ведрами. А что в ведрах — вода… или бензин?

1993

В контракте проступает кровь

Человек одет в сделанную по его росту душевную кольчугу. Она защищает от ударов судьбы и людей. В ней можно всю жизнь тянуть лямку и даже на расстрел идти внешне спокойно. Но есть моменты, когда приходится подставлять голую грудь. Перебираю в памяти пять последних лет. Самые больные раны остались от бесед с друзьями — теми, кто поддержал этот «выбор России». И было-то откровенных бесед две-три за все время, и возникали они случайно, как короткое замыкание.

Вот 3 октября, уже ночь. Вернулись к Дому Советов из Останкино, кто смог, окровавленные люди. Красивая девушка, которая пришла туда с ничего не подозревавшей толпой, почти спокойно рассказала о расстреле. Все стало ясно, над двором нависла смерть. Люди сосредоточенно принимали решение. Я решил уйти. Мысленно попрощался с теми, кто оставался принимать гибель — печальную гибель безоружного. К метро потянулась молчаливая цепочка таких, как я — мимо уже начавших собираться поодаль, в предвкушении сладострастия, стаек молодых «демократов» с интуицией воронов. И завернул я в центр, посмотреть на людей, созванных Гайдаром.

Рослые молодые люди, в хорошей и однообразной, как униформа, импортной одежде, с ироничной речью московского интеллигента. И — готовые стрелять в толпу люмпенов, какую бы часть нации эта толпа ни составляла. Похоже было, впрочем, что стрелять они хотели бы из-за спин ОМОНа и, желательно, в безоружных. Какой контраст с теми, у Дома Советов. Иной язык, иная логика, иная осанка. Два разных народа. Вот — итог первого этапа Реформации России (там, в Германии, было сожжение 50 тысяч «ведьм» и взаимное истребление двух третей населения).

Прошел я сквозь всю эту «социальную базу» режима, и в самом конце меня окликнул, как я и предчувствовал, мой друг: «Сережа! И ты здесь! Как же это?» «Да нет, я с той стороны. Зашел взглянуть на вас». «Ну, счастливо!» «Счастливо». Вот и весь разговор. Друзья мы почти сорок лет. Раз сто ночевали в одной палатке, рядом лежали, стреляя из Калашникова по деревянным мишеням. За все годы не могу ни в чем упрекнуть его — дружба его была искренней и бескорыстной. И вот он шел туда, где строились добровольческие батальоны и, вынеси ему Лужков автомат, возможно, он взял бы его. И я опять, в который раз, пытался понять — ради чего? Ради каких немыслимых ценностей? Что он узнал такого, чего не знаю я? Какая истина ему открылась, и почему он о ней молчит?

Он, человек острого ума и сильной логики, конечно, отбросил уже все бутафорские оправдания вроде «демократии», «правового государства» и «конституционного строя», которые он мог, худо-бедно, применить в августе 1991 года. Какие же аргументы у него в запасе? Он, классный химик, всю жизнь отдавший науке, наблюдает распад своей лаборатории, одной из немногих у нас лабораторий мирового уровня. За что он согласился заплатить и эту цену? Его сын после университета не имеет работы и вынужден «сшибать» деньги. Какой идеал оплачивает своим будущим его сын? Прокручиваю в уме его возможные ответы — и не могу представить себе ни одного искреннего и в то же время разумного. Кроме ответа невыносимо страшного — что он ненавидел нас, «старых русских», всю сознательную жизнь, но лишь сегодня смог сбросить личину и вздохнуть свободно.

Пробегаю мысленно свою жизнь — может, это я «уклонился»? Нет, с тех пор как помню себя в два с половиной года, с вещмешком за спиной, лезущим по доске в теплушку осенью 1941-го, плыву, как щепка, по душевным волнам моего народа. Как и большинство, простодушно радовался перестройке, пока не проступил ее оскал. Как и большинство, изумился, когда меня вдруг стали обзывать люмпеном и фашистом и дразнить, как медведя палкой, а потом стали бить и сыпать соль на раны. Как и очень многие, не обрадовался подачкам режима, а стал сопротивляться, как умею — исследуя реальность и излагая узнанное. Как и большинство, не отступаю от уже единственной почти общенародной ценности — гражданского мира. И именно потому пошел к Дому Советов — скрепя сердце после всего, что сделали со страной парламент и Руцкой. Ибо знаю из науки, что единственный способ сохранить хоть хрупкий мир — это следовать Конституции, не дать начаться цепной реакции переворотов и революций. Да, моя логика, как и логика большинства, пассивна, охранительна, а не революционна. Поэтому у нас еще не Грузия и не Таджикистан. И эту-то логику мой друг отвергает.

Но это — разговор мысленный. А через неделю, уже после того как расстреляли Дом Советов и кучу «старых русских», как сожгли во дворе вороха окровавленной одежды, а потом, уже в центре Москвы, на площади, сожгли захваченные запасы оппозиционных газет, пришлось мне по делу зайти в свою старую лабораторию. И, как ни крепился, вступить в разговор — с подругами еще по факультету. Их я и просил открыть мне, наконец, тайну — ради чего?

Ради чего расстреливают парламент, сжигают одежду и газеты? Ради чего молодой «предприниматель», приходит к толпе стоящих под дождем у свечек женщин в черном и радостно сообщает, что «будь у него АКМ, он бы всех их с удовольствием положил»? Ведь они, мои дорогие подруги из Академии наук, выписали этому парню мандат на такие слова. Как ни крути, а устами этого парня глаголят именно они. А парень — так, машинка для сотрясения воздуха да нажимания на спусковой крючок.

И в нашем разговоре никто не пытался упростить дело и обелить себя. Изложу суть — хоть и жестоко это по отношению к моим друзьям. Но, может, сколько-то капель крови мое откровение спасет.

Эти мои друзья — типичные советские интеллигенты. Прошли тот же путь, что и я. Школа, университет, песни у костра. Потом — духовная роскошь научной работы, надежный скромный достаток, радость вырастить здоровых и умных детей, умственный спорт по критике советского строя. Никаких особых ударов по ним этот строй не нанес, личных счетов у них с ним нет. И все же они сознательно поддержали проект не по улучшению, а по слому, разрушению советского строя жизни. Значит, сегодня принимают на свою совесть и все «издержки» этого разрушения. То есть, доведись начать с начала, они снова поддержали бы всю эту реформу — имея сегодняшнее знание!

Уже это было поразительно. Пусть они зажмуриваются, не хотят видеть сгустков крови на заборе у Дома Советов — это не важно. Они все знают, но не говорят: «Мы трагически ошиблись. Мы этого не хотели! Мы думаем, как исправить дело». Они конечно этого не хотели, но раз уж так получилось, они принимают все это как высокую, но приемлемую плату за то светлое, ради чего все это делается.

Но ведь это необъяснимо! В 1985 году, если бы провидец вам сказал, что ради свержения советского строя придется убить за два месяца каждого двадцатого таджика, а в центре Москвы расстреливать людей и сжигать книги, вы бы сочли его сумасшедшим. Но с тех пор вы не узнали об этом строе ничего нового, чрезвычайного, что перевернуло бы вашу душу. Сам строй становился все либеральнее, делал вам уступку за уступкой. Почему же сегодня вы так легко принимаете и смерть таджиков, и кровь в Москве, и бомбовые удары по Сухуми и Бендерам? И, раз уж разговор между друзьями, почему даете «добро» на духовную пытку меня, вашего старого друга? А если бы я остался там, то дали бы «добро» на мою физическую ликвидацию. В какой момент после 1985 года произошла мутация вашей этики и вашего мироощущения? Мутация внутренняя, ибо внешних причин, повторяю, для нее не возникло.

Начинаем выяснять — и новый удар. Оказывается, никакой мутации не было. А была изначальная установка, душевный порыв. Идейный ресурс, который можно было черпать, чтобы компенсировать каждый новый ужас «реформы». И запас его огромен. Гибнет лаборатория. Уже нет работы, которая наполняла смыслом жизнь — есть выпрашивание милостыни у спекулянта Сороса и лаборантская работа, по дешевке, для заграницы. Это — крах профессиональный. Не жалко? Нет, не жалко — это была советская наука, пропади она пропадом. А дома что? Талантливый сын Петечка, блестящий студент-математик, надев нарукавники, служит клерком какой-то сингапурской фирмы. Ради жалких долларов, чтобы кормить маму, папу и сестренку — вместо того чтобы, как мы в его годы, строить воздушные замки, решать задачу Галуа и влюбляться. Но ведь это — крах родительства. Не жалко? Жалко, но ради идеалов надо идти на жертвы. Не ошиблись? Нет, не ошиблись.

И так, шаг за шагом, подходим к главному. Говорю: выходит, вы подписали некий контракт (с каким-то богом или дьяволом — это кому как) на проект переустройства вашей страны. В проекте было записано все, что может произойти и уже происходит. Тем не менее вы этот проект одобрили и в нем участвуете. Как можете — не с автоматом, но хотя бы движением души и материнским влиянием на Петечку. Да, все так.

А знаете ли вы, и это подтверждается вашими же духовными лидерами, что проект предусматривает возможность умерщвления как минимум трети ваших соотечественников? Подумали, подумали мои подруги, и говорят: ну, умерщвление — это резко сказано. Вымирание «неприспособленных», примерно трети, это да — это в проекте записано. На это мы согласны. Хотя, быть может, и мы в эту треть попадем. (Ну, мы уточнили, что их-то Петечка подкормит, да и не важно, как они своей жизнью распорядятся — это их личное дело; важно, что они решили вон за ту старушку, которая выбирает объедки из мусора).

Что же это? Ведь такого не было, пожалуй, в истории. Не от кризиса, не от голода, из благополучного состояния значительная часть интеллигенции так возненавидела большую часть народа, что готова на все, включая свое социальное и культурное самоубийство, лишь бы эта часть народа сгинула с лица земли. Ведь пресловутый «идеал», вся эта утопия процветающего капитализма — чушь, никто уже ее и не вспоминает. Осталась голая, всепожирающая ненависть к «совку» и ожидание, когда будет разрешено (пусть не Петечке, а его приятелю из семьи попроще) стрелять в эту чернь «от бедра». Ничего подобного мы в истории не найдем — даже у той же российской интеллигенции. Ведь дедушка Егора Тимуровича хоть и стрелял от бедра, все же оправдывал себя тем, что ради счастья народа. А сейчас даже гипотетически уже нельзя сказать, кто же после всего этого у нас сможет быть счастливым.

Ну ладно, ненависть — это из области идеального, а об идеалах не спорят. И перешли мы к рациональной, прагматической части проекта. Если, говорю, вы допускали, что трети «совков» придется вымереть, то значит, заранее продумали, как этот процесс вымирания сделать безопасным для вас самих и для Петечки. Ведь проект такого масштаба в тайне долго быть не может. Ясно также, что эти 100 миллионов «неприспособленных» спокойно вымереть не захотят и рано или поздно начнут брыкаться. В чем же ваш расчет, откройте секрет. И слышу ответ, который часто излагается по телевидению — видно, он глубоко продуман. «Наш расчет в том, что эти люди, в силу своего возраста и уровня образования, не смогут сорганизоваться». Вот это да. Слава российской интеллигенции!

Но это попахивает безрассудным героизмом. Почему же, спрашиваю, вы в этом уверены? Разве есть для этого исторические аргументы, данные надежных исследований? Ведь риск-то огромен. А ну как сорганизуется хотя бы малая доля? Пусть поздно, когда спастись уже нельзя, но утащить с собой тех, кто предстал душегубами — всегда пожалуйста. Средства для этого есть, они вокруг нас, и никакой ОМОН их изъять не может. Тут возмутилась до глубины души научная сотрудница Российской Академии наук: «Как! Значит, это говно, которое к жизни в новых условиях не способно, постарается и нам не дать жить?» Знала она, что «совок» подл и мерзок, но не предполагала, что он дойдет до такого цинизма — не захочет вымереть тихо и благородно.

На этом и кончился наш разговор. Как-то сразу все почувствовали, что добавить к сказанному уже нечего. Да все это я уже и знал по долгу службы — но знал обезличенно. А тут услышал от дорогих мне людей, которые есть, как говорится, плоть от плоти нашего народа. И представляют небольшую, но очень важную его часть. Что же ждет нас (и их самих) с такими их мыслями и такими безумными расчетами? И откуда эта их «воля к смерти»? Ведь если они не порвут контракт со своим неведомым богом, если продолжится их проект, то они и сгорят первыми же, как свечка. И куда кинутся те, кто не сгорит, в какой Сингапур? Кто же примет их, носителей страшного гена разрушительства?

1993

Будущее проясняется

Вечером 31 октября 1993 г. по ТВ шла программа для интеллектуалов под красноречивым названием «Матадор». Матадор дословно значит «убийца», а конкретно — не всякий убийца, а тот, кто на публике наносит смертельный удар уже израненному, истекшему кровью и загнанному быку. Россия до такого состояния еще не доведена, но матадоры уже прихорашиваются для выхода на арену.

И выступали в программе «Матадор» звезды художественной интеллигенции — братья Никита Михалков и Андрон Кончаловский. О Никите особо говорить уже нечего. Зато очень важную вещь сказал Кончаловский, который как бы знает мир и одновременно тонко чувствует Россию. Сказал как вещь глубоко продуманную и прочувствованную, уже не подлежащую никакому сомнению. Изложил желаемое для него и, по его мнению, логично вытекающее из дела Горбачева-Ельцина будущее России. Вот, почти дословно, его слова.

Россия невероятно богата ресурсами, у нее молодой, энергичный и высоко образованный народ. Благодаря Горбачеву она встала, наконец, на нормальный путь развития и построит нормальный для нее тип общества. Каким он будет? Он не будет напоминать шведский и вообще европейский тип. Здесь подавляющее большинство людей будет очень бедно, а очень небольшая часть будет невероятно богата. Среднего класса практически не будет. Разумеется, о демократии в таких условиях не может быть и речи — ее без среднего класса не существует. Это будет тип общества, характерный для Латинской Америки.

При этом мэтр сказал даже, что якобы такой тип общества был характерен и для России — но это мысль просто несуразная и говорить о ней не стоит. Там — общество, выросшее из колоний, геноцида индейцев и работорговли. Общество и сегодня «двойное» — в нем масса коренного населения и метисов является для белых креолов просто иной, чуждой нацией. Сравнение с царской Россией просто нелепо. Другое дело, что мы к такому обществу идем — в этом суть всего проекта, который вдохновляет Кончаловского.

Итак, что же наш режиссер считает нормальным для России? К чему он нас подталкивает, используя свой авторитет в среде интеллигенции? Итак, стандарт подражания — Латинская Америка.

Насчет распределения богатства Кончаловский прав: крестьяне (70-90 проц.) безземельны, земля — у латифундистов и иностранных фирм. Богатейшие природные и трудовые ресурсы полностью открыты для иностранного капитала. Внизу — нищета невероятная. В Бразилии почти половина населения вообще не имеет постоянных доходов. Люди, как волки, рыщут с утра до ночи. Огромные фавелы — скопище хижин из жести и картона, начинаются в сотне метров от роскошных отелей и ползут по склонам. Оттуда в город стекают потоки мочи, а в дождь — жижа экскрементов.

Во всей Латинской Америке, от Рио Гранде до Огненной Земли, не найдется ни одного интеллигента, который осмелился бы заявить, что считает этот порядок нормальным для народа своей страны. Все, включая горилл-генералов, утверждают, что это порядок ненормальный, он должен быть изменен. А в России по первому каналу телевидения выступает интеллигент с умными глазами и говорит, что для народа его нежно любимой Родины именно такой порядок и есть норма, и спасибо тем политикам, которые к нему ведут.

Теперь о втором тезисе Кончаловского. Он также вполне логичен — если принять исходные постулаты. При «нормальном» для Кончаловского распределении богатства быть демократии в России не может, тут режиссер прав. Этот порядок придется охранять теми же методами, что в Латинской Америке. Вспомним эти методы и примерим на себя. Во-первых, все пятьсот лет там приходится уничтожать «туземцев». Не далее как летом 1993 г. были полностью расстреляны два племени — одно в Бразилии, другое в Перу. Цеплялись, проклятые, за право общинной собственности на их землю, а она так нужна для развития рыночной экономики. Полезно было бы «демократке» Гаер перевести на язык своего малого народа репортажи бразильских газет об очистке территорий от индейцев. О том, как они, чудаки, прячутся от бразильской разновидности ОМОНа на деревьях («как макаки») и при обстреле падают оттуда «как груши». Сейчас, правда, таким отстрелом занимаются уже не правительственные войска, а неформалы (те же люди, но в нерабочее время).

Во-вторых, для города режимы Латинской Америки отработали, с помощью экспертов США, изощренную систему террора и устрашения. Батиста и Сомоса, залившие кровью Кубу и Никарагуа, выделялись лишь в количественном отношении. А так, похищения, пытки и убийства большого числа людей — стабильный механизм поддержания аномального социального порядка «двойного» общества. Бывают там временные перемирия. «Эскадроны смерти» обязуются, демократии ради, не трогать профессоров и профсоюзных лидеров, но, чтобы не простаивать, занимаются «социальной чисткой» — регулярными и хладнокровными расстрелами уличных мальчишек. Их много ночует на улицах. Вот недавно большое число таких спящих расстреляли прямо на ступенях центральной церкви в Рио де Жанейро.

Знал об этом Кончаловский, чей папа написал слова Гимна Советского Союза? Прекрасно знал — фотографии этого расстрела смаковались во всех западных газетах. Значит, он вполне сознательно призывает интеллигенцию поддержать установление в России такого способа охраны «нормального» социального строя.

И просто обязаны мы ответить на вопрос: как же зародились и размножились такие интеллигенты-людоеды в нашей стране?

1993

«Почему же нас так плохо кормили в СССР?»

Похоже, что «реформа» в России действительно приближается к «точке невозврата» — к созданию такой необратимой ситуации, из которой добром выйти не удастся. Это произойдет, если, как призывает А.Н.Яковлев, «реформаторам» действительно удастся «выбросить на рынок» землю российских народов. И люди хотят определить свою позицию по этому вопросу. Жаль, что на приглашение к разговору не откликнулись ни академики ВАСХНИЛ, ни ректор Тимирязевки, ни академик Аганбегян. Гордо не обращают внимания на шипение «люмпенов»? Под защитой бравого ОМОНа ученый может себе это позволить.

По письмам видно, как трудно освобождаться от вбитых нам в голову мифов. Читая письма, я узнаю себя, свои прошлые сомнения. Но главный ответ почти на все вопросы такой. Дело не в недостатке информации, а в том, что мы приняли навязанную нам фальшивую логику и играем на чужом поле по правилам, установленным недобросовестными людьми — идеологами без чести и без совести. Стоит сделать усилие, отбросить эти правила и вернуть словам изначальный смысл, и наваждение исчезает. Но как трудно сделать это усилие, как трудно допустить саму мысль, что несгибаемый борец за правду Селюнин может хладнокровно врать, а академик — фальсифицировать информацию. Во что же тогда верить? Остается здравый смысл, работа разума и старое римское правило «Ищи, кому выгодно».

Один вопрос в разных вариациях звучит во множестве писем: если в сельском хозяйстве СССР на душу населения производилось больше зерна, молока, масла, чем в США, то почему же американцы питались так хорошо, а мы — так плохо? Разделим этот вопрос на части и рассмотрим их по очереди.

Прежде всего, вопрос содержит утверждение, которое принимается как очевидное («мы питались хуже американцев»). А между тем оно вовсе не очевидно, и никаких серьезных оснований верить в него нет. Большинство просто приняло его на веру от идеологов, которые нажимали на слабое место любого человека — всем хочется, чтобы его пожалели и посчитали страдальцем. Из каких достоверных источников мог нормальный советский человек сделать вывод, что он питается хуже американца? Что значит «хуже»? Хуже какого американца? Действительно ли тарелка борща хуже сникерса (черт его знает, что это за дрянь нам рекламируют)? Наш честный демократ верит, что борщ хуже сникерса, хотя этого чуда и не пробовал.

Каждый согласится, что реальной возможности спокойно сравнить его собственный стол с кормежкой далекого американского друга подавляющее большинство наших людей не имело. Оно поверило в идеологический тезис, внедренный в голову путем непрерывного повторения и показа специально подобранных образов (прежде всего, фильмов). Подобрали бы другие фильмы (а их много, в том числе шедевров), и в голове у нас щелкнул бы другой выключатель.

В 1983-85 гг. советский человек в сутки потреблял в среднем 98,3 г белка, а американец — 104,4 г. Разница не такая уж большая. Американец зато съедал намного больше жиров 167,2 г. против наших 99,2) — ну и что в этом хорошего, кроме склероза? Но что поразительно — в СССР сложилось устойчивое убеждение, что мы недоедаем. Молока и молочных продуктов мы в среднем потребляли 341 кг в год на человека (в США — 260), но при опросах 44% ответили, что потребляют недостаточно. Более того, в Армении 62% населения было недовольно своим уровнем потребления молока, а между тем его поедалось там в 1989 г. 480 кг. (а, например, а Испании 140 кг.). И самый красноречивый случай — сахар. Его потребление составляло в СССР 47,2 кг в год на человека — свыше разумных медицинских норм (в США — 28 кг), но 52% опрошенных считали, что едят слишком мало сахара (а в Грузии недовольных было даже 67%). Очевидно, что «общественное мнение» никак не отражает реальность, а создается идеологами и прессой.

Другое дело, что у нас имелись все основания быть недовольными способом потребления — тем, как продукты доводятся до нашего стола. Американец или испанец спускается в лавку и в зависимости от того, сколько денег нашарит в кармане, покупает, что ему заблагорассудится. Но при чем здесь сельское хозяйство? Это зависит только от того, сколько денег в кармане у покупателя и как организована торговля. Никакого отношения к земельной собственности или организации пахоты это не имеет.

Но оставим этот первый вопрос открытым — по двум причинам. Во-первых, читатель все равно не может перенестись в США и проверить содержимое кастрюли американца. Поэтому пусть, если ему хочется, считает, что при советской власти он голодал, не будем спорить попусту. Во-вторых, из признания, что американец ел жирнее нашего, никак не вытекает, что поэтому надо разогнать колхозы и отдать землю Джону Смиту или Федьке Колупаеву. Просто никакой связи нет. Поэтому допустим, что в СССР, производя основных продуктов питания (кроме мяса) больше, чем в США, люди питались хуже. Но что же здесь удивительного?

Странно как раз то, что это вызывает удивление. Достаточно представить себе в голове или нарисовать на бумажке путь пирожка или сосиски от поля (где бы оно ни находилось) до глотки потребителя, как всякое удивление должно исчезнуть и уступить место нормальным частным вопросам. Давайте этими вопросами и займемся.

1. Какая часть произведенного в поле продукта пропадает на пути к глотке в СССР и США?

Ответ известен — в СССР пропадало много больше. При таком уровне наших потерь американцам и не надо было производить больше, они сразу получают фору. А нам, если мы не устраним причины потерь, бесполезно производить больше. На столе не прибавится. Где и почему пропадало? Тоже прекрасно известно — из-за отсутствия дорог и транспорта для своевременного вывоза, из-за нехватки мощностей по переработке (мясокомбинаты, консервные заводы), из-за дефектов организации и технологии в сфере распределения (хранение, торговля).

Сколько сгнаивали на базах ради того, чтобы украсть, а сколько — из-за слабости материально-технической базы, сказать трудно. Можем только гадать. Во всяком случае, в системе АПК усилия на транспорт, переработку, хранение и продажу продуктов составляют в США 87% (относятся к усилиям на производство продуктов в поле как 7:1), а в СССР 53% (соотношение 1,1:1). Поддержка сельского производителя у нас была в 6 раз меньше! Не говоря уже об отсутствии дорог.

Вот она — первая причина. Можно проклинать сегодня Госплан, который медленно ликвидировал явные диспропорции, но важнее посмотреть, улучшается ли положение сегодня? Не только не улучшается, но заморожены те немалые капиталовложения, которые были предусмотрены при плановой системе. Но главное — к этой причине колхозы (так же, как и фермеры США) не имеют никакого отношения. Эта ситуация создана городом. И те, кто переводит разговор в плоскость приватизации да фермеризации, рассчитывают просто на доверчивость простодушных людей. И, надо признать, в своих расчетах не ошибаются. Но за восемь-то лет перестройки мы должны были бы поумнеть.

2. С каких полей питался гражданин СССР и американец?

Выводить уровень потребления из уровня отечественного производства — это или глупость, или сознательный обман. Так, неглупый человек Аганбегян использовал любую трибуну, чтобы потребовать снижения производства тракторов — у нас их делали больше чем в самих США. Какой ужас! А о том, что тракторов в США в два раза больше (просто их производство американские корпорации перевели в Мексику), академик умалчивал.

Мы каждый день слышим от Черниченко, что, якобы, Америка нас кормит. На деле импорт зерна и мяса многократно перекрывался экспортом из СССР рыбы. Ее вывозилось по 20 кг на человека, а мяса ввозилось по 2 кг. Статистику вывоза других продуктов трудно найти, но какие-то «черные дыры» были. Бываешь за границей, и вдруг с удивлением видишь в магазине наши продукты. Видимо, кто-то спустил за бесценок. Вообще, «нешумный» вывоз добра из СССР стал резко нарастать, когда престарелого генсека окружила «новая интеллектуальная команда». И как они при этом кричали «держи вора!». Но главное, ввоз продовольствия в СССР был очень невелик по сравнению с «развитыми» странами. На душу населения ФРГ ввозила в 4 раза больше мяса, чем мы, Япония в 6 и Италия в 7 раз. Интересно, как мы всей этой шумихе легко поверили. Но вернемся к нашим заокеанским друзьям, раз уж их нам ставят в пример.

Попробуем представить, на какой земле и чьими руками производится добрая часть продуктов, которые поедает «средний белый американец». И увидим, что на его стол работает огромная доля лучших земельных угодий Африки и Латинской Америки. Данные об этом отрывочны, спруты-землевладельцы вроде «Юнайтед фрут компани» ушли в прошлое, спрятались от греха за «национальными» вывесками. Но дело от этого не меняется — субтропики и тропики пополняют стол американца.

Какова продуктивность этих земель, легко понять, взглянув на карту. Найдите Кубу — ее почти не видно. Половина земель ее принадлежала американским копаниям и давала около 7 млн тонн сахара — столько же, сколько производили наши поля, а их было немало на Украине, в РСФСР, в Средней Азии. Потеряли США Кубу — стали покупать в Бразилии, Аргентине. Огромны плантации кофе, какао, арахиса и других орехов, которые так украшают диету цивилизованного человека. Тихоокеанские острова и атоллы покрыты пальмами — производят кокосовое масло, на котором стоит парфюмерия США.

Кажется, мелочь — бананы. Но те, кто бывал в США или ФРГ, знают, что там это важный продукт питания, продаются они на каждом углу и довольно дешево. Откуда же они берутся? От замаскированных филиалов «Юнайтед фрут». По Центральной Америке можно ехать на поезде целый день — и вокруг будут видны лишь банановые плантации. При этом из дохода, получаемого от продажи бананов в США или Европе, 89% забирает себе транснациональная компания (то есть те же американцы и европейцы), и лишь 11% достается стране, предоставившей землю и рабочие руки.

В любом магазине в США в углу стоит батарея огромных банок с апельсиновым соком. Откуда? Половину мирового экспорта дает Бразилия (в 1989 г — 650 тыс. т. концентрата). Разумеется, сок этот производится на «совместных» предприятиях (треть всего экспорта — немецкой фирмой). И при этом так устраивается «первый мир», что этот экспорт субсидируется самими же правительствами стран «третьего мира» — на каждый доллар экспортируемого переработанного сельскохозяйственного продукта Бразилия платит 1,3 доллара субсидии (давая, кроме того, кредиты и налоговые льготы). Так что, когда из России повезут продукт, выращенный на нашей приватизированной земле, мы еще будем приплачивать за это круглую сумму.

Бразилия стала и вторым в мире экспортером мяса (половину вывозимого мяса производят предприятия американского свиного короля Свифта). Мало того, Бразилия стала крупнейшим в мире экспортером соевого масла (1 млн. т.) и сои, обработанной как добавка в корм скоту (8 млн. т.). Сколько комбикорма можно произвести на основе такой белковой добавки? Так что американские и английские бифштексы во многом вскормлены бразильской соей. И не только о Бразилии речь. Даже Индия за десять лет вдвое увеличила экспорт мяса и вчетверо — фруктов и овощей.

Наконец, молодой цивилизованный американец, съев свой бифштекс величиной с лопату, закусив его ананасом и выкурив сигару из Ямайки, хочет повеселиться — не единым хлебом жив человек. Значит, ему требуется кокаин. Как сказал наш великий экономист Бунич, «в мире есть царь, этот царь всюду правит — Рынок названье ему». И огромные пространства земли в Южной Америке покрываются плантациями коки (фирма «Кока-Кола» — хороший учитель). Только в Андах на этих плантациях работает более миллиона человек! А мы все твердим, что США кормят, поят и веселят всего 3 млн. фермеров. А кому нравится героин — на того работают земля и солнце Бирмы и Таиланда. Скоро, наверное, и независимый Кыргызстан подключится, уж больно прогрессивным человеком оказался академик Акаев.

И, вспоминая о судьбе нашей земли, надо подчеркнуть особо: земли отчуждаются под бананы и коку не от избытка, соя и мясо вырываются изо рта у голодных. Недавно даже вышла научная монография — «Политэкономия голода». В ней холодным языком сформулированы законы, о которых наш восторженный демократ предпочитает не вспоминать. Но пусть вслушается хотя бы тот, кто чувствует свою ответственность за пропитание собственных детей: «Способность индивида иметь в своем распоряжении продовольствие зависит от отношений в обществе… Голод может быть вызван не отсутствием продовольствия, а отсутствием дохода и покупательной способности, поскольку в рыночной экономике лишь доход дает право на получение продовольствия… Вывоз продовольствия из пораженных голодом районов — «естественная» характеристика рынка, который признает экономические права, а не нужды.»

А если перейти от холодного научного языка к реальности? Как обстоят дела в той же Бразилии, крупнейшем экспортере продовольствия? 40% населения (60 млн человек) получают всего 7% национального дохода. Это 1,04 долл. в день, на эти деньги нельзя купить даже жмыха от сои, только ботву. Постоянное недоедание и острая нехватка в пище белка и витаминов приводит к разрушению иммунной системы и тяжелым физиологическим нарушениям. Это похоже на СПИД, и люди умирают от малейшей инфекции. О нормальном развитии и говорить не приходится.

В резолюции конференции по проблемам питания сказано: «более 40% детей, которые рождаются в Бразилии, будут физически и умственно недоразвитыми к моменту достижения зрелого возраста». Если наш демократический интеллигент считает, что бразильцам верить нельзя, то послушайте хотя бы заключение ЮНИСЕФ, все-таки орган ООН: «Тот факт, что четверть миллиона детей продолжает умирать еженедельно (один ребенок каждые две секунды) от недоедания и легко излечимых болезней, является самым тяжелым обвинением против нашего времени».

Сказано витиевато, как и положено ООН — время, видишь ли, виновато. Но кто хочет понять, поймет. Множеством способов кучка богатых «цивилизованных» стран прибрала к рукам большую часть плодородных земель всего мира и вогнала народы, живущие на этих землях, в неоплатные долги. И только чтобы выплатить проценты, да и то не успевая, эти народы вынуждены теперь отдавать во все возрастающих объемах не только минеральное сырье, древесину, рабочую силу, но и самые необходимые дома продукты питания, оставляя умирать от голода двух своих детей каждую секунду.

И наши меченные вожди ведут нас именно к этому. Мы послушно идем, бормоча: «И как это мы могли жить в СССР, так плохо питаясь? Даже сникерсов не имели! Надо немедленно разрешить куплю-продажу земли».

1993

Удавка на шее российской деревни

В России — революция. Ломают весь строй жизни. Суть кризиса — не в политике или экономике. Вопрос — быть ли России как особому типу жизни множества народов, или ее разотрут в пыль, а потом налепят 40-50 «нормальных» стран. Где же тот корень, выдернув который можно обрушить нашу «незападную» цивилизацию? Где спрятана та иголка, сломав которую, можно погубить Россию, как Кащея? Это — крестьянство и свойственное ему мышление. Это — тип отношений человека с землей и другим человеком. Такой тип может сохраняться очень долго — и в городском обществе. Японская фирма, выпускающая электронику, построена по типу отношений дворян-самураев и крестьян. Коллектив советской фабрики — это видоизмененная русская община с артельными отношениями.

Потому-то именно на деревню — главная атака, и именно тут нашла коса на камень. Деревня, больше всех пострадавшая от модернизаторов-марксистов, вытянувшая на своем горбу индустриализацию и измордованная сталинизмом — сопротивляется сегодня слому российской цивилизации. Опросы 1989-1990 гг. показали: частное предпринимательство и привлечение иностранного капитала умеренно поддержала интеллигенция («за» 20 и 12%), меньше — квалифицированные рабочие («за» 10,8 и 6,4%); колхозники и механизаторы отнеслись резко отрицательно («за» 3 и 0%).

А вот молодежь — она вроде за реформы Гайдара. Среди молодых москвичей в 1992 г. 52% — за частную собственность на землю с правом купли-продажи, и лишь 7% — за государственную или кооперативную собственность. Среди молодых тружеников села соотношение обратное: 10 за частную, а 68% за государственную и кооперативную. Фермерство поддерживают 89% молодых москвичей — и 30% селян. При этом социологи делают вывод: «подавляющему большинству селян — сторонников частной собственности на землю, ее купли-продажи — земля нужна не для ведения фермерского хозяйства, а для превращения ее в обычный товар, продав который можно «легко» разбогатеть».

Удалось расколоть людей по важнейшим вопросам. И если раскол кончится трагедией, вина реформаторов будет уже в том, что они не пошли на разговор с крестьянством. Мало того — они так захватили прессу и телевидение, что не дали голоса селу, не дали ему объясниться с городом. Разве москвич знает, почему село против купли-продажи земли? Да он даже не знает, что оно против. В ходе выборов есть небольшой шанс высказаться.

По отношению к колхозам и совхозам, опоре жизни села, реформаторы с самого начала заняли жесткую позицию. Вот слова А.Н.Яковлева: «Нужны воля и мудрость, чтобы постепенно разрушить большевистскую общину — колхоз. Здесь не может быть компромисса, имея в виду, что колхозно-совхозный агроГУЛАГ крепок, люмпенизирован беспредельно. Деколлективизацию необходимо вести законно, но жестко». Смысла здесь не больше, чем в матерной ругани, только приличнее. Но на одной ненависти далеко не уедешь, и село стало объектом мощной кампании лжи. Так, академик Аганбегян утверждал везде, где мог, будто в СССР невероятный избыток тракторов, что реальная потребность в 3-4 раза меньше их наличного количества. А на деле на 1000 га пашни у нас тракторов в 10 раз меньше, чем в ФРГ и в 40 раз меньше, чем в Японии. Даже в 7 раз меньше, чем в Польше.

В чем же смысл? Ведь не наивные же дети Яковлев и Аганбегян. А и ребенку ясно — пусть ты люто ненавидишь колхозы, другого-то кормильца у страны нет. Не нравится тебе, скажем, твоя жена, а нравится Софи Лорен. Ну, убей жену — Софи Лорен от этого у тебя в постели не появится. Прекрасно понимали вожди, что стоит хоть на год парализовать сельское производство — и Россию охватит голод. Должны же мы как-то объяснить себе этот замысел. Поверху виден интерес — одним наскоком смести колхозы и совхозы, при полном хаосе изъять землю. Но дело, думаю, глубже. Нужно было и лишение нас продовольственной безопасности, угроза царя-Голода. Если он у тебя в союзниках, то у тебя уже и абсолютная власть над людьми. Тут тебе все позволят — и последнюю ракету разрезать, и Курилы отдать, и в долги залезть по уши, запродать и детей, и внуков. Лишь бы подвез Запад киви, жмыха и отрубей.

Одним наскоком не вышло, несмотря на все указы. Почему? Да везде шло тихое сопротивление — не все же у нас Россию ненавидят. Это ведь не райкомы разогнать. Перешли «внучата Троцкого» к осаде — у них в руках и цены, и налоги, и горючее. Силы неравные, но все-таки передышка. Можно умом пораскинуть.

Тут и опыт Польши подоспел. Он показал, что атака на село не имеет отношения к борьбе с коммунизмом. В России суть маскируется тем, что, якобы, колхозы — порождение коммунизма. Но в Польше колхозов не было, 82% земли — у «фермеров» (на деле — крестьян). Зачем же была применена схема Международного валютного фонда, разоряющая село? Именно для того, чтобы «переварить» не вполне западную Польшу. Крестьянство, хоть и единоличное, было для этого помехой. Поляки хоть похитрее нас, на выборах четко сказали «нет». Правда, и Лех Валенса — христианин, из танков по Варшаве палить не стал (а может, танкисты оказались поляками).

А нам не надо иллюзий. Пока не отказались от схемы МВФ, будет идти демонтаж любых форм крестьянского землепользования. По этой схеме на селе, как и в городе, должно быть два класса: капиталист и рабочий (фермер и батрак). Рынок капиталов (земли) и рынок рабочей силы. А крестьянина рыночная экономика западного типа на дух не переносит. Но нам марксизмом-ленинизмом в изложении Яковлева так голову задурили, что люди всерьез поверили и сказке «про рынок» и что дадут жить «архангельскому мужику». А ведь кто-то еще и сейчас верит. И зря добрый Заверюха устраивает истерики в правительстве. Ну не может Гайдар снять удавку с села — на дает ему МВФ таких полномочий. Он может на момент ослабить натяг, чтобы жертва не брыкалась. Может сделать обезболивающий укол — и все.

Как удушают село? В 1992-93 гг. правительство перекачало колоссальные средства из аграрного сектора за счет искусственных «ножниц цен» на продукты сельского и промышленного производства. За 1992 год цены на сельхозпродукцию выросли в 8,6 раза, а на покупаемую селом продукцию и услуги — в 16,2 раза. Долго выдержать это хозяйства не могут. Однако в 1993 г. политика не изменилась, и «ножницы» продолжали раскрываться, хотя и с меньшей скоростью. Ударом будет и повышение цен на горючее — его доля в затратах возросла с 8 до 30%.

«Бороться на рынке» село не может, т.к. не может охватить весь цикл производства и выйти на рынок с готовым продуктом — мощности хранения и переработки в городе. Оно сегодня беспомощно против диктата переработчика и торговца — овощные базы принимают картофель по цене 30-40 руб. при себестоимости 50-70 руб.

Вот масштабы изымаемых средств. Батон хлеба в Москве стоит сегодня 230 руб. Он испечен из 330 г. пшеницы урожая 1992 года. За это количество пшеницы правительство обещало селу заплатить 4 рубля — да так, кстати, и не заплатило. Выпечка хлеба не может быть дороже муки. Куда пошли 222 рубля из 230? (Мы здесь даже не ставим «политические» вопросы: где осела эта невиданная в истории прибыль? Кто нанял журналистов, убедивших город, будто в росте цен виноват жадный крестьянин?). Заметим, что в США, где издержки в сфере обращения относительно издержек в селе в 6 раз выше, чем у нас, белый хлеб стоит лишь в 13-14 раз больше, чем оплаченная фермеру стоимость пшеницы (то есть, даже в США не брали бы за батон больше 50 руб). Розничная цена молока в США вдвое выше фермерской цены. В России же государство покупает у села молоко по 40 руб., а продает по 275 руб. за литр.

Новый режим России повел себя по отношению к селу так же, как в неоколониализме центр ведет себя по отношению к «третьему миру» — туда сбрасываются самые тяжелые последствия кризиса. И ведь, размахивая флагом антисталинизма, оправдываются тем, что, мол, Сталин тоже село ограбил. Мы это прекрасно помним. Но тогда вырванные с кровью деньги пошли на индустриализацию. А сегодня — на «мерседесы» для жирных котов да на ликеры для их баб. А больше — в зарубежные банки. В городе же — деиндустриализация. Производство машин быстро свертывается, а по цене они становятся селу недоступны.

С 1985 по 1992 год выпуск тракторов в России упал в 2 раза, а зерноуборочных комбайнов в 3 раза. В сентябре 1993 г. в докладе правительства сказано: «На предприятиях машиностроительного комплекса в 1993 г., как и в 1992 г., продолжается спад производства. Наибольшее снижение производства имеет место в тракторном и сельскохозяйственном машиностроении». Резко возросла нагрузка на машину, а запчастей нет. Значит, ускорен выход техники из строя. К началу жатвы 1993 г. исправных было лишь 68% зерноуборочных комбайнов (в 1990 — 82%).

Да дело и не в машинах. Демонтаж сельского хозяйства носит тотальный характер. Прекращены работы по повышению плодородия. С большим трудом создали мощную промышленность удобрений — сегодня она свернута наполовину. В 1992 г. на 1 га было внесено всего 43 кг удобрений (и 30 кг навоза), а вынос составил 126 кг/га. И дело уже не только в производстве, много уплывает за рубеж. В 1985 г. селу поставлялось 74% произведенных в России удобрений, а в 1992 г. лишь 44%. В 1993 г., согласно оценкам, внесено 33 кг удобрений (против 122 кг в 1987 г). Такой дефицит — это быстрая деградация российской нивы. Землю демократией не соблазнишь.

Средние цифры скрывают тот факт, что Россия начинает воспроизводить типичную «двойную структуру» сельского хозяйства колоний — есть небольшие оазисы относительного благополучия, а остальная земля дичает. В 1992 г. уже 40% площади под зерновые вообще не получило удобрений, а в 1993 г. эта доля достигла 75%! Эта политика правительства не имеет никаких экономических оправданий — только из-за лишения села удобрений в 1993 г. недополучено продукции, эквивалентной 15-20 млн. т зерна.

В АПК очень слаба база переработки и хранения — отсюда и огромные потери. Что дала реформа? Катастрофическое ухудшение. В 1986-90 гг. за год вводились мощности по переработке 425 т мяса в сутки, а в 1992 году — 25 т. О 1993 годе и говорить нечего. И так по всем позициям. На многие годы подорван важный фактор выхода сельского хозяйства из кризиса.

Основной потребитель продукции земледелия — животноводство. Из-за допущенных еще в 60-е годы ошибок кормление было крайне нерациональным, со сдвигом в сторону зерна. Это привело к кризису («зерновая петля»). Выходом могло быть лишь наращивание пастьбы, производства грубых и сочных кормов, сбалансированных комбикормов. Повышение эффективности при переработке зерна в комбикорм примерно равно всему зерновому импорту России. По этому пути и шли, но реформа резко оборвала эту тенденцию и отбросила к самому нерациональному состоянию.

В 1992 г. по сравнению в 1989 г. заготовки упали: сена и силоса на 35%; кормовых корнеплодов на 69%, травяной муки на 71%. Производство комбикормов упало за это время на 35%, и ценность их снижается. В 1992 г. по сравнению с 1989 г. поставлено: рыбной муки в 3 раза меньше, шрота и жмыхов в 4 раза, травяной муки в 6,5 раз и мелассы в 15 раз. Выпуск белково-витаминных добавок упал более чем в 4 раза, азотных кормовых добавок — в 11 раз. Изменения такого масштаба означают деградацию технологии.

Зерновой кризис, который в принципе не может быть ликвидирован перераспределением собственности, закладывается на много лет вперед инвестиционной политикой правительства. В «дореформенную» пятилетку 1986-89 гг. в год вводились мощности по производству комбикорма на 3930 т. в сутки, а в 1992 г. — на 100 т. Сегодня строительство практически прекращено. Что остается делать? Дефицит был восполнен скармливанием зерна, что было равноценно выведению из оборота пятой доли пашни.

Если в 1966-70 гг. Россия импортировала в год в среднем 1,35 млн т зерна, то в 1992 г. — 24,3 млн т. В этот год Россия впервые вошла в режим потребления импортного зерна «с колес». Неоднократно разбронировался и неприкосновенный зерновой запас, величина которого уже на порядок ниже, чем в 50-е годы. Но ведь зерновой НЗ — на случай крайнего бедствия и войны. Запустив в него руку, правительство красноречивее всяких слов признало: Россия находится в состоянии бедствия, равноценного войне. Россия потеряла продовольственную независимость, даже введя почти половину населения в режим полуголода. А это — возникновение совершенно новых, неведомых опасностей. Ведь мы уже не имеем сноровки жить в голоде — особенно столичные жители.

Другой выход — резать скот. По численности коров Россия отброшена к 1970 году, а овец — к 1952 году. Под нож пошли лучшие племенные животные, на много лет вперед подорвано воспроизводство. Закупки племенного молодняка в 1993 году против 1985 по коровам упали в 5 раз, а по овцам — в 16 раз. Быстро снижается продуктивность. По сравнению со средними в 1986-90 гг. закупки скота и птицы в 1993 г. упали на 43, молока на 37, шерсти на 53%.

Каков мог быть ответ на эту устойчивую и продуманную политику? Только один — «село отступило на подворья». Быстро свертываются «цивилизованные» формы интенсивного производства. Возрождаются архаичные технологии — с огромным откатом из-за того, что на селе уже практически отсутствует тягловый скот. Возникает никогда не существовавшая, неизвестная миру система, сочетающая остатки современной электротехники с технологией раннего, «безлошадного» земледелия. Идет снижение товарности. По сравнению с «нерыночным» 1985 годом в «рыночном» 1992 году товарность зернового производства снизилась в России с 40 до 24%, а картофеля — с 22 до 8%. Уже на первом этапе перевода скота с ферм на подворья при потере 1% поголовья коров товарность молока в России упала на 26%. Умиление идеологов таким усилением подворья вызвано лишь тем, что оно внешне напоминает частное («фермерское») хозяйство. На деле подворье — уклад средневековый и совершенно не капиталистический. Его усиление — признак разрухи.

Реализация продукции также производится в архаических формах. Возродилось мешочничество — верный признак скрытой гражданской войны. С колоссальными издержками миллионы людей везут на поездах по 20-40 кг продуктов в города и продают их в подворотнях.

Общий итог: обеспеченность рынка продуктов российским АПК упала с 58% в 1989 г. до 37% в 1993 г. При продолжении реформ по той же схеме в 1994-1995 гг. спад производства по сравнению с дореформенной пятилеткой 1986-90 гг. может достичь 55-60%, а это — экономическая и социальная катастрофа.

Возникает вопрос: ради чего удушается сельское хозяйство России? Ведь не может же это быть по ошибке — достаточно было времени одуматься. И единственный разумный ответ: по политическим причинам правительство предпочитает брать кредиты на Западе и закупать там сельхозпродукты по цене в пять-шесть раз выше, чем производят свои колхозы и совхозы. То есть, внешним долгом необратимо, как Латинскую Америку, загнать нас в ярмо.

Все это не ставит целью доказать, что колхозно-совхозная система не обладала глубокими дефектами и не должна была быть реформирована. Но это — совершенно иной вопрос, который даже не ставился при выработке аграрной политики. Суть в том, что взят курс не реформирования, а слома всего уклада хозяйства с полным развалом производственной системы даже без намека на ее замену каким бы то ни было дееспособным механизмом. Это — совершенно небывалое явление в истории экономических реформ.

О том, что это означает для России, помимо голодного обморока — речь в следующей статье.

1993

Зачем удушают село?

Наши ловкие идеологи разработали хитрый прием — как только кто-то, с малейшим намеком на несогласие с режимом, чудом получает жалкие три минуты на телевидении, его «срезают» безотказным вопросом: «А какая у вас конструктивная программа?». Мол, критиковать все мастера. И человек начинает, как рыба, глотать воздух и размахивать какими-то бумагами, но тут его время истекает. А ведь вопрос — чистая демагогия. Когда грабитель замахнулся на тебя кистенем — в чем твоя конструктивная программа? В том, чтобы на будущий год перестроить сарай? Нет. Самая конструктивная программа в этой ситуации — увернуться от удара, крикнуть «караул!», нашарить булыжник.

Сегодня Россия — в тяжелом кризисе, в шоке. Плохо соображая, затуманенным взором мы следим за манипуляциями каких-то странных господ. Что они достают из-за пазухи? Носовой платок — или гирю в платке? Зачем шприц? Зачем они ощупывают нашу шею? В чем наша конструктивная программа? Да прежде всего в том, чтобы продрать глаза. И увернуться. И постараться обойтись без булыжника. А «караул» уже кричать бесполезно, сторожа подкуплены.

Что может мое слабое слово? Помочь кому-то напрячь мысли, поднять набрякшие веки. Но напрягаться должен каждый — не будет нам ни Минина с Пожарским, ни маршала Жукова. Они придут, только когда мы осознаем беду. А не осознаем — отойдем в сладком сне, как пьяный в сугробе. Начинать надо с самого простого вопроса — зачем удушают российскую деревню? И как нас уговорили?

Для оправдания этой невероятной по масштабам программы («коллективизации наоборот») был внедрен ряд мифов. Первый — миф о неэффективности общинных, крестьянских начал — по сравнению с основанными на частной собственности фермерскими. Кстати, очень тонкая это словесная диверсия — называть у нас крестьян фермерами. Многие не видят разницы, а стыдно нам в России, стране крестьянской культуры, Толстого и Есенина, не знать этой разницы.

От того, что человек вышел из колхоза, взял землю и завел хозяйство, его мировоззрение не переворачивается, хотя бы телевидение и назвало его «фермером». Этот русский, башкирин или мордвин остается крестьянином. А вот если какой-нибудь ливанский миллиардер купит через адвоката 20 тыс. га где-нибудь в Саратовской области, да пришлет менеджера-немца, да наймет рабочих и пустит охранников на джипах с автоматами «узи» (охранники пусть хоть и русские) — вот это будет фермер. И пшеница из Саратова пойдет куда-нибудь в Сингапур, закупленная на бирже в Нью-Йорке.

Мировой опыт показывает, что по критическим показателям — затрате энергии и экологических ресурсов («трате плодородия») крестьянское земледелие в принципе более эффективно, чем капиталистическое. Ибо в сознании крестьянина земля — мать и жена, а для фермера — предмет эксплуатации или купли-продажи (грубо говоря, продажная девка). Правда, сила земли такова, что и на Западе уже многие фермеры снова «окрестьянились».

Важным уроком является аграрный опыт Китая, где крестьянство в течение двух тысяч лет кормит с небольшой площади четверть человечества без потери плодородия. На 100 человек здесь 8 га пашни — и Китай давно не знает голода. А в Бразилии в 8 раз больше — 46 га пашни. Да какой! Невероятно плодородной, при обилии солнца и влаги. Перед конференцией «Рио-92» мы с одним китайским ученым пересекли Бразилию, и он сказал, что китайский крестьянин с такой земли мог бы кормить все человечество. Но в Бразилии крестьян с земли согнали, 90% их безземельно или малоземельно, земля у иностранных фирм и крупных фермеров. И здесь, при тракторах с компьютерами, постоянное недоедание и острая нехватка в пище белка и витаминов у половины населения. Это приводит к разрушению иммунной системы и тяжелым физиологическим нарушениям. Похоже на СПИД, и люди умирают от малейшей инфекции. О нормальном развитии нечего и говорить. Конференция по проблемам питания заявила: «более 40% детей, которые рождаются в Бразилии, будут физически и умственно недоразвитыми к моменту достижения зрелого возраста». А ведь Бразилия, как говорят наши идеологи — уже недосягаемый идеал для России.

Говоря о колхозах, политики переключили наше внимание с реальных причин кризиса советского АПК на второстепенные идеологические факторы (ах, колхозы — продукт большевизма!). На деле в аграрной сфере были сделаны ошибки — но именно на пути подражания Западу («Догоним Америку…»). Колхозы укрупнили, скот сосредоточили в одной-двух точках. Отсюда — разрыв системы человек-земля-скотина. Пасти стало трудно, начали кормить зерном, затянули «зерновую петлю» — и возник порочный круг. У нас скот оставляет на земле 20% навоза, а в Дании более 70%. У нас средний радиус перевозки навоза от фермы до поля 3,6 км, а в Дании 0,48 км.

Выйти из кризиса можно было лишь через структурные и технологические изменения, которые и начали делать — но тут реформа. Начали разваливать колхозы и совхозы. Со здравым смыслом не вяжется? А здравый смысл у людей отключили. Вспомните: ведь 99% людей поверили, будто колхозы по сравнению с западным фермером неконкурентоспособны. Но ведь это же чушь! С 1985 по 1989 г. средняя себестоимость тонны зерна в колхозах была 95 руб., а фермерская цена тонны пшеницы в 1987/88 г. была во Франции 207, в ФРГ 244, в Англии 210, в Финляндии 482 долл. Доллара! По курсу тех лет колхозник мог выбросить на рынок пшеницу в 10 раз дешевле, чем фермер — и при этом имел бы прибыль 1000%.

Себестоимость тонны молока в колхозах была 330 руб., а у фермеров США 331 долл. — при фантастических дотациях на фуражное зерно, 8,8 млрд. долл. в год (136 долл. на каждую тонну молока)! Кто же из них неконкурентоспособен? Да потому российских производителей на рынок и не пускают, что они в два счета западных конкурентов разорят. Запад от нас закрыт железным занавесом — почище сталинского. А пустят их на рынок, когда Россию разотрут, и мы действительно станем беспомощными. И самое поразительное, что правительство России на собственной территории оказывает протекционизм зарубежным производителям — против отечественных! В 1992 г. правительство России закупило у российского села 26,1 млн. т. зерна по 11,7 тыс. руб. за тонну (что по курсу на 31 декабря 1992 г. составляло около 28 долларов), а у западных фермеров — 28,9 млн. т. зерна по 143,9 долларов за тонну. Да где же такое видано?

А разве не поверил «средний россиянин», что колхозы сплошь убыточны и запускают руку в карман налогоплательщика? Вот последний стабильный год — 1989. В СССР было 24720 колхозов. Они дали 21 млрд. руб. прибыли. Убыточных было 275 колхозов (1%), и все их убытки составили 49 млн. руб. — 0,2% от прибыли. Смехотворная величина. В целом рентабельность колхозов составила 38,7%. Колхозы и совхозы вовсе не «висели камнем на шее государства» — напротив, в отличие от Запада наше село всегда субсидировало город.

Говоря об огромных якобы дотациях, академики и журналисты сознательно лгали. Именно на Западе сельское хозяйство — это не рыночная, а бюджетная отрасль, сидящая на дотациях. В среднем по 24 развитым странам бюджетные дотации составляют 50% стоимости сельхозпродукции (а в Японии и Финляндии — до 80%). Около 30 тыс. долларов в год на одного фермера! В 1986 г. бюджетные ассигнования на сельское хозяйство США составили 58,7 млрд. долл., и дотации постоянно повышаются. А все бюджетные ассигнования российскому селу на 1993 г. предусмотрены в 1477 млрд. руб. — чуть больше 1 млрд. долл. Так ведь это — предусмотрено, а дать-то не дали и половины. Еще долги селу не отдали за 1990 год! Постоянные попреки колхозам — свинство, каких свет не видал.

Нам прожужжали все уши, будто колхозно-совхозная система деградировала и не могла быть реформирована. А село наращивало и объемы производства, и интенсивные показатели. Вот факты:

Показатель 1985 — 1989

Продукция сельского хоз-ва в сопоставимых ценах 1983 г., млрд. руб. 73,9 — 82,1

Производство (млн. т):

Мясо 10,81 — 13,16

Молоко 29,8 — 34,6

Растительное масло 2,54 — 3,25

Сахар-песок 11,8 — 13,3

Надой молока на корову, кг 2434 — 2853

Яйценоскость, шт. 216 — 232

Прямые трудозатраты на производство 1 ц продукции, человеко-часов:

Зерно 1,2 — 1,1

Картофель 2,7 — 2,2

Молоко 8 — 6

Привес свиней 26 — 20

Как стандарт сравнения нам тыкали США и Голландию. Выбор этих стандартов неправомерен, не выполняются самые минимальные критерии подобия (недопустимо различны почвенно-климатические, финансовые, технологические, культурные параметры систем). С точки зрения науки использование этих стандартов сравнения есть подлог. Переход к близким аналогам показывает, что главный тезис о заведомой более высокой эффективности частного хозяйства не подтверждается. Приемлемый стандарт — Польша.

К началу шоковой терапии там было 2,7 млн. частных хозяйств, производящих 78% всей сельхозпродукции. Остальное — госхозы, и кооперативы. В 1991 г. урожайность зерновых была: у фермеров 29,3 ц, в кооперативах — 34,7; в госхозах — 40,2 ц. Это соотношение держится уже десять лет. В госхозах на 100 га занято 14 работников и 3 трактора, в единоличных хозяйствах — 24 работника и 6 тракторов. Польша в больших количествах импортировала продовольствие.

А рядом, в ГДР, сельское хозяйство базировалось на кооперативах и госхозах — и ГДР была экспортером продуктов. Из этого можно сделать вывод, что в сельском хозяйстве вид собственности на землю не определяет эффективность. Имеется немало и других примеров. Так, земля в Израиле национализирована, а его колхозы-кибуцы очень продуктивны. Почему бы американским советникам Гайдара не заняться приватизацией земли в Израиле? А мы уж потом, вслед за умными израильтянами.

Сегодня кампания с «фермерством» видится как промежуточный этап по расшатыванию села. А ведь работящие, энергичные люди поверили, думали, новый Столыпин пришел. Такое дело загубили! Отрезали фермерам 11 млн. га угодий, огромный клин. И бросили без средств, несмотря на массу обещаний. Сейчас у российского фермера на 1000 га 3 трактора, а в Германии — 124, в Польше — 60. Естественно, что товарность у фермеров нулевая — они заняли почти 10% посевных площадей, а продукции дают от силы 1,5%. Прикиньте в уме: что, если бы сбылась мечта Черниченко и в 1992 г. все колхозы были бы распущены, а вся земля отдана фермерам. Кто бы «накормил Россию»? Ведь 10% пашни — это уже вполне надежный эксперимент.

Вся эта шумиха с фермерами смахивает на провокацию. Потом их разорят. Они уже в долгах, и их земля готова к изъятию — они ее просто пока охраняют. Обман и в планах «фермеризации» животноводства. Средняя молочно-товарная ферма оптимальных для России размеров (70 коров) требует, в ценах сентября 1992 года, капиталовложений, равных ежемесячному сбережению в 7 тыс. руб. в течение 570 лет.

И вот, зная все это, в общество бросают бомбу — свободу купли-продажи земли. Пашни, луга, леса. К чему это ведет — к снятию остроты кризиса? Нет, к усилению раскола. Вопрос о собственности на землю не сводится к экономике. Он наполнен даже религиозным смыслом. Во все времена решение этого вопроса вопреки традициям — хоть силой, хоть обманом, приводило к тяжелым потрясениям и гражданским войнам. Резкая и необратимая смена типа собственности на землю категорически недопустима в момент острого кризиса и раскола общества. Этот вопрос можно решать лишь при стабильном, спокойном состоянии и лишь при условии национального согласия, достигнутого в обстоятельном диалоге. Разумно было бы отложить кардинальное решение вопроса о земле на несколько лет, идя сегодня на временные компромиссы.

Нужно выяснение нынешних взглядов на проблему всех социальных групп и народов России и прежде всего тех, кто работает на земле. Традиции православных и исламских народов России отрицают частную собственность на землю с правом ее купли-продажи. Эта установка была подтверждена и в момент кризиса 1917 г. Сегодня даже идеологи купли-продажи земли признают, что исходная установка крестьянства не изменилась. Они думают одолеть ее экономическими рычагами и даже силой. Это будет для России катастрофой.

Опасен и мировой психоз — «истощение экологических ресурсов». Идет повсеместная и лихорадочная скупка земельных участков, сюда текут и нефтедоллары, и «грязные» деньги наркомафии. Россия беззащитна против спекуляций. Земля будет будет вырвана у крестьян подкупом, шантажом и террором. Каждый должен осознать: продажа земли иностранцам — акт необратимый. Выкупить ее обратно не удастся никогда, а попытка национализации вызовет бешеную ярость новых хозяев. Возникнет угроза войны на уничтожение. В 1954 году «Юнайтед фрут компани» добилась от ЦРУ вторжения в Гватемалу для свержения буржуазного президента Арбенса — только потому, что он национализировал 81 тыс. га (всего-то) земли этой компании, причем со всеми компенсациями.

И, наконец, главный вопрос. Нас от него заботливо уводят. Разрушая коллективные хозяйства, единственную сегодня реальную опору села, разрушают не просто экономические структуры, а образ жизни — саму российскую деревню. А это — неизмеримо важнее. И нам так задурили голову, что мы не замечаем того абсурда, которым полны лозунги. Сколько лет трещали: ах, в США всего 3 млн. фермеров, а в России аграрным трудом занято 11 млн. человек — какой позор! Но это же бред. Сегодня жизнь и труд на земле — благо. Наша деревня дала место для жизни 40 млн. человек. Старики живут в своем доме, в контакте с землей, друзьями, детьми, с животными.

Представьте хоть на минуту, что удались планы реформаторов, и вдруг на нашей земле возникли американские фермы. Они сразу «выжимают» из села «лишний» народ. Куда? Молодых — на поиски работы в город. Стариков — в приюты или в город же, под забор. Американская ферма — это фабрика на земле, и места там посторонним нет. Сегодня, когда горожанин сам обеднел до предела, он старуху-мать из деревни не ждет. Он сам к ней едет за картошкой и посылает детей на каникулы подкормиться. А завтра, безработный, и сам к ней приедет — в деревне прожить легче. И в своем недомыслии голосует за то, чтобы колхозы ликвидировать, а насадить фермы на манер американских.

Это — не фантазии. Такую реформу пережили многие страны, та же Бразилия. Куда делись крестьяне, когда их вытеснили фермы? Кинулись в города, став в массе безработными и ворами. Где жили? Настроили фавелы — хижины из жести и картона, без воды и канализации. В Рио-де-Жанейро в фавелах живет больше 3 млн человек. Я это видел и скажу: русские так жить не будут. Они сначала будут быстро умирать, а потом нанесут по этому социальному порядку такой удар, что революция большевиков покажется детской игрой. Так зачем же удушают деревню?

1993

Политическая ситуация и технологический риск в России

Распад политических, экономических, социокультурных структур и стабильной системы межнациональных отношений создал в России совершенно новую, в истории никогда не возникавшую систему технологических опасностей. Ни у политиков, ни у администраторов — как в России, так и на Западе — адекватного представления об этой угрозе не наблюдается. Оценки экстраполируются из стабильной, уже давно не существующей ситуации, мышление остается линейным. Там, где технолог видит латентную фазу катастрофы и требует действовать именно как на определенном этапе чрезвычайной ситуации, политики видят лишь «ухудшение положения». Ведь огня и взрыва еще нет!

Достижение критических точек не вызывает адекватной реакции режима и даже не осознается политиками и по той причине, что советская система проявила непредусмотренную и пока что не нашедшую объяснения устойчивость. В ней оказались заложены неявные скрепляющие и стабилизирующие механизмы, свойственные традиционным обществам и не поддающиеся надежному объяснению на языке науки, основанной на техноморфном западном мышлении (в том числе на языке марксизма). Тот факт, что мы не имеем четкого представления об этих механизмах, не позволяет уповать на их долговременное действие — они могут отказать также по неизвестной причине без предварительного нарастания понятных нам тревожных симптомов.

Поражает и вызывает беспокойство именно беспечность властей и их идеологов, которые радуются как раз тому, что является признаком аномального поведения системы — отсутствию пропорционального социального протеста при резком снижении жизненного уровня значительной части населения. Наше общество очевидно реагирует «неправильно», совершенно иначе, чем детерминированное атомизированное современное общество Запада. А значит, проникнутые европейским мышлением политики-западники не понимают идущих от общества сигналов и радуются тому, что должно было бы вызывать ужас. Нелинейность реакции населения на ухудшение экономического положения показывает, что реальным этапом кризиса может стать конфликт таких размеров, которые совершенно непропорциональны непосредственной причине. Сегодня есть признаки того, что стабилизирующая сила системы иссякает.

Следующие параметры кризиса определяют изменение всей структуры технологических опасностей в России. Эти параметры взаимосвязаны и все одинаково важны:

— распад техносферы СССР, которая создавалась как единое целое (отсутствие системной целостности резко дестабилизирует состояние каждого элемента);

— резкое сокращение в течение шести лет капиталовложений в обеспечение безопасного функционирования техносферы (капиталовложений, которые и до этого поддерживались на минимально допустимом уровне); динамика опасных отказов может приобрести лавинообразный характер;

— разрушение социальной и культурной среды, в которой только и может безопасно функционировать любая технология (мотивы и стимулы к ответственному труду, дисциплина, традиции и культура труда, правовые и этические нормы, психологическая уравновешенность и т.д.); возникновение в этой среде нетрадиционных дестабилизирующих элементов (преступность, социальные конфликты, нарастающая опасность терроризма);3

— необходимость срочной реализации политических решений при отсутствии для этого адекватной технологической базы (например, выполнение договора об уничтожении химического оружия);

— паралич отраслевой научной системы, которая ранее гарантировала хотя бы минимальное научное обеспечение для безопасного функционирования техносферы;

Все указанные факторы действуют на фоне опасного отсутствия у политиков, работников прессы и широкой общественности минимальных знаний о технологическом риске. Это при нынешнем возбужденном состоянии умов открывает путь к возникновению массовых психозов по поводу совершенно надуманных опасностей и одновременно к замалчиванию реально угрожающих, а то и катастрофических процессов.4

Чернобыльская катастрофа была сигналом, что мир вступил в полосу мощнейших кризисных явлений, представляющих угрозу развитию и выживанию стран и даже цивилизации в целом. Достигнутая концентрация производств и структура техногенной опасности создали многогранную угрозу, потенциал которой запредельно высок и может реализоваться при любого рода дестабилизации и потере устойчивости. Показателем этого потенциала, помимо ядерного и химического оружия, является количество радионуклидов и опасных химических веществ или их предшественников, содержание которых в обычных объектах индустриальных районов составляет более 1000 летальных доз на каждого человека и достигает 100 тысяч летальных доз на каждого жителя таких индустриальных центров, как Москва.

Между тем в 1990-е годы в нашей стране произошла дестабилизация по всем сформулированным В.Легасовым после Чернобыля «девяти граням опасности», и риск перешел в новое, неизвестное науке состояние системной опасности. При этом все элементы техносферы, общества (с возбуждением классовых, этно-национальных, религиозных, культурно-мировоззренческих стереотипов) и природных комплексов оказались связанными друг с другом, так что возбуждение по любому из них, бессознательное или преднамеренное, вызывает по всем остальным реакцию в целом. Это реакция сложного характера, с нелинейностями, синергизмом (кооперативными эффектами), пороговыми, автокаталитическими и взрыво-цепными процессами. Традиционные же стабилизирующие системы остаются линейными, причем существенно ослабленными даже по сравнению с 1960-1970-х годов: из-за физического и морального износа систем контроля и обеспечения безопасности, кадровых потерь и некомплектов, региональной расчлененности, падения дисциплины и моральных норм и т.д.

Впервые в истории человечества на 1/6 суши сложилась уникальная система техносферных опасностей, не просто обладающая угрожающими потенциальными возможностями в виде запасов ядерного и химического оружия и их невоенных аналогов. Источником опасности стала вся выведенная из устойчивого состояния, возбужденная и достигающая (или достигшая?) критической точки нестабильности высокодинамичная сложная система «техносфера — общество — человек». В России эта система обладает большим разнообразием, трудно контролируема и плохо изучена, а в своей социально-психологической компоненте — практически не изучена вовсе. Это система, к множеству видимых и скрытых «кнопок» которой получило доступ огромное множество людей с расщепленным сознанием, самыми разными мотивами, интересами и ценностными установками, включая самоубийственные, как показали последние события. Таким образом, наряду с известными категориями техносферной опасности — повысившейся вероятностью крупных аварий отдельных производств, цепной реакции аварий, непреднамеренных аварий в результате конфликтов и военных действий,5 преднамеренных аварий, вызванных направленными боевыми действиями, — добавляются непреднамеренные инциденты и аварии, вызванные резкой трансформацией социально-экономической и социально-психологической обстановки, и преднамеренные действия — шантаж, акты социального или национального мщения и терроризм с использованием техносферы, включая применение эквивалентов оружия массового поражения. Находящиеся на грани отказов и аварий из-за отсутствия инвестиций технологические системы «обучают» потенциальных борцов любого толка. При нынешнем состоянии умонастроений каждая авария внимательно осмысливается с точки зрения возможности создания аналогичной ситуации в интересах борьбы. Лозунг перестройки — «разбудить активность и живое творчество масс» — при повороте реформ к варианту множественной конфронтации повернулся своей самой разрушительной стороной. Сегодня любая прижатая в угол группа способна превратить место обитания своих противников в «зону бедствия».

Следует подчеркнуть, что за последние десятилетия произошел разрыв привычной зависимости: более страшные средства (радиационные, химические и биологические) оказываются более доступными, чем традиционные виды оружия (стрелковое, артиллерия, бронетехника). Использование организуемых целенаправленно аварий опасных промышленных объектов еще более доступно, а по поражающей способности чрезвычайно опасно. При этом представления политиков о доступности средств разрушения остались прежними т.е. неадекватными новой реальности. Надо также подчеркнуть, и это уже подтверждается эмпирическими данными, что использование современных технологий в целях борьбы в принципе не поддается контролю полицейскими методами.6

В проблеме технологического риска отразился фундаментальный дефект всего проекта перестройки и реформ. Ключевым тезисом этого проекта была свобода — радикальное снятие всех скреп и даже оков, которые стабилизировали советское общество. Но известно, что свободное общество — это дорогое общество, за свободу надо платить. Устранение запретов и табу должно было быть компенсировано иными, часто весьма дорогими стабилизирующими механизмами (вульгаризируя — кнутом и пряником, т.е. усилением полицейских механизмов и одновременно гарантированным благосостоянием большинства).

На деле все произошло наоборот — нормы и запреты были сняты, но при одновременном распаде правоохранительных органов и резком снижении уровня жизни. Простейший пример — устранение цензуры в печати. В СССР мало кто знал, сколько в Москве атомных реакторов и где они расположены, теперь эта информация известна из печати всем, включая душевнобольных и потенциальных террористов. Не было и информации о технологии доведения реактора до взрыва, теперь об этом знают многие, часто достаточно грамотные для того, чтобы суметь воспользоваться этой информацией. А ведь кроме них существует огромное количество не менее опасных объектов.

Cитуация, сложившаяся в нашей стране, не имеет аналогов в истории. Деиндустриализации такого масштаба в мире просто никогда не было. Это процесс абсолютно неизученный. Техносфера, созданная в СССР, стала опасна катастрофически, так как создавалась и приспосабливалась под системы безопасности огромной единой и стабильной страны, которая теперь разрушена вместе со всеми системами, обеспечивавшими безопасность ее техносферы. В силу особенностей природных, демографических и исторических условий (большая протяженность коммуникаций, множество малонаселенных местностей) техносфера России абсолютно уязвима перед действиями любых радикальных групп в конфликтах с использованием насилия. В том виде, как она была построена в СССР, техносфера принципиально незащищаема силовыми средствами. Любая бескомпромиссная политика политического режима потенциально чревата технологическими катастрофами и должна как минимум сопровождаться превентивными мерами по нейтрализации их последствий. Пока что, однако, не существует не только методологии анализа риска и разработки аварийных программ, но и признаков понимания ситуации. Необходимы срочные объективные исследования.

Надо отметить, что предлагаемые срочные меры не зависят от идеологии и долгосрочной политики. Их цель — указать на возможные опасности и предлагать меры по их предотвращению или минимизации урона, когда их не удается предотвратить. А также выявить пределы, в которых возможна относительно безопасная реализация проводимых правительством социально-экономических и политических реформ.

1993

Россия — против «Выбора России»

Вот и прошли постылые выборы-93 на крови. Оппозиция, пойдя на очень скользкий компромисс и получив места в Думе, приняла на себя огромную ответственность. Она идет по лезвию ножа. Если позволит себе заплыть жиром парламентаризма, попытается удобно «встроиться» в режим, от нее отвернутся с отвращением.

А «реформаторы» ликуют с постными лицами. За «демократическую конституцию» высказалось 27% граждан. В скромности «демократам» не откажешь. Ведь не 70% «за», даже не 40. Двадцать семь! Нам, мол, лишнего не надо. В этих условиях и бойкот бы легко удался — стоило хотя бы партии Травкина призвать не участвовать в выборах. Пришлось бы тогда фокусникам от демократии трясти рукавами, восполняя недостающие бюллетени.

Но особо расстраиваться тем, кому эта конституция противна, не стоит. Реально-то народ ее не принял, какими указами это ни утверждай. Плохо, конечно, что теперь она, как заноза, мешает доработать и принять при достаточном согласии такую конституцию, которая действительно приобрела бы в глазах большинства мистическую силу Основного закона и охранила бы нас от безумств с любой стороны. А эта? Почти никто не сомневается, что для диктатора-президента она никакой сдерживающей силой не будет: захочет, хоть завтра разгонит любую Думу. А раз так, то и для его противников, когда припрет, эта конституция помехой не будет, все решит расстановка сил. Оправданий у радикалов более чем достаточно. Значит, не на «конституционном поле» будет решаться вопрос о продолжении убийственной «реформы Гайдара» или переходе на более разумный путь. А то, что «демократы» так старались заложить в закон диктаторские полномочия, глядишь, сыграет с ними самими злую шутку. Это часто бывает с любителями рыть другому яму.

Для меня важнее результат выборов в Думу — как отражение сделанного после залпов 4 октября выбора. Никто не сомневается: большинство сделало очень жесткое заявление. Главный смысл — крушение демократического мифа и отказ от западнической утопии. Половина «проголосовала ногами». Среди тех, кто не пошел на выборы, сторонников Гайдара нет. Партия «реформаторов»-радикалов получила поддержку 6,5% населения. Небывалый откат от той трети, которая поддержала их в апреле. Остались те, кто повязан круговой порукой расхищения страны, и уже необратимо угоревшие интеллигенты. Даже такие потенциальные союзники, как Шахрай и Явлинский, сочли разумным отойти подальше, чтобы не быть затянутыми в воронку. А ближайший соратник — ДДР — вообще не перевалил порог и остался за бортом.

В уныние «демократов» поверг оглушительный успех партии Жириновского. А ведь тоже сами копали эту яму. Ловко устранили умеренных патриотов — РОС, христианских демократов, хитро решили иметь в Думе для битья «бутафорскую» партию. Сами себя перехитрили. Повторили фатальную ошибку Горбачева, тот тоже любил конструировать «пугала» — то справа, то слева.

Но я говорю не о самом Жириновском, мы его в деле еще мало знаем. Важно, какие струны он задел в душе избирателей, на какие призывы и «коды» они так дружно ответили. Вот что самое важное! А ответили они на коды и призывы, полностью отвергающие «проект Гайдара». Генотип российской цивилизации сломать реформаторам не удалось, рано они радовались. И все это именно так и поняли. Смешно: пугали людей коммунистами Зюганова. Но позиция, выраженная голосами за Жириновского, несравненно жестче. По своей предвыборной платформе КПРФ — мягкие социал-демократы, почти лейбористы (кстати, думаю, этим они отдали немало голосов именно Жириновскому и Травкину). Никаких архаичных, державных лозунгов не выдвигали. Казалось бы, живи с коммунистами и радуйся! Тем более, что люди безропотно терпели лишения. Нет, разбудили в них зверя, породили глухую тайную злобу за невыносимые оскорбления державного чувства и глубинных представлений о справедливости. И когда Жириновский воззвал именно к этим чувствам, он получил мощный ответ. Такой, что само сосуществование с реформой по схеме МВФ становится невозможным. Естественно, показанный народом кулак подбодрит всю оппозицию, даже заставит ее четче определить позицию. Не надо было бы господам сеять ветер — а уж как предупреждали.

Но сколь не способны они внять голосу разума, говорит совсем уж нелепый крик о «фашистской угрозе». Это что-то небывалое. Официальные должностные лица при всем честном народе называют фашистами официально зарегистрированную и законно участвующую в выборах партию, которая собрала больше всех голосов. Без всякого расследования и даже без логических, пусть бы и высосанных из пальца аргументов, присваивают ей статус преступной (что может сделать только суд). И делают это в стране, где понятие «фашист» является не просто предельно оскорбительным, но ставящим человека вне общества и вне закона. Завтра, будь их сила, могли бы и расстрелять без всякого суда — фашистов ведь надо расстреливать как бешеных собак. Вот тебе и правовое государство!

И ведь дело даже не в Жириновском. Как фашисты квалифицированы избиратели. Более того — целые регионы могут быть теперь названы фашистскими. Фашистами оказалась масса солдат и офицеров, работников милиции и МБ. Будет ли Ельцин «бороться с фашизмом»? Выявлять и изгонять со службы, проводить «денацификацию»? Создавать «Рот фронт»? Да нет уже и союзников против фашизма. Коммунистов прокляли, надо бедным демократам наконец-то самим идти драться. Театр абсурда. Одна радость — оказалось, наконец, возможно всю Россию обозвать фашистской. Тема «империи зла» зазвучала с новой силой. Глядишь, герои вызовут на себя ядерный удар, спасая ценой жизни мир от «фашистской чумы».

Повторяю, ибо телевидение уже и по этому вопросу запудрило мозги: никаких оснований (по сути, не говоря уж о правовых) говорить о фашизме Жириновского нет. Сильно действующий на сознание ярлык «фашистов» сознательно используют для стравливания общества. В вопросе о фашизме у нас царит полное невежество, и чаще всего это сложное понятие используется как политическое ругательство.

На деле в России пока что нет культурной базы для фашизма — духовной болезни именно западного общества. Это извращенный приступ группового инстинкта в обществе индивидов. Это — болезненный отказ от рационализма и механицизма, поиск «философии целого», специфическая «шизофрения европейского сознания», тоскующего от разрыва связи с человеком и почвой. Традиционное мировоззрение народов России просто не оставляет для фашизма места. Наше мировоззрение не механистично, а целостно, мы «переварили» западный рационализм. Наше общество еще не индивидуалистично, оно сохранило инстинкт солидарности — у нас и не может быть «припадков» группового инстинкта. А в еще менее «западных» обществах даже европейской тоски нет (главный психиатр американской армии во Вьетнаме был поражен тем, что вьетнамцы не болеют шизофренией). У нас может быть и тоталитаризм, и мафия, и разные виды национализма — но при чем здесь фашизм? Даже странно. Фашизм — второе «Я» западной демократии, а у нас ее нет.

Ничтожные по масштабу и влиянию группы, использующие атрибуты и символику полувоенных националистических организаций, созданы, скорее всего, искусственно, именно ради использования в качестве пугала. И даже в отношении их платформ нет оснований квалифицировать их как фашистов — хотя бы они так себя и называли. Разве был Ерин коммунистом, хотя и называл себя так и носил в кармане партбилет? Имеется кучка «фашиствующих» интеллектуалов, для них это философский спорт. Но ни к Жириновскому, ни к массе избирателей они никакого отношения не имеют.

Предпосылки для появления в России именно фашизма как специфического идейного, культурного и политического течения, возникли именно вследствие разрушительной социально-экономической реформы. Эти предпосылки состоят в быстром деклассировании и размывании культурных устоев тех групп населения, которые порвали с традиционной культурой и мировоззрением России — западнической интеллигенции и новой мелкой буржуазии, охваченной пессимизмом в преддверии неминуемого разорения крупным капиталом. Другим важным фактором станет массовая безработица, порождающая правый экстремизм и национализм, острый духовный кризис.

Структуры, на которые может опереться этот нарождающийся фашизм, уже созданы. Это — милитаризованные организации «охраны» капитала и даже часть силовых структур режима, «вкусивших крови». Беседы с омоновцами перед 4 октября показали, что существенная их часть сформировала свою идеологию как полный отказ от права и ненависть к большой части народа как «низшей расе». Быстро разрабатывается и теория «новых русских» как элитарной части нации, призванной жить в новой цивилизации. Это все — неизмеримо более важный признак фашизма, чем знак «солнцеворота» на рукаве. Но этим «протофашистам» Чубайс не только подаст руку — он их обнимет и расцелует.

И, наконец, нельзя не сказать о том, что завершило «день выборов» — шоу, организованном «демократами» в Кремле. Назвался груздем — полезай в кузов, и представители партий и блоков туда пошли. Не думал я, что придется в жизни увидеть лично, а не по телевизору, такую пошлость. Политический бордель. Такой деградации вкуса и такта элита России не переживала. Цитаты из Жванецкого как верх мудрости. И непрерывное хамство, завершающее каждый призыв к «примирению». Печальное зрелище упадка, эстетического распада. Больно было видеть Юрия Карякина с безумными, исполненными ужаса глазами, кричащего, что «Россия спятила» — проголосовала, мол, за фашистов. Как не стыдно было ради мелкой политической выгоды тащить его на сцену — больного, страдающего человека. Будет ли этому конец? Ведь вы же на территории России, господа. Нельзя же так издеваться на принятыми у нас нормами приличия.

И вот еще уникальная ситуация: всю ночь организаторы под командой Полторанина манипулировали какими-то цифрами, все более странными. Все как в Европе — компьютеры, светящаяся карта России, социолог Юрий Левада, шифровки из округов. Потом что-то заело. Данные, мол, пришли, но разобрать их не можем. А потом и вообще полный мрак — кто-то запустил вирус в демократические компьютеры, идите, господа, по домам. А назавтра слышим, что Центризбирком никаких данных не давал и не имел права. Да что же это в России творится? Ведь там были лица официальные: Филатов и Костиков, Шумейко и Чубайс, Полторанин и Брагин. Они что, могут запускать руку куда угодно? Откуда шифровки — у них есть тайные партийные структуры? Кто это будет расследовать? Почему они не дают объяснений? Где президент?

Стоило произойти сбою машине выборов, обнаружились такие темные закулисные стороны режима, что так и хочется крикнуть интеллигенции: ну неужели вам и этого мало? Что же надо еще сделать, чтобы вы образумились и вернулись к своему народу?

1993

От «симфонии народов» — к «этническому тиглю»

Граждане СССР осмысливают разрушение их огромной страны. Кое-кто ликует, мародерствует и пляшет на могилах. Большинство поднимается через трагедию на новый уровень мысли. Сегодня, когда наши «р-р-революционеры-демократы» пытаются устроить политический блиц-криг и молниеносно, с помощью шантажа продавить новую конституцию, все больше людей осознает непоправимую опасность подобных решений. К ним еще вчера мы относились беспечно, полагаясь, что нас не обманут и что «там, наверху, знают, что делают». Вспомним, как под шумок приняли Закон о приватизации, позволяющий вполне легально продать кому угодно Находкинский порт за три «жигуленка». Чего теперь размахивать руками! Никто ведь того закона и не прочитал.

Важнейшее условие благополучия в многонациональной стране — такой порядок жизни, когда ни один народ не чувствует угрозы своему существованию как этносу, как культуре. Когда неизбежные трения и конфликты не самоускоряются и не разжигаются, а гасятся автоматически. В обществах разного типа к такому порядку идут по-разному. В основе всех «моделей цивилизации» лежит определенное представление о человеке. Современная западная цивилизация возникла через разрушение традиционного общества Средневековья, восприняв механистическую картину мира и атомизм, приложенный сначала к человечеству, а затем уже к неживой природе. Оковы патриархального общества были сброшены под лозунгом: «человек — свободный атом человечества!». Индивидуализм стал основой мироощущения человека, и производными из него стали экономические и политические представления. В национальной сфере он оправдал возникновение «этнических тиглей» для переплавки малых народов — так, что боли при этом они не чувствуют.

В США «тигель» производит новую нацию. Немцы-иммигранты не стали там англичанами — они американцы. Остались еще «трудносплавляемые» компоненты (негры), но над их интеграцией усиленно работают. А тот, кто сопротивлялся — исчез (индейцы). При становлении рыночной экономики в Европе возникли «нации-государства», и там, где доминировала одна нация, действовал «тигель» другого рода. Он растворял, ассимилировал малые этносы. Так, в немцев превратилось множество славянских племен. Если же нация, которая хозяйничает в стране, не желает ни «сплавляться» с другими народами, ни растворять их в себе — проводится «этническая чистка» территорий и вводится апартеид. Тоже устойчивая до поры система.

Российская империя и СССР жили как традиционное, не «атомизированное» общество, в котором права индивидуума не имели приоритета над правами солидарных образований, в том числе этнических. Помните, с какой страстью требовали «демократы» отмены графы «национальность» в паспорте. А ведь эта графа дорогого стоит. Человек был не просто гражданином СССР, он был полномочным представителем официально признанного этноса как субъекта права. А две палаты Верховного Совета? Одна представляла «равных граждан», а другая была Советом национальностей. И это — не просто символ (хотя и символ очень важен). Общество ассоциировалось с метафорой семьи, а не рынка, и в отношениях собственности (прежде всего земельной) было сильно общинное начало. Поэтому здесь не возникало «этнического тигля», и этносы не растворялись, а сохранялись (при всех трениях, обидах и преступлениях режима). Тофалары сохранились как народность, хотя перед войной их было 500 человек и на фронте погибла 1/3 мужчин. Сейчас их 800 человек.

Этому способствовал и ландшафт, ощущение простора. Географ-«евразиец» П.Савицкий объясняет: «Своеобразная, предельно четкая и в то же время простая географическая структура России-Евразии связывается с рядом важнейших геополитических обстоятельств. Природа евразийского мира минимально благоприятна для разного рода «сепаратизмов» — будь то политических, культурных или экономических… Этнические и культурные элементы пребывали здесь в интенсивном взаимодействии, скрещивании и перемешивании. В Европе и Азии временами бывало возможно жить только интересами своей колокольни. В Евразии это, если и удается, то в историческом смысле на чрезвычайно короткий срок… Недаром над Евразией веет дух своеобразного «братства народов», имеющий свои корни в вековых соприкосновениях и культурных слияниях народов… Здесь легко просыпается «воля к общему делу». Так возник тот особый способ сосуществования культур, который евразийцы называют термином «радужность» или «симфония». Это — счастливая особенность нашей страны, сокровище, которое сегодня бездумно хотят пустить по воздуху при одобрении «большинства».

Как же будет строиться новый порядок в России? Пока что мы пережили попытку революционного внедрения «рынка» с созданием государств-наций и демонтажем СССР. Этот процесс, запущенный «демократами», пошел и в РФ — она ведь тот же СССР, только поменьше. Сегодня реанимируется идея А.Д.Сахарова о «Евразийской конфедерации независимых государств», числом 40 или 50 (слово «евразийская» — камуфляж, как «демократия» или «правовое государство» в перестроечном новоязе). Сразу после августа 1991 г. Л.Баткин заявил: «На кого сейчас рассчитана формула о единой и неделимой России? На неграмотную массу?». Выброшен лозунг о «России делимой» и утверждается самый вульгарный евроцентризм — все, мол, должны идти по стопам Европы. Философ В.И.Мильдон просто угрожает: «Для России как части Европы, следование прежним, своим историческим путем, определившимся стихийно, в условиях неблагоприятной географической широты, самоубийственно. Жизнь требует отказаться от него — нужно отказываться, даже если в ее и других народов прошлом не было образцов подобного отказа» (хотя иной «географической широты» нам Мильдон не подарит).

Но демонтированы пока лишь верхушечные структуры государства — тип сосуществования народов еще не сломан. Мы стоим на распутье. И нам надо понять, к чему клонит та или иная политическая сила — будет ли создаваться в России «этнический тигель», станут ли крупные народы ассимилировать племена своих сограждан или начнут полыхать пожары этнических чисток.

Когда общество вовлекается в столь глубокие потрясения как сегодня, политические декларации — не самое главное. Слушаешь иногда политиков и их ученых экспертов и поражаешься — о чем они говорят? Не понимают, что происходит — или сознательно дурят нам голову? Разрушению и трансформации подвергаются глубокие основания жизни. Слом цивилизации требует замены культурных, философских и даже биологических матриц человека (инстинктов, биоритмов, ощущения пространства и времени и т.д.). В 1917 г. такую трансформацию России пытались произвести под знаменем марксизма — одной из ветвей идеологии западноевропейской цивилизации, сегодня под знаменем либерализма — другой ветви той же идеологии, выросшей на общей с марксизмом картине мира и антропологической модели. После 1917 г. Россия, получив тяжелейшие травмы, выжила. Архаическая, почвенная компонента большевизма сожрала тонкий слой «европейски образованных коммунистов» (что, конечно, также было большой потерей для нации). Сегодня дело обстоит куда сложнее — Международный валютный фонд и совещания лидеров «семерки» — это не Бухарин с печальными глазами.

Как же видят будущее идеологи нового режима? Самый первый ответ дает та Концепция национальной политики России, которая была представлена в Верховный совет «официальными» этнологами. Поразительно, что обсуждение этой Концепции не вызвало никакого резонанса (как раньше — закон о приватизации). Она была отклонена, отправлена на доработку. Но ведь мышление ее авторов не изменилось. Ну, отшлифуют они острые углы, получше спрячут суть — и продавят через парламент, не этот, так нового созыва. Давайте вспомним этот документ хоть сейчас — ведь он явно повлиял на «президентский «проект конституции.

Не вдаваясь в подробный анализ, выскажу общее впечатление. Эта Концепция провозглашает создание т.н. современного общества с рыночной экономикой, и весь ее смысл таков, что в ней прямо предусмотрено возникновение «этнического тигля». Об этом говорит сама фразеология (правомерная именно для современного общества): «Главные субъекты права — граждане, а не этнические группы»; «Субъект новой национальной политики — все представители всех национальностей»; «Нетерпимая для демократического строя ситуация, когда официально более 50% территории объявлены «территориями своей государственности» для 7% российских граждан»; «Входящие в состав РФ территории должны быть признаны территориями всех проживающих там граждан независимо от национальности». Таким образом, народ или народность как особое солидарное образование вообще перестает быть субъектом права и национальной политики. Его место занимает сумма атомизированных индивидуумов — граждан. Это — концепция ликвидации этнического разнообразия России.

Наглядный пример — конфликт с 2 тыс. хантов Сургутского района, пытающихся сохранить последний лесной массив для своего традиционного обитания как этноса. По заявлению администрации, интересы 70 тыс. жителей района важнее, чем интересы 2 тыс., а кроме того «ханты оказались не приспособлены к рыночной экономике». Это и есть демократический механизм «этнического тигля» — ханты исчезнут в нем как этнос, хотя в индивидуальном порядке кто-то из них, быть может, станет миллионером. В атомизации общества и видят главную цель экономической реформы. «Независимая газета» писала: «Антирыночность есть атрибут традиционного менталитета, связанного с «соборной» экономикой… Наша экономическая ублюдочность все еще позволяет более или менее эффективно эксплуатировать миф о неких общностях, объединенных кровью, почвой и судьбой, ибо единственно реальные связи пока в зачатке и обретут силу лишь в расслоенном, атомизированном обществе. Отвечая на вопрос о характере этих связей, этой чаемой силы, поэт Иосиф Бродский обошелся одним словом: «Деньги». И эти «чаяния» навязывают России! Какие пошли поэты.

И все же, эта концепция «тигля» по образцу американского — самый мягкий вариант, а может быть, лишь ширма более радикальных планов. Уже в 60-е годы была сформулирована главная идея, с помощью которой разрушается вся евразийская цивилизация России — идея разрыва славянско-финско-тюркского союза и «возвращения» русских в «европейский дом». Идея, реализация которой отбрасывает Россию не только от Урала, но уже и от Волги. Эмигранты П.Вайль и А.Генис показывают это в своей книге «60-е. Мир советского человека»: «Спор об отношении к западному влиянию стал войной за ценности мировой цивилизации. Речь шла уже не о направлении или школе, а об историческом месте России на карте человечества». Идеологом и пророком нового западничества стал И.Эренбург (которого П.Вайль и А.Генис уподобляют апостолу Павлу). «Эренбург страстно доказывал, что русские не хуже и не лучше Запада — просто потому, что русские и есть Запад». В те годы, после Спутника и полета Гагарина, призыв отказаться от обременительного союза с татарином, превратить «азиатскую» компоненту в хорошо контролируемый внутренний «третий мир» подавался в оболочке лести (какой контраст с сегодняшними издевательствами). «То, что хотел сказать и сказал Эренбург, очень просто: Россия — часть Европы… Ну что может разделять такие замечательные народы? Пустяки».

Работ, излагающих взгляды новых идеологов, множество, но набор мыслей в них невелик. Они сводятся, кратко, к следующему:

Россия совершила трагическую ошибку, приняв православие. Тем самым она отклонилась от «столбовой дороги мировой цивилизации». Россия ошиблась, отвергнув цивилизаторскую миссию тевтонов и войдя в симбиоз со «степняками» (татаро-монголами). Россия ошиблась, поддержав большевиков, которые испоганили марксизм и восстановили имперские порядки. Россия не может «переварить» свою огромную территорию и должна распасться на 40-50 «нормальных» государств.

Эти тезисы излагаются без шуток в самых серьезных журналах и на самых престижных международных конференциях. И под шумные крики о «русском фашизме» и «национал-патриотах» в общественное сознание внедряется откровенно расистская идея разрыва межэтнических связей русского народа и «возвращения» его, как блудного сына, в Европу. Ведь демократы-западники и словом никогда не обмолвились, что в этот мифический «европейский дом» приглашаются коми, чуваши или буряты. Об этом и речи быть не может. Значит, втайне эти западники знают, что и поверившие им русские до этого «дома» не дойдут и своими онучами его обитателей не обеспокоят. Их Исход из Евразии просто превратится в тотальную войну совместно проживающих народов — ведь русских зовут в «европейский дом» без якутов, но с якутскими алмазами в мешочке.

Основные тезисы западников хорошо изложены в статье В.Кантора в «Вопросах философии» (1993, № 4). И он нашептывает, что Россию, дескать, всегда тянуло на Запад, да цари и большевики не пускали: «Характерно, что пришедшего с Запада Лжедмитрия народ поначалу принял с восторгом и надеждой. Но как реформатор он себя проявить или не успел, или не сумел». Ну прямо как Бурбулис. Далее Кантор указывает на те два зла, которые не дали славному русскому мужичку стать цивилизованным бюргером — православие и татары. О православии обычная песня — из-за него, мол, Россия восприняла консерватизм проклятой Византии. О степняках же Кантор говорит как заядлый расист (где вы, гордые айтматовы и сулейменовы, что же не остановите друга-«демократа»?): «Наследовав от Орды вражду к Западу, к его принципам жизни — упорядоченности, методичности, трудовой выдержке, Московская Русь унаследовала и ее специфику. А специфика кочевого варварства — в паразитарности, в отсутствии собственной производительной силы. Что не исключает, разумеется, производства оружия массового поражения: от луков и стрел до ядерных ракет». Похоже на бред, а — философ, доктор наук!

Поругав русского человека за унаследованную от степняков «паразитарность», Кантор, как хороший педагог, начинает его жалеть, находить ему оправдание. Оно в том, что нам досталось больно много земли, и она нас «поработила». Поди ж ты, а мы и не знали, в чем наше горе. «В России эти пространства были слишком безграничны, — внушает добрый Кантор, — поэтому и служили препятствием материального и духовного развития страны… Это бескрайнее пространство накладывало отпечаток и на социальное мироощущение народа, рождало чувство безнадежности… Освоить, цивилизовать, культурно преобразовать неимоверные российские территории — задача… практически неразрешимая».

Будучи уверенным, что в глазах демократического интеллигента сам образ «паразитарного» степняка опорочен, Кантор именно с этим образом увязывает традиционное и для славянских, и для угро-финских народов России общинное отношение к земельной собственности. Играет, так сказать, на подсознании. А учитывая конъюнктурный всплеск антикоммунизма, он укрепляет образ врага — тюркских народов, представляя их прародителями большевизма. Дается понять, что разрыв с большевизмом должен означать и разрыв русского народа со «степным» началом, началом грабительским и захватническим. И затем, совершенно естественным образом, западник Кантор переходит к сути всего проекта либеральных демократов — к предложению освободить русских от «тяжелого гнета» бескрайних полей. Мол, перестаньте держаться за землю, позвольте купить ее у вас при нынешнем хорошем курсе доллара — и вас, глядишь, примут в европейцы. Он так и пишет: «Сегодняшней европеизации, чтобы состояться, надо суметь разрушить это и поныне существующее в России наследие татаро-монгольского владычества — государственное владение землей». Сколько всего накручено ради этой простой мысли — «отдайте землю, ублюдки!».

Помыслы всех этих философов, Кантора с Мильдоном да Вайля с Генисом, понятны и в условиях плюрализма вполне оправданны — раздробить Россию как огромную застрявшую в горле кость. А до этого — обглодать ее бескрайние поля. Невозможно понять тех русских, татарских и прочих интеллигентов, которые им поддакивают и уговаривают поддакивать верящих своей национальной элите людей. Они что, опять «обманываются»? Так ведь все написано совершенно ясно. Или уже ничего, кроме «Московского комсомольца», не читают? Какая постыдная безответственность и как дорого она обойдется всем, особенно малым народам!

1993

Как сжить со свету русских?

В прошлой статье я говорил, что первый важнейший результат реформ — создание общества с классовыми антагонизмами из советского общества социального сотрудничества. Небывалый в истории проект. Это — результат очевидный, лежащий на поверхности. Под ним вещь пострашнее — раскол и уничтожение русского народа как особой нации. Системный геноцид русского народа.

Говорю системный, ибо суть его не в том, чтобы физически уморить русских (хотя и это есть), а чтобы подорвать или изменить все компоненты национального бытия, которые и определяют человека именно как русского. Нам говорили, что цель реформы — уничтожить и перестроить все структуры, несущие «ген коммунизма» — КПСС, КГБ, колхозы, Академию наук, и т.д. и т.п. А теперь-то мы видим: уничтожают все, несущее «ген русскости». Вплоть до школы дикторов радио и телевидения — интонационный строй сменили с русского на американский.

Надо сделать одну оговорку. Говоря о реформе, мы всегда впадаем в грех телеологии — представление, будто такие сложные процессы идут по заранее предначертанному плану. На деле реформаторы лишь толкнули общество в определенный «коридор», запустили цепной процесс, который их уже волочет, как слепая сила. Оправдывает ли это тех, кто принимал такое решение? Нисколько. Избранная формула реформы была ранее досконально изучена (в том числе с трагическими исходами, как в Югославии). Если это и была ошибка, то преступная. Так придурок толкает с горы камень на спящих внизу людей — камень, мол, наделает грохоту и разбудит лежебок. А камень цепляет другой камень и порождает камнепад, под которым погибают спящие. Мальчик ошибся? Судить об этом можно по его поведению. Одно дело, если он сам кидается в пропасть или, рыдая и обдирая руки, спасает заваленных. Другое, если, улыбаясь с телеэкрана, объясняет: цель достигнута, грохоту наделал, камни, согласно теории, падали вниз, раздавило не всех, главное — продолжить это дело. Тогда мы можем подозревать, что перед нами не придурок (или не только он).

Начнем с очевидных ударов, нанесенных камнями реформы по русскому народу — с его физического изживания. По сравнению с 1988, последним стабильным годом, в 1992 г. в РФ родилось на 761 тыс. меньше детей. Но это были дети, зачатые в преддверии реформы, еще до шока. Мы с ужасом ожидаем сведений о 1993 годе. А умерло в 1992 г. на 238 тыс. больше, чем в 1988. Потеря — ровно миллион жизней. И напрасно энтузиасты реформы дают людоедское оправдание: мол, реформа «подберет стариков», и нация станет мобильнее. Основной урон понесли поколения трудоспособного возраста — кормильцы нации. И на 95 тыс. жизней больше унесли травмы и несчастные случаи — прямой результат шока. На 95 тысяч больше за один только год!

Каковы «демографические ожидания» реформаторов? Они почти уверены, что рождаемость резко снизится. Иначе как понять такие действия государства (а не «стихии рынка»): раньше стабильно вводилось роддомов на 3 тыс. коек в год (в 1988 г. 3159). А в 1992 г. ввели по всей России 47 коек! При том, что выбытие больниц и роддомов резко увеличилось (кстати, ввод больниц упал в 5,3 раза — тоже «прогресс» немалый).

Это — смерть или нерождение, «полная» судьба личности. А если считать народ единым целым, то и сокращение жизни его частиц — это частичное умирание народа. В 1992 г. средняя ожидаемая продолжительность жизни живых упала на 3,1 года. Народ «умер на 4,6%», это эквивалент почти 7 млн. человек. По каким точкам в организме ударила реформа? Прежде всего по тем, которые уязвимы для стресса. Идет эпидемия «болезней страха и тоски». Заболеваемость язвой возросла на 51,2%, болезнями крови и кроветворных органов на 67%. А ведь это пока что только предчувствие безработицы. Какими «благами рынка» можно окупить это состояние души огромного народа? Да никакими. Цель — создание именно этого состояния души, а никакой не «рынок».

Посмотрите на молодежь — опору реформы. Как пелось в агитпесенке «Выбора России», «то поколенье, что выбрало Пепси». Не удержусь от замечания: любое другое поколение в России за тысячу лет ее истории восприняло бы такую квалификацию как оскорбление. И вспомню «философию имени» А.Ф.Лосева: изначальный смысл слова тайным образом связан с объектом. «Пепси» происходит от слова пепсин — разлагающий ткани фермент желудочного сока (изобретение «Пепси» — добавление в напиток разложенного пепсином молочного белка). Поколенье, выбравшее свою судьбу — стать объектом разложения идеологическим «пепсином». Радо ли оно сегодня? Вот доклад Комитета РФ по делам молодежи: «Более трех четвертей молодых людей испытывают чувство неудовлетворенности жизнью. Фиксируется быстрое нарастание (за год в два раза) страха перед будущим. По данным опроса в феврале 1993 г. 24,3% молодых людей боятся будущего как такового. В структуре конкретных страхов на первом месте страх перед войной на национальной почве, далее идут одиночество, бедность, болезнь, бандитизм, возможность потерять работу, голод. Страхи такого рода для российской молодежи являются во многом новыми и потому парализуют волю ее значительной части… На шкале ценностей значительно снизилось значение ценности человеческой жизни». В «Пепси» не только сладость. Расплата за выбор горька. В докладе о молодежи сказано: «Существовавшая тенденция на снижение числа самоубийств прервана. Количество самоубийств резко возросло и будет увеличиваться».

Что же делает «реформа» с детьми и подростками — наиболее душевно уязвимой частью русского народа, которая завтра должна будет стать его костяком? Под реформой надо понимать не только либерализацию цен и удушение колхозов (это — оружие экономическое). Ведь если с государственного телевидения исчезает русская песня и оно заполняется порнографией, то это — результат скрупулезно разработанной правительством культурно-идеологической компоненты реформы. Сами собой такие вещи не происходят, и Останкино защищено огневыми точками надежнее Кремля.

Результаты 1992 г. таковы (по сравнению с 1988). Заболеваемость сифилисом возросла в целом в 3,2 раза, девочек до 14 лет — в 4 раза, а девочек от 15 до 17 лет — в 6,6 раза. А число абортов у девочек до 15 лет только за один 1992 год возросло вдвое! Ведь сегодня до 15 лет в половые отношения вступает каждая четвертая девочка, а до 16 лет — половина. А если не аборт — кого могут родить женщины, по которым ударила реформа? Ведь в 1992 г. уже 22% рожениц были больны анемией — и число рожденных больными или заболевших при родах подскочило в 2 раза и достигло 20,3%. А дальше? В 1985 г. в оздоровительных лагерях отдохнуло 12 млн. детей, а в 1992 — 5,5 млн. Летом 1993 г. цена путевки уже в 10-20 раз превышала минимальную зарплату. Ну каково сегодня русским людям смотреть на улыбающегося Гайдара!

А ведь многие смотрят — и голосуют за него. Значит, в душе их отключилось что-то очень важное, что было частицей «гена России». При опросах среди молодежи, составляющей 32 млн. человек, 6% заявили, что согласны убить человека, если им хорошо заплатят. Конечно, храбрятся — но ведь это 2 миллиона молодых людей, думающих про себя, что могут это сделать! И за волной насилия надо видеть прежде всего душевную травму народа. По сравнению с 1987 г. число убийств и самоубийств в России в 1992 г. возросло на 34,8 тыс. и достигло 80 тысяч! Но рост числа убийств, страшный симптом состояния общества — лишь кончик айсберга. За ним — 414 тыс. внутричерепных травм в 1992 г., 99 тыс. травм внутренних органов и 14,4 тыс. травм спинного мозга, 203 тыс. отравлений медикаментами. Рост всех этих показателей в 2-4 раза. Показателей душевного надлома.

В основе всего этого — целенаправленный надлом этики труда и потребления. Этическое оправдание нетрудового богатства. Половина опрошенных молодых людей заявили, что «главное — получать как можно больше денег, независимо от затрат труда». А в Москве и Петербурге 80% «одобряют тех, кто «делает» деньги любыми способами». Этот удавшийся соблазн, как известно, основан на лжи. Как трещали идеологи реформы, что на Западе уже нет капиталистов, а есть «средний класс» — все собственники и все трудятся. Вот Испания — одна из наиболее «социал-демократических» стран, изымающих значительную часть дохода с капитала. И все же в 1990 г. суммарная зарплата (включая директоров фирм) там составила 23 млрд. песет, а рента с капитала — 4,6 млрд. Если учесть, что около 40% зарплаты получают государственные служащие, то выходит, что при продаже рабочей силы капиталисту он на каждые три песеты зарплаты получает одну песету дохода с капитала. Это значит, что если предприниматель имеет всего трех работников, он уже ничего не делая имеет такой же доход, как и работник. Разумеется, он одновременно может быть директором и получать еще зарплату раз в пять больше, чем работник. А если у него тридцать работников, то он потребляет в десять раз больше среднего — ничего не делая.

В странах капитализма это — установленный порядок вещей. Он вовсе не считается справедливым. Когда наши восторженные демократы в западных университетах начинают петь хвалу этому порядку, на них смотрят, как на сумасшедших, а часто начинают даже избегать. Но разумные европейцы знают, что это порядок приемлемый, острых конфликтов не вызывает, а попытка его революционного изменения приведет к страданиям, которые выигрыша не окупят. Но мы-то уже эти страдания прошли! Вернуться обратно — это опять революция, и гораздо более разрушительная, ибо надо возвращаться к порядку несправедливому, а люди этого интуитивно не хотят. И тогда идеологи перевернули само понятие о добре и зле. Назвали нетрудовой доход (ренту на капитал) не приемлемым, не меньшим злом, а справедливым, богоугодным — добром. Это означает раскол русского народа, ибо народ скрепляется именно общими представлениями о справедливом, приемлемом и запретном.

Ради этого раскола пришлось отдать ничтожному меньшинству основную массу общенародной собственности, с которой они, их дети и внуки будут получать ренту. И это надо было сделать нагло, именно в форме ограбления. Сегодня в России доходы 10% самой богатой части населения превышают доходы 10% самой бедной части в 20 раз. В двадцать! А в США — только в 6. Для создания буржуазного общества такое ограбление не только не нужно, но прямо противопоказано. Для чего же это сделано? Чтобы повязать собственников круговой порукой преступления. Чтобы они возненавидели ограбленных и испытывали перед ними страх — и тем сплачивались и были готовы стоять насмерть. Уже Маркс показал, что этика буржуазии вначале имела культурным основанием этику колонизаторов. Оправдать перед самим собой жестокую эксплуатацию своего соотечественника в период первоначального накопления капиталист мог только рассматривая рабочих как колонизованный народ, не в полной мере относящийся к человеческому роду. Другими словами, социальное разделение включает в себя компонент расизма. Реформа Гайдара и ведет к тому, чтобы собственники выделились в отдельный народ и ненавидели тех, с кем раньше были одним народом, не как класс, а как враждебный этнос. Чтобы расколоть русских, им надо вбить в голову мысль, что они не образуют одной нации, а делятся на два подвида и представители этих подвидов не являются друг другу ближними. Вчитайтесь в сентенции «демократа»: в новой гражданской войне «сражаться будут две нации: новые русские и старые русские — те, кто смогут прижиться к новой эпохе и те, кому это не дано». Главная цель реформы — не построение капитализма, а уничтожение русской нации. Удастся это — все остальное приложится. Не удастся — «реформаторы» на суде истории ответят перед народом.

Удается ли этот проект? Пока что удается. Ощущение огромности народа (какого не имеют, например, сербы или абхазы) действует на русских успокаивающе. «Всех не перевешают». А этого и не надо, надо размыть в душе те устои, которые делают человека русским — это ведь не от анализа крови зависит. И главный результат «реформы», который и предопределяет все остальные — явный уже распад души в значительной части народа. Это именно распад, а не превращение в душу «цивилизованного человека». В 1918 году, после того как миллионы людей прошли четыре года кровавой бойни, радикалам с обеих сторон потребовалось полгода огромных усилий, чтобы заставить русских стрелять друг в друга. В октябре 1993 года огромная толпа хорошо одетых москвичей стояла на солнышке и наблюдала, как в сотне метров расстреливают из танков здание, в котором были тысячи безоружных русских людей. И при каждом удачном выстреле толпа кричала от радости. А тем, кто ехал выполнять миссию палача, дарила коробки шоколадных конфет и банки «кока-колы». Ни один солдат не вышиб сапогом эти конфеты, не плюнул в лицо этим девицам, не крикнул из люка: «Палачам не дарят конфет, сволочи!». Ведь понимали эти танкисты, что не в бой они идут, а, повинуясь приказу, выполняют карательную акцию и казнь. И политические предпочтения здесь абсолютно не при чем. Речь идет о сломе вечных культурных норм и запретов. В России палач не должен выступать по телевидению, как это сделали стрелявшие из танков по Дому Советов офицеры, и говорить: «Я умело сделал свое дело». А раз это делают офицеры, это делает телевидение, это спокойно смотрят телезрители — значит, Россия надломлена.

Конечно, от надлома до гибели далеко. Мы видим тяжелые травмы души, но не отказ от фундаментальных оснований. Из всей России, пожалуй, выделяется Москва — уникальный островок расщепленного сознания, продукт перестройки и реформы. Их самая беззащитная жертва. Но феномен Москвы заслуживает отдельного разговора.

1994

Обвинение: гомицид

Недавно в Мадриде состоялась ассамблея Всемирного банка и Международного валютного фонда на высшем уровне. Там было сказано очень много поучительного для России, но демпресса решила не расстраивать русского человека (а кому следует, и так узнали). Давайте выудим кое-что из испанской прессы.

Во-первых, общий фон. Газеты полны слюней по поводу банкетов и приемов. Как умеют гулять банкиры — только на воскресном чае две с половиной тысячи финансистов съели полторы тонны пирожных (однако!). Ну, разумеется, их услаждал Ростропович. Видно, шабаш был не из рядовых.

А на площадях Мадрида шумели необычно массовые демонстрации, созванные Международным альтернативным форумом, который требует ликвидировать МВФ как важный источник нестабильности, экологического кризиса и роста бедности в мире. Этот форум создан полусотней международных организаций в 1988 г. для анализа всей деятельности МВФ и Всемирного банка, и вывод таков: эта деятельность вызвала в мире взрыв беспорядка и острых социальных и экономических проблем. Самый мягкий из лозунгов на демонстрации был: «Не помогайте нам, ради Бога!»

Одновременно в Мадриде состоялось заседание Постоянного трибунала народов, созданного в 1979 году как преемника Трибунала Рассела, изучавшего преступления США во время войны во Вьетнаме. Трибунал, состоящий из двенадцати известных в мире юристов и экономистов, вынес приговор: «Политика стабилизации МВФ, примененная во множестве стран, включая Россию, есть доло гомицид».

Мы не искушены в римском праве, и я поясню этот латинский термин с помощью словарей. «Гомицид» — убийство людей, «доло» — способ совершения преступления путем заведомого обмана в контракте или договоре. Таким образом, политика МВФ расценена как убийство людей посредством навязанных обманным путем договоров. Трибунал подчеркнул, что гибельные результаты должны рассматриваться как следствие преступления, а не ошибки, потому что программа МВФ внедряется во все новых и новых странах, несмотря на ее доказанные разрушительные последствия. Трибунал обвинил МВФ и Всемирный банк в том, что они, «используя силу, которую им дает, в нарушение принципов государственного суверенитета, практически полный контроль над внешними источниками финансирования, применяют стратегию структурной перестройки, ведущую к массовому и постоянному нарушению прав человека». Любопытно, что в тот же день немецкий министр финансов Тео Вайгель сурово предупредил Россию, что «она не должна ослаблять своих усилий в структурной перестройке, а, напротив, должна их удвоить». Потеря уже двух миллионов жизней в год — это для России недостаточный гомицид. Даешь встречный план! Аплодируйте, правозащитники!

Скандал случился там, где не ждали. Скушав пирожные и послушав Ростроповича, которого выписал испанский банк, боссы МВФ вдруг порекомендовали правительству Испании немедленно принять жесткие антирабочие меры: разрешить свободное увольнение, резко уменьшить пенсии, пособия по безработице и зарплату. А правительство — социал-демократы, им это слушать неприлично. К тому же стабильность Испании держится на пактах Монклоа, по которым мощные профсоюзы заключили «социальный мир» при условии, что и рабочих не будут слишком уж прижимать. Благодаря этой стабильности Испания вышла в число развитых стран со средней зарплатой 8 долларов в час, превратилась из страны-должника в кредитора. И вдруг ей навязывают ту же взрывающую порядок гомицидную схему, как увязшей в долгах ельцинской России. Обидно до слез.

Министр труда заявил, что рецепты МВФ «вытекают из его ультралиберальной идеологии», и добавил, что «нет ничего более лживого и постыдного, чем представлять как научный вывод то, что является не более чем политической позицией». Другой высший чиновник занял просто-таки патриотическую позицию: «Нападки на нашу пенсионную систему и пособия по безработице, думаю, заставляют нас сказать: баста! Мы не можем примириться с тем, чтобы критиковать нашу государственную пенсионную систему приезжали типы, приглашенные частными пенсионными фондами. Это уже переходит допустимые пределы интеллектуальной честности».

Что же возмутило МВФ? Неужели так прожорливы испанские старики и безработные? Ничуть нет. Пенсии здесь получают всего около 40% стариков, причем только треть средств дает государство, остальное — отчисления самих работников. Старики составляют основную массу бедных, а ниже уровня бедности живет 20% испанцев. Этот уровень — 38 тыс. песет (300 долларов) в месяц. Поверьте, что это очень, очень мало. Снимать комнатушку в 6 кв. м без отопления стоит 20 тыс. песет в месяц. Тот же министр труда сказал, что снижать средства на пенсии просто некуда, это означало бы переход Испании в совсем иное качество.

Профсоюзы просто обругали МВФ, дающий «глупые и не заслуживающие доверия» рекомендации, даже ведущая правая партия выразила несогласие с МВФ. Смело выступила в его поддержку лишь Ассоциация работодателей — в наличии четкого классового сознания капиталистам не откажешь.

Казалось бы, что здесь нового? А то, что испанские социал-демократы, отнюдь не выступающие против капитализма, по отношению к политике МВФ заняли гораздо более четкую позицию, чем российские коммунисты. Запустил МВФ пробный шар в отношении Испании — тут же целая бригада авторитетных политиков четко разъяснила людям, в чем суть рекомендаций, и опубликовала в доступной и разнообразной форме данные о социальной реальности Испании. У нас в России внедрен самый разрушительный вариант программы МВФ, но оппозиция, включая КПРФ, не приняла ни одного развернутого документа, из которого нормальный человек мог бы понять, в чем суть дела и в чем заключается обман («доло») Гайдара и его команды. Ведь на ругани далеко не уедешь.

Бывая за границей, я старался где мог собирать сведения о результатах применения программы МВФ в разных странах. Нашел около сотни диссертаций на эту тему, защищенных в университетах самих же США. Когда их читаешь все разом, волосы встают дыбом: все до одной диссертации подтверждают приговор Трибунала народов. Но ведь это уже не политический, а научный анализ. Почему бы не издать брошюру, обобщающую эти результаты? Пусть бы Чубайс спорил с американскими учеными. Лидеров оппозиции это не заинтересовало. А ведь уже известна и роль программы МВФ в распаде Чехословакии и разжигании гражданской войны в Югославии, особо взрывное воздействие этой программы на многонациональные государства

Еще скандал в Мадриде интересен тем, что наглядно раскрыл один трюк обманщиков от МВФ, на который мы регулярно ловимся. Оправдывая нахальную рекомендацию, один босс привел такой аргумент. Нынешняя пенсионная система, сказал он, доводит дело до абсурда: сплошь и рядом молодой рабочий, который едва сводит концы с концами и нуждается в средствах, чтобы создать семью, на свои налоги содержит пенсионера, имеющего приличное состояние и хорошо устроенного в жизни. И этот довод очень многим кажется неоспоримым, ведь каждый, перебрав в памяти знакомых, действительно находит такой случай. Пенсионеры заедают жизнь молодым!

В чем же здесь обман, и обман злостный? В том, что частный и в целом весьма редкий случай выдается за норму и заслоняет реальность — внимание переключают на деревья, за которыми человек не видит леса. Пенсии — проблема социальная, которую нельзя описывать индивидуальными случаями, не определяя их вес в системе в целом. А в целом имеются надежные данные о распределении доходов и уровне потребления по возрастным категориям, и из этих данных видно, что в Испании старики обеспечены резко хуже, чем молодые. Хотя, конечно, есть богатые старики, которые к тому же получают пенсию. Сказав правду о наличии этих частных случаев, босс в то же время нагло соврал, представив их как общий дефект системы, оправдывающий ее слом. Хоть это-то ясно? Ведь все промывание наших мозгов в перестройке было основано именно на этом трюке — и подавляющее большинство на эту дешевую приманку клевало.

Но разве сегодня мы поумнели? Постоянно слышишь такие, например, речи: «Была в магазине — ужас! Ветчина по 10 тысяч рублей. Но, ты знаешь, все покупают. Есть, значит, деньги у людей». Просто рвать волосы на себе хочется. Что значит: все покупают? Кто эти «все»? Все, кто был в этом магазине? Даже это — преувеличение. Но какую долю составляют эти лихие покупатели от всех — от всех твоих сограждан? Почему вдруг отшибло способность к простейшим рассуждениям? Потому, что только таким образом сегодня можно заглушить голос совести. А вчера таким же образом себя распаляли против советского строя — и чем больше распалялись, тем абсурднее были убеждения. В 1989 г., уже рыча на «империю», более 60% опрошенных в Армении ответили, что недостаточно потребляют молока и молочных продуктов. На деле они потребляли 480 кг в год на человека — почти вдвое больше, чем в США.

После таких статей, как эта, я получаю рассерженные письма: вы идеализируете советский строй. Это грустно читать, так как, значит, не доходит смысл. Не о советском строе речь, а о том, что сломалось что-то в наших головах и легко нас стало дурачить. А советскую действительность привожу как наглядный пример, который вроде бы все знают. Вспомните, разве не было на каждом столе полной сахарницы? Разве кто-нибудь себе в сахаре отказывал? Его у нас потребляли 49 кг в год на человека — выше разумных медицинских норм. Так задумайтесь хоть сегодня — почему половина наших сограждан считала, что сахара ест недостаточно? Ведь отсюда и подтолкнули к следующему выводу: давай разрушим СССР да впустим к нам МВФ — вот тогда сахарку поедим вволю, как в Америке.

Вот об этой логике и речь Не преодолеем ее — уморят понемногу, как тараканов. А советский строй в моей защите не нуждается.

1994

Миф криминальной революции

В речевой обиход и мышление как простых смертных, так и депутатов самого высокого ранга быстро вошло созданное художественным воображением С.Говорухина понятие — криминальная революция. Иногда даже прибавляется эпитет Великая. Сам Говорухин утверждает, что эта революция свершилась, а криминальное государство уже создано.

Такое объяснение происходящего привлекает своей простотой и наглядностью, потому-то за него ухватились даже солидные критики нынешнего строя — из принципа экономии мышления. Я же считаю, что вся концепция Говорухина, несмотря на ее привлекательность, неверна в принципе, а с точки зрения политической целесообразности вредна. Она, на мой взгляд, неверно формулирует и суть, и динамику происходящего. Она оставляет лазейку трусу в душе простого человека, позволяет сделать главный вывод: если та революция, о которой нам говорят, уже свершилась, а новый тип государства уже создан, значит, хаос закончился. Из него возник новый порядок, и задача «маленького человека» — к нему приспособиться. Иными словами, уже нет никакой возможности противодействовать установлению этого плохого порядка, а можно вести речь лишь о его свержении, что несравненно труднее, чем противостоять еще неокрепшему порядку на исходе хаоса.

Далее перед человеком возникает вопрос: какова сущность этого нового порядка и может ли он к нему приспособиться, начать новую жизнь? Ведь от ответа на это зависит, надо ли откликаться на призывы к борьбе против нового порядка — или налаживать какой-то способ мирного сосуществования с ним, искать приемлемые компромиссы.

Если принять, что новый, криминальный порядок установлен, значит, его принципиальные черты можно узреть уже сегодня. Они могут усиливаться или ослабевать по мере развития, но тип жизни меняться не будет. В какую сторону будет порядок эволюционировать? Известно из истории и здравого смысла — в сторону смягчения криминальных страстей. Самый жестокий период — первоначальное накопление, а потом бывшие бандиты отращивают брюшко и мечтают о благополучной жизни солидного буржуа. Любят чистоту и покой, жертвуют на церкви и театры, отсылают детей в университеты. Значит, сегодня — самое трудное для простого человека время в нашем криминальном государстве.

Но если так, то, думаю, большинство наших сограждан скажет: жить в криминальном государстве можно! Не так страшен черт, как его малюют. Перестрелки идут в замкнутом мирке самих преступных элементов, нормальный человек попадает под огонь по ошибке или по собственной оплошности. Но даже и с этими перестрелками уровень насилия у нас куда ниже, чем в Чикаго — что же не жить?

С другой стороны, нынешний криминалитет худо-бедно, но перераспределяет доходы, каждый рэкетир подкармливает 10-15 родственников. А иначе как было бы прожить? Значит, массовый криминалитет врагом нации не стал, ужиться с ним можно. Чистая рыночная экономика, которая есть, согласно формуле Гоббса, «война всех против всех», для общинного сознания русского человека представляется гораздо более страшной перспективой. А что касается расхищения национальных ресурсов, о которых горюет Говорухин, то предполагаемое при рыночной экономике вторжение иностранных корпораций сделает это расхищение несравненно более «эффективным» — подгребут почище наших мафий. Так пусть уж лучше наши собственные уголовники попользуются — глядишь, и нам что-то перепадет.

Это — логичные выводы из концепции Говорухина. Но выводы совершенно неверные, ибо неверны сами исходные положения. Я утверждаю, что никакой криминальной революции еще не произошло. Пока что из политических соображений позволили преступным структурам разграбить страну — для ее ослабления или даже уничтожения. Но эти структуры представляют сравнительно замкнутый и не агрессивный мир, и с ними действительно можно ужиться. Они во все поры общества не проникают и на это не претендуют. Это пока еще советский преступный мир.

Действительная криминальная революция и установление криминального социального порядка произойдут в России только вместе со сломом всех структур советского общества и действительной победой рынка. С установлением именно чистой рыночной экономики и именно в России. Почему же именно в России, а не в США или Англии? Потому, что там человек является индивидуумом. И он может вести только индивидуальную криминальную борьбу против всех — или примыкать к классу и вести борьбу, окультуренную какой-то идеологией. Соединяться в солидарные образования, способные установить, хотя бы локально, криминальный социальный порядок, могут лишь люди, сохранившие общинные представления о человеке. Такими были в США эмигранты из Италии и Сицилии, китайцы и вьетнамцы, жители негритянских гетто. У них и образуются очаги криминальных «теневых» государств, но американское общество их разъедает, индивидуализирует. Так, итальянская мафия уже «окультурилась», превратилась в систему капиталистических предприятий.

Что произойдет в России, когда, наконец, будут сломаны упирающиеся основы уравнительного уклада? В безысходную нужду — не нынешнюю, а действительную, когда люди умирают от холода при исправном отоплении, так как нет денег за него заплатить — скатится больше половины народа. И намного больше половины! Западное общество вышло из полосы социальных столкновений, когда за счет ограбления Юга его смогли сделать «Обществом двух третей» — бедняки остались в меньшинстве. Но сегодня, по мнению социологов, Запад становится «Обществом двух половин» — безработица и наркомания сталкивают на дно значительную часть среднего класса. Отсюда и надо выводить прогнозы для России, которую будут грабить как никого в мире.

Но бедняки в постсоветской России будут совершенно иным социальным типом, чем на Западе. Там бедняк одинок и гражданскому обществу не страшен — он против него беззащитен. Очень полезно почитать автобиографический роман Кнута Гамсуна «Голод». В буржуазном городе бедняк вынужден даже умирать от голода, но не может вырвать себе кусок хлеба — против него объединяются и полиция, и культурные нормы, вошедшее в плоть и кровь представление о священной частной собственности. Бедняки общинного типа сплачиваются и выделяются из враждебного общества в довольно изолированный мир, часто даже обособляясь в разного рода гетто. И самый верный способ отвлечь их от солидарной борьбы за изменение самого устройства общества состоит в криминализации всей этой «нижней» половины. Эта криминализация осуществляется самим гражданским обществом при участии государства. Самые мощные средства для этого — школа, телевидение, масс-культура и безработица.

Я считаю, что криминальной революцией можно считать лишь установление такого социального порядка, при котором практически каждая трудящаяся семья оказывается в неизбежном прямом контакте с преступным миром. Когда у нее просто нет выбора. А Великой криминальной революцией надо считать создание такого строя, когда одновременно с низами криминализован и верх — государственные структуры и крупный капитал. Сегодня режим Ельцина начал ударную подготовку к этой революции: телевидение уже работает вовсю, школа реформируется в нужном направлении (разделяется на «двойную» школу — для среднего класса и будущих отверженных), нарастает вал безработицы и ее спутницы наркомании. Политические организации социалистического толка, которые могли бы ввести отчаяние обездоленных в русло осмысленной освободительной борьбы, подавлены и толкут в ступе воду увядших доктрин. Они сдают молодежь криминальному миру.

Тот строй, который при этом должен возникнуть, отличается от нынешней ситуации как небо и земля. Огромная масса людей к нему просто не сможет приспособиться — и эти люди более или менее быстро погибнут. В этом — главный обман концепции Говорухина. Она безосновательно обнадеживает людей. Черт будет несравненно страшнее чем то, что мы видим сегодня и что нам малюют.

Что означает глубокая криминализация жизни, можно видеть на примере Бразилии, которую нам уже предлагают как недосягаемый идеал. У нас, впрочем, ситуация будет несравненно хуже, т.к. ядро массы бразильских бедняков происходит в основном из парий колониального общества, включая бывших рабов, которые за много поколений привыкли видеть свое положение как естественное. А в России нищими станут дети благополучных еще вчера рабочих и инженеров. Опускаться на дно болезненнее, чем бороться за всплытие. За последние 20 лет с Бразилией сделали то, что сегодня с Россией. Сначала обезземелили крестьян и создали на их землях плантации крупных иностранных компаний. Спасаясь от голода, массы хлынули в города и построили там фавелы — многомиллионные скопления жилищ из жести и картона. О тех, кто живет в фавелах, и говорить нечего — это криминальные государства в государстве. Туда не сует нос полиция, там свои законы, свой суд и скорая расправа. Вступать или не вступать в банду сыну-подростку, идти или не идти на панель подросшей дочке — решают не в семье. Приложите это к своему сыну или дочке! Вам все кажется, что эти ужасы — где-то за морями, вас лично они никогда не достанут. А они уже ломятся в вашу дверь. Но еще не вломились, еще многое зависит от всех нас.

И беда в том, что каждый думает: уж в фавелу-то я не попаду! В худшем случае, буду болтаться в нижней части среднего слоя. А там что? Та же беззащитность. Фавелы-то подходят к самому дому, даже если вполне приличный дом у тебя есть. В Бразилии был я по приглашению лучшего их университета, он изолирован от ужасного мира бедноты. Жить меня пригласил в свой дом, ради экономии факультетского бюджета, один профессор. Поселок элиты, хотя и не высшей (как-то позвал меня в гости другой профессор, живший неподалеку — так его поселок окружен трехметровой стеной, по всему периметру которой ходят автоматчики).

Дом, где я жил — за хорошей оградой, во дворе огромный ратвейлер, снаружи циркулирует по поселку джип с охраной. И все равно, очаровательные дети профессора не могут одни выйти за ворота. Чтобы возить дочек в балетную студию, приходится нескольким семьям скидываться на охранника. Они живут в хрупком, искусственно и за большие деньги защищенном мирке. И мечтают перебраться в США, стиль жизни которых им претит до глубины души — жить там ради детей. Ведь мальчика не убережешь, в школе старшеклассники, подрабатывающие сбытом кокаина, насильно заставят его стать наркоманом. Вот это и есть криминальный социальный порядок — когда ты не можешь избежать насильственного втягивания в него.

И человек, всей душой желающий избежать этого, втягивается в этот порядок в двух ипостасях — и жертвы, и преступника. Криминальный порядок повязывает «благополучных» людей круговой порукой соучастия в убийстве. Стыдливо пряча глаза от себя самого, отцы семейств отчисляют деньги на содержание «эскадронов смерти», которые и поддерживают хрупкое равновесие между фавелами и коттеджами, регулярно расстреливая проникших на чужую территорию мальчишек-бедняков. В большинстве своем эти «социальные чистильщики» — служащие полиции, хотя и делают эту свою работу в свободное время. Преступность сверху и снизу смыкается.

Есть ли какие-нибудь основания считать, что этого не произойдет в России, если в ней окончательно победит линия Гайдара-Чубайса? Не только такие надежды неосновательны, самый хладнокровный анализ шагов режима показывает, что это совершенно неизбежно. Уже создаются крупные контингенты озлобленных подростков-волчат, лишенных воспитания, образования и детского счастья. И одновременно формируются отряды охотников на этих волчат и общественное мнение, готовое эту охоту поддержать. Разрушается традиционное право России, тесно связанное с понятиями правды и справедливости. Само государство воспитывает рекрутов для будущих «эскадронов» (это — особая тема). Таким образом, прежние виды солидарности режим готовится заменить множеством обручей преступной круговой поруки. Она разрушит советское общество, предотвратив и создание общества гражданского. Это и будет криминальной революцией.

Она еще не свершилась, ей можно противостоять. Это, можно сказать, шкурное дело каждого. То, что грядет, не будет продолжением нынешнего состояния. Это будет ад, выходить из которого придется по колено в крови, так что Сталина мы будем вспоминать как доброго дедушку. Не верьте тем, кто успокаивает, что все, мол, уже свершилось и трепыхаться поздно. Это — неправда.

1994

Плачут по России

Те, кому довелось жить в России и кормить детей, поплакали горючими слезами на пепелище СССР, выругались про себя и начинают понемногу нашаривать выход из ямы. Тем, кто болеет душой за Россию на Западе, намного труднее. Сам Запад давит на психику, а приедут на родину — в основном cидят в Москве, да все в кругу интеллигенции. Такого насмотрятся, что руки опускаются. Нам бы их поддержать, но от их заявлений — сами рыдать начинаем.

Вот, трагически продекламировал Владимир Максимов: «Прощай, Россия! Ты у меня одна заветная, другой не будет никогда. Но пусть уж лучше тебя не будет совсем, чем видеть тебя такую — раздавленную, униженную, слепую». Понятно, что больно ему видеть Россию униженную, но не слишком ли легкий это патриотизм — любить Россию мощную да светлую, а не «обглоданную». И потом, сказать «пусть уж лучше тебя не будет совсем», раз у тебя жулики дорвались до власти — это уже слишком. Это как-то даже обидно слышать.

Видно, как тяжело переживает Александр Зиновьев, каждое слово которого жадно ловят все патриоты — ведь нет другого ученого-обществоведа столь крупного масштаба, который бы с такой честностью дал определение всему проекту Горбачева-Ельцина. Видимо, в минуту слабости он воскликнул: «Россию убили!». Катастрофический смысл этих слов не снимается героизмом его личной позиции: «Мы обречены, и поэтому я как русский человек буду драться до конца, пусть я останусь один против шести миллиардов».

Я не стану просить, как В.Распутин, чтобы Зиновьев «слукавил», не сообщал бы нам страшную весть. Я хочу рассмотреть эту весть хладнокровно, ибо подозреваю, что это лишь поэтическая метафора, не очень удачная, тем более в данный момент, когда мы уже отступили к Волге и копаем окопы на Урале. Разделить поэзию и прозу тем более уместно, что сам Зиновьев оговаривается: «Я всегда предупреждаю, что я не политик, я всего лишь исследователь, не больше. На этом задачи мои кончаются». Почти по Марксу, только наоборот: философы пытались переделать мир, а надо его только изучать таким, каков он есть.

Но исследователь, в отличие от поэта, обязан определить критерии смерти. Зрачок не реагирует? Пульса нет? Дыхание остановилось? Даже в отношении человека это — сложнейшая проблема, а уж о стране… И пусть даже гибель России — метафора, разговор о критериях смерти был бы очень важен сегодня, ибо за ним — суть того, что мы считаем Россией. У Кащея смерть была в иголке, которую надо было сломать. А в чем смерть России? Какую иголку мы должны спасти, перепрятать, защитить? И почему мы обречены? Сербия не обречена, Сомали не обречена — так ли неодолима сила, выставленная против нас?

Когда говорят об этой силе Запада, имеют в виду его финансовые щупальца, авианосцы и фильмы. Ну, авианосцы пока можно пока вычеркнуть, удавка внешнего долга — оружие понадежнее. Но все бы это мы переварили, не будь у Запада передаточного механизма — наших собственных властей и влиятельной части интеллигенции. После войны, казалось, сломают Японию, превратят в придаток США — даже иероглифы ей собирались запретить под вечным предлогом демократизации. Латинский алфавит, мол, доступнее «простому человеку»! Япония выставила культурный барьер и гибкое сопротивление чиновничества. Не нашлось там достаточно Карякиных и Бурбулисов. Переварили японцы данную им «через задницу» оккупационным режимом конституцию, не стали «человеческой пылью» индивидуумов. Иное дело — в России.

Запад в холодной войне сумел втянуть верхушку нашей интеллигенции в свой истеблишмент. Это — очень чуткая самоорганизующаяся система. Научная, чиновничья и газетная элита, переплетенная через клубы и ложи со всеми ветвями власти. Там нет какого-то паука или десятка масонов, которые вырабатывают планы мировых козней, но вспышки взаимопонимания, «установки» распространяются с поразительной скоростью и с тотальным подчинением всех винтиков системы. Когда наблюдаешь это на друзьях, берет оторопь. Человек барахтается, как в паутине, ощущает неодолимую силу посланного ему сигнала, хотя не может даже понять, откуда исходит этот сигнал и в чем он конкретно состоит. Но он нутром чувствует, что можно, а чего нельзя. Именно нутром! Когда ему приказали любить Горбачева — он это еще мог объяснить (дал свободу, сломал и т.д,). Но вот ему жестко велели любить Гайдара. Спрашиваю, даже у видных экономистов: почему? Задумается, и сам поражен — действительно, почему? О политике Гайдара ничего не знает, а если знает, то признает, что она губительна. А вот — любит! Был ему вкрадчивый голос из телевизора. Завтра тот же голос даст отбой, и Гайдар станет ему омерзителен.

Так вот, в эту же паутину полезли, причмокивая, наши интеллектуалы. Уже с конца 70-х пошли странности — эпидемии той или иной «моды». Вдруг вытаскивали из забвения какого-то философа и начинали бормотать: «Кьеркегор, Кьеркегор», — не прочтя ни строчки. Взмах палочки — и уже: «Хайдеггер, Хайдеггер». Потом, православия ради, «о. Флоренский, о. Флоренский». А все это была строевая подготовка, выработка рефлекса на сигнал команды. Уже потом пошли «общечеловеческие ценности», «демократия» и прочая чушь, которую в здравом рассудке никто бормотать бы не стал.

Но разве это фатально? Можно лишь сказать, что риск летального исхода для России велик, но исход не предопределен. В среде интеллигенции идут противоречивые процессы, осмысление катастрофы (хотя, стыдно сказать, катастрофу наконец-то осознают на своей шкуре). Растет невидное пока сплочение патриотической части, уезжают на хлеба Евтушенки. Теряют паству безумные трибуны — ну кого сегодня увлечет воспаленный Нуйкин? А Г.Попов и Гайдар перестали казаться красивыми даже самым неисправимым демократкам. И ведь почему-то приходится им называть себя патриотами. Мыслимо ли это еще два года назад? Почитайте их тогдашние статьи. Пусть этот поворот в словах — но ведь без него уже нельзя.

А нельзя потому, что ни сломать, ни свернуть всю махину русского самосознания реформаторам не удалось, зря махали десять лет своими шпагами. Да, выделились «новые русские», которым Мазепа ближе, чем Кочубей, а Смердяков ближе, чем Митя Карамазов. И даже пришли они к власти, но ведь уже видно, что они с ней не справятся. В их же психозах мы обретаем надежду. Ходят они по улицам, с лицом и фигурой адвоката Макарова, в шелковых тренировочных костюмах, чуть не в пижамах — такая у них национальная одежда. Поближе узнаешь — охватывает жалость. Вот, один из этих хозяев жизни в истерике: я кормлю семь тысяч боевиков, попробуете у меня вырвать собственность — оставлю выжженную землю. Другой планирует: успею, успею уехать, а там сделаю себе пластическую операцию — не найдете. Врачи утверждают: дети «предпринимателей» страдают неврозами в большей степени, чем дети ограбленных и обедневших. Да сам инстинкт жизни заставит многих из этих людей сдвигаться от невыносимой конфронтации со своим народом к «норме». Не от них исходит смертельная угроза России, они лишь ослабят ее разграблением.

Опаснее честные, в пиджаках и галстуках, космополиты с уже «протестантской» этикой. Если формулы покажут, что это выгодно, они умертвят Россию походя, обглодают до косточки — но через компьютеры, не пачкая рук. Этой проблемы просто для них уже нет — ибо нет уже для них ни Россий, ни Латвий. Но от нас зависит, чтобы это стало им невыгодным или опасным. Надо знать их формулы и делать ходы самим, не только дергаться на их ниточках. Но нет у них ни мистической силы, ни страстной ненависти. Успеем изменить ход дел до того, как нас обессилят необратимо — они же помогут нам подняться, тоже из выгоды.

Силу противникам России дает именно то, что они соединились в систему: политики с кулаками гориллы и разумом ребенка-дебила, бизнесмены — роботы монетаризма, буржуа-потребитель, для которого «пусть весь мир погибнет, а чтобы чаю ему всегда пить» — и наши демократы, попутчики всех этих духовных лидеров. И наше спасение не столько в беззаветной борьбе против каждой частной силы, сколько в расчленении системы, лишении ее того кооперативного эффекта, который и определяет ее силу. Эта система непрочна, и никакая великая идея, хоть бы и дьявольская, их не объединяет. Даже идеи-пустышки наших либералов уже иссосаны. А цена западной крови столь непомерно велика, что нестерпимы им уже и удары костыля голодного сомалийца. Они идут только на войны, «уговоренные» с жертвами. А мышление потребителя формируется в супермаркете. Тут контраст с русскими, которые сыты утопией, потрясающий. И чуть их прижмет — из системы выпадают целые куски.

Помню, в 1989 г. один старый профсоюзный лидер сказал в Испании вещь, которая тогда удивила: «Первыми, кто начнут жрать дерьмо в результате перестройки, будут испанские рабочие». Так и вышло, иностранные фирмы стали закрывать свои заводы и переводить их в Венгрию да Чехию, — хоть и испанцам платили немного, а чехам и венграм в 5 раз меньше. К нам-то совсем было бы ладно, да чиновники-демократы больно жадны до угощения, дороже обходится. А закрыть завод фирмы Сузуки в Андалусии — это оставить без средств к существованию целый город. И идут они маршем протеста до Мадрида в одних трусах — мол, раздели нас японцы, а им тот старик напоминает: хоть бы вы все подохли, это входит в правила игры, которые вы подписали. Кричите «ура» Горбачеву. И резко изменилось отношение к нашей перестройке: жадно, с интересом слушают, хотят понять, что же натворили русские с их одобрения. Значит, не монолитная это система, можем мы немного, но ослабить хватку, разжать хоть один палец. Запад еще не совсем тоталитарен, и разлад в общественном мнении для него важен.

Россию вовсе не убили, а загнали, как лошадь, в болото, где облепили ее оводы и слепни. Будет дергаться — утонет, замрет — высосут до капли. Вот проблема — осторожно нащупывать дно в трясине, под радостные или горестные комментарии тех, кто занял удобные кочки зрения.

Россия держится. Удивляться надо именно этому — ведь уже 9 лет идет тотальная война. Шесть лет народ живет без власти и против власти, работает вопреки своей выгоде. Но не превратился в волчью стаю и даже не ожесточился. Рядовые граждане держат оборону в окружении честно — гнутся, но не ломятся, и ждут командиров. Но те подкачали — вот в чем беда. Ритуально ругают власть, чокаются с ней на приемах мрачно. Ругаются между собой. Учиться не хотят — уж и массы их в своем развитии обогнали. Обогнали, но ждут, знают, что без командиров выжить можно, но победить нельзя. Не дождутся — начнут собираться сами, с большими потерями и разрушениями. Это последний шанс. Ведь уже видно: как бы мы ни хотели, превратиться в бюргеров не сможем. Не сумеем устоять — исчезнем, как индейцы США. Заселить наши пространства «годными» людьми — биомассы хватит. И надеяться на тайную силу России, которая ее спасала во всех передрягах, я не могу. Россию спасали ее сознательно собравшиеся для этого жители. А такими тяжелыми передряги бывали именно потому, что собирались слишком медленно. Могут ли сегодня не успеть собраться? Да, могут. Обленились душой и телом, и командиры сдали против прежнего. Значит, гибель России теоретически возможна.

Но погибла ли она уже? Убили ее? Да ничего подобного. Хотя кричат или шепчут это сегодня люди самых разных категорий. Одни — слишком впечатлительные, поэтические натуры. Другие — кто пристроился, как ни противно, к режиму и ищет себе оправдание. Третьи — обычные дезертиры, которые не хотят тянуть лямку в грязи и будущей крови. Но ни расслаблять, ни успокаивать себя этим «оправданием» мы не имеем права. И не надо нам против шести миллиардов, не враг нам род людской. А надо вместе с ним — против нарождающегося глобального фашизма, который загоняет в болото уже все человечество.

1994

Разбор полетов в момент передышки

Перед нами график, который подводит исчерпывающий итог перестройке и «реформе Гайдара» — динамика рождений и смертей в России. В ней отражено состояние жизнеустройства — всего того, что определяет телесное и духовное здоровье нации и всех ее клеточек. По оценкам, данным в докладе Минздрава (с. 23), убыль населения в РФ в 1993 г. составит 4,76 человека на 1000. Семьсот тысяч! Скачок более чем в три раза за один только год. График, представляющий всю РФ, еще скрывает тот факт, что самый тяжелый надлом произошел в сердце России: убыль населения уже в 1992 г. была здесь гораздо больше, чем средняя по стране (1,5 человека на 1000). В Северо-Западном районе она составила 6,1, в Центральном 5,6, а в Центрально-Черноземном 4,5. Но сейчас — не о цифрах, а о картине в целом.

В 70-80-е годы Россия переживала то, что назвали «застоем». Истощились экономические и духовные ресурсы первого этапа индустриализации, нужна была структурная реформа. Мы переживали эту болезнь роста исключительно мягко, избегая, благодаря плановой системе, тяжелых потрясений. Страны, вошедшие в индустриальную революцию раньше нас, на этом этапе сорвались в тяжелейший кризис 30-х годов (приведший ко второй мировой войне). Застой — не кризис, и над планами преобразований, которые вывели бы нас на новый этап, в СССР работали большие научные силы. Этот переход мы могли совершить без кризиса, для этого в стране были все предпосылки. Изученный уже сегодня огромный фактический материал показывает: все утверждения о том, что кризис был предопределен дефектами прошлой системы — ложь, попытка уйти от ответственности за то, что натворили со страной.

Стресс от переезда в город, духовная усталость, замедление прогресса и ухудшение экологической обстановки — все это выразилось в медленном росте смертности. Он, однако, стабильно компенсировался рождаемостью, даже с необходимым избытком. Рос достаток, строилось, по мировым меркам, много жилья — дети рождались и здоровели. Но всегда хочется лучшего, и всегда есть что критиковать. Надо только соразмерять дефекты и достоинства, взвешивать их на верных, а не испорченных жуликом весах.

Поначалу перестройка породила большие надежды — резко упала смертность, подросла рождаемость, и в 1986-87 гг. произошел почти чудесный скачок в приросте населения России. Народ удивительно чутко и быстро ответил на действия политического режима, обещавшие обновление уклада жизни. Эта чуткость — важный признак того, что советский народ (и народ России) был именно солидарным организмом, а не атомизированным «населением». Людей захватило общее ощущение — так стая рыб вся вдруг меняет направление. Пока эта солидарность, ощущение себя частицей целого, не будет разрушена, либеральная реформа обречена на крах. Потому-то с такой мощью и садизмом идеологическая машина бьет по душевным отношениям людей.

Но еще более невероятно проявилось это интуитивное чувство народа на рубеже 1987-88 гг., и особенно в 1988 г., когда верхушка КПСС решила перевести реформу на путь слома всего жизнеустройства советского общества. Умом почти все мы еще не понимали, что означает казавшаяся абсурдом кампания прессы — все эти похвалы предателю Власову, издевательства над Зоей, прославление безработицы, проституции и т.д. А организм народа почуял: грядет беда. И ответил невиданным спадом рождаемости и ростом смертности. А ведь материальные условия еще и не ухудшались. Потом вожди столкнули страну в кризис, реформа ударила нуждой, голодом и болезнями. Началась «селекция» и ликвидация «слабых», о которой вожделенно говорили идеологи демократов. Замаячил призрак катастрофы, и рождаемость за 6 лет упала почти вдвое. Невероятная плата нации за эксперимент.

И эту плату мы только начинаем платить. Было можно породить надежды на улучшение от вялого благополучия 1984-85 гг. И легко удалось разрушить строй жизни и убить надежды в 1988-89 гг. Ломать — не строить. Но абсолютно невозможно быстро восстановить разрушенное, когда нарастает раскол общества. И никаким обманом не создашь при этом тот душевный настрой, при котором растет рождаемость. Он придет намного позже общего материального благополучия — а и его еще не видно. Реформа сделала Россию совершенно новым, неизвестным миру человеческим сообществом — страной, которая осуществляет быструю деиндустриализацию, быстро беднеет и погружается в пессимизм. Такого не переживали ни колониальные страны, ни нынешний третий мир — и не надо искать там упрощенных аналогий и объяснений.

Сегодня, глядя на этот график и вспоминая весь 1993 год, можно сделать несколько выводов. Они так просты, что кажутся банальными. И недоумеваешь, почему же умные люди, не отвергая этих выводов, в то же время ведут себя вопреки им.

Вот первый вывод. «Бригада» реформаторов, владея всей полнотой информации, не чувствует не только никакого раскаяния за нанесенные России травмы, но даже и тени огорчения. Пафос всех выступлений: не надо менять курс реформы, ее основную формулу, надо лишь ускорить ее проведение.

Эти реформаторы тщательно скрывают информацию от общества и не идут ни на какой диалог о курсе реформ ни с какой общественной силой, признавая лишь «конструктивную оппозицию» да критику отдельных второстепенных деталей курса. Любая структура, приобретающая достаточное влияние, чтобы реально воздействовать на запущенные реформой процессы, устраняется с арены. Нас предупредили, что при этом режим готов идти на любые, невероятно жестокие меры. К тому, что было сделано 3-4 октября, нас вообще не подготовила история России, с этим не идет ни в какое сравнение даже Кровавое Воскресенье. Спросим себя — те, кто воочию видел 4 октября: перед чем остановятся «реформаторы», чтобы смести с пути тех, кто ставит под угрозу их планы преобразования «этой страны»? И приходится ответить: ни перед чем! Выбор сделан бесповоротно, на карту поставлено все, включая личную судьбу реформаторов.

И вот, когда намерения этой политической группы выражены так четко, что дальше уж некуда, когда ими не делается ни малейших, даже чисто словесных отступлений, многие лидеры оппозиции все чаще начинают говорить о «корректировке курса», об изменении намерений, о возможности компромисса. Какого компромисса? Никто никогда его оппозиции не предлагал и абсолютно никаких признаков такого предложения нет.

Туманные намеки на возможность такого поворота — суть двух больших статей Т.Корягиной. Никакой аргументации таких предположений я в статьях не нашел, а вот контраргументов — хоть отбавляй. В чем же тогда смысл таких «обнадеживающих» выступлений? А порой тональность тех, кто взялся организовывать сопротивление губительному проекту, приводит в полное недоумение. Вот, репортаж с пленума ЦИК КПРФ называется: «Курс на созидание». Какое созидание? Как может КПРФ взять такой курс? Взгляните на графики демонтажа всего производственного потенциала страны — мы на краю пропасти. Даже чтобы задержаться на этом краю, придется пойти на большие жертвы — так обрезают постромки лошадей, давая им падать в пропасть. Что, КПРФ просто «не замечает» этой реальности и уже размышляет о тех «пятилетках созидания», которые начнутся после восстановительного периода? Странные иллюзии. И что за странное предложение нынешнему режиму — принять закон о Комитете государственного контроля? Выходит, КПРФ сожалеет, что планы реформаторов выполняются недостаточно эффективно, что кто-то на местах «саботирует»? Так надо их лучше контролировать? Следовало бы лидерам КПРФ внятно ответить на эти вопросы. Нельзя же в одном абзаце категорически отрицать «проект Гайдара», в другом абзаце вводить понятие «безудержной вестернизации», делая акцент уже на количественных параметрах, а потом и вообще создавать образ «созидательной» альтернативы без смены политического режима.

Еще вчера, объясняя свое решение идти на выборы после расстрела Верховного Совета, КПРФ заявляла, что отдает себе полный отчет в бутафорском характере Думы. А сегодня депутаты полны «иллюзии власти», строят планы «созидания». Может, думают, что успех ЛДПР отрезвил Гайдара? С какой стати? Демократы удручены тем, что на выборах что-то вышло из-под их контроля, механизм надо срочно ремонтировать. А насчет настроений народа никаких сомнений у них нет. Надежные исследования четко показывают уже в течение четырех лет: подавляющее большинство либеральную реформу отвергает, какую бы антикоммунистическую чушь люди не повторяли вслед за телевидением. Реформу проводят вопреки воле людей, этого никто из идеологов и не скрывает. А если удалось создать «оппозиционный» парламент, готовый прикрывать эту реформу своим авторитетом и принимать на себя все шишки за неудачи («опять помешали!») — о чем же еще мечтать режиму!

Понимаю, как легко приклеить мне ярлык «экстремиста». Но мне, как и почти всем, хочется жить, опекать семью, копаться на грядке. Я нормально работал и создал себе такую скромную возможность — и пропади бы она пропадом, эта раковая опухоль московской политики. Поэтому я трачу много усилий, чтобы найти хоть малейшие свидетельства того, что реформа Гайдара не приведет Россию к гибели — тогда совесть позволила бы мне не писать эти статьи, а заняться огородом и научным трудом. Но как я ни ищу такого оправдания, не нахожу. Курс реформ надо менять принципиально, он губителен для самого корня России.

Понимаю также, что очень скользкое это дело — критиковать оппозицию, которая работает в таких тяжелых условиях. На чью мельницу лью я воду? Вспоминаю, как около Дома Советов, накануне блокады, высказал я вслух сомнения в призывах, которые неслись из динамика. И женщина, с которой я только что очень дружески беседовал, вся напряглась: «Что-то вы странное говорите. Не провокатор ли вы?». Я ответил: «Что же вам кажется неправильным в моих словах? Разве не бездумная вера в Ельцина привела к этому ужасу? А чем лучше бездумная вера в другого вождя?». Но женщине было нестерпимо меня слушать, и она отошла, бросив мне: «Вы подрываете веру в руководителей». Думал я тогда об этом и понял: права была именно эта женщина, а не я, хотя мои сомнения через 5 дней подтвердились. А права она была потому, что уже переключила свою душу на состояние бойца. Она уже была в пока неявном бою, и всем существом чуяла, что скоро по ней ударят пулеметы. И вредна ей была моя рассудочность мирного времени. Если она жива и читает эту газету, я склоняю голову — она осознавала суть глубже, чем я, и видела дальше.

Но сегодня — другое время. Нам дана передышка. Может быть, недолгая. И мы должны, как вышедшие из боя летчики, тут же, по горячим следам, без обид провести «разбор полетов».

Второе, что сбивает с толку, это выбор тех кратких понятий, которыми наши лидеры обозначают и объясняют реальность. После 4 октября нужна непогрешимость слов. Это не то, что неверным словом обидеть живого друга. Вот, один за другим лидеры оппозиции называют расстрел Дома Советов «трагедией». Но ведь это все равно, что навязываться с братанием к противнику, который упивается победой. Какая трагедия? Что, Гайдар и Ерин рвут на себе волосы и плачут над могилами погибших? Нет, они делят награды и премии, выпускают на экраны, как героев дня, карателей и палачей, которые говорят о своем деле без тени сожаления и сомнения. Для них смешна мысль о трагедии, они счастливы. А их старательно обеляют, представляют равноправными участниками «национальной трагедии», хотя они об этом и не просят. Как это понимать?

А по отношению к павшим мученикам это слово вообще странно звучит. Разве произошел несчастный случай? Или их обманом заманили к Дому Советов? (Т.Корягина даже употребила термин «пушечное мясо», что вообще из ряда вон). Нет, мы были свидетелями сознательной акции самопожертвования. Акции колоссального значения для всей истории России — мы сегодня еще не в состоянии даже приблизительно оценить это значение. Акции тем более великой, что ни Верховный Совет, ни вице-президент сами не были на высоте этой акции. Люди пошли на смерть именно ради высших, почти абстрактных ценностей. В трагедию этот подвиг превратится, если будет не понят, а то и опошлен именно оппозицией. Если довольные депутаты от оппозиции примут навязываемый режимом уговор молчания.

О какой национальной трагедии можно говорить, когда признанные кумиры демократической интеллигенции совершенно хладнокровно заявили перед всем миром, что они рады расстрелу, что его надо было осуществить раньше или в больших масштабах? Подверглись ли эти деятели культуры (достаточно упомянуть Солженицына, Окуджаву и Рязанова, а мелких — пруд пруди) гласному осуждению какой-то представительной группы демократов? Ни в коем случае. Значит, нет трагедии, а декларирован раскол нации такой глубины, что становится не зазорно делать вчера еще немыслимые заявления. Ведь когда Окуджава говорит, что он рад расстрелу «этих людей», он прекрасно знает, что «эти люди» выражают чувства огромной массы людей, «оставшихся дома». Не менее половины народа России. Значит, в принципе Окуджава принял бы, если бы это было технически возможно, и расстрел всех единомышленников «этих людей».

Конечно, признание этих духовных лидеров страшно. Окуджава уже в зрелом возрасте, когда ничего нового о советской власти узнать не мог, прославлял «ту единственную, гражданскую», пел нам о «комсомольской богине». Когда в его мозгу сменили пластинку? Ведь сегодня он рад расстрелу людей, которые сопротивлялись слому всего их строя жизни, сопротивлялись умерщвлению нации. И как сопротивлялись — всего-навсего подставляя грудь под пули! Что за «комиссары в пыльных шлемах» опять стоят над Россией? Что за звезда на их шлемах? И что за мышление? Ведь их ненависть фанатична, иррациональна.

Но слово сказано, воздух стал чист и прозрачен, и с моей души снят огромный груз неопределенности. Окуджава выписал режиму духовный ордер на уничтожение меня и близких мне по духу людей — и я обрел свободу.

Так давайте исходить из этой реальности и не затуманивать воздух. Задача — избежать катастрофического столкновения в этой, реальной ситуации. Задача трудная, ибо противник сильно возбужден. Он сам, как хулиган в истерике, лезет в драку. Но я уверен, что выполнить эту поистине историческую миссию оппозиция сможет лишь в том случае, если будет глядеть на вещи совершенно трезво. А если напустит розового туману, то станет хоть и не так страшно, но заведомо безнадежно.

1994

Хитрость каракатицы (Если бы Гайдаром был я…)

Допущенный к политическому зрелищу телезритель волнуется: в отставку подал сам «отец российских реформ» Егор Гайдар. Почему он это сделал? А как же мы? На бирже паника, скупка долларов, инфляционные ожидания. И впрямь как в Европе какой — правительственные кризисы, реакция деловых кругов, пожелавший остаться неизвестным высокопоставленный чиновник «дает понять». Освоили достижения цивилизации — превратили терпящую бедствие страну в ристалище паяцев.

Не стоило бы и тратить на эту мышиную возню драгоценных строк газеты, да сильны опасения, что введет эта возня в соблазн оппозицию, и так на соблазны нестойкую. Поэтому полезно все же порассуждать: в какие новые ловушки ее заманивают этой «сменой декораций»? И для начала напомнить: девять лет показали с полной достоверностью, что любые декларации всех этих политиков антисоветского помета никакой связи с их истинными намерениями не имеют. Разумная трактовка их планов может основываться лишь на анализе дел. Второе банальное утверждение: говорить о поведении отдельных членов команды высшего эшелона как об изолированном явлении не имеет смысла. Гайдар решил… Гайдар не вытерпел… Чушь! В этой команде посторонних нет. Кандидат экономических или юридических наук случайно на этот уровень не всплывет, никакая волна демократической революции его туда не забросит. Это все равно что скромному научному сотруднику вроде Борового вдруг превратиться в миллиардера. Взял и заработал.

Значит ли это, что все в команде примерно одинаковы? Ни в коем случае — потому-то она и команда. Когда два умелых убийцы волокут упирающегося человека к обрыву, они и должны действовать как «оппоненты» — один рычит и толкает, другой ведет под ручку, гладит по щеке, а то и плачет. И ругает того — противного, грубого. В политике бывает наоборот: толкает в яму вежливый и пухленький, а свой, грубый мужик вздыхает, требует не разрушать промышленность, не губить Россию. Он к яме готов хоть на руках тебя отнести. Оппозиция от такого патриотизма просто тает. Этот старый уголовный принцип, доведенный до совершенства охранкой (в виде пары следователей — грубого и душевного), в политическом театре перестройки дал великолепные результаты. А так как перестройка людей ничему не научила, то использовать его можно еще долго.

К тому же в политике действует важный принцип, для которого в простодушном русском языке нет подходящего названия. Смысл его — водить крупную жертву на крючке, пока она не обессилит, не стараться вытянуть сразу. Россия — рыбина небывалых размеров. Потянул-потянул, отпусти маленько. Пообещай «большую социальную направленность реформ», попроси Гайдара пока не маячить перед глазами голодных россиян. А оппозиция, когда леску отпускают, очень рада. Губу-то не так больно. И надо в ответ на такие шаги правящего режима проявить конструктивный подход, самой подплыть поближе к лебедке. А признаков того, что нас собираются снять с крючка и не вытягивать лебедкой в разделочный цех — нет абсолютно никаких. Просто ни малейших.

Более того, подготовка еще трепыхающейся жертвы к разделке, похоже, входит в завершающую стадию, и циклы смены декораций сокращаются. Долговую петлю затянули уже достаточно туго, промышленность превратили в акции убийственным темпом (какого не знают оставляемые жить страны вроде Венгрии). МВФ считает, что можно снять с «русских щей» пробу — повторить испытанную в Латинской Америке операцию изъятия за долги государственного пакета акций в национальной промышленности. 18 января «Открытое радио» так и вещает из Москвы на весь мир: «В правительстве обсуждается проблема внешних долгов России. Рассматривается превращение долгов в акции российских предприятий за счет той их доли, которая принадлежит государству. По мнению экспертов, такой способ лучше других…, так как наши кредиторы проявляют большой интерес к покупке акций топливно-энергетических предприятий. Стоимость всех акций, которые принадлежат государству равняется [при нынешнем курсе рубля] лишь 4 процентам внешнего долга России». Так что, и весь пакет акций заберут (а это 30% акций), и 96% долга за Россией останется — она за него должна будет отдать ценностей в восемь раз больше, чем вся наша промышленность! Значит, землю и недра. Ведь из волос теперь матрасы не делают. Да и жира для мыловарения на нас не много осталось.

Разумеется, «отцу реформы», которая довела Россию до такого состояния, в момент этой операции разумнее покинуть хорошо простреливаемый Белый Дом. Да и благовидный предлог обесценить рубль на валютном «рынке» появляется. Видно, и 4 процента долга рачительные кредиторы нам за наше достояние скупятся отдать.

Оппозиция, я считаю, зря радуется уходу Гайдара. И телевидение, и Костиков уже накачивают публику: «выдавили» главного реформатора, реформаторское крыло подшибли. Ну, теперь вся ответственность за беды России — на вас. Не дали, красно-коричневые, спасти экономику! А ведь мы уже были на волосок от процветания, уж и рубль стабилизировался — всего за 1300 доллар шел. И что же в ответ на это мы слышим от оппозиции? Четкое заявление о том, что все эти манипуляции ни о какой смене курса не говорят и никакого участия в действиях режима оппозиция не принимает? Да нет, с довольными лицами говорят о «разумных шагах», о «коррекции». Дескать, ну вот, молодцы, наконец-то сделали, как мы советовали. Не верится, что могут серьезные люди на такого искусственного червяка клюнуть — но ведь клюют! Вот о чем стоило бы порассуждать, это поважнее Гайдара.

Действительно ли уход Гайдара ослабляет какое-то там «крыло»? Какие крылья у фокусника? Би-Би-Си недаром успокаивает свою паству: «Американский госсекретарь Уоррен Кристофер заявил, что для беспокойства особых оснований нет и с уходом Гайдара реформы в России будут продолжаться». Мол, в нашей табакерке таких маленьких существ достаточно, имена их знать и не обязательно. А параллельные, т.н. «президентские» структуры уже созданы. «Выброс» Гайдара, а то и глядишь, Федорова — это обычный прием каракатицы, которая при виде хищника выбрасывает свои кишки и чернильную жидкость. Внутренности шевелятся в этой тьме, как живые, и глупая рыбина довольна: победа близка! А каракатица спокойно уплывает и генерирует новую порцию кишок.

Явлинский, правда, указывает следующую шевелящуюся «цель». По секрету он сообщил г-ну Шустеру с радио «Свобода»: «Если там останется Анатолий Борисович Чубайс, то, можно сказать, что действительно уход Гайдара носит чисто символический характер». А уж если, мол, красные добъются ухода Чубайса, то все — они победили, и с понедельника восстановится советская власть плюс электрификация всей страны. И чуть не в унисон с Зюгановым изображает Явлинский команду «реформаторов» эдакими недотепами, у которых все из рук валится: «Никакого ясного и понятного курса не существует, это больше похоже на суету». Ему ли, сидевшему в Гарвардской школе управления им. Кеннеди, не знать о той «ясной и понятной» программе, которая реализуется в России! Да в истории не было более тщательно разработанной программы, чем эта программа МВФ, к тому же испытанная на множестве полигонов. Что, разве ее в России отменили? Или хотя бы сократили на какой-нибудь блок? Да тогда шуму было бы на весь мир, как будто США подарили каждому русскому по корове с теленком.

Послабление МВФ дает за большие заслуги, как, например, позволили не форсировать приватизацию Египту, пославшему своих солдат воевать с арабами Ирака. Корреспондент ТАСС писал тогда из Каира: «Совершенно фантастической видится перспектива «постепенной приватизации египетского госсектора». Если правительство обяжет продавать акции госпредприятий по принятым во всем цивилизованном мире законам, и приватизация, пусть даже частичная, станет реальностью, то проблема безработицы вырастет до таких размеров, что затмит все остальные». Египет тогда заслужил поблажку, а Россия — с какой стати? Она же еще против сербов войну не ведет.

Потому-то спокоен советник российского правительства Ричард Леерд из Лондона: «Министр по делам приватизации добился невероятных успехов, сумев приватизировать почти половину национальной промышленности, то есть больше даже, чем в Восточной Европе. И он будет продолжать этот курс. Кроме того, мы знаем, что президент Ельцин верит в рынок, а новая Конституция значительно укрепляет его президентские полномочия. Я рассматриваю все это как гарантии дальнейшей перестройки российской экономики… Если Гайдар не будет противодействовать инфляции, то это сделает кто-нибудь другой».

Зато какая свобода маневра! Машина, перемалывающая нашу экономику, запущена на полный ход. В ближайшее время, видимо, надо ожидать новых больших гадостей. И очень важно на это время затащить оппозицию на мостик — или хоть подтащить ее к мостику. Помешать машине она не сможет — даже если захочет. А когда дежурную вахту на мостике погонят кольями и вилами, «красно-коричневых» можно будет выкинуть, как внутренности каракатицы. И самим уплыть. Виллы на южном берегу Испании уже куплены, шампанское в холодильнике. А телевидение к тому времени уже докажет, что «при Гайдаре было лучше». И если еще будет надо, то его бригада, уже из «оппозиции», сможет на время вернуться к власти. А может быть, уже и не понадобится — мы будем полностью «интегрированы в цивилизацию».

Так что, «если бы Гайдаром был я», то я тоже сегодня спокойно ушел бы в отставку. А может, Егор Тимурович и вправду возмутился тратой народных денег на строительство здания Думы? Не стерпела душа — он и рубанул напрямик Президенту. Кто его знает, душа такого человека — загадка.

1994

Очереди и свобода

Сложность нашей жизни такова, что автору, если он стремится верно отразить проблему, приходится полемизировать с самим собой — в каждой новой статье чуть ли не отрицать предыдущую. Я благодарен и газете, и читателям за то, что они принимают эти «шатанья», которые еще вчера были бы восприняты просто как отсутствие убеждений.

Обсудим главный аргумент и официального режима, и либерального интеллигента в пользу реформ: да, жить стало трудно, но зато нет очередей! Ты можешь пойти и купить все, что душе угодно (иногда добавляется: если у тебя есть деньги).

Независимо от того, есть ли сейчас очереди, этот аргумент означает переход значительной части интеллигентов на совершенно новые для русской культуры критерии разума и совести. Мальтус, который морально обосновывал этот аргумент, исходил из того, что «слабые», которые не имеют денег и поэтому не создают очередей, должны погибнуть — это закон естественного отбора и это необходимо для сохранения равновесия между народонаселением и количеством благ. Мальтузианство было в самых разных формах и даже с яростью отвергнуто русской культурой, оно в принципе несовместимо ни с православием, ни с исламом.

Может показаться, что тема очередей — обыденная тема, «бабий аргумент». Это не так, во всей конструкции перестройки она была несущей опорой. На ней, как на доступном для «совка» материале стоилась вся философия свободы, под знаменем которой сокрушался советский строй. Для элиты были и другие варианты (свобода выезда за границу, свобода на подписку газет без лимитов и т.д.), но они не были оружием такого массового поражения. Именно привычные всем очереди были представлены как самое чистое выражение несвободы и подавления личности. Говорилось: «очереди, унижающие человеческое достоинство».

Довольно быстро мозги интеллигента были промыты до основания, и он искренне стал считать, что устранение очередей — чуть ли не самоцель горбачевской революции. В очень широком опросе 1989-1990 гг. на вопрос: «Что убедит людей в том, что намечаются реальные положительные сдвиги?», 73,9% респондентов из числа читателей «Литературной газеты» (в основном, интеллигенция) ответили: «Прилавки, полные продуктов». Это кажется невероятным, в этом есть что-то мистическое: для людей стал важен даже не продукт потребления, а образ этого продукта, фетиш, пусть недоступный. Ведь каждому отвечавшему было ясно, что наличие продуктов на прилавках вовсе не означает его наличия на обеденном столе. Они на это соглашались — пусть человек реально не сможет купить продукты, важно, чтобы они были в свободной продаже. Здесь проявился тот скрытый религиозный смысл понятия свободы, который мотивировал интеллигенцию в перестройке.

Точно так же, каждый понимал, что и при «социализме» можно было моментально наполнить прилавки продуктами, просто повысив цены (причем сравнительно немного, без разрушительной «либерализации») — ведь ломились от изобилия рынки. Но повысить цены не позволяла идеология и мораль, и это препятствие было решено удалить вместе со всей системой.

Реформаторы Ельцина также взяли на вооружение пугало очередей и дефицита. Им обосновывалась разрушительная «либерализация» цен — дикость для той экономики, которой мы располагали. Но здесь им сразу пришлось идти на подлог — был известен опыт Польши. Шохину уже в январе 1992 г. пришлось сказать явную неправду о том, что якобы поляки довольны освобождением цен. В действительности уже весной 1991 г. 82% поляков ответили так: «невозможность купить товар из-за отсутствия денег более докучлива, чем необходимость стоять в очереди». Элегантно выражаются поляки, но ясно. А ведь в Польше цены выросли лишь в 57 раз.

Стоит заметить, что тема очередей и дефицита — не стихийный продукт наших наивных м.н.с. и инженеров, над ней работали лучшие умы Запада. В 1993 г. по западной прессе прошла «концептуальная» статья самого Рейгана: «Почему надо поддерживать Ельцина». Не думаю, что пораженный инсультами экс-актер мировой закулисы писал статью сам, но и у Чубайса он вряд ли ее списывал. Убедительно показав, какое благо несет Ельцин цивилизованному миру, он затем сделал открытие: и народам России от Ельцина кое-что перепало. Что же? Ликвидация очередей и дефицита!

Не будем придираться к бредовой логике: производство упало вдвое, и тем самым устранен дефицит (то есть нехватка). Дескать, много производили молока — был его дефицит, не стало молока — не стало его дефицита. Все у русских шиворот-навыворот, умом Россию не понять. Ну, Рейгану простительно — но у нас-то эту логику своей культурной пастве втемяшивают в голову академики, Аганбегян да Яковлев! Вернемся к более простому вопросу — очередям.

Ведь за этот последний спасательный круг хватается сегодня искренний демократ: да, повсюду кровь и разрушение, да, наука гибнет и шахтеры падают в голодный обморок. Но ведь очередей-то нет! Ведь главная-то цель ликвидации советского строя достигнута! Ведь теперь-то мы можем умереть со спокойной совестью! Кинув последний слабеющий взор на «прилавки полные продуктов».

Так вот, возьму грех на душу и отберу эту последнюю радость угасающего демократического ума. Врете, господа, и себя обманываете. Очереди вернулись, и в страшном обличье, как приходят призраки предательски убитых. И уже во многих очередях номерочки на руках пишет Смерть.

Вот, со своей идиотской оптимистической улыбочкой сообщает диктор демократического телевидения: в Тбилиси уже три дня не выдают хлеб, полагающиеся по карточкам 300 граммов на день. У мироедов батон хлеба стоит среднюю месячную зарплату. Все три дня очереди не расходятся от хлебных пунктов. В этом году, поскольку все деревья в парках уже спилены на дрова, очереди даже не жгут костры, чтобы согреться.

Что вы скажете по этому поводу? Ельцин уже сказал: зато на каждом углу есть киви, это же полезнее, чем хлеб. Мария-Антуанетта в аналогичной ситуации сказала: «Ну почему же они не едят печенье?» — и за эти слова ее отрубленной голове палач дал пощечину. Но она хоть не совсем потеряла совесть, и ее отрубленная голова при этом покраснела, что до сих пор наполняет французов гордостью.

Наш наполненный общечеловеческими ценностями демократ найдет оправдание: а что мне грузины! Я теперь живу в независимой от всяких там грузинов России. До меня лично эти хлебные очереди когда еще доберутся! Конечно, в прозорливости нашему демократу не откажешь, и деревьев в московских парках еще полно. И все же… Раз уж говорилось об «очередях в СССР», я и тбилисские очереди не могу не учитывать, ибо Нуйкин под ручку с Гамсахурдией и Шеварднадзе несли знамя реформы по всей стране. И результат везде один и тот же, только выражается чуть по-разному.

Кстати, «могу пойти и купить, чего душа пожелает» — тоже ложь. Ассортимент продуктов сократился до убожества. Нечего говорить о супермаркетах — их для 95% населения просто не существует, и даже слюнки при виде тех продуктов не текут, это как бы вообще не продукты. А если говорить о «наших» магазинах, то напрягите память и вспомните хотя бы тот доперестроечный универсам. В молочном отделе ты машинально набирал в корзину молоко цельное и топленое, кефир и ряженку, творог и сырковой массы с изюмом. Плавленых сырков всегда было минимум 5-6 сортов и т.д. Посмотрите сегодня — сами молочные отделы исчезли как явление природы. Где же ваши «прилавки полные продуктов»? О хлебе и говорить нечего — в «задушенных дефицитом» советских булочных был больший выбор разных типов хлеба, чем в типичном супермаркете на Западе. Хотя, впрочем, демократу нужна упаковка, а в этом деле казарменный социализм подкачал.

Что касается еды, то уже сейчас видно: реформа ведет не к изобилию того, что мы любили, а прежде всего к тому, чтобы «наша душа желала» принятого на Западе унылого, чуждого нам типа питания. Мы обязаны отказаться даже от русской культуры еды, умиляться конфетам из какой-то вздутой пластмассы и мороженому из подкрашенной воды. Дети перестройки уже не знают вкуса многих наших продуктов.

Но это лирика. А вот насчет очередей. Главное после хлеба — жилье. Жилье мы получали бесплатно, но надо было отстоять очередь. Она двигалась довольно быстро (в среднем в очереди стояли 6 лет) — в СССР жилья строилось намного больше, чем на Западе. Ежегодно получала квартиры шестая часть очереди, но сзади вставали новые, т.к. дети в СССР рождались. Что стало с этой очередью сегодня? Может нормальный человек «пойти и купить квартиру, когда душа пожелает»? Теоретически, да. А реально — мало кто об этом помышляет, нет свободной пары сотен миллионов. Значит, оставаться в очереди — пережитке советского строя. Пока что эту очередь никто не осмеливается ликвидировать. Но теперь стоять в ней придется до скончания века: строительство жилья сократилось в 3 раза, и на очередников выделяется только одна треть квартир, остальные идут на аукцион. Так что, об этой очереди забыл наш демократ? Надеется, что дети после реформы вообще перестанут рождаться?

Взглянем в другую сторону. Постоять четверть часа в кассу в советское время — унижало достоинство либерала. А вот какие очереди нам показало телевидение (да и лично их многие узнали) — многотысячные очереди в банк «Чара», куда понесла наша трудовая интеллигенция свои жалкие доллары. Как же, деньги должны плодоносить! Выстаивали длиннющие очереди в капитализм, вожделели стать рантье — все такие цивилизованные, современные. Тайком-то большинство, выстаивая эти очереди, надеялось подкормиться на спекулятивные проценты. В эти дни те же очереди стоят под дождем, надеясь вырвать назад свои деньги, даже телевизионные дикторы, тоже вкладчики «Чары», чуть не в истерике. Разве это — не очередь? Так примените вами же придуманный критерий к вами установленному социальному порядку. И перестаньте лгать! Эта очередь художников и актеров в подворотне «Чары» унижает человеческое достоинство куда больше, чем братская очередь за дешевыми продуктами в СССР.

И подумайте о той очереди, которой нет еще только потому, что не до конца сломан советский строй. Она появится, когда вы его доломаете, и вы же в нее встанете — очередь на биржу труда. Эта очередь — неотъемлемая часть вожделенного западного порядка, но вы обманываете себя, надеясь, что в нее придется встать вашему соседу, но не вам лично. Не надейтесь. Большинству придется погладить костюм, повязать получше галстук, купить газету и, делая независимый и достойный вид (таковы правила игры), отстоять этот хвост и вежливо отвечать на садистские вопросы службы занятости. Те биржи, которые есть у нас сегодня, еще заполнены сострадательными советскими людьми, это отрыжка старого строя. Не надо надеяться на использование остатков той жизни, которую вы разрушили. Биржи станут совсем иными. Посмотрели бы вы в глаза людей в такой очереди в Рио-де-Жанейро — я туда забрел случайно и запомнил на всю жизнь.

Но к кому я обращаюсь? Те, кто счастливы тем, что на каждом углу есть киви и без очереди можно купить сникерс, не читают «Правду». Они читают рекламу и «Московский комсомолец». Но ведь надо как-то налаживать с ними разговор. Так, может, мои рассуждения дадут какие-то доводы их отцам и дедам.

1994

С тоской предателя в глазах

Приведенная в Россию гражданская война вновь поставила в центр внимания телевидение и его роль в нашей жизни (и смерти). Мы вновь прикованы к экрану, лихорадочно пробегаем все доступные программы — мы зависим от телевидения. Как же оно использует свою власть над нами, чем мы расплачиваемся за его покровительство? Средний человек, пожалуй, и не стал бы над этим задумываться, да само ТВ привлекает внимание своей нервозностью. Ни с того, ни с сего Киселев взывает: «не казните гонца, он приносит вам те вести, какие есть». Сам поднимает вопрос, о котором мы и не думали — а теперь думаем. Да те ли вести нам приносит этот гонец? А может быть, он половину присочиняет? И почему нужно нас убеждать, что ТВ — не более чем гонец?

Второй важный симптом — отношение к репортерам военных в Чечне. Почему это они отпускают им затрещины, ломают их камеры, а то и пугают их автоматом? Деятели ТВ видят в этом «руку Москвы» — мол, демократы-начальники желают зажать гласность и велят солдатам травмировать репортеров. Полноте, господа, солдаты умеют и от более важных приказов увильнуть. А тут, видно, если и был такой приказ, он почему-то пришелся по душе и выполняется с радостью. Что же случилось? Ведь это уже не ненавистная Советская Армия, не кованый сапог тоталитарного режима, на борьбу с которым репортеры ТВ вышли как довольно сплоченная группа! Это уже армия, подчиненная вам, демократам, выполняющая ваши приказы. Армия, у которой уже изъято ядерное оружие и складировано под охраной элитных контрактных частей в таком состоянии, что его уже не привинтить к ракетам и не подвесить к самолетам.

А ведь ни в Красной армии, ни в Советской, какими бы «нецивилизованными» они ни были, репортеров не били, к ним относились бережно и любовно. Вот бы Киселеву задуматься над этим парадоксом да спросить экспертов, если сам не понимает, в чем тут дело. Впрочем, он и экспертов подберет, каких надо, да и сам все прекрасно понимает. Дело в том, что армия, какие бы приказы ей ни приходилось выполнять и в какую бы форму ее ни обряжали, остается самым консервативным порождением России и не может вытравить из себя сокровенные представления о Добре и зле. А ТВ, напротив — самая мобильная структура, оно быстро сбросило с себя советскую шкуру и предстало как космополитическая, а пожалуй что и все более антинациональная сила. Как соглядатай и организатор нашего российского горя.

Попробуйте снять сегодня кордоны ОМОНа около Останкино — толпы людей приедут, чтобы оплевать или прибить кое-кого из репортеров. Так солдаты и офицеры в Чечне — это те же мы, только еще в состоянии страшного эмоционального напряжения, да втравленные в самую грязную часть той программы, в которую и все мы втравлены. И когда в пределах досягаемости появляется ТВ без охраны ОМОНа — разве не естественно ему получать подзатыльники? Потому что это — не наше ТВ, это не то ТВ, которое приезжало в армию даже в такое трудное время, как афганская война. Это — ТВ мировой закулисы, которая устроила, вместе со всеми нашими бурбулисами, все это безумие на просторах СССР.

Конечно, я говорю не обо всех, и даже вообще не о лицах, не о винтиках вроде Сорокиной или Киселева (хотя и винтик винтику рознь). Я говорю о системе, которая может действовать против воли многих работников ТВ как личностей. Это система совершенно иная, чем была в СССР, хотя время от времени, чтобы в «мягком режиме» погасить ностальгические чувства, пускает на экран советские фильмы. И это система, которая в наиболее агрессивном и явном виде противопоставила себя подавляющему большинству народа по главному сегодня вопросу — о том, что происходит в России. Конечно, где-то есть финансовые воротилы, которые захватывают наши заводы, вывозят нашу нефть и алюминий, разрушают наше сельское хозяйство и планируют прокладку нефтепровода через Чечню — но их мы не видим. Мы видим, причем ежедневно, их приказчика и агитатора — ТВ.

ТВ, которое, подчиняясь невидимой дирижерской палочке, навязывает нам нужную этим воротилам точку зрения, которое, если надо, порочит не только Руцкого или Стародубцева, но и министров-демократов, которых вчера превозносило. Которое отрезает народ от слова и мысли практически всех общественных деятелей, представляя их отдельными, вырванными из контекста фразами или даже обрывками фраз. В лучшем случае, смонтированными интервью с заданными вопросами, явно уводящими от сути дела. ТВ, которое ставит над нами эксперименты, позволяя затем наемным социологам изучать нашу реакцию.

Зачем, например, два раза в год запускают передачу о предателе Власове как «честном борце со сталинизмом»? Прекрасно известно А.Н.Яковлеву, что образ Власова «не прижился». Так не в нем и дело. Он используется для измерения уровня раздражения, как кислота, на которую реагирует лапка лягушки. Идеологи регулярно делают замеры — как реагируют на эту кислоту разные категории населения: молодежь, офицерство, рабочие. Вычисляется динамика, прогнозируется момент слома национального самосознания. Когда средний студент МГУ скажет, наконец: «Ну что ж. Предатель — это ведь как посмотреть».

Те деятели ТВ, которые его олицетворяют и безраздельно господствуют на экране, нисколько и не скрывают главного: что они целиком поддерживают курс на радикальную либеральную реформу в России и на «возвращение в цивилизацию». Этот новояз означает курс на слом основных устоев российской цивилизации — хозяйственных, культурных и духовных, на полное раскрытие страны переваривающему воздействию именно Запада. Ведь даже главное орудие этой программы — режим Ельцина — критикуется ТВ именно за колебания, за «откаты», за компромиссы.

Между тем, многими независимыми и перекрестными исследованиями показано, что как минимум 85% населения сознательно отрицают этот курс, считают его губительным. Да, эта масса людей, сохранившая присущие России культурные стереотипы и архетипы, смущена и расколота идеологически. Поэтому она не может выделить из себя организованное и стойкое оппозиционное движение, во многом благодаря работе ТВ. Но ведь эта масса не может не быть враждебной главным установкам ТВ как системы. И не надо притворяться «гонцом», честно приносящим переданное ему послание. Не такие уж люди глупые.

Вот типичный случай. 22 июня 1992 г. около Останкино собралось тысячи две человек, отделенных от телецентра 10-тысячным кордоном ОМОНа, собак, грузовиков. Наблюдая это интересное зрелище, я обратил внимание на телеоператора с умным интеллигентным лицом. Он внимательно рассматривал толпу и, найдя особенно колоритную и непривлекательную фигуру (возбужденную растрепанную женщину, убогого или явно ненормального человека), продвигался к ней и долго снимал своей камерой в разных ракурсах. Понаблюдав за ним минут пятнадцать, я подошел и спросил, не чувствует ли он моральной ответственности за явное искажение реальности, дезинформацию общества, да еще ведущую не к умиротворению, а к расколу. Он явно не ожидал «такой постановки вопроса» и даже смутился, начав что-то лепетать о жанре телеискусства. Но в следующий момент появились человек пять обычных с виду молодцов в штатском и оттерли меня от «деятеля телеискусства».

Но сегодня это показалось бы детской шалостью. Сделан огромный шаг вперед. За один день я по разным программам восемь раз увидел отрезанные головы четырех наших пограничников и услышал, что это таджикские мусульмане мстят за действия русских в мусульманской Чечне. Кто в этом эпизоде ТВ — «гонец» или соучастник крупного и давно ведущегося проекта — раскалывания России по линии русско-мусульманского конфликта? Я утверждаю, что соучастник, причем совершенно циничный. Одна бригада специалистов нанимает группу «мусульман» (как правило, из маргинализованных мелкобуржуазных элементов, никакого отношения к исламу не имеющих — это изучено арабскими социологами) для того, чтобы они перешли границу и устроили гнусный спектакль с телами наших солдат. По всем канонам «перформанса», этого растленного западного искусства. А уже российское ТВ берется донести это зрелище до каждой русской семьи, да по нескольку раз. Вероятно, при этом редакторы программ получают деньги из другой кассы, чем «мусульмане».

Один мой дядя из Семиречья с детских лет прибился к Красной армии и десять лет воевал с басмачами. Там всякое бывало — но не было задачи стравливать русских с мусульманами, и никто не сыпал соль на раны, рассказывая об отрубленных головах. Потому-то ту войну наши народы преодолели. Сегодня мы видим совсем другую установку — и за это благодарить наше ТВ?

А что мы видим из телерепортажей о Чечне? Вот тропинка вдоль разрушенного дома, вдалеке от боя. По этой тропинке бегут какие-то люди, за ними следует камера. Камера дергается, люди выпадают из кадра, сбивается фокусировка. Все так, будто оператор, в страшном волнении, под огнем снимает реальность. Мощный эффект присутствия, мы как будто вброшены в страшную действительность Чечни. Но ведь это гнусный трюк, который должен имитировать реальность! Описан во всех учебниках телерекламы и телерепортажа. Камера дергалась и сбивалась с фокуса только для того, чтобы создать иллюзию боевой обстановки. Это дешевый прием телерепортера, манипулирующего сознанием зрителя — reality show (имитация реальности). На Западе его постоянно применяют в полицейских роликах, чтобы имитировать сфабрикованную задним числом съемку поимки бандитов или дорожной катастрофы. При этом зрителя и не обманывают, будто это натурная съемка, но сильнейшее эмоциональное воздействие от иллюзии достоверности достигается. Разве допустимо применять этот прием сегодня, в России, среди реальных смертей и разрушений!

Советское телевидение было, быть может, скучно — но оно было целомудренно. Оно не брало в руки оружия манипулирования эмоциями. Это оружие — соединение рекламы (фикции, красочного вымысла) с «объективным», информативным телерепортажем. Против обеих этих вещей может устоять человеческое сознание, но оно беззащитно против их комбинации: бесстрастный репортаж создает инерцию «доверия», которое распространяется на идущую вслед за ним рекламу, а реклама, возбуждающая эмоции, готовит почву для восприятия идей, заложенных в «бесстрастном» репортаже. Потому так резок водораздел между советским телевидением, отвергавшим это дъявольское открытие культурологов, и демократическим ТВ, которое взяло это открытие на вооружение. Экономическая заинтересованность в рекламе — чушь, копейки. Главное — именно воздействие на сознание.

Дьявольское оружие против души человека, которое сегодня постоянно и с дешевыми целями использует ТВ «этой страны» — показ того, что люди видеть не должны, что им запрещено видеть глубинными, неосознанными запретами. Когда ему это показывают (а запретный плод сладок), человек приходит в сильное возбуждение, с мобилизацией всего низменного, что есть в душе. Набор таких объектов велик, упомянем лишь таинство смерти. Смерть — важнейшее событие в жизни человека и должна быть скрыта от глаз посторонних. Культура, тесно связанная с инстинктами, вырабатывает сложный ритуал показа покойного людям. Одно из главных обвинений в адрес искусства и особенно ТВ в конце этого века — десакрализация, срывание покровов со смерти. Знаменитый фотограф Запада, который выставил высокохудожественные снимки смертной агонии своего отца, негласно изгнан из общества. Недавно застрелился французский фотограф, автор лучшего снимка десятилетия: маленькая девочка в Сомали бредет к пункту питания, а в двух шагах за ней вприпрыжку гриф — дожидается, когда она упадет. Во Франции фотографа спросили, отнес ли он девочку. Нет, сказал фотограф, я только гонец, приносящий вам вести. Его французы казнили.

А в Москве ТВ крупным планом, смакуя ракурсы, показало погибшего в Чечне полковника МВД. Да еще с фарисейскими приговорками. Кто позволил выставить усопшего, не убранного со всеми священными ритуалами, на обозрение десяткам миллионов? Каким надо быть подонком, чтобы пустить этот клип в эфир! Почему молчит Патриарх — это его не касается?

И что должен думать солдат, в мыслях готовый к смерти, когда видит человека с видеокамерой и жвачкой во рту? Как искусно этот тип заснимет его изуродованное тело? Надо поражаться сдержанности солдата, а не ныть о поломанных камерах. В Сомали «гонцы» с ТВ многих стран тоже любили снять реальность — как янки время от времени со скуки подгоняют свои БТР и сметают с лица земли кварталы, в которых «укрылись партизаны», неважно какие. Вначале толпы сомалийцев просто наблюдали за этим с каменными лицами, а в один прекрасный день вдруг взяли и забили палками насмерть пятерых телерепортеров. «Возродители надежды» даже не успели развернуть пулеметы. Не понимают еще сомалийцы общечеловеческих ценностей, права на «свободу информации».

Революционеры, разрушавшие СССР и советский строй, действовали в сответствии с установками Антонио Грамши, создавшего новую теорию революции. Он учил, что надо действовать не в лоб, как русские рабочие и крестьяне, а через надстройку — силами интеллигентов, совершая «молекулярную агрессию» в сознание и разрушая «культурное ядро» общества. Собьешь людей с толку, подорвешь культурные устои — бери всех тепленькими, перераспределяй собственность и власть как хочешь. В такой революции ТВ стало главным оружием, посильнее «Авроры» и тачанки Чапаева. Больше того, теория Грамши положена в основу современной рекламы. Ведь, в принципе, задачи схожи — убедить человека купить абсолютно ненужную вещь или отказаться от советской власти и выбрать мэром Попова. А сегодня оказалось, что соединение этих двух типов рекламы умножает силу «молекулярной агрессии».

Так небольшая профессиональная группа — творческие работники телевидения превращаются в организацию, в особую спецслужбу, ведущую разрушительную войну против сознания и мышления всей массы своих соотечественников. Не все из них это понимают (скорее, не хотят понять). Они упоены своим могуществом и безнаказанностью, горды тем, что на охрану им приданы вооруженные до зубов «витязи». В какую духовную яму они погружаются! Как тяжело смотреть на этих привлекательных молодых людей с «тоской предателя» в глазах.

1994

Что мы позволили сломать

Когда рушится устойчивый привычный порядок и буханка хлеба стоит 500 руб., а самолеты из Кутаиси бомбят цветущие Гагры и старая учительница роется в мусоре, человеку кажется, что наступает конец света. Что все это не может не кончиться катастрофой, каким-то подобием Страшного суда. Это — утешение, ведущее к апатии. Немудрено, что власти даже поощряют обличительные проповеди, дающие такое утешение. Но все хорошо в меру — передохнули в апатии, пора взглянуть на дело хладнокровно.

Что же произошло в России? Иуды-идеологи, не краснея, дают несводимые определения: крах коммунизма; распад СССР; поражение в холодной войне; возвращение в мировую цивилизацию и т.д. До того заморочили голову, что и оппозиция, какая ни на есть, повторяет то же самое. Просто в отчаяние можно придти. Видные экономисты, близкие к КПРФ, скорбят: наш социализм оказался несостоятельным. Возможно, но из чего это следует? Из того, что его погубили. Но ведь это все равно, что сказать о человеке, которому саданули ножом в спину: его организм оказался несостоятельным. А то Шахрай поучает Думу о Беловежском сговоре: «Не смешите меня! Не могут три человека развалить ядерную державу». И ему кивают: резонно. Когда здоровый парень умирает от укуса тифозной вши, никого это не смешит — а ведь на нас насекомые наползли поопаснее.

Пока мы не поймем, что речь идет не об идеологии и даже не смене политического и экономического порядка, а о попытке слома всего жизнеустройства, мы не сможем верно определить свою позицию и способ действий.

Что же мы потеряли? Пока что по этому вопросу в умах царит хаос. Люди попадают в смысловые ямы, которые сами же и роют. Вот простейшая ловушка. Лидеры-патриоты бубнят: СССР проиграл экономическое соревнование с Западом. Но ведь это же бред! Если есть война, хоть и холодная, то не может быть соревнования — это вещи несовместимые. Соревнование (спорт) — огромное и сложное достижение цивилизации. Суть его в том, что соперники меряются силами в строго регламентированных, максимально одинаковых условиях. Борцы и боксеры даже делятся на весовые категории. Судьи строго следят за устранением различий. Если плывешь брассом, то не можешь даже голову опустить под воду, чтобы уменьшить образование волны.

Если же идет война или драка, каждый соперник использует преимущества своих условий и ухудшает условия противника. Послушайте, как У.Фостер, министр при Трумене и при Кеннеди, обосновывал удвоение военных расходов США: это, мол, заставит СССР сделать то же самое и «лишит русский народ трети и так очень скудных товаров народного потребления, которыми он располагает».

Сразу после 1945 г. Запад начал против СССР («нации инвалидов и вдов») войну на уничтожение. Сегодня сведения об этом приходится собирать по крупицам. И не только потому, что историки продажны или запуганы. Советская пресса и тогда искажала правду, занижала опасность. Руководство СССР все делало, чтобы не допустить войны, теперь холодной, чтобы не «спровоцировать» неприятеля, чтобы не разжечь психоз в стране (у нас, кстати, за все время не нагнеталось такого страха, как на Западе).

Избегая разрыва с Западом, Сталин шел на жертвы. Так, в октябре 1944 г. Черчилль выговорил для Англии 90% влияния в Греции, а СССР — в Румынии и Болгарии). А в ноябре английские войска атаковали греческих партизан-коммунистов и поддержали профашистских монархистов. Англичане проявили тогда удивившую обозревателей жестокость, но, как вспоминает Черчилль, Сталин «скрупулезно выполнил наш октябрьский договор и в продолжение тех недель, которые длились бои с коммунистами на улицах Афин, ни «Правда», ни «Известия» не высказали ни слова упрека». То же, кстати, проделали англичане и во Вьетнаме, где вернули оружие японцам и направили их против партизан, а потом снарядили находившийся в японских лагерях французский иностранный легион и подвергли бомбардировке Хайфон с гибелью тысяч вьетнамцев — так началась война, которая длилась 30 лет.

6 марта 1946 г. в Фултоне Черчилль объявил холодную войну СССР (Ельцин назвал эту речь самой глубокой и умной). И сразу начались выступления, которые и сегодня-то читаешь с содроганием. На собрании промышленных магнатов США формулируется установка: «Россия — азиатская деспотия, примитивная, мерзкая и хищная, воздвигнутая на пирамиде из человеческих костей, умелая лишь в своей наглости, предательстве и терроризме» — это о союзнике, который вчера спасал тебя в Арденнах. И вывод: США должны получить право контроля за промышленностью всех стран, способных производить оружие, и разместить свои лучшие атомные бомбы «во всех регионах мира, где есть хоть какие-то основания подозревать уклонение от такого контроля или заговор против этого порядка, а на деле немедленно и без всяких колебаний сбрасывать эти бомбы везде, где это целесообразно».

Военный руководитель высшего ранга, генерал-лейтенант Дулитл в публичной речи заявил, что американцы «должны быть физически, мысленно и морально готовы к тому, чтобы сбросить атомные бомбы на промышленные центры России при первых признаках агрессии. Мы должны заставить Россию понять, что мы это сделаем, и наш народ должен отдавать себе отчет в необходимости ответа такого рода».

И дело было вовсе не в коммунизме, и даже не в геополитических интересах, а именно в почти религиозном стремлении ликвидировать нашу «как бы европейскую», но не западную цивилизацию. Николай Данилевский, автор теории культурно-исторических типов, писал в 1869 г.: «Европа видит в славянстве не только чуждую, но и враждебную силу». И для этого нет рациональной основы — «реальная причина ненависти лежит глубже. Она — в непостижимой глубине племенных симпатий и антипатий, которые представляют собой исторический инстинкт народов, ведущий их к неизвестной для них цели». А наш изгнанник Питирим Сорокин, ставший основателем американской социологии, поясняет тезис Данилевского: «Эта враждебность сохранялась несмотря на большие жертвы и услуги, которые Россия оказывала Европе. Россия никогда не нападала на Европу, Европа — неоднократно вторгалась в Россию, вынуждая ее защищаться и изгонять агрессора.»

О дальней истории надо говорить отдельно. А сегодня даже когда Россию в трудные моменты принимали в союзники, в уме перебирали способы ее ослабления. Трумен сказал: «Если мы увидим, что войну выигрывает Германия, мы должны помогать России, а если выигрывает Россия, то должны помогать Германии; в любом случае надо стараться, чтобы они как можно больше убивали друг друга». Ведь он это опубликовал, а его выбрали президентом!

Сегодня демпресса убеждает русских, что они должны изжить «синдром осажденной крепости» и что Запад их любит. «Независимая газета» даже публикует плакаты времен Отечественной войны, чтобы показать, как проклятый сталинизм разжигал ненависть к нашим друзьям-немцам. Вспоминать войну в таком контексте — свинство, другого слова не подберешь (не считать же редакторов «НГ» сознательными ненавистниками России). От многих немцев (в том числе из «войск противника») я слышал, что их как раз удивляло отсутствие у русских ненависти к немцам. Удивляло, насколько быстро они отходили после боя и начинали ободрять пленных и угощать их сигаретами. Замечателен рассказ Конрада Лоренца о том, как он попал в наш плен под Витебском в 1944 г. Добродушие русских солдат поразило его как антрополога. А английский биограф Лоренца пишет: «В лагере для военнопленных советские не проявили враждебности к Конраду… По его мнению, советские никогда не были жестокими по отношению к пленным. Позже он слышал ужасающие рассказы о некоторых американских и особенно французских лагерях, в то время как в Советском Союзе не было никакого садизма. Лоренц никогда не чувствовал себя жертвой преследования и не было никаких признаков враждебности со стороны охранников». И сегодня наши «демократы» совершают преступление против нации, когда со всей мощью их телевидения убеждают молодежь в том, что их деды относились к немцам как садисты. И стыдно за немцев, которые не находят в себе мужества опровергнуть эту опасную для всего мира ложь. Ведь ликвидируется огромная ценность — проверенный в мировой практике стереотип поведения победителя. К слову сказать, Запад как победитель никуда не годится. Ребенок с мускулами гориллы.

Я помню себя мальчишкой в 1944 году. У многих во дворе уже не было отцов. И заходили к нам пленные немцы — они работали на стройке и ходили без охраны. Огромные, сытые, довольные. Делали из алюминия безделушки — кольца, зажигалки — и приходили продавать. Мы их окружали, с ними разговаривали, девушки покупали колечки. И между нами был негласный уговор — как бы чем не обидеть бедных побежденных противников. Ведь в плену несладко. Сейчас, глядя как бы со стороны, через время, я с удивлением вижу, что те немцы вели себя так, будто победители — они. А наши стеснительные девушки походили на побежденных. Ничего не поняли ни немцы, ни демократы.

Холодная война не была спровоцирована СССР. Я помню те годы — ни о каком походе на Запад не могло быть и речи. И дело не только в том, что народ просто биологически нуждался в мире. А и в том, что все симпатизировали союзникам, особенно американцам. И эти симпатии никогда не исчезали, даже во времена холодной войны, которая всегда воспринималась как нечто поверхностное, политическое. Как ни страшно это звучит, сегодня впервые за всю историю в России поднимается глухая ненависть к Западу. И порождают ее наши «западники». Сознательным глумлением в организованной ими комедии с гуманитарной помощью. Ложью об ограблении побежденной Германии и издевательствах русских над немцами.

Наш либерал-интеллигент не желает слышать доброго слова о России от «своих». Пусть прислушается к тому, кого боготворит — к Эйнштейну. Вот что писала эта «совесть»: «В настоящее время Россия имеет все основания считать, что американский народ поддерживает политику военных приготовлений, политику, которую Россия рассматривает как попытку сознательного запугивания…» (ноябрь 1947). «Нет абсолютно никакой вероятности того, что какая-либо страна в обозримом будущем нападет на США, и меньше всего Советский Союз, разрушенный, обнищавший и политически изолированный» (январь 1948). «Россия подвержена гораздо большей опасности, чем Соединенные Штаты, и все это знают. Мне трудно понять, как еще имеются люди, которые верят в басню, будто нам угрожает опасность. Вся политика правительства направлена на превентивную войну, и в то же время стараются представить Советский Союз как агрессивную державу» (январь 1951).

Для чего вспоминать все это? Чтобы развеять туман в голове. Прекратить бесплодные дебаты о том, что не имеет отношения к делу. Надо понять, какую заразу внесли нам сосавшие нас вши — а мы о соревновании социализма с капитализмом. Надо понять, потерпели мы поражение в войне или только в крупной операции. Если в войне, то каковы реально условия капитуляции, какие средства сопротивления остались — ведь война все же была холодная.

Пока же творится что-то странное. Оппозиция поднимает шум, если кто-то из власти о ней неуважительно сказал, зато никакой реакции на то, что правительство идет на капитализацию внешнего долга — сдачу за бесценок акций предприятий. Но ведь это и есть переход в «третий мир». Другой верный признак — допущение иностранных инвесторов с правом ввоза оборудования и материалов по их собственным внутрифирменным ценам. Это — просто закабаление, поскольку через эти цены можно из России выкачать все, не оставив ей ни копейки прибыли. Это настолько хорошо известно, что молчание оппозиции выглядит просто как соучастие в антинациональной политике. Хоть один конкретный контракт разобрала оппозиция дотошно? Слышать об этом не приходилось.

Эта постоянная сдача без боя и даже без анализа одной позиции за другой рано или поздно приведет к тому, что доведенные до отчаяния ограбленные народы пойдут в слепой ярости на разрушительные и самоубийственные действия. Но нельзя позволить нашим и западным евроцентристам быть победителями — они к этому душевно и умственно не готовы. Они по изначальной сути своей не победители, а разрушители, а разрушать Россию нельзя — двумя пальцами, как Ельцин с гранатой, тут не отделаешься.

1994

Деклассирование

Бывают массовые самоубийства китов — они выбрасываются на берег и медленно умирают, глядя на суетящихся доброхотов, которые пытаются стащить их в море. Киты молчат, и мы не можем понять их поступка.

Что-то похожее произошло с русским рабочим классом. Он совершенно равнодушно совершает самоубийство и ничего не отвечает на вопросы потрясенных сограждан, которым приходится гибнуть вместе с ним. Никто на Западе не может понять, как это могло случиться — наши рабочие отказались от социальных прав и завоеваний, за которые весь мир боролся, с большой кровью, триста лет. Можно понять поэта-гомосексуалиста, который с пеной у рта требовал ликвидации советского строя — ему не хватало свободы самовыражения. Но почему за ним пошли люди, работающие своими руками и головой, обязанные кормить себя и своих детей этой работой?

В какую бы страну ни приехал сегодня советский человек, его ждет мучительный вопрос: «Почему?». Люди видят признак какой-то всемирной катастрофы в том, что 400 миллионов нормальных людей (CCCР и СЭВ) побрели, как слепые, в пропасть. Один мой друг, работник профсоюза в Испании, рассказывал, как ездила их делегация в Польшу в 1986 г. Рассказывал в страшном волнении, не мог успокоиться. Были они на заводах, говорили рабочим: главное — право на труд, потеряете работу, так все остальное — мелочи. Их не слушали — это, мол, пропаганда. Какая пропаганда, в Испании сейчас 24% безработных.

Поляки тогда смеялись: будем пособие по безработице получать, на машине за ним приезжать. И спрашивал меня друг: скажи, кто вбил вам в головы эти сказки? Испания — одна из самых социально защищенных стран, а пособие получает лишь треть безработных. Есть множество способов лишить пособия. Рассказали гордым полякам про один такой способ. Безработный должен регулярно посещать «профориентацию». В молодежных группах «инструктор» начинает оскорблять: вы никчемные, вы подонки, вы лодыри. Многие не выдерживают. Два раза пропустил занятие — лишаешься пособия. Поляки тогда чуть на тачке не вывезли испанцев с завода — от рынка отвлекаете. А сейчас по Испании бродят толпы поляков, нанимаются на любую работу за гроши, дерутся с марокканцами, просят милостыню, воруют.

Но ведь русские-то повторили все это, да еще в худшем варианте! Пусть кто-нибудь из рабочих внятно ответит нам — почему? Почему вы шаг за шагом отдавали свои предприятия на разграбление и ликвидацию? Вы могли не думать о том, что губите страну — похоже, это вас не волнует. Но ведь это ваши рабочие места, источник хлеба для ваших семей. Поляки хоть начали выворачивать, да поздно. Но в России и этого поворота нет.

Средний рабочий до сих пор уповает на рыночную экономику да на Ельцина, уверен, что при советской власти его страшно эксплуатировало государство. И почему-то надеется, что при капитализме ему создадут такие условия труда, как в Голландии или ФРГ. С какой стати? Там эти условия оплачены трудом филиппинских девочек, которые собирают компьютеры, получая 1 доллар за день — на батон хлеба. Никто русских к эксплуатации «третьего мира» допустить никогда не обещал. А спустись от ФРГ на юг, в страну послабее — другая картина. Даже в Испании, уже принятой в клуб богатых. Довелось мне там беседовать с фабричным врачом крупной американской компании. Его тоже поражали наши рабочие, отказавшиеся от роскоши — непотогонной системы труда. А у него на фабрике постоянные неврозы. Молодые испанцы страдают оттого, что им приказывают мочиться в штаны. Чтобы не отходил от конвейера, в комбинезон рабочему закладывают что-то вроде огромного «тампакса», он хорошо впитывает влагу. Вот и стой до перерыва с мокрым подгузником. А высказать неудовольствие рабочий успевает два раза. После первого раза его вызывают на беседу с психологом, а после второго — конверт с расчетом.

Возьмем еще более очевидное благо — жилье. Советский строй включил его в число основных, предоставляемых бесплатно благ. 90% семей рабочих уже жили в отдельных квартирах, и положение стабильно улучшалось. И вот, это право отнято — и хоть бы один голос протеста раздался из среды рабочих. Полное равнодушие. Как это объяснить? Ну, банкир или просто удачливый вор квартиры будет покупать. Но ведь никто из рабочих на это и не рассчитывает. Или рассчитывает?

Должны мы понять эту загадку — ну какая может быть «борьба за интересы трудящихся», когда их раздевают до нитки без всякого насилия, а они только тупо улыбаются. Ведь в вопросе жилья и светлый образ Запада должен был насторожить: всем известно, что даже в США огромная бездомность. И не буржуи ночуют в картонных ящиках! Свободных квартир везде полно — покупай. Но в Испании половина населения жилье снимает. В Мадриде за плохонькую квартиру надо платить половину зарплаты машиниста метро. А накопить для покупки за всю жизнь не удается. Как объяснить, что русские рабочие просто выплюнули такое социальное благо, которое было недосягаемым требованием рабочего движения на Западе?

То же самое с медициной. Пусть рабочий поверил вранью, что его районная поликлиника очень плоха — в США лучше. Но разве ему предложили что-то лучшее взамен его поликлиники? Нет, никто ничего не обещал, просто сказали: медицина будет платной. И рабочий согласился! Почему? Откуда следует, что у него будут деньги на врача и на лечение? Ниоткуда не следует. США — самая богатая страна, но там 35 миллионов человек не имеют доступа ни к какому медицинскому обслуживанию. Ни к какому! В тоске приходится умирать от простейшей болезни.

И вынуждены мы сделать вывод: по какой-то неведомой причине в массе рабочих России вызрело убеждение, что разрушение советского строя жизни и отказ от солидарности будут рабочему выгодны. Каждый про себя подумал: я попаду в число счастливчиков. Пусть пропадают пенсионеры, врачи и ученые, пусть роется в помойке мой безработный сосед — уж я-то на рынке буду процветать. Главное — не ссориться с начальством, которое превратилось в собственника завода.

Почему люди так подумали — загадка века. Никто пока не дал ей вразумительного объяснения. Из всей мировой истории известно, что единственное средство защиты интересов рабочего человека — солидарность. Один за всех и все за одного! Как только рабочий начинает хитрить и стараться выехать за счет товарища — он пропал. Ведь даже профсоюзное движение становится при этом невозможным. Сегодня многие клянут профсоюзы — прикормлены новыми хозяевами. Да, прикормлены, но еще важнее, что не чувствуют прочного тыла, своих коллективов. На Западе, при всем их индивидуализме, стоит уволить двух-трех активистов, как поднимается не то что завод — отрасль. Идут на большие жертвы, но товарищей не выдают. А у нас сегодня рабочего поразила инфекция предательства. Максимум, на что он осмеливается — это просить, чтобы ему выплатили задержанную зарплату. Вот героизм! И некормленная скотина мычит, а от человека ждешь большего. Подумать только, пришли к правительству пикеты с оборонных заводов, цвет рабочего класса. И что же они скандировали? «Дайте жрать! Дайте пить!» — а дальше менее прилично, но в том же роде. Ну, дадут жрать и пить — и все в порядке? Сегодня польским рабочим в среднем платят в 3 раза, а румынским в 6 раз меньше, чем тунисским. Так ведь то — поляки с мощным рабочим движением и сильным парламентом. Им и платят почти по доллару в час. А русскому — четверть доллара, и то низко кланяется. Леня Голубков не халявщик, а партнер!

Когда разложили рабочих? Трудились долго, но основной удар, думаю, нанесла уже перестройка. Когда вся машина пропаганды сделала Иуду главным примером для подражания. И врут те, кто нашептывает, что, мол, у русских вообще рабочей солидарности быть не может, что нация эта вообще гордости не имеет. Еще недавно эта солидарность была даже не в разуме, а в крови. И это была благородная солидарность — рабочий чувствовал себя ответственным за вселенскую справедливость.

Помню случай, о котором иногда рассказываю в лекциях о русской культуре — и на Западе верят с трудом. А я его не забуду. Когда учился в МГУ, прирабатывал по ночам в автобусном парке — за студентами там было несколько рабочих мест, и мы по очереди работали «баллонщиками». Дремлешь на куче дырявых камер, а зайдет бригадир, рявкнет: «Номер такой-то, разуть левую заднюю» — и бредешь с домкратом, просыпаясь на ходу. Там же, в теплой караулке сидели штатные рабочие, вулканизировали резину. Нас недолюбливали. Всю ночь играли в домино, черные, как черти. Однажды, только я разоспался, зашел начальник смены и заорал на меня: «Встать! Спать в рабочее время запрещено!». Я скандалов не люблю, сел. Мой напарник, студент-философ, который читал сидя, закрыл книгу и лег. Делать нечего, лег и я. Начальник вышел из себя: «Отправляйтесь домой и можете больше не приходить!». И вдруг те, за столом, которые ни разу с нами не обмолвились ни словом, оставили домино, поднялись, подошли к нам и улеглись рядом на кучу резины. Молча. Начальник поперхнулся и выскочил. Они так же молча встали и вернулись к домино. Им не надо было ни сговариваться, ни обдумывать — у них был инстинкт. С ними Россия пропасть не могла.

А вот почему у их детей этот инстинкт вытравлен и успеет ли он возродиться, прежде чем всех нас доведут до состояния быдла — неизвестно. Но от этого зависит все наше будущее. И напрасно радуются капиталисты-временщики. Патология общественного сознания не сулит ничего хорошего никому. Если она не будет излечена, она взорвется самым уродливым образом.

Что же до наших «левых» партий и оппозиционной прессы, то пока что это не более чем подушка, в которую могут выплакаться обиженные пухленькими гайдарами шахтеры да воины. И за то спасибо.

1994

Воссоздание Союза — в чем корень проблемы?

За три года после «беловежского сговора» стало очевидно, сколько горя десяткам миллионов людей уже принесло убийство СССР. Советский Союз не распался, это ложь поджигателей нашего дома. Структуры единого государства уничтожены в ходе удачной операции холодной войны. Но ведь надо понять, почему устройство СССР, обеспечившее сплочение всех народов в борьбе против самого мощного внешнего врага, оказалось беззащитным против ударов в спину собственного руководства. Кроме того, необходимым условием для «беловежского соглашения» было попустительство народов и каждого гражданина. Чем была вызвана такая близорукость?

Называют известные недостатки СССР как унитарного государства. Конечно, как и любое государственное построение, СССР обладал многими дефектами. Они еще не осмыслены. Антисоюзная кампания перестройки не была критикой, пусть разрушительной — это было создание карикатуры на СССР, злонамеренное преувеличение и деформация реальных бед и зол. Но даже эти преувеличенные беды не были сопоставимы с благами. Идеалы в земной жизни не реализуются, блага и дефекты познаются в сравнении. Не будем даже сравнивать нашу стабильную жизнь в СССР с нынешним катастрофическим положением. Сравним с реальностью Запада — ведь она нам предложена как идеальный, недосягаемый образец.

— СССР, при всех трудностях его истории и даже, периодами, жестокости режима, обеспечил тип жизни, который гарантировал сохранение каждого народа, даже самого малого, даже «репрессированного». Здесь не возникло ни механизмов национальной ассимиляции, ни апартеида, ни невыносимой социальной и культурной дискриминации. Разделенные народы утратили эти гарантии и начинают отдавать себе отчет в том, что их реальная ценность несравнимо важнее мифических благ обособленности и открытости Западу поодиночке.

— СССР, даже при еще весьма скромных масштабах накопленного национального богатства, исключал возникновение в нем внутреннего «третьего мира». Разрушение СССР немедленно привело к региональному и национальному экономическому расслоению и «сбросу» кризиса в «слабые» регионы с их быстрым обеднением и нарастанием эксплуатации. Интегрирующая сила рынка и корыстолюбие буржуазии таковы, что никакая «суверенизация» не спасет азиатские республики и многие регионы России от неэквивалентных, крайне невыгодных отношений с сильными зарубежными партнерами. Западническая политика реформаторов неизбежно приведет к модели отношений «первый мир — третий мир».

— СССР был единственной в мире страной, самодостаточной по наличию минеральных, экологических и человеческих ресурсов. Эта целостность СССР придавала его народному хозяйству огромную эффективность по сравнению с объективно достигнутым уровнем развития отдельных его подсистем. Затраты на поддержание этой целостности, в том числе и через плановое перераспределение ресурсов, были несравненно меньше, чем достигаемый при этом эффект. Разрушение целостного народного хозяйства ввергло в разруху все народы без исключения. Все они утратили экономическую независимость, восстановления которой постараются не допустить геополитические конкуренты России и других республик.

Достойно сожаления, что многие искренние патриоты России продолжают, под скрытые аплодисменты ее ненавистников, развивать миф о том, что нынешняя РФ была эксплуатируемой частью СССР. Этим мифом пытаются оправдать откол от России 130 млн. братского населения, утрату необходимых для ее экономики ресурсов, производственного потенциала, пространств и рынков.

— СССР обеспечил своим гражданам жизнь в условиях реальной правовой защищенности и, по международным меркам, высокой надежности и безопасности — при очень низком уровне угрозы со стороны репрессивных сил государства. Переключив внимание общества на события полувековой давности, на давно перевернутую страницу истории, его на время заставили забыть, что советский человек жил, не видя оружия, ОМОНа с собаками и даже резиновой дубинки. Развал единого государства создал совершенно новую систему угроз и опасностей для граждан — с одновременной тенденцией к формированию полицейских неправовых государств.

— Союзное государство СССР сняло с народов огромное бремя по созданию каждым народом собственной бюрократической надстройки, содержание которой не только требует огромных экономических и кадровых ресурсов, но и деформирует общество. Сегодня под лозунгами «дебюрократизации» на землях СССР возник чудовищный по масштабам чиновничий аппарат со всеми его атрибутами, включая коррупцию. Две сотни посольств внутри СССР!

Отрицательные последствия развала СССР со временем будут не смягчаться, а усугубляться. Демонтаж единой государственной системы еще не привел к слому многих сторон совместной жизни страны, но этот процесс идет с ускорением. Он в принципе не может быть блокирован ни развитием рыночных отношений, ни введением пожарных миротворческих сил, хотя и то, и другое в какой-то мере снимает остроту кризисов.

Началось внедрение в экономику республик, особено в сырьевые отрасли, транснациональных корпораций, которые будут переключать потоки ресурсов на внешние рынки. Ускорилась деградация всех созданных в СССР структур цивилизации — науки, образования, здравоохранения. Во многих регионах идет усиление родо-племенных и возрождение феодальных отношений, вместо «возврата в европейский дом» подрыв советской системы означает для многих народов утрату связи с современной цивилизацией, закабаление женщины, усиление этнической и религиозной нетерпимости, архаизацию семейных отношений.

Эти общеизвестные явления и кладут в основу своих платформ политические силы, выступающие за воссоздание СССР. Конечно, на добровольной основе, в виде обновленного Союза и т.д. Но дело не очень-то идет на лад. При том, что идея Союза поддерживается подавляющим большинством населения, массовой и явной поддержки «союзники» не получили. Что-то в их платформе рождает сомнения. Ссылки на эгоизм национальных элит не очень убедительны. Этот эгоизм ни для кого не секрет, почему же он магически влияет на умы людей, которые лишь страдают от разрушения СССР?

Думаю, причина в том, что политики избегают не то что отвечать, но и ставить вопросы, которые возникают, когда представляешь себе возрождение СССР не в абстрактных, а конкретных нынешних условиях. А ведь ясно, что восстановление разорванных связей — совершенно особый процесс, никак не похожий на работу стабильной системы. Поэтому и говорить о благах стабильного существования СССР почти бессмысленно — не об этом процессе идет речь.

Еще бессмысленнее ссылаться на то, что интеграция — веление времени, что вот, Европа идет к созданию федерации. Ну какое это имеет отношение к нам? Чем мы сегодня похожи на Европу? Каковы основания для такой аналогии? Никаких. Даже напротив, опыт Европы показал: при первых признаках кризиса процесс интеграции замедляется — сильные партнеры начинают «сбрасывать» кризис «на Юг».

Пора признать, что сама задача воссоздания союзного государства ставит совершенно новые теоретические проблемы. Причем относительно не только механизма этого процесса, а именно фундаментальных оснований совместной жизни народов. Главный вопрос: возможна ли в принципе мало-мальски глубокая интеграция стран с разными образами мира, человека и жизни?

Опыт Российской империи и затем СССР показал всему миру: совместная жизнь очень разных в культурном, религиозном и социальном отношении народов без их взаимоистребления и колонизации одних другими возможна. Это — урок колоссального значения, опытный факт, показавший принципиальную возможность преодоления нынешнего кризиса индустриальной цивилизации. Россия-СССР воспроизвела в себе модель всего человечества. Но культурная элита Запада отвергла этот урок. Она участвовала в уничтожении СССР, создании о нем лживых мифов, а затем в пропаганде «нового мирового порядка», тяготеющего к глобальному фашизму.

Было заявлено, что Россия-СССР — аномальное общество, «выкидыш цивилизации». Этот урод должен быть растерт в порошок, а затем принят в цивилизацию в соответствующей ему нише внутри «третьего мира». Напротив, деление мира на богатые и эксплуатируемые страны нормально и вечно, и будет поддерживаться всеми силами «первого мира» вплоть до геноцида любых масштабов. Данную идеологическую схему (неолиберализм и евроцентризм) взял за основу политический режим России. Что означает интеграция небольшой страны (скажем, Туркмении) с огромной Россией, управляемой таким режимом? Очевидно, нечто совершенно иное, чем СССР. Скорее всего, воспроизведется модель человечества, построенного в соответствии именно с «новым мировым порядком», с разделением федерации на «первый» и «третий» мир.

Что же компенсировало социокультурные различия народов в СССР? Союз соединяла общая идеология, которая с большим или меньшим напряжением преломлялась в культуре разных народов: по-одному в Латвии, по-другому в Туркмении. Огромной буферной силой служила РСФСР, через которую и соединялись столь разные полюса. Соединяющая СССР идеология стояла на великих идеях и образах: образе семьи народов и идее единой исторической судьбы. Как только политический режим РФ поднял знамя, на котором написано РЫНОК, вся конструкция рухнула. И даже оговорка: Союз восстановится, когда будет сменен нынешний режим в России, не меняет дела. Что при этом режиме воссоединение невозможно — очевидно. Не захочет этот режим огорчать дядю Сэма, вся цель которого в холодной войне в том и состояла, чтобы расчленить СССР. Но и оппозиционные партии в большинстве своем стоят за «рыночную экономику». Так вопрос в том: возможна ли при этом интеграция и какого типа?

Конечно, и устройство жизни по модели семьи должно было меняться, а в СССР темпы изменений отстали от времени. Ведь и семья живет циклами. Одно дело, когда братья живут в одном доме, где суровый отец за столом бьет ложкой по лбу озорника, а другое дело — когда братья выросли, а ложкой пытается хлопнуть человек, не имеющий авторитета. Но все же братья, даже живущие своими домами, составляют семью, а не рынок. И переход к жизни по модели рынка — колоссальное изменение. Вот оно и создало скачкообразный рост культурных различий между народами СССР.

Переход к рынку меняет даже чувство пространства, прежде всего земли. Для страны-«семьи» глубокий смысл имеют слова: «Не уступим ни пяди родной земли». На едином понимании этих слов строится важнейшая скрепляющая сила Союза — армия. А при рынке эти слова имеют сугубо геополитический смысл и не трогают среднего человека. Что они значат для испанца в Андалусии, где земли на побережье скуплены арабскими шейхами, немцами и японцами? А рядом Гибралтар — часть Испании, колония Англии. Тревожит ли это испанцев, даже жителей Гибралтара? Нисколько.

Начиная с 1988 г. множество исследований показало: в Прибалтике половина населения выбирает образ рынка как основу человеческих отношений, в России — небольшая, но заметная часть (главное, значительная часть интеллигенции, влияющая, хотя бы временно, на общественное сознание), а в регионах с мусульманской культурой — ничтожная часть. Слом общей «нерыночной» идеологии привел к разкому мировоззренческому разделению народов и регионов. Страны и области, где в культуре народов сильны нерыночные принципы, испытывают естественное стремление отгородиться от «рыночных» режимов самыми разными барьерами.

Как же представляют себе коммунисты-рыночники «раскрытие» таких стран? Ведь общество, сохраняющее общинные принципы и значительный компонент уравнительства (например, субсидированные цены), не может раскрываться рыночному обществу — оно будет им разорено. Это мы, кстати, видим и на примере самой России, где еще сохранены многие остатки советского уравнительства. Не раскрывается Западу даже Япония, не говоря уж о Тайване или Малайзии. Интеграция Европы идет через планомерное разрушение всех внутренних солидарных общинных стркутур. Страны уже почти сравнялись, и все равно это очень травмирующий процесс (особенно в деревне). Вот в Испании правительство социалистов давно ввело бесплатное посещение музеев для испанцев. Маленькая, но радость. И вот, Европейское сообщество, уравнивая условия, обязало Испанию отменить эту уравнительную льготу. Мелочь, но воспринята очень болезненно. А что же говорить о дешевом хлебе, который едят в Татарстане или Туркмении? Каково им будет интегрироваться в «рыночный СССР»? Захотят ли их жители поступиться своими принципами (а отношение к хлебу — не столько экономика, сколько культура) ради выгод интеграции? Не заманчивее ли будет сближение со странами, утверждающими уравнительный идеал — если не социалистический, так исламский?

Я думаю, что империи типа СССР, объединяющие народы с разными культурами и религиями, могут существовать только как страны-«семьи», на основе уравнительной идеологии — то есть, как традиционное общество. Рынок неизбежно вызовет расслоение и превращение части страны во внутренний «третий мир». Но такая система неустойчива, т.к. «первый мир» может существовать только как крепость, отгороженная от своего бедного сиамского близнеца кордонами полиции, береговой охраны и иммиграционной службы. Соблазнившись дешевизной труда турок, ФРГ в свое время пустила их к себе сравнительно немного — а теперь сталкивается с неразрешимой проблемой раскола общества и роста расизма. Социальная вражда, соединенная с национальной и религиозной, создает страшную взрывчатую смесь. США ведут очень дорогостоящую «переплавку» народов в этническом тигле, но сегодня и этот их подход дает сбои (не говоря о колоссальной потере культурного разнообразия).

Из этой общей проблемы вытекает множество частных. Любое политическое движение, принимающее рынок и в то же время берущее в качестве лозунга восстановление Союза, должно сформулировать свое видение этой проблемы и ответить на вытекающие из этого противоречия вопросы.

Я лично думаю, что если Россия выберется из нового этапа холодной войны без катастрофы, то со временем народы СССР восстановят солидарный строй жизни, закроют пропасть социального расслоения и вражды, их молодежь откажется от утопии легкого обогащения и соблазнов жизни по волчьим законам. Восстановятся, под разным названием и в разных формах, принципы организации власти через советы. Но путь к этому — через преодоление, хоть и на горьком опыте, соблазнов и утопий. Этот путь будет стоить многих страданий и ранних смертей — но меньших, чем попытка запретить эти соблазны и утопии силой, даже если бы такая сила нашлась.

1994

В одном строю с капитаном Русаковым

После развала «большой империи» СССР началась следующая фаза штурма — удар по РФ. По тому же сценарию, как в Тбилиси, Вильнюсе, Бендерах. На Северном Кавказе за три года огромных усилий создан очаг гражданской войны с использованием всех видов оружия (но ядерное и химическое — пока ни-ни).

Трудно найти человека, который бы этого не ожидал. Ведь с ликвидацией СССР цель холодной войны была достигнута не вполне. РФ — это тот же СССР, только уменьшенный. Ну почему же это ядро империи оставили бы в покое? Идеологи холодной войны никогда и не скрывали, что расчленение России должно продолжаться. Идеолог «Московской трибуны», этого теневого мозга «демократов», Леонид Баткин выразился после «странного» августа определенно: «На кого сейчас рассчитана формула о единой и неделимой России? На неграмотную массу?.. Я призываю вас вырабатывать решения исходя из того, что сейчас, на августовской волне, у нас появился великий исторический шанс по-настоящему реформировать Россию». И те, кого он призывал, действовали. Нельзя же упускать великий исторический шанс!

Конечно гражданская война — дело обоюдоострое. И все же при нынешнем общественном сознании режим с ее помощью решит кучу проблем. Бригада Ельцина покажет кому надо в мире, что есть еще порох в пороховницах, рано ее менять. Что если надо, она на все пойдет — хоть парламент расстреляет, хоть города будет бомбить. Таких служак поискать — вряд ли где найдешь. Так что любые нефтепроводы можно прокладывать без опаски.

Не выйдет «навести порядок» — тоже неплохо. Отколется Кавказ, но уже в таком ослабленном и криминализованном виде, что и нефть потечет даром, и охрана трубы будет дешева. В любом случае будет достигнута почти полная ликвидация армии. Нет ничего для этого лучше внутренней войны, с перцем представленной телевидением. Недаром снова заблеяли бородатые интеллектуалы о «сапоге, который растаптывает человеческое достоинство». Да и не только в замарывании армии дело. Пусть скажут психологи, что происходит в душе офицера, когда он нажимает на гашетку, сбрасывая бомбы на города и села родной страны.

Получится «замирение Чечни» — это укрепит власть Ельцина, хоть и ослабит государство. И при этом создаст полезные на будущее механизмы для закручивания гаек и консолидации «своих» — прежде всего терроризм. Не выйдет — хотя бы придушит Россию, подорвет центральную власть. Создаст условия для вползания войск ООН или НАТО — правозащитник Ковалев уже запустил пробный шар. Облегчит формирование радикальных движений сепаратистов (с помощью дружественных иностранных спецслужб). Тогда даже приди к власти патриотический режим — долго будет барахтаться в трясине конфликтов.

Но это — потом. А сейчас уже большой успех — удалось опять расколоть народ, сплотив одну его часть против «банд Дудаева». Как же, у России появился враг! Мы должны забыть все разногласия перед вызовом Чечни! Казалось бы, после того, что мы повидали за эти десять лет, никого в эти дырявые сети не удастся поймать. Удалось, да еще каких людей! Давайте попытаемся разобраться в устройстве этой ловушки.

Маркс как-то сказал, что великие общественные потрясения устраивают умные мерзавцы в союзе с честными дураками. Трудность в том, что не всегда их можно различить — ловко притворяются. Конечно, Баткина дураком не назовешь. А вот правители часто норовят пройти по категории честных («хотели как лучше, а получилось как всегда»). И много всплыло у нас мерзавцев, которые к тому же и дураки.

Три года назад Ельцин сказал по ленинградскому телевидению: «не надо опасаться угрозы гражданской войны, потому что у нас нет противоречий между социальными слоями». И ведь уговорил — не боятся! Доверие к этому утверждению, неверному во всех своих положениях, показывает способ мышления людей, голосовавших после этого за Ельцина. Тревогу должен был вызвать сам призыв не опасаться гражданской войны, ибо она — страшное бедствие, гораздо страшнее даже войны с внешним врагом. Ее всегда надо опасаться и допускать только такую политику, которая заведомо ее исключает.

В Чечне была создана уникальная комбинация факторов, создающих опасность войны: катастрофическое обеднение и безработица, несравнимые с другими районами России (социальный фактор); возможность стравить разные народы, хотя бы «репрессированные» (национальный фактор); возможность придать конфликту религиозный характер. Когда умным мерзавцам удается мобилизовать все эти средства, создается взрывчатая смесь. Подожги — и пожар очень трудно блокировать. Такая комбинация факторов сложилась, например, в Северной Ирландии, по нашим меркам весьма благополучном районе — и война идет уже около тридцати лет! А в Чечне к тому же удалось разжечь клановую вражду. Создав эту бомбу, власть стала бить по ней молотком. Что ж, она знает, что делает — у нее советник Эмиль Паин есть. А вот почему это поддержали патриоты, Бабурин с Невзоровым — загадка.

Надо признать, что очень большая часть народа попалась в ловушку умных мерзавцев и стала мыслить в навязанных ими понятиях. Это сегодня — самое крупное поражение патриотов. Очень легко поддались они кукловодам и пусть на момент, но стали «патриотами без ума и сердца». Думаю, дело в тоске по крутому вождю, который бы выполнил роль Сталина. И померещилось, что Ельцин одумался, сейчас бросит шапку оземь и начнет спасать Россию. Но ведь это померещилось, это и есть — «патриотизм без ума».

Вспомним Вильнюс. Жаль было «наших» — втянутых в грязное дело солдат и офицеров. Жаль было обманутых дружинников с заводов и обманутого Бурокявичуса. Но именно жаль — ни поддержать, ни уважать секретаря ЦК было невозможно. Ведь это была эффективная провокация, на которую он клюнул — неужели это еще не ясно? Ведь действия военных были абсурдными с начала до конца — с грохотом холостых выстрелов штурмовать танками телебашню, когда рядом в Каунасе есть такая же. Нам известны и все достигнутые с этой акцией результаты — послужил ли штурм телебашни сохранению целостности СССР? Сколько же раз можно клевать на жеваную приманку?

А ГКЧП? Вольно романтикам выставлять Язова героем-защитником Отечества. Да, он «хотел как лучше» — а что сделал? Ввел в Москву танки, убедил Ельцина, что штурма Белого Дома не будет, разрешил пожечь немного танки и вывел их из города. Спасибо, что палить по Москве не стал, но сделал все, что требовалось для ликвидации советского строя и СССР. Однако он хоть признал: «Ах я, старый дурак!». А сегодня-то молодые да современные вслед за ним. Как это понимать?

Как можно поддерживать акцию Ельцина, зная, что его бригада кропотливо создавала «врага»? Откуда у Дудаева сотня танков и системы «Град»? Сделали ремесленники в горных аулах? Бронетанковую дивизию пришли и разоружили старики с кинжалами? Нет, эту технику «бандформированиям» передали центральные власти — пусть депутат Невзоров проверит по актам приемки-сдачи. Даже пистолет имеет заводской номер, и его судьбу можно проследить. Может быть, такую же технику раздают всем субъектам РФ — Чувашии, Тамбову? Нет, пока не всем. Только в 1992 г. так же передавались танки, гаубицы и боевые самолеты Снегуру. А в РФ надо было почему-то вооружить именно Дудаева. И после этого — верить Шумейке?

А вся эта мерзость с «оппозицией». Разве будет центральное правительство, вправду желающее восстановить законный порядок, вооружать неформалов, снабжать их наемниками и посылать штурмовать город! Ведь здесь же состав сразу нескольких преступлений — а это часть всего спектакля. Как можно его поддерживать? Да и чего мы хотим — чтобы чеченцы объединились как один народ и дали отпор Москве, или чтобы они раскололись и начали братоубийственную войну, чтобы снова в Чечне были «мирные» аулы и «немирные»? Мы уже близки к тому, чтобы стать перед такой дилеммой. Разделять и стравливать части народа вместо того, чтобы умиротворять — один из самых тяжелых грехов государства.

И так ли уж «правительство» Автурханова поддерживалось народом? В Чечне много отслуживших солдат и офицеров. Будь у Автурханова поддержка, не трудно было бы найти сотню водителей и стрелков, чтобы посадить в танки, не пришлось бы ФСК вербовать капитана Русакова. В чем же теперь «разрешение конфликта» — в замене Дудаева на Лабазанова? Где здесь та государственная мудрость, которую надо было поддержать, несмотря на неприятие режима Ельцина?

Простой, но верный способ манипуляции сознанием — навязывать людям ложные дилеммы и вопросы. Так нам и «реформу» навязали: ах, ты против рынка — значит, ты за сталинизм, за расстрелы? Человеку и сказать нечего. Так и сегодня: ах, ты против войны в Чечне — значит, ты за развал России? Как могли наши люди принять этот фальшивый аргумент! Дальше — больше. Социологи проводят опрос: «Кто виноват в войне — Ельцин или Дудаев?» И простодушные люди идут за этим огоньком в трясину. А может, виноват Баткин? Или писатель Приставкин, который сегодня хвастается: его поджигательский фильм о депортации чеченцев Дудаев смотрел, сидя один в зале — и по щекам его текли слезы. Во всех изученных за два десятилетия гражданских войнах всегда появляются такие приставкины со своей «правдой». Главное — плеснуть бензину в нужный момент, не дать огоньку погаснуть.

Неважно, кого винят люди — важно, что им подсунута ложная проблема. А ведь мы, казалось, воспитаны на Достоевском. Он разжевал нам простой случай — убийство старика Карамазова. Вот вроде бы орудие убийства — медный пестик. Кто убил — Митя или Смердяков? Узнаем: убил Смердяков, да не пестиком, а пресс-папье. А потом он и говорит Ивану: «Вы убивец, а я — всего только ваш Личарда верный». Так какова вина Ельцина? Он — пестик? Пресс-папье? А может, Личарда? На Ивана, думаю, не тянет, но уж и не Митя. Какой смысл искать персону, когда по всем признакам война в Чечне готовилась как огромная, глобального масштаба акция.

Смешно слышать от кое-кого из наших патриотов: на месте Ельцина я бы сделал то-то и не сделал того-то. «Место Ельцина» — это большая и сложная система, нам виден лишь ее бутафорский кончик. Ну, попади ты, как в сказке, на минутку на это место — заведомо стал бы пестиком. Оказаться «на месте Ельцина» — значит все делать «в одном пакете». Не только воевать в Чечне, но и подписывать беловежский пакт, замораживать Норильск, и продавать Пентагону образцы лучших секретных ракет. Вырвать Чечню из общего контекста политики невозможно.

Патриоты, как боевой конь, вскинулись при крике «Целостность России!» А на деле кричат: «Держи вора!» — и пока все бегут ловить подручного мальчишку, воры обчищают дом. С полным равнодушием взирают партии и движения на стремительную утрату Приморья — а с ним и крайнего Севера. Для иностранной экспансии открываются огромные малонаселенные территории Сибири вплоть до Урала, которые легко могут стать зонами искусственного сепаратизма. «Откат» России на Запад за Урал, а то и за Волгу, станет неудержимым. Приморье отрезали от основного тела России транспортными тарифами, а дающую жизнь промышленность умертвили Гайдар с Чубайсом. Русские уезжают и умирают, в Приморье хлынули иностранцы, скупают землю, дома, предприятия. Но зато губернатор, рассуждающий с американским эмиссаром о продаже Сибири, легитимен — значит, все о'кей.

Никто не поднял вопрос о целостности России как единой проблеме, не показал самые важные угрозы. Нет — создали отвлекающий пожар в Чечне. Так лошади ставят закрутку на губу — больно и страшно, и не замечает она уже, что там делают с ее телом.

Лидеры же обязаны от закрутки голову не терять. А я вижу самообман и обман жадно внимающих, ждущих совета людей. В народе стала созревать, складываться из песчинок воедино общая молчаливая воля отрицания всей системы, которую мы условно называем «Ельцин». Для этой системы естественно было сделать резкий кровавый ход, чтобы расколоть это возникающее единство. Но кто бы мог подумать, что этот ход вскружит голову любимцам народа? Что они кинутся в один строй с Козыревым, Костиковым и капитаном Русаковым. Да может ли такое быть?

1994

Маразм власти в обществе спектакля

Особенностью нашего смутного времени стало освоение пришедшими к власти политиками и даже их учеными уголовного мышления в его крайнем выражении «беспредела» — мышления с полным нарушением и смешением всех норм. За последние годы мы видели заговоры, интриги и предательства немыслимой конфигурации. Западные философы, изучающие современность, говорят о возникновении «общества спектакля». Мы, простые люди, стали как бы зрителями, затаив дыхание наблюдающими за сложными поворотами захватывающего спектакля. А сцена — весь мир, и мы уже теряем ощущение реальности, перестаем понимать, где игра актеров, а где реальная жизнь. Что это льется — кровь или краска? Эти женщины и дети, что упали, как подкошенные, в Бендерах, Сараево или Багдаде — прекрасно «играют смерть» или вправду убиты? ТВ создает сильнейший эффект присутствия и «правды», и в то же время красотки-дикторши говорят о гибели людей с улыбкой, игривым тоном. Еще пять лет назад эти улыбки показались бы чем-то чудовищным.

Сознательное стирание грани между жизнью и спектаклем, придание самой жизни черт карнавала, условности и зыбкости — важная политическая технология. Технология преступная, разрушающая и личность, и человечество в целом. Она полностью дезориентирует людей, делает их неспособными сопротивляться манипуляции, лишает их не только свободы воли, но и способности разумно воспринять действительность и передать другому свое представление. Нарушается способность людей к коммуникации и даже к внутреннему диалогу с самим собой — происходит шизофренизация сознания. Ведь даже если ты понимаешь, что смотришь политический театр, бороться с наваждением трудно. Наиболее устойчивым против него оказывается крестьянское мышление, наиболее беззащитным — мышление интеллигента.

Сегодня объединенная мировая верхушка политических актеров дает одновременно два спектакля, как два зеркальных отображения, одинаково мерзких. Причем с одними и теми же стишками про демократию и права человека — но один как бы преувеличенно всерьез, а другой как пародия, с бесовскими ужимками и ерничеством. Один в США, другой в России. Один — демонстрация мускулов, силы и наглости, другой — демонстрация маразма, распада, клоунской глупости. Но в обоих спектаклях декорациями служат руины и кровь невинных людей. Иногда, впрочем, нужна и капелька крови самих актеров, как в Тимишоаре, но таковы правила их ремесла и условия контракта.

Редко кому удается вырваться со сцены этого театра обратно в жизнь, сбросить с себя его наваждение. Это сумели сделать сомалийцы, их африканское сознание не соблазнила ни сгущенка, ни песенка про демократию. Шестым чувством проникли в будущее сербы — и сорвали сладкое умерщвление их народа неожиданным броском. А возьмите грузин — оказались совершенно беззащитны, и дуэт Гамсахурдия-Шеварднадзе без больших усилий уничтожил цветущую страну, растер ее в грязь. Вот когда им требуется Абуладзе с покаянием — что оставляет грузинская демократия детям и внукам своего народа? Но Абуладзе все еще на сцене.

За последние недели в России мы видим уже не просто акты спектакля, а целый калейдоскоп, сцена крутится с нарастающей быстротой, действия все более абсурдны. Что за всем этим стоит? Видно, готовится какая-то слишком уж большая гадость. Перед ней должны совершенно сбить людей с толку, отвлечь их внимание бьющими по нервам огнями и звуками, криками и гримасами. Нас надо привести в состояние общественного бреда. Ничего хорошего все это не сулит. Если и не сорвать готовящуюся неведомую операцию политуголовников, то хотя бы уменьшить ее ранящее воздействие люди могут только сохранив, по возможности, холодную голову. Только различая жизнь и театр. И помня хоть недавнее прошлое.

Вспомним, как создавалась «горячая точка» в Чечне — для срочной цели разрушения СССР и для будущей цели всегда иметь материал для кровавого спектакля уже в РФ. Сначала растравили старые раны и взвинтили общественное сознание дебатами по «закону о репрессированных народах». Апеллировали к племенным и клановым чувствам, играли на религиозных струнах — создали плацдарм для Дудаева, которого использовали как молоток для сокрушения советского строя. Советник Ельцина Эмиль Паин при этом оправдывал разрушение СССР — надо было, дескать, покончить с коммунизмом. А на деле коммунизм вообще не при чем. Задача была — разрушить совместную жизнь народов, переключить ее на критерии угроз, конфронтации или экономической выгоды. Это и есть разрушение России.

Интересны откровения «этнополитика» демократов Паина в западной прессе: «Как только исчез страх перед внешним врагом — Россией — в Чечне возникли и обострились внутренние противоречия между региональными кланами и этническими группами». Что здесь важно? Во-первых, член президентского совета, официальное лицо заявляет, что Россия — враг Чечне. Кто, кроме кучки чеченских «демократов», так считает? Никто — но Паину почему-то надо представить это мнение как очевидный факт. Во-вторых, Паин торопится объявить на весь мир, что Россия — враг внешний. Иными словами Чечня — не часть России. Паин слово в слово повторяет концепцию Збигнева Бжезинского, что вполне естественно для «демократа». Абсурд в том, что это говорит действующий советник Ельцина — при том, что сам Ельцин, не моргнув глазом, через день утверждает, что Чечня — часть РФ.

Заметим, что поджигательский азарт Паина не ограничивается Чечней, он выносит приговор вообще миру на Кавказе: «В Кабардино-Балкарии идут непримиримые территориальные споры между кабардинцами и балкарами». Почему же непримиримые, если эти народы вполне могли уживаться? Только потому, что «этнополитики» нынешнего режима так хотят и все сделают, чтобы примирение было невозможным?

Паин умело использует заветное оружие разрушителей России — противопоставление православных и мусульманских народов. Вот он гладит по головке христиан: «Из списка возможных претендентов на отделение [от России] надо исключить Северную Осетию, которая является единственной христианской автономией на мусульманском Северном Кавказе. В нынешних условиях эта республика не хочет выхода из России».

Ну разве это не поджигательская речь? Мол, Северная Осетия, конечно, и рада была бы выйти из России, но в нынешних условиях боится — сожрут соседи-мусульмане. Что движет этим человеком? Одним антикоммунизмом этого не объяснить, тут какой-то комплекс Яго, разрушителя семей. Но речь не о Паине, он играет третьи роли (хотя, черт его знает — спектакли эти многослойны). Паин — это спектакль. А в реальной жизни мы должны констатировать: очаг гражданской войны создан уже и на территории России. Причем войны полномасштабной, с применением тяжелых видов оружия, включая авиацию.

Механизм создания такой войны был смонтирован заранее и был готов к активации в любой нужный момент. По каким-то неведомым нам пока причинам этот момент наступил. Схема создания гражданской войны этого типа отработана в Грузии: искусственно создается и выдвигается на политическую арену новый лидер (чем экстравагантнее, тем лучше); через некоторое время столь же искусственно создается «оппозиция» этому лидеру: в нужный момент с шумом и грохотом оппозиция начинает свергать этого лидера; возникает хаос или очаг войны, который можно по мере надобности использовать в качестве политического спектакля любой интенсивности.

Мы должны также констатировать, что переход к использованию этого «острого» спектакля означает, что режим Ельцина тратит свой последний козырь в политической игре. Он говорил России: да, разруха, да, голод — но от гражданской войны я страну спас. Я ради этого пошел даже на расстрел парламента. А война — вот она.

Но вернемся к нашей теме — спектаклю. Попытаемся систематизировать хотя бы самые известные утверждения. Сама их нелепость неслучайна, она вплетена в канву спектакля.

Вот пресс-конференция парламентариев, привезших из Грозного двух вырученных из плена военных. Зачем-то ТВ акцентирует просьбу (кажется, депутата Шабада) — не называть их пленными. А как же их называть? Коротко и ясно — просто «попавшие в беду люди». И тут же сам Юшенков называет их не иначе как пленными: пленные то, да пленные се. Что за чушь? Зачем это? Юшенков, Шабад и Миткова — не идиоты, что они перед нами разыгрывают?

Появляется на экране Грачев с косой улыбкой. Говорит, что пленные — не военнослужащие РФ. На что он надеется? Кто составил и раздал всем официальным лицам версию событий? Не может министр обороны страны масштаба РФ говорить такие глупости — он просто играет непонятный нам спектакль. Зачем-то разыгрывают сцену полного распада власти: спецслужба вербует офицеров и солдат в армии собственного государства и отправляет их устроить танковый рейд и авиационные налеты на собственную территорию — а затем министр объявляет этих офицеров и солдат наемниками, отказывается от них. Но ведь это же бред, какого не бывало в истории. Разумно это может быть объяснено лишь как колоссальная провокация вроде самосвержения режима Чаушеску. Или же мы должны признать нечто еще более страшное — что к рычагам власти в России пришла группа не вполне нормальных людей, которые к тому же начали грызться между собой, как пауки в банке.

А потом Грачев стал говорить вещи, от которых любой честный демократ и правозащитник должен был бы просто повеситься — увидев, что он породил. Ведь Грачев, по сути, выразил принципы того режима, в котором он служит военным министром. Да, признал он, некто нанял офицеров моей армии и арендовал новейшие танки и самолеты. Не знаю, для чего уж там — это меня не касается. Какой-то город разбомбить на юге России. Но государство РФ за это не отвечает.

Но ведь это в тысячу раз хуже, чем признать, что военную акцию совершило само государство. Ведь сказать то, что сказал Грачев — значит обрушить все и так хлипкие устои права. Ибо основа основ права — это полная монополия государства на применение насилия. Вот определение крупнейшего теоретика государства Макса Вебера: «Современное государство есть организованный по типу учреждения союз господства, который добился успеха в монополизации легитимного физического насилия как средства господства и с этой целью объединил вещественные средства предприятия в руках своих руководителей». Другими словами, государство, чтобы быть таковым, должно охранять свою монополию на насилие и допускать распоряжение оружием («вещественными средствами») лишь высшими руководителями. Если монополия сохраняется — государство правовое, хотя бы и предельно жестокое. Если государство предоставляет оружие (а тем более танки и авиацию) и лицензию на насилие неким неформальным организациям — оно абсолютно неправовое. Оно криминальное.

Сталинский режим брал на себя ответственность за каждый выстрел. Людей не убивали в подъезде молотком, к ним не являлись люди в масках, а приходили офицеры в форме, со служебным удостоверением и с ордером на обыск и арест. А сегодня режим заранее объявляет себя не отвечающим ни за что. Автурханов послал на Грозный танки и самолеты — с него и спрашивайте. Спрашивают Автурханова: откуда у вас новейшие боевые самолеты? Купил на личные сбережения! Где дают и почем брали — эти вопросы наши интеллектуалы с ТВ задать уже не догадываются. И так телезритель должен одуреть.

А как мы должны реагировать на перекличку двух министров одного правительства — Грачева и Козырева? Военный министр утверждает, что офицеры и солдаты вверенной ему армии имеют полное право во время отпуска или увольнительной повоевать на стороне какой-либо неформальной организации, побомбить города и подавить гусеницами граждан. Это — их личное дело и никак не касается министра или главнокомандующего вооруженными силами. А в это время его коллега по иностранным делам в России поддерживает блокаду и даже репрессии против Ливии на том основании, что к одному теракту причастны, как подозревается, двое ее граждан. Только подозревается! И только граждане, а не офицеры действительной службы, не танки и самолеты. Выходит, устами одного министра режим Ельцина декларирует право своих спецслужб на тайные военные акции практически любого масштаба — в то время как устами другого министра обещает расправляться с любыми проявлениями государственного терроризма. И это — не спектакль?

А чего стоит «железное» доказательство Грачева, что он рейдом на Грозный не командовал! Штурм, мол, проведен неграмотно, послали танки в город без пехоты. А грамотно было бы забросить полк десантников — ему и работы-то на два часа. Какой работы? Куда забросить? Если Чечня — субъект РФ, то мыслимо ли, чтобы федеральный министр рассуждал о грамотности или неграмотности выброски десанта для захвата столицы этого субъекта? И как предполагалось вести себя после «двухчасовой работы» десанта? Поливать деревни напалмом? А если Чечня — автономное образование, то подобные рассуждения министра выглядят еще более дико. Все эти выступления в совокупности, вместе с ультиматумом о разоружении бандитских формирований (Автурханова, нанявшего офицеров армии РФ? Дудаева, которого три года называли президентом Чечни?) — фантасмагория, не имеющая аналогов в истории.

Кульминацией этого акта стало заявление пресс-атташе ФСК: не удивляйтесь тому, что произошло, ибо это наша политическая линия — поддерживать те партии, группы и движения, которые готовы действовать в интересах российских законов и Конституции. Это надо понимать — «в интересах находящегося у власти политического режима». Но это заявление ФСК означает декларацию о введении государственного терроризма в ранг официальной политики. Ибо государственный терроризм — это предоставление государством находящегося в его распоряжении оружия и кадров негосударственным организациям для достижения своих политических целей. Это — азбука, и пока невозможно ответить на вопрос, с какой целью официальное лицо представляет нынешний режим сознательным организатором государственного терроризма.

И на эту шизофреническую картину наслаиваются новые и новые сцены абсурда. Люди в масках из «неопознанной спецслужбы», со снайперскими винтовками в руках, в центре Москвы пугают могущественного банкира (Гусинского), тесно связанного с президентом другого субъекта федерации — Москвы. Все «правоохранительные» органы несут по этому поводу несусветную чушь, по официальным телефонам устами несуществующего «полковника Хусаинова». Зачитывается глумливое заявление президента, упрекающего неведомую «спецслужбу» в «некомпетентном отсутствии координации». Телевидение зачем-то изо всех сил раздувает это дело.

Наконец, новая версия: охрана президента решила разобраться, что это за люди с оружием (телохранители Гусинского) появились на Успенском шоссе. И для этого они устроили на целый день спектакль со стоянием у дверей мэрии в масках. Мол, не знали, кто такой Гусинский и где его искать. Но эта версия создает больше вопросов, чем разрешает. Что такое охрана президента? Государственная структура или бандформирование? Почему она проводит свои акции без предъявления удостоверений и без объяснений? Каждому обывателю интересно знать: что может и чего не имеет права делать охрана президента? Если она будет делать то, на что не имеет права, будут ли МВД, ФСК и армия пресекать действия? Нам фактически показано, что нет, не будут. Но ведь мы знаем, что подобные «структуры», не будучи ограничены законом, неизбежно начинают пить кровь, все более и более от нее хмелея. Так что означает эта акция?

Единственная видимая цель — создать у населения ощущение какого-то ирреального спектакля, полного распада власти. Вдруг заявляют, что есть реальная опасность взрыва чеченцами атомных электростанций. В ответ высокий чин «успокаивает»: ФСК на страже, никакой возможности осуществить взрыв нет. Снова: есть опасность взрывов в московском метро. Лужков «успокаивает»: он не дремлет и метро надежно защитит. Но если средства защиты надежны, зачем вообще говорить о гипотетических опасностях? Вся серия этих заявлений направлена на создание обстановки психоза.

Зачем? Что за этим кроется? Кого и на что хотят спровоцировать? Ничего этого мы пока не знаем, но всем следовало бы подобраться. Апатия уже становится смертельно опасной. В такой ситуации от судьбы не спрячешься.

А нашему искреннему интеллигенту-демократу пора бы признать, хоть перед своей совестью: он своими усилиями привел к власти в России небывалый режим. Это режим, который не даст жизни ни стране в целом, ни личности. И пока мы все не сгинули и не втянуты в кровавую и грязную воронку, обязана наша интеллигенция отказать этому режиму в поддержке.

1994

Приднестровье, Абхазия, Чечня… далее везде?

М.С.Горбачев в 1988 г. сказал: «С перестройкой, как и со всякой революцией, нельзя играть. Тут нужно идти до конца, добиваться успехов буквально каждый день, чтобы массы чувствовали на себе ее результаты, чтобы ее маховик набирал обороты… Разумеется, ломка не обходится без конфликтов. Бомбы, конечно, не рвутся и пули не летят…». В полном соответствии с планом архитектора, маховик набрал обороты и массы чувствуют на себе результаты — дальше некуда. Излишней стала и нотка сожаления, мол, «бомбы не рвутся и пули не летят». И бомбы уже рвутся, и пули летят. С экспериментальных полигонов Нагорного Карабаха, Абхазии и Боснии и Хорватии прорабы и каменщики переносят испытанные там модели на «всероссийскую стройку гражданской войны». Эта война и почистит столь нужную для мировой цивилизации территорию от населяющих ее люмпенизированных толп. И тогда заградительные отряды ООН даже руки не будут пачкать. Они будут следить лишь за тем, чтобы, как выразился один французский обозреватель, «не слишком забрызгало Запад».

Уже к концу 1988 г. стало ясно, что траектория «реформы» Горбачева-Ельцина выведет нас к гражданской войне, развязанной самой властью. Это — эффективное средство решения множества проблем, сокрытия невиданных хищений и преступлений, стирания коллективной памяти. В России как первая площадка для этого готовился Северный Кавказ.

Простому человеку трудно понять, является ли решение Ельцина о войне в Чечне правильным или ошибочным. Нет у нас для этого информации. Может, создание очага войны внутри границ России является глубоко продуманным — но нам об этом ничего не известно! Из сообщений невозможно составить представление о сути конфликта в Чечне. СМИ меняют свои пристрастия с такой скоростью, что уследить за вращением политического флюгера невозможно.

То Гамсахурдия был символ свободы и демократии, то — диктатор и чуть ли не ставленник КГБ. Так же и генерал Дудаев. То считалось, что этот плод усилий Бурбулиса со Старовойтовой рожден свежим демократическим вихрем, но теперь он — чеченский Норьега. Ну, Норьегу-то создавал ЦРУ для разумной цели: внедрить этого личного друга Джорджа Буша в ускользающую из рук Панаму, чтобы можно было потом вторгнуться туда с грохотом (и, для убедительности спектакля, с ракетно-бомбовыми ударами по хижинам крестьян — что значат 7 тысяч панамских жизней по сравнению с идеалами демократии). А Дудаева зачем выращивали? Ведь никуда Чечня не уплывала. Значит, дело не в ней самой.

И вот первый вывод: вопрос о том, прав ли Ельцин в этой ситуации, не имеет смысла. Ельцин (вернее, его режим) реализует свои цели. С точки зрения этих целей он, начав войну в Чечне, возможно, прав — а возможно, ошибается. Но цели эти никто никогда не назвал, и никакого отношения к целостности России, демократии или судьбе чеченского народа они не имеют. Сказать сегодня: «на месте Ельцина я сделал бы так же» — абсолютный абсурд, ибо сначала надо определить, в чем суть «места Ельцина».

Я пишу не о Чечне, а обо всех нас. Плакать хочется именно из-за этого — власть устроила очередной спектакль, один рыжий пнул другого, а люди снова раскололись: кто из них прав? И не видят, что режим уже не может даже года без такого спектакля обойтись, и с каждым разом для оглушения миллионов наших телезрителей надо лить все больше и больше крови, пугать обывателя все сильнее и сильнее. А люди настолько просты, что и менять-то в режиссуре почти ничего не надо.

То спорили: кто прав — Ельцин или Хасбулатов? Даже не кто прав, а — чья возьмет. Посмотрели по телевизору штурм Дома Советов — ведь зачем-то его всем показали! Испугались немного: снайперы на всех крышах Москвы, ужас-то какой. Сегодня все вперились в экран, лихорадочно переключают каналы, ищут «глотка правды» — просочившихся через «цензуру» видеоклипов с танками и ранеными. И уже одни — за «наших», а другие — против. И никаких не надо лучей, чтобы нас зомбировать. В этот момент можно продать Сибирь, заморозить уж не Талнах, а весь Север. Все будут только отмахиваться. Как же, есть дела поважнее — вот, говорят, чеченцы собираются взрывать атомные станции и «объекты Тихоокеанского флота». Ой, хоть бы показали по телевизору!

И идет спектакль, вещают «эксперты», один страшнее другого, несут бред «источники из окружения президента, пожелавшие остаться неизвестными» — а через полчаса их опровергают другие такие же «источники». И ради этой преступной «свободы информации», посредством которой сводят с ума простого человека, наши инженеры и м.н.с. помогли раздолбать советский строй! И еще не признали этого своего смертного греха. Они ненавидели советскую цензуру, а суть-то ее была в том, что СССР оставался островком, в который на давали запустить свои лапы мировой клике, дирижирующей информационным спектаклем. Но это — к слову.

Давайте сделаем усилие и приведем в порядок те факты, которые всем очевидны и никем не отрицаются — а уж потом перейдем к домыслам, оценкам и барабанному бою. В России живут рядом с нами и одной с нами непростой судьбой около миллиона чеченцев. С Чечней тридцать лет в ХIХ веке вела Россия войну, и только мудрость живущих бок о бок народов помогла зарастить эту рану, а потом преодолеть взаимные обиды военных 40-х годов ХХ века. Сегодня власть вновь вложила персты в эту рану. При этом сразу же стала по каплям лить яд, совершая культурную диверсию против России: государственное телевидение стало говорить о военных действиях: «наши» — и «чеченцы», «российские войска» — и «чеченцы». Убитый чеченец — это наша потеря или нет?

Если собрать все, что я слышал за эти недели, то, будь у нас демократия, я бы подал в суд на государство «Российская Федерация» за разжигание национальной вражды и «организацию» сепаратизма — только за действия телевидения.

Нам говорят, что проведенные в Чечне выборы незаконны, а ведь Чечня должна же быть правовым государством! Но, господа! И в насквозь европейской Москве и даже в Санкт-Петербурге закон уже даже и не дышло, а просто вывернутая из телеги оглобля. С какой меркой вы подходите к Чечне? С римским правом или с протестантской этикой, как в разграблении наших заводов? Говорят далее, что режим Дудаева нелегитимен. И настолько задурили людям головы, что все уже повторяют, как попугаи, это слово, забыв его смысл. Ведь легитимация — это превращение власти в авторитет. Ведь всем очевидно, что режим Ельцина держится только на силе (недаром внутренние войска уже сильнее российской армии, а личная охрана Ельцина сравнима с армией) — да на денежном интересе «новых русских». А «народ безмолвствует», что и есть признак потери легитимности. Она была наполовину потеряна при «либерализации» цен, и добита танком офицера-уголовника Русакова, стрелявшего по Дому Советов. Авторитет — такая вещь, что народ дал, народ и взял. Народ поддержал Шуйского против Годунова — а потом отшатнулся.

Сегодня наши шуйские — особого рода. Они опережают созревание умов и сами лишают себя легитимности. Зачем? Чтобы поставить себя вне морали и тем самым отклонить всякие претензии. Какие могут быть претензии к молодцу, который сам объявил себя «беспределом»? Вот мелочь, но красноречивая. Как сказал по телевидению один из советников Ельцина, можно не боясь бомбить Грозный, т.к. второй Кавказской войны не будет — социологи выяснили, что она вспыхнет лишь в том случае, если «убийство мирного населения будет массовым». Но это и есть делегитимация власти — саморазрушение ее авторитета. Советник декларировал полную аморальность режима: он принимает решения в зависимости от того, опасен или нет ответ подданных. Это власть, держащаяся лишь на силе. Авторитетом же (т.е. легитимностью) обладает лишь власть, которая «согласуется с совестью», т.е. решения принимает в рамках моральных ограничений. Для такой власти запрещено бомбить города собственной страны — вне зависимости от того, могут или нет жители этих городов причинить власти вред.

Эффективную операцию по снятию налета легитимности с власти произвел Шумейко. Согласно конституции, которую режим, по выражению Бурбулиса, «через ухо, через задницу — но протащил», наши «сенаторы» дают или не дают согласие на введение чрезвычайного положения. Известно, что оно вводится для того, чтобы временно отменить конституционный строй, при котором власть не имеет права убивать человека без суда — из автомата, из танка или огнеметом «Шмель». С точки зрения права, чрезвычайное положение должно быть введено до начала военных действий, а не после их завершения, как пытался уверить Шумейко. Стрельба при формальном сохранении конституционных гарантий — государственный бандитизм. Для чего же вводится чрезвычайное положение? Чтобы разрешить власти, в качестве меньшего зла, палить по людям — но при этом по возможности защитить граждан, ввести стрельбу в рамки «Закона о чрезвычайном положении». Так давайте посмотрим, какие же это рамки.

Во-первых, в конфликте запрещено участвовать армии — она имеет право лишь «блокировать район конфликта» (министр обороны не может даже командовать всей операцией — это дело МВД или ФСК). Во-вторых, в операции разрешено использовать только штатное оружие МВД! Закон запрещает применять в конфликтах на территории России боевую авиацию, танки и мощную ракетную технику. Это — только для отражения внешней агрессии. Шумейко именно так и объяснил: если бы власть ввела чрезвычайное положение, нельзя было бы использовать авиацию. Поэтому предпочли в буквальном смысле слова беззаконие, не быть связанными никаким правом — не соблюдать ни Конституции, ни Закона. И после этого что-то говорят о легитимности.

Кстати, сегодня мы не только в Чечне, но и повсеместно видим слом той воинской этики, которой обладала и русская полиция, и советская милиция. В ней был запрет на использование против преступных сограждан оружия, намного превышающего мощь оружия противника. Это было именно табу. Может быть, за ним стояло бережное отношение к жизни мирных граждан, а может, какое-то необъяснимое чувство совести, которое обуздывало и преступников. Что же мы видим сегодня? В Ингушетии на выстрел из деревни отвечают залпом ракет с вертолета. А вчера я был в битком набитом зале ожидания Курского вокзала: сквозь толпу идет патруль милиции в бронежилетах, на груди — автоматы Калашникова калибра 7,62 мм. Их пуля пробивает кирпичную стену или десяток человеческих тел. Значит, если милиционеры увидят вооруженного преступника, они дадут по нему очередь из автомата? Для них вся эта толпа пассажиров — не имеющее права на жизнь быдло? Что за тип государства вырос на обломках СССР!

Вот еще важный факт — плотная дымовая завеса, закрывающая процесс принятия решений о войне в Чечне. Как будто нами уже правит некая масонская ложа, выставляющая на публику только бедного Костикова. Пусть ученые-востоковеды, назвав свои фамилии, скажут русским людям, что это они посоветовали Ельцину бомбить Грозный с воздуха. Молчат. Мы лишь знаем из признаний в печати (больше в западной), что интеллигенты типа Нуйкина сознательно разжигали этнические конфликты, для подрыва СССР, а этнополитики типа Паина сознательно представляют Россию внешним врагом Чечни и потенциальным врагом других национальных образований (скажем, Чувашии). И знаем, что первые остаются уважаемыми духовными лидерами демократов, а вторые — официальными советниками режима. И нельзя сказать, что все будет, как в прошлый раз — советники Брежнева якобы отговаривали вторгаться в Афганистан, да он, самодур, не послушал. Все гораздо хуже. Тогда мы знали, и, как показали впоследствии документы, не ошиблись, что решение принималось в Политбюро. А главное, был известен смысл и аргументы — пусть ошибочные, но не абсурдные.

Сегодня аргументы не просто абсурдны — они глумливые, они противоречат здравому смыслу демонстративно. Сегодня Грачев говорит, что дел в Грозном — полку десантников на два часа, главное не вводить в город танки. А назавтра посылаются именно мощные танковые соединения, а вовсе не полк десантников. Каждую минуту заявляется, что это — не война против чеченского народа. Зачем — чтобы злить людей? Ведь это не в силах власти — определить, как будет чеченский народ трактовать ракетные удары по селам и городам. Но главное — та наживка, которую уже заглотнули многие «патриоты-государственники». Цель акции, мол, сохранить целостность России. Казалось бы, заявляющие это Костиков и Шумейко и не могли расчитывать на то, что в это кто-нибудь поверит, однако — поди ж ты. Или эти «патриоты» тоже на службе?

Ведь чтобы искренне поверить в заботу о целостности России, надо вспомнить, как влияет на целостность страны акция, подобная устроенному в Чечне побоищу. С поддержавшими Ельцина патриотами можно было бы спорить, если бы их позиция не противоречила элементарной логике. Пусть бы Невзоров сказал: «1) Надо сохранить целостность России. 2) Известно [из науки, из опыта, от моего внутреннего голоса, было написано вилами на воде — какой-то источник этого «знания» надо назвать], что ракетно-бомбовый удар по столице автономной республики всегда укрепляет целостность федерации. 3) Поэтому я поддерживаю бомбардировки Грозного».

С таким утверждением уже можно соглашаться или спорить. Но пока что никто не осмелился его высказать, ибо последнее десятилетие показало однозначно: такая акция всегда — мощный удар по целостности. Когда югославская армия нанесла бомбовый удар по Словении, ее отделение стало фактом. Когда Хорватия начала бои в Сербской Краине — та фактически отделилась. Приднестровье не ставило вопроса об отделении от Молдавии, но после Бендер оно де факто состоялось. Не претендовала на отделение и Абхазия, и пришлось Шеварднадзе ввести войска в Сухуми, чтобы организовать распад Грузии. Не будем уж вспоминать, как разваливали СССР. Все это изучено с научной точностью и производится по сценариям, выверенным, как в лаборатории. Не надо притворяться дурачками: мы, мол, хотели как лучше.

Бомба, заложенная в Чечне, стоила таких средств, что взорвана она, видимо, не только для расшатывания России. Но и для этого тоже. Недаром так поспешили приветствовать это наши «геополитические друзья». Но спектакль этот не банален. Это видно по поведению «демократов». Вспомним события в Литве. Тогда и там был «конфликт» — одним казался хорош Ландсбергис, другим Бурокявичус. Ельцин тогда твердо выступил против союзного Центра, хотя на карту была поставлена судьба страны и сотен тысяч русских в Литве. Он даже обратился с призывом к военнослужащим — не выполнять приказы командиров, посылающих их «мешать нации самоопределяться». Хотя и предупреждали тогда, что очень скоро России придется испытать этот сценарий на себе, демократы были единодушны в поддержке своего президента.

Что же сегодня означают антиельцинские демарши Гайдара и Бурбулиса? Их можно трактовать только так: с одной стороны, они продолжают работать на идею Бжезинского-Сахарова о создании из России 40-50 «нормальных государств» (демонстрации «Выбора России» проходят под лозунгом «На хрена нам эта Чечня?»); с другой стороны, они, нисколько не мешая Ельцину, должны остаться незамазанными кровью — режим выводит часть своих деятелей из-под угрозы полной дискредитации.

1994

Примечания

1

Этот текст был написан к заседанию Конституционного суда РФ, на котором был начат «процесс против КПСС». Он содержит тезисы, которые я предлагал высказать со стороны защитников КПСС. Тезисы не понадобились, но сегодня представляют некоторый интерес.

2

Практически, получили индульгенцию и «эскадроны смерти» Бразилии, которые по молчаливому соглашению перестали охотиться за левыми интеллектуалами и принялись за «социальную чистку», уничтожая мальчишек — нищих и воров. Председатели домовых комитетов в приличных районах должны лишь подавать заявки на такие услуги. При всем при этом, Бразилия — это страна Демократии, и из лучших, ибо президент Коллор, как и президент Ельцин, полностью принял схему либерализации, заданную Международным Валютным Фондом.

3

В Перу при наличии в стране всего около 2 тыс. участников радикального движения «Сендеро Луминосо» затраты на охрану технологических систем во многих регионах равны производственным затратам. Уже по этой причине возникновение терроризма в России означает полный крах экономики.

4

Яркий пример — получившие международную известность заявления М.Горбачева о возможном «отравлении», а то и «сероводородном взрыве» Черного моря с предложением безумной международной программы по «спасению». На другом полюсе — полное молчание и экологов, и прессы по поводу вреда, реально наносимого здоровью и нынешних, и будущих поколений. Речь идет о том, что мэрия Москвы из экономии резко сократила вывоз мусора из жилых кварталов, и мусор сжигается прямо на месте. Между тем, при горении современного бытового мусора выделяется значительное количество диоксинов — сильнейшего мутагенного вещества.

5

Печальный опыт конфликтов показал, что опасные производства могут быть разрушены людьми, которые не осознают последствий своих действий. Даже, казалось бы, неопасные объекты при военном конфликте могут превратиться в источник чрезвычайной опасности. Повреждение Дубоссарской ГЭС в Приднестровье привело к сбросу в реку 200 тонн трансформаторного масла (полихлорбифенил), что само по себе представляет экологическую опасность, а в случае пожара это привело бы к массированной эмиссии диоксинов, что представляет собой экологическую катастрофу.

6

Еще в 1974 г. один видный биохимик в США заявил, что он в одиночку, даже без помощи лаборанта, может приготовить количество токсина (ботулина А), достаточное для смертельного отравления всего водоснабжения Нью-Йорка. В современной техносфере использование разрушительных средств борьбы может быть предотвращено только культурными средствами (моральными запретами и табу). Создание и дальнейшее углубление культурного кризиса в СССР и России уже сняло значительную часть таких запретов.