sci_history Екатерина Моноусова История Крестовых походов

Говорят, термин «дедовщина» появился в те далекие времена, когда будущих рыцарей их старшие товарищи подвергали всевозможным испытаниям — дабы подготовить к тяготам будущей походной жизни. «Учебные странствия юной Европы на Восток» унесли жизни десятков тысяч паломников в латах. Удалось ли им, как и было обещано, быстрее попасть в рай — история умалчивает. Но, так или иначе, они сложили свои головы в том самом месте, где Земля встречается с Небом, — а значит, именно сюда и лежит наш путь, который с легкой руки историков мы привычно зовем Крестовыми походами…

Как получилось, что, отправляясь карать неверных, доблестные рыцари потопили в крови самый христианский из всех городов? Как колдунья Мелузина помогла султану одолеть непобедимую рыцарскую армию? Почему море так и не расступилось перед участниками детского похода? Куда исчез из покоренного крестоносцами Монсегюра Священный Грааль? И почему ученые до сих пор спорят, чем являлись походы западноевропейцев на Восток — воплощением кровавого разгула или высокой духовной миссией?

Об этом и многом другом — в книге Екатерины Моноусовой «История Крестовых походов».

ru
FB Editor v2.0 07 March 2010 4ACF085B-E223-4977-8860-199CAE655650 1.0 Екатерина Моноусова"История Крестовых походов" АСТ Москва 2010 978-5-17 06508

История Крестовых походов

Вступление

Когда итальянский юноша Лука Ди Мауро поступил учиться в высшую школу в Пизе, он сполна узнал, что такое дедовщина. Всю ночь старшекурсники крутили для «новобранцев» эйзенштейновского «Александра Невского», при малейшей попытке заснуть направляя в глаза луч фонарика. Потом был устроен экзамен «с пристрастием», на котором измученных зрителей гоняли по всем деталям картины. А в довершение был выбран тот несчастный, кому предстояло выучить наизусть монолог героического князя и рассказать его без единой запинки. И вот, в очередной раз, дойдя до слов «Киев, Владимир, Рязань», он вместо «Рязань» неожиданно даже для самого себя произнес «Рио-Бланка». В тот момент его были готовы побить не только «старички», но и свои — ведь из-за этой роковой ошибки им предстояло просмотреть советский киношедевр с самого начала…

Откуда пошла эта странная традиция, Лука не знает. Термин «дедовщина» вполне итальянского происхождения — в этом языке он звучит как «il nonnismo» — от слова «nonno», дед. Говорят, он появился в те далекие времена, когда будущих рыцарей их старшие товарищи подвергали всевозможным испытаниям — дабы подготовить к тяготам будущей походной жизни. Жизнь крестоносцев и впрямь была нелегкой. «Учебные странствия юной Европы на Восток» унесли жизни десятков тысяч паломников в латах, которые, как писал немецкий хронист Эккехард из Ауры, «отказываясь от собственного имущества, с жадностью устремлялись к чужому». Впрочем, такой взгляд на Крестовые походы был скорее свойствен советским историкам. Когда речь заходит о походах в Святую землю, скорее придет на ум Булат Шалвович Окуджава: «В Иерусалиме небо близко…»

Надо сказать, что жители Средневековья так и считали. Земной Иерусалим был, по их представлениям, самым высоким местом, ибо располагался ближе всего к Иерусалиму Небесному, более известному нам как Царствие Небесное. Умерший здесь быстрее попадет в рай, а тот, кому суждено выжить, навек исполнится божественной благодати. С этой мыслью в сердце сюда плыли, скакали, шли, а порой и ползли те, кого мы не без оснований называем Христовым воинством — перефразируя Маяковского, «с Иисусом в башке и с хоругвью в руке». Разумеется, хоругви не были их единственным оружием — вот почему ученые до сих пор спорят, чем являлись походы западноевропейцев на Восток: воплощением кровавого разгула или духовной миссией. Французский исследователь Пьер Виймар утверждает, что они «представляют собой одно из самых головокружительных и привлекательных авантюр мировой истории и средневековой истории в частности».

Впрочем, большинство рыцарей понятия не имели о том, что они шли именно в крестовый поход. Это выражение встречается в современных им источниках всего один раз — на исходе XIII века. Тогда говорили «странствовать по стезе Господней», «отправиться в Святую Землю» или попросту «принять крест». Их крест — пять золотых крестов на серебряном фоне, знаменитый герб Готфруа Бульонского, освободителя Иерусалима. «Церковь, — напишет позже Томазо Кампанелла, — родилась в Иерусалиме и обратно в Иерусалим возвратится, обогнув весь мир».

Соотечественник моего юного друга Луки уже в XVI веке разрабатывал план нового крестового похода — но, как и прочим его утопическим идеям, этому плану не суждено было сбыться. И доблестные крестоносцы, перепахав пески Палестины, прошагав через всю Европу и испробовав на себе крепость льда Чудского озера, канули в Лету. А их крест по-прежнему называют иерусалимским: большой обозначает Христа, четыре маленьких — четырех евангелистов, несущих его учение в четыре стороны света. Пять крестов вместе — раны Спасителя. Он получил их в том самом месте, где Земля встречается с Небом, — а значит, именно сюда и лежит наш путь, который с легкой руки историков мы привычно зовем Крестовыми походами…

«…И город стал для них гробницей…»

Крестовый поход бедноты

Апрель—октябрь 1096

Клермонский набат

…То был «не холм, не бугор, не горка — а огромная гора, необыкновенная по высоте и толщине, курган из костей. Позднее люди… воздвигли стену в виде города и вперемешку с камнями, как щебень, заложили в нее кости убитых, и город стал для них гробницей. Он стоит до сих пор, окруженный стеной из камней, смешанных с костями…».

Нежные пальцы, осененные золотыми перстнями самой изящной работы, отложили перо. Окончена еще одна глава «Алексиады» — длинной летописи славных деяний и горьких поражений Алексея Комнина, императора византийского. День за днем затейливое кружево слов плела его родная дочь с красивым именем Анна, что означает «благодать». Она и сама была хороша собой — алые губы, огромные сияющие глаза, роскошные волосы, фигура, подобная кифаре… Но в миловидном девичьем обличье читались мужественные черты ее отца. Немало лет минуло с тех пор, как в начале декабря 1083 года император, отвоевав у норманнов крепость Касторию, вернулся в Константинополь. Он застал жену в родовых муках — и вскоре, «ранним утром в субботу у императорской четы родилась девочка, как говорят, очень похожая на отца»… Так о своем рождении напишет она сама. А еще о том, как в колыбели была обручена со своим дальним родственником Константином Дукой — сыном императора Михаила VII и Марии Аланской. Согласно византийскому обычаю, девочка воспитывалась в доме матери жениха и готовилась стать императрицей (Константин был усыновлен Алексеем и после его смерти должен был сесть на престол). Однако нежданно-негаданно у императора появился собственный сын Иоанн — а отринутый Константин вскоре умер…

Так Анна на всю жизнь и останется византийской принцессой. Нет, участь старой девы ей не была суждена. И хотя в прологе собственного завещания она напишет, что, мол, всегда стремилась к непорочной жизни, и что ее брак с Никифором Вриеннием был заключен лишь в угоду родителям — судя по всему, это супружество оказалось вполне счастливым. Столь же удачно сложилась и ее писательская судьба. Хроники Анны сколь точны с исторической точки зрения, столь и поэтичны — хотя увлечения дочери поэзией не одобряли ни император, ни императрица. Философия, риторика — иное дело! А чему могут научить неопытную душу произведения античных поэтов, описывавших «пылающих страстью богов, обесчещенных девушек, похищенных юношей»?.. Подобная поэзия «опасна для мужчин и зловредна для женщин и девушек», как писал видный византийский вельможа Лев Торник. И Анна, тайно бравшая уроки поэзии у дворцового евнуха, лишь сделавшись замужней дамой, продолжила свои занятия — уже в открытую. Однако из-под ее пера выходили отнюдь не полные романтических вздохов любовные сюжеты. Похоже, ее главной любовью стал могущественный правитель Византии. Виртуально следуя за отцом буквально по пятам, Анна создала столь полную летопись своего времени, что превзойти ее не сумел ни один из живших тогда хронистов.

Разумеется, она не смогла обойти своим вниманием и такое важнейшее событие средневековой истории, как Первый крестовый поход. О нем подробно повествуют Х и XI книги «Алексиады». Ничего удивительного здесь нет — не кто иной, как царственный родитель Анны, заложил «краеугольный камень» в почти двухвековую историю крестоносцев на Востоке. Это он в 1095 году, не в силах более противостоять в одиночку ордам турок-сельджуков, обратился за помощью к римскому папе. Урбан II, встревоженный судьбой детей Христовых, созвал во французском Клермоне церковный собор, на который собрались 200 епископов, 14 архиепископов и 400 аббатов. Это внушительное собрание церковных иерархов постановило «ради освобождения Гроба Господня в Иерусалиме», пять веков томившегося под игом неверных, организовать экспедицию. Папа произнес знаменитую речь, которой по традиции историки предваряют рассказ о Крестовых походах. Она прозвучала под открытым небом, на площади Шан-Эрм (ныне она зовется Шампе), поскольку гигантскую толпу не вместила бы ни одна церковь. Речь его святейшества дошла до нас в трудах многих хронистов — но лишь один из них, Фульк Шартрский, слышал ее своими ушами.

«Возлюбленные братья!

Побуждаемый необходимостью нашего времени, я, Урбан, носящий с разрешения Господа знак апостола, надзирающий за всей землей, пришел к вам, слугам Божьим, как посланник, чтобы приоткрыть Божественную волю.

О, сыны Божьи, поелику мы обещали Господу установить у себя мир прочнее обычного и еще добросовестнее блюсти права церкви, есть и другое, Божье и ваше, дело, стоящее превыше прочих, на которое вам следует, как преданным Богу, обратить свои доблесть и отвагу. Именно необходимо, чтобы вы как можно быстрее поспешили на выручку ваших братьев, проживающих на Востоке, о чем они уже не раз просили вас. Ибо в пределы Романии вторглось и обрушилось на них, о чем большинству из вас уже сказано, персидское племя турок, которые добрались до Средиземного моря, именно до того места, что зовется рукавом Святого Георгия. Занимая все больше и больше христианских земель, они семикратно одолевали христиан в сражениях, многих поубивали и позабирали в полон, разрушили церкви, опустошили царство Богово. И, если будете долго пребывать в бездействии, верным придется пострадать еще более.

И вот об этом-то деле прошу и умоляю вас, глашатаев Христовых, — и не я, а Господь, — чтобы вы увещевали со всей возможной настойчивостью людей всякого звания, как конных, так и пеших, как богатых, так и бедных, позаботиться об оказании всяческой поддержки христианам и об изгнании этого негодного народа из пределов наших земель. Я говорю (это) присутствующим, поручаю сообщить отсутствующим, — так повелевает Христос…»

Папа говорил — а народ, все более и более воодушевляясь, приветствовал его слова восторженным гулом. «Deus lo volt!» — «Так хочет Бог!» Эти слова, многократно подхваченные, казалось, разнеслись по клермонскому плоскогорью, эхом отозвавшись во всех уголках Европы, от Средиземноморья до Балтии…

«Пусть же этот клич станет для вас воинским сигналом, ибо слово это произнесено Богом… Пусть носит каждый изображение креста Господня на челе или на груди. Тот же, кто пожелает, дав обет, вернуться, пусть поместит это изображение на спине промеж лопаток…» Первым, кто принял крест из рук папы, был Адемар Монтейский, его доверенное лицо, и епископ Пюи. В те времена собор Богоматери этого маленького городка, спрятанного среди вулканических скал, был для верующих поистине культовым местом. «Salve Regina» — это знаменитое песнопение впервые услышали босоногие паломники, стекавшиеся сюда из всех уголков Франции. Только что отстроенный собор Пюи был огромен. А за несколько месяцев до клермонских событий в одной из его величественных стен была кирками пробита брешь. Ее расширили и задрапировали тяжелыми алыми занавесями. Этот необычный вход епископ Монтейский приказал проделать для самого именитого паломника — главы христианского мира, дабы заделать его тотчас после отбытия гостя. Там, где ступала нога наместника Христа, не должна пройти ни одна живая душа…

«В XI веке папа римский, без сомнения, пользовался престижем, сильно отличающимся от того, каким обладает его преемник в наши дни, — пишет в своей книге „Крестоносцы“ известный французский историк Режин Перну. — В те дни его визиты, особенно во Францию, не были из ряда вон выходящим событием: все население испытывало к нему чувства, близкие родственным, что сегодня стало привилегией римских горожан. Еще не были введены торжественные церемонии и знаки отличия, выделявшие папу времен Ренессанса: еще нет ни Sedia, ни папской тиары (которую станут носить с XIII века). Люди, сбегавшиеся к дорогам, по которым следовал папский кортеж, видели, как он едет верхом или на носилках в окружении прелатов и клириков. Его бесконечные разъезды по дорогам Запада способствовали тому, что он стал близким всему христианскому миру.

Что касается Урбана II, то обстоятельства благоприятствовали росту его популярности. Во-первых, он был французом — его речь и лицо, выдающие в нем уроженца Шампани, усиливали к нему симпатию народа. В толпе с одобрением замечали, что он был одним из тех монахов, которых его недавний предшественник, энергичный Григорий VII, извлек из монастырей, чтобы добавить духовенству свежей крови, обновив, таким образом, коррумпированный епископат, и, главное, приобщить к реформаторскому труду. Он сам положил начало реформам, выступив, невзирая на сопротивление князей, прелатов и самого императора, против торговли церковными бенефициями, симониальных священников и обычая магнатов назначать своих любимцев во главе аббатств и церковных епархий…»

Неменьшим почтением у верующих пользовался и Адемар Монтейский, бывший рыцарь, снискавший к себе уважение еще на поле брани. После торжественной службы в соборе Пюи оба священнослужителя долго совещались, уединившись от досужих взоров. А наутро во все концы страны полетели гонцы с папским приглашением к аббатам и епископам явиться в воскресенье, 18 ноября на собор в Клермоне.

В День святого Мартина в главном храме (а всего в Клермоне тогда насчитывалось более 50 церквей) собралась величественная ассамблея. Все верные папе служители Бога были здесь. Перну рассказывает о немощном старике Пибоне, который, дабы добраться до места высокого собрания из своего епископства, пересек добрую половину страны. Почтенный возраст не остановил и жюмьежского аббата Гонтрана, который и вовсе умер во время собора. Он прибыл в Клермон вместе с братом Вильгельма Завоевателя, Эдом де Контевилем, тремя десятилетиями ранее отличившимся в знаменитой битве при Гастингсе. Впрочем, событие, участником которого ему предстояло стать в ноябрьские дни 95-го, окажется для судеб человечества не менее значимым. Жаль, никому не пришло в голову выткать по этому поводу ковер, подобный знаменитому гобелену из Байе, отразившему наиболее значимые эпизоды Гастингского сражения. Думается, рукотворным отображением приключений доблестных рыцарей Христовых в Святой земле, вполне можно было бы опоясать стены Иерусалима…

Собору предстояло обсудить огромное количество судьбоносных вопросов. Для начала уточнили продолжительность всех четырех постов, а также окончательно и бесповоротно запретили служителям церкви посещать таверны. Затем папа своей высшей властью подарил преступникам возможность искать спасения у придорожного креста — тот, кто, убегая от правосудия, уцепится за него, получал неприкосновенность. В завершение собор торжественно отлучил от церкви короля Франции Филиппа I — за то, что тот бросил свою супругу и отобрал жену у графа Анжуйского.

Последним пунктом стала речь папы. Он произнес ее утром 27 ноября — с трибуны, специально возведенной для этой цели. Всем, кто отважится на богоугодный подвиг во имя освобождения Гроба Господня, было обещано отпущение грехов. Слово «индульгенция» не было озвучено, но отныне его призрак будет витать над верующими, многие из которых и по сей день убеждены, что один факт покаяния способен резко сократить время их пребывания в чистилище. Во времена Урбана II «искупление» назначал священник исходя из тяжести проступка. Как правило, это был продолжительный пост или паломничество. В данном случае, паломничество в Святую землю под стягом борьбы с неверными было абсолютно добровольным, а стало быть, обжалованию не подлежало.

«Если кто, отправившись туда, окончит свое житие, пораженный смертью, будь то на сухом пути, или на море, или в сражении против язычников, отныне да отпускаются ему грехи. Я обещаю это тем, кто пойдет в поход, ибо наделен такой властью самим Господом…

Пусть выступят против неверных, пусть двинутся на бой, давно уже достойный того, чтобы быть начатым, те, кто злонамеренно привык вести частную войну даже против единоверцев, и расточать обильную добычу. Да станут отныне воинами Христа те, кто раньше были грабителями. Пусть справедливо бьются теперь против варваров те, кто в былые времена сражался против братьев и сородичей. Нынче пусть получат вечную награду те, кто прежде за малую мзду были наемниками. Пусть увенчает двойная честь тех, кто не щадил себя в ущерб своей плоти и душе. Те, кто здесь горестны и бедны, там будут радостны и богаты; здесь враги Господа, там же станут ему друзьями.

Те же, кто намерены отправиться в поход, пусть не медлят, но, оставив собственное достояние и собрав необходимые средства, пусть с окончанием зимы, в следующую же весну устремятся по стезе Господней…»

Так передает речь папы Фульк (или Фульхерий) Шартрский. А вот автор другого ее изложения, Роберт Монах, свидетельствует, что все свое красноречие Урбан направил на сравнение сказочных богатств Востока и вопиющей нищеты западного мира. По его версии, призывая рыцарей к священному походу, папа слегка лукавил — ведь во главу угла он ставил не небесные, а вполне земные блага. Однако его коллега из Шартра для исследователей всего мира — наиболее ценный свидетель, ибо знаменитое «выступление с броневика» он слышал лично. Будем и мы придерживаться его трактовки, уверившись в том, что его святейшество, подобно всем известному Рыцарю Печального образа, был преисполнен только самых высоких намерений.

Кукупетр из легенды

Что ж, раз есть Дон-Кихот — должен быть и Санчо Панса. И таковой нашелся. Звался он Петром и передвигался верхом на осле. И — если имя папы Урбана II сделалось достоянием вполне официальных исторических хроник, то Петр Отшельник еще при жизни вошел в легенду. Чего только о нем не рассказывали и не писали!

«Он обходил города и села, повсюду ведя проповедь, и, как мы видели, народ окружал его такими толпами, его одаряли столь щедрыми дарами, так прославляли его святость, что я не помню никого, кому бы когда-нибудь были оказываемы подобные почести, — рассказывает знавший его лично историк Гвиберт Ножанский. — Петр был очень щедр к беднякам, раздавая многое из того, что дарили ему. Он возвращал мужьям их жен, утративших честь, присовокупляя к этому дары; он восстанавливал мир и согласие между поссорившимися, с изумительной властью. Все, что он ни делал, ни говорил, обнаруживало в нем Божественную благодать».

Несмотря на свет божественной благодати, церковь не канонизировала Петра. Зато народная молва возносила его в поистине заоблачные выси! Скромный маленький человечек в одночасье перевоплощался то в рыцаря самого благородного происхождения, то в видного ученого, то в наставника юного князя Готфруа Бульонского, будущего иерусалимского короля. Местом его рождения делали то Францию, то Испанию, то Румынию, а то и вообще Сирию.

Петр Отшельник (Пьер Амьенский) указывает крестоносцам путь на Иерусалим

«Вообразим, что он похож на изображение паломника на сводах крипты Тавана — его современника — в тунике с остроконечным капюшоном, подпоясанный тесьмой; Гвиберт Ножанский уточняет, что он носил тунику и капюшон из грубой шерстяной ткани, плащ, ниспадающий до пят; он всегда передвигался босиком, без обуви и чулок; был небольшого телосложения; греки называли его Кукупетром, то есть сокращенно — малышом Петром; в песнях о крестовом походе он наделен седой бородой, но эта деталь не более правдоподобна, чем борода великого императора, пишет Роже Перну. Напротив, его осел вошел как в историю, так и в легенду: Гвиберт рассказывал, что слушатели проповедника выдергивали из него шерсть на реликвии. Как бы ни обстояло дело, красноречие Петра имело над зачарованными толпами огромную власть. Пожалуй, это единственное, что можно точно утверждать, просматривая горы литературы, совершенно затмившей саму личность этого маленького человека. Заново открыть Петра смог только ученый Хагенмайер. Нам же, чтобы понять всю значимость этого человека, нужно вспомнить, что представляло собой проповедование в Средние века.

В то время проповедь читалась не перед людьми, сидящими в замкнутом пространстве. Средневековых проповедников можно сравнить с ораторами, собирающимися по воскресеньям в Гайд-парке, или же с воззваниями аббата Петра на площади Пантеона. В Средние века проповедовали повсюду — не только в церквах, но и на уличных перекрестках, площадях, рынках. Ярмарочные поля были излюбленным местом выступления бродячих проповедников, равно как и поэтов, декламирующих собственные произведения, и вокруг них толпился народ точно так же, как в наши дни собираются вокруг газетчиков или бродячих музыкантов. И эта толпа неравнодушна — она задает вопросы, шепчется, выкрикивает, аплодирует. Крестовый поход бедноты — это знаменательное событие. Он ярко показывает, что можно ожидать от одаренного проповедника, обладающего властью над толпой, готовой пуститься за ним в путь…»

Ученому вторит уважаемый средневековый историк Гильом Тирский. По его мнению, именно этот небольшой человечек, а вовсе не папа римский явился идейным вдохновителем беспрецедентного движения масс, известного нам под именем Крестовых походов.

«…Рассказывали, что из многих земель паломники стекались в Иерусалим. Среди них был один, который пришел из французского королевства и родом был из Амьена, по имени Петр, живший в одиночестве в лесу; потому-то и прозвали его Петр Отшельник. И был он небольшого телосложения и весьма тщедушным с виду, но дивным из-за великого сердца и светлого ума, говорил же он очень складно. И вот пришел он к воротам Иерусалима, заплатил пошлину и вошел в город.

И прослышал он, что патриарх города был весьма достойным человеком и очень благочестивым; звали его Симеон. И задумал Петр отправиться побеседовать с ним и расспросить его о положении церкви, духовенства и народа. Как и решил, Петр пришел к нему и спросил об этих вещах. Патриарх тотчас по его словам и поведению распознал, что перед ним человек богобоязненный и мудрый, и поведал ему обо всех бедствиях христиан.

Когда Петр услыхал такие речи из уст столь достойного человека, то не смог удержаться, чтобы не вздыхать горестно и не лить слезы из сострадания, спрашивая патриарха, что можно посоветовать об этом деле и как поступить. Этот же достойный человек ответил ему так: „Брат Петр, Господу нашему, если Он того захочет, хватит наших стенаний, слез и молитв. Но мы знаем, что наши грехи еще не прощены и Господу есть за что на нас гневаться. Но молва бежит в этом краю, что за горами, во Франции, есть народ, называемый франками, и все они добрые христиане, и поэтому Господь наш даровал им великий мир и огромное могущество.

Если же они сжалятся над нами, то пусть молят Господа нам помочь или держат совет, как это сделать, мы же надеемся, что Господь пошлет их нам в подмогу и явит им свою милость, чтобы они могли исполнить наш труд, ибо вы видите, что от греков из константинопольской империи, наших соседей и родичей, мы не получаем ни совета, ни помощи, поскольку они сами повержены и не могут защитить свои земли“.

Когда же Петр услыхал это, то ответил следующим образом:

„Правда в том, что вы говорили о земле, откуда я родом, ибо, благодарение Иисусу Христу, там вера в Господа нашего поддерживается и сохраняется лучше, чем в других странах, через которые я проходил по пути из своих краев, и я знаю наверняка, что если они (франки) проведают о тяготах и рабстве, в которых эти нечестивцы вас содержат, то, по велению Господа и своей доброй воле, окажут вам совет и помощь в вашем деле. Как (свершить это) я вам поведаю, если вы посчитаете мои слова разумными, не откладывая направьте послания к нашему сеньору папе и Римской Церкви, королям, князьям и родичам с Запада, уведомив их, что вы просите милосердия, дабы они ради Господа и веры Христовой помогли вам таким образом, чтобы и Господу была от этого честь, и их душам польза. А поскольку вы бедные люди и не можете позволить себе большие траты, уверяю, что я подхожу для столь великой вести и ради любви Господа и отпущения собственных грехов готов пуститься в путь и выполнить это дело. Обещаю вам, что, если Господь доведет меня до тех мест, поведать им в точности, как обстоят дела“.

Когда патриарх услыхал это, то весьма возрадовался и, послав за самыми важными людьми из христиан, поведал им об одолжении и помощи, которые этот почтенный человек предложил. Те же очень обрадовались и его благодарили. Без промедления написали письмо и вручили ему, скрепив своей печатью».

Утверждают, что вскоре после этого Петр задремал в церкви Святого Гроба Господня. В этом сне явился ему Господь — и повелел идти в Рим, чтобы просить папу помочь отвоевать Святую землю…

Надо сказать, что сон Петра Отшельника — далеко не единственное доказательство того, что крестовому походу предстояло стать предприятием Божеским, а не человечьим. Многим в те дни являлись Христос и Дева Мария, апостолы и святые. Позже немецкий аббат-хронист Эккехард из Ауры даже составил длинный каталог чудес, имевших место накануне похода. То плыли с запада на восток, а затем сталкивались между собою кровавые облака, то по небу проносились невесть откуда взявшиеся кометы, то в вышине раздавался грохот невидимой битвы… С неба падали таинственные грамоты — как доказательство того, что Господь готов взять под защиту своих ратников (Эккехард утверждает, будто сам держал в руках такое послание). Иные «показывали знак креста, сам собою, божественным образом отпечатавшийся на их лбах или одежде или какой-нибудь части тела». Один кюре рассказывал всем о двух рыцарях, сражавшихся в воздухе; разумеется, победил тот, в чьих руках был крест. И над всем сиял, аки солнце, небесный град, центр Земли обетованной, имя которому было Иерусалим…

Итак, следуя указанию свыше, Петр отправился в Рим. Впрочем, не исключено, что никакого папу он ни о чем не просил, — ведь для того, чтобы двинуться на Восток, ему вполне хватало собственных «фанатов». И пока Святой престол собирал под знамена баронов, неутомимый Отшельник, оседлав любимого осла, уже двинулся в путь во главе огромной толпы простолюдинов. Времени на сборы крестьянам отпущено не было — костлявый призрак голода бродил по деревням.

«Никто… не обращал внимания на скудость доходов, не заботился о надлежащей распродаже домов, виноградников и полей, — вспоминает очевидец. — Каждый, стараясь всеми средствами собрать сколько-нибудь денег, продавал как будто все, что имел, не по стоимости, а по цене, назначенной покупателями, лишь бы не вступить последним на стезю Господню… как будто он находился в жестоком рабстве или был заключен в темницу и дело шло о скорейшем выкупе».

О том, насколько спешили бедняки поскорее двинуться навстречу неведомой опасности, пишут многие хронисты. Опьяненные призраком сказочного Востока, одурманенные сладкоречивыми проповедями, исполненные решимости увидеть Гроб Господень прежде своих сеньоров, крестьяне грузили скудный скарб, брали в охапку жен и детей и отправлялись в путь. У них не было лошадей, лишь самые удачливые впрягали в повозки подкованных бычков. Вооружались наспех: косами, топорами, вилами — и, конечно, крестами. Самые неистовые выжигали кресты прямо на теле. «Безоружные толпы», как назовет их Анна Комнина, шли отовсюду: из Северной и Центральной Франции, Фландрии, Лотарингии, с Нижнего Рейна и даже из Англии — по дорогам паломников, на ю г. Стоял март 1096 года.

«Поход простолюдинов, пустившихся в путь, чтобы отвоевать свою возлюбленную отчизну, — событие единственное в своем роде, хотя в истории полно всяких исходов, миграций, завоеваний, — читаем у Перну. — И то, что не было более движения, даже в период революций, в котором народ принимал бы столь живое участие, дает нам ключ к разгадке „тайны“ Петра Отшельника. Не то чтобы он был, как утверждают некоторые ученые, „олицетворением“ народа, но его поход, в отличие от последующих, произошел под влиянием чувства, охватившего всех от мала до велика. В эпоху, когда война была уделом баронов и их приближенных, странно видеть, как неотесанные простолюдины становятся воинами. Это поражало воображение средневекового человека и послужило причиной быстрого превращения истории народного похода в легенду».

Помните ли вы, какая участь постигла героя знаменитой «Песни о Роланде»? Ну, разумеется, помните. Он потерпел поражение, но, несмотря на это, эпическая поэма о его приключениях до сих пор на устах у всех любителей средневековой героики. («Отличие христианского героя от языческого героя-полубога в том, что христианин взял себе за образец для подражания Христа, распятого за любовь к ближнему», — полагает все тот же Перну.) Нечто подобное произошло и с участниками злополучного похода. Им было суждено проиграть — но в многочисленных «песнях» они предстают романтическими героями, готовыми отдать саму жизнь из любви к Господу. Плененные, они перетаскивают камни на строительстве дворца султана, участвуют в сказочных битвах с пустынными львами и змеями, наголову разбивают турок. Увы, в действительности все было куда прозаичнее…

Во главе нескончаемых обозов Петр Отшельник шел к Константинополю. Утверждают, его бойцы и понятия не имели о том, что за города и веси попадались им на пути. Да и зачем им было это знать? Куда важнее было то, что припасы кончались. И новоявленные крестоносцы грабили всех без разбора. Отбирали хлеб, угоняли скот… Неприкосновенными оставались только гусь и коза, шествовавшие впереди одного из отрядов. Считалось, что и на них снизошла божественная благодать: по свидетельству Альберта Ахенского, им «выказывали знаки благочестивого почитания сверх меры, и превеликая рать, подобно скотине, следовала за ними, веря в это всей душой».

О численности этих отрядов до сих пор ведутся споры. «Средняя» цифра, выведенная на основе хроник, — 60 тысяч человек. Современные ученые полагают, что на деле в походе участвовало не более 15–20 тысяч христиан. При этом их количество постоянно менялось: кто-то отставал, оседал в понравившемся месте или умирал в пути, а кто-то присоединялся к крестоносной армии, в одночасье возгоревшись от красноречия проповедников. «Петр как будто покорил все души Божественным гласом, и кельты начали стекаться отовсюду, кто откуда, с оружием, конями и прочим военным снаряжением. Общий порыв увлек их, и они заполнили все дороги. Вместе с кельтскими воинами шла безоружная толпа женщин и детей, покинувших свои края; их было больше, чем песка на берегу и звезд на небе, и на плечах у них были красные кресты. Как реки, хлынувшие отовсюду, всем войском двинулись они на нас…» — напишет Анна Комнина.

Хождение по мукам

Часть отрядов вел некий обедневший рыцарь по имени Вальтер Неимущий. Его войско шествовало в авангарде и первым достигло Венгрии. Здесь доморощенные радетели за Гроб Господень с удивлением обнаружили, что их, в общем-то, никто не ждет — как говорится, «граница на замке». Нет, разумеется, венгерский король тоже недавно стал христианином, и мысль об освобождении Святой земли не могла его не согревать. Но одно дело — мечтать о грядущих подвигах, и совсем другое — пустить в свой огород «козла» в лице десятка тысяч вооруженных мужчин, да еще к тому же и голодных. Состоялись переговоры, в ходе которых Вальтеру Неимущему удалось-таки убедить противную сторону, что за все съеденное будет с лихвой уплачено, и никто из местных жителей не пострадает. Его величество Коломан открыл границы. Справедливости ради отметим, что данное ему обещание Вальтер сдержал. Даже наоборот — его головорезы не раз становились объектом нападок со стороны местных жителей. Как-то раз, на самой границе с Сербией, в местечке под названием Семлин последние напали на небольшой отряд крестоносцев, отлупили их, ограбили и отпустили восвояси. Скорее всего, этот незначительный эпизод так и забылся бы — но кому-то из остроумцев пришла в голову мысль развесить отобранную одежду на крепостных стенах. Там она и висела, подобно ярким флагам, до тех пор пока… Впрочем, обо всем по порядку.

Когда войска Вальтера Неимущего достигли Белграда, губернатор, которого забыли предупредить о достигнутых на границе договоренностях, впал в панику. Крепостные ворота наглухо захлопнулись перед неопознанным войском. Что оставалось делать «детям Христовым»? С яростью, поистине достойной лучшего применения, они набросились на окрестные стада. Местные жители не остались в долгу и, загнав группу воров в небольшую церковь, начали закидывать её пылающими факелами. Полторы сотни крестоносцев сгорели живьем. Впрочем, в других местах горожане оказались куда более радушны. В небольшом городке Стралисия (так звалась тогда София) губернатор даже распорядился раскинуть рынок за городской чертой, чтобы уставшие от изнурительных переходов воины могли подкрепить слабеющие силы. Он же отправил гонца к Алексею Комнину, дабы предупредить его, что священный поход уже в разгаре. Император ожидал появления крестоносных войск лишь к зиме, да и весть о не вполне адекватном поведении защитников Гроба Господня его весьма озадачила. Однако, хоть незваный гость и хуже татарина — пришлось готовиться к встрече.

Тем временем чуть поотставшая часть войска, под предводительством Петра Отшельника, наконец, тоже добралась до границ с Венгрией.

На сей раз царь Коломан встретил пришельцев достаточно радушно. Крестоносцы тоже вели себя прилично. Но как на грех на их пути оказался тот самый городок Семлин, стены которого все еще были украшены одеждой их товарищей по оружию. Обноски изрядно вылиняли под солнцем и дождем, но ушлые крестьяне их опознали. Одежки есть, а хозяев нет — стало быть, они убиты! Святая месть!.. То, что произошло дальше, историки называют первым серьезным сражением крестовых походов. По иронии судьбы, произошло оно между братьями по вере. Жертвы были ужасны — несколько сот крестоносцев и четыре тысячи венгров.

После этой стычки мало кто по-прежнему верил в высокую миссию крестоносцев. Похоже, окончательно забыли о ней и сами участники похода. Никто больше не признавал никаких авторитетов. Бесчинствующее «гуляй-поле» катилось по Европе, сметая все на своем пути. Едва заслышав об их приближении, крестьяне прятались в горах, унося с собой припасы и уводя скот. Альберт Ахенский повествует, как отряд паломников после очередной ссоры с болгарами подпалил мельницы у Моравского моста. Узнав об этом, местный правитель бросился в погоню и захватил изрядное количество пленников, а главное — сундук, доверху набитый добром. Петр все же сумел собрать изрядно «ощипанных» участников похода и продолжил путь. 8 июля в Софии он принял посланцев византийского императора. Те передали от Алексея оливковую ветвь и выдвинули условие: дабы предотвратить возможность беспорядков, паломникам запрещалось задерживаться в одном и том же городе более трех суток. «Самодержец, — писала Анна Комнина, — собрал некоторых военачальников ромейского войска и отправил их в район Диррахия и Авлона с приказом дружелюбно встретить переправившихся, в изобилии поместить на их пути запасы продовольствия, а также следовать и наблюдать за варварами и, если они станут нападать и грабить близлежащие земли, обстреливать и отгонять их отряды…» С тем Петр и прибыл под стены Константинополя 1 августа 1096 года. На переход от Рейна до Босфора ушло чуть более трех месяцев.

Император Алексей Комнин (мозаика)

Петр горел желанием немедленно продолжить поход. Император возражал: разумнее дождаться остальных войск. О том, что такое конница сельджуков, он знал не понаслышке. Плохо вооруженная разрозненная толпа вряд ли могла противостоять ее мощи. Однако Петр стоял на своем и единственно из своего нетерпения повел людей навстречу гибели — во всяком случае, так утверждает Анна: «Племя кельтов — вообще, как можно догадаться, очень горячее и быстрое — становится совершенно необузданным, когда к чему-то стремится». Однако «незаинтересованные» историки намекают на то, что именно император ускорил выступление — поскольку, как пишет Аноним, «христиане повели себя скверно, захватывая даже свинец, которым были покрыты церкви…» Тем не менее Алексей приказал, чтобы купцы «подводили корабли, полные пищи, зерна, вина, масла, ячменя и сыра, и продавали все эти продукты паломникам по справедливой и доброй цене». 5 августа императорский флот переправил крестоносцев через Босфор. Под резиденцию им отвели крепость Цивитот на берегу Никомедийского залива, расположенную недалеко от города Еленополя (нынешний Херсек). Там «кельты» и стояли лагерем — совершая хаотичные набеги то на турок, а то и на христианские деревушки.

В конце концов Петр решил атаковать Никею — столицу сельджукского султана Килиджи Арслана. На пути к столице отряд германцев захватил небольшую крепость Ксеригорд. Турки, узнав об этом, окружили город и полностью отрезали его от воды. После четырех дней невыносимых страданий — многие тогда отреклись от Создателя и обратились к врагу с воплями о помощи — крестоносцам пришлось капитулировать. Тех же, кто не предал своей веры, превратили в живые мишени для тренировок турецких лучников, оставшихся в живых угнали в рабство…

Разумеется, Петр загорелся жаждой мщения. Шесть грозных колонн, вооружившись всем, что еще осталось, двинулись на Никею — и попали в засаду. Турки выпустили на них тысячи стрел. Из узкой теснины не было выхода, и крестоносцы погибали сотнями. Тем, кто все же убежал и добрался до Еленополя, спастись тоже не удалось. Сельджуки преследовали их по пятам, ворвались даже в храм, заколов прямо на алтаре священника, который только-только начал служить утреннюю мессу. Прямо на лошадях турки заскакивали в палатки и убивали спящих. В живых оставляли одних детей — и то лишь для того, чтобы продать в рабство. Вальтер Неимущий пал, подобно святому Себастьяну, пронзенный без малого десятком стрел…

Лишь благодаря византийскому флоту турки отступили. Уцелевших — около трех тысяч человек — доставили в Константинополь, где несколько лет спустя византийская принцесса и описала все произошедшее на восточном берегу Босфора.

«…Узнав про все, что Петр вытерпел раньше от турок, император посоветовал ему дождаться прихода остальных графов, но тот не послушался, полагаясь на большое количество сопровождавших его людей, переправился через пролив и разбил свой лагерь под городком, называвшимся Еленополь. За ним последовало около десяти тысяч норманнов. Отделившись от остального войска, они стали грабить окрестности Никеи, обращаясь со всеми с крайней жестокостью. Даже грудных детей они резали на куски или нанизывали на вертела и жарили в огне, а людей пожилых подвергали всем видам мучений.

Жители города, узнав о происходящем, открыли ворота и вышли сразиться с норманнами. Но, так как норманны сражались с большим упорством, они после жестокого боя вернулись назад в крепость. Норманны же, забрав всю добычу, возвратились в Еленополь. Там между ними и теми, кто оставался в городе, началась ссора; зависть, как обычно в таких случаях, стала жечь души оставшимся, и между ними и норманнами произошла драка. Своевольные норманны снова отделились и с ходу взяли Ксеригорд.

Султан, узнав о случившемся, послал против них Илхана с крупными силами. Илхан, подступив к Ксеригорду, сразу взял его, норманнов же частью сделал добычей мечей, частью увел в плен. Не забыл Илхан и об оставшихся с Кукупетром. Он устроил в удобных местах засады, чтобы на них неожиданно наткнулись и погибли те, которые будут двигаться в сторону Никеи. Кроме того, зная жадность кельтов, он послал двоих предприимчивых людей в лагерь Кукупетра и поручил им возвестить там, что норманны, взяв Никею, занялись разделом добра.

Слух дошел до лагеря Петра и привел всех в большое смятение. Услышав о дележе и богатстве, они тотчас же, забыв и свой воинский опыт, и боевое построение, бросились в беспорядке по дороге к Никее. Ведь племя латинян, вообще, как сказано выше, очень жадное на богатство, теряет рассудок и становится совершенно неукротимым, если задумает набег на какую-нибудь землю. Двигаясь неправильным строем, они наткнулись на турок, устроивших засаду около Дракона, и были убиты самым жалким образом…

Итак, все они стали добычей мечей, и только Петр с немногими другими вернулся в Еленополь. Турки снова устроили засаду, чтобы схватить их. Самодержец, получив точные сведения об этом избиении, не мог допустить, чтобы и Петр был пленен. Поэтому он немедленно послал за Константином Евфорвином Катакалоном, о котором я уже много раз упоминала, погрузил на военные корабли большое войско и отправил его через пролив на помощь Петру. Турки, завидев приближение Катакалона, обратились в бегство. Катакалон же, нисколько не медля, взял Петра и его людей, а их было наперечет, и доставил невредимыми к императору.

Когда император напомнил Петру о его прежнем неблагоразумии и о том, что он снова попал в беду, оттого что не послушался его предостережений, Петр с заносчивостью латинянина сказал, что не он виновник этих бедствий, а тех, которые не подчинились ему и следовали собственным прихотям, он назвал их разбойниками и грабителями, потому-де Спасителю и было неугодно, чтобы они поклонились Гробу Господню…»

Как, видимо, уже понял проницательный читатель, сам Петр остался жив. Позже он возглавит отряды милиции, патрулировавшей улицы Иерусалима, — но это произойдет уже после того, как закованные в броню боевые кони настоящих рыцарей-крестоносцев проторят дорогу к Земле обетованной. Проходя вместе с ними по берегу Никомедийского залива, Фульхерий Шартрский на протяжении всего пути будет видеть груды белых костей, иссушенных солнцем. Это из них, как писала Анна, возведут потом крепостную стену — зловещий памятник неизвестным солдатам бесславного крестового похода.

«Наши гнали и убивали сарацин до самого Храма Соломонова…»

Первый крестовый поход

1095–1099

Начало

«Не было подобного… варвара или эллина во всей ромейской земле — вид его вызывал восхищение, а слухи о нем — ужас. Но опишу детально вид варвара. Он был такого большого роста, что почти на локоть возвышался над самыми высокими людьми, живот подтянут, бока и плечи широкие, грудь обширная, руки сильные. Его тело не было тощим, но и не имело лишней плоти, а обладало совершенными пропорциями и, можно сказать, было изваяно по канону Поликлета. У него были могучие руки, твердая походка, крепкая шея и спина. По всему телу его кожа была молочно-белой, но на лице белизна окрашивалась румянцем. Волосы у него были светлые и не ниспадали, как у других варваров, на спину — его голова не поросла буйно волосами, а была острижена до ушей. Была его борода рыжей или другого цвета, я сказать не могу, ибо бритва прошлась по подбородку… лучше любой извести. Все-таки, кажется, она была рыжей. Его голубые глаза выражали волю и достоинство. Нос и ноздри… свободно выдыхали воздух: его ноздри соответствовали объему груди, а широкая грудь — ноздрям. Через нос природа дала выход его дыханию, с клокотанием вырывавшемуся из сердца. В этом муже было что-то приятное, но оно перебивалось общим впечатлением чего-то страшного. Весь облик… был суров и звероподобен — таким он казался благодаря своей величине и взору, и, думается мне, его смех был для других рычанием зверя. Таковы были душа и тело… гнев и любовь поднимались в его сердце, и обе страсти влекли его к битве…»

О, сладкие девичьи грезы! Слух о том, что доблестный рыцарь Боэмунд появился под стенами Константинополя, византийские красавицы передавали друг другу таинственным полушепотом. Среди тех, чье сердечко трепетало, словно птичка, попавшая в силки, была и юная византийская принцесса. Романтический образ защитника Гроба Господня столь крепко запечатлелся в ее душе, что спустя многие года, описывая его в своей книге, она не упустит ни единой детали…

Впрочем, этот замечательный персонаж был всегда любим романистами и историками. Нормандец Боэмунд Тарентский, сын Роберта Гвискара, в одночасье захватившего когда-то Сицилию, потомок викингов, чьи дерзкие налеты двумя веками раньше повергали в трепет всю Европу, он был под стать своим пращурам. Искатель приключений, отважный и жестокий, хитрый и непоколебимый духом; многие полагали и полагают, что он отправился в священный поход отнюдь не из-за природного благочестия. Впрочем, как бы то ни было, его противоречивые качества не раз окажут крестоносцам неоценимую службу. Так произошло и здесь, в Константинополе. Забыв о том, как его неустрашимый отец совсем недавно враждовал с Византией, Боэмунд без тени сомнения согласился принести императору Алексею вассальную клятву. Его товарищи по походу колебались в принятии этого решения — ведь давший клятву верности навсегда становится «человеком» своего сеньора, а это вовсе не входило в планы честолюбивых французов. Кроме того, каждый из предводителей похода уже давал клятву своему сюзерену, позже подкрепленную обетом крестоносца. Но Боэмунду подобные «высокие отношения» никогда не казались существенным препятствием. В конце концов, худой мир всегда лучше доброй ссоры — а император, как ни крути, был весьма могущественным союзником. Кроме того, Алексей располагал весьма надежным средством воздействия — в любой момент он мог сомкнуть на шее крестоносного войска «железную руку голода», прекратив поставки провизии…

Сам правитель Византии пребывал от происходящего в состоянии тихого ужаса. «До императора дошел слух о приближении бесчисленного войска франков, — пишет Анна. — Он боялся их прихода, зная неудержимость натиска, неустойчивость и непостоянство нрава и все прочее, что свойственно природе кельтов и неизбежно из нее вытекает: алчные до денег, они под любым предлогом легко нарушают свои же договоры. Алексей непрестанно повторял это и никогда не ошибался. Однако действительность оказалась гораздо серьезней и страшней передаваемых слухов. Ибо весь Запад, все племена варваров, сколько их есть по ту сторону Адриатики вплоть до Геркулесовых столбов, все вместе стали переселяться в Азию, они двинулись в путь целыми семьями и прошли через всю Европу».

С того времени, когда все присутствовавшие на Клермонском соборе поклялись освободить Иерусалим, до начала кампании прошел почти год. Папа Урбан II лично наблюдал за приготовлениями, обсуждая детали с Адемаром Монтейским, которого назначил своим легатом в армии крестоносцев, да с Раймундом де Сен-Жилль, графом Тулузы, самым богатым из сеньоров, участвовавших в крестовом походе. Его он видел военным руководителем всего предприятия. В желающих приобщиться к богоугодному делу недостатка не было, но Урбан все же посетил многие французские провинции. Адемар Монтейский произнес в одной из речей: «Никто из вас не сможет спастись, ежели не будет почитать бедных и помогать им. Ведь они каждодневно должны возносить молитвы Господу за ваши грехи». В ответ на это Раймунд Сен-Жилль клятвенно пообещал оплатить из собственной казны издержки неимущих крестоносцев.

Соборы в Руане, Анжере, Type и Ниме поставили под знамена тысячи новых бойцов. Епископы без устали освящали кресты и оружие, а сами «воины Христовы» украшали свою одежду красными крестами из шелка или шерсти. Звание крестоносца было для них отрадно — ведь, как нам уже известно, им отпускались все прегрешения; церковь принимала под свое покровительство их семейства и имущество; они освобождались от податей и от преследования кредиторов во все продолжение похода. Он же обещал быть непривычно долгим — как правило, до того военная служба ограничивалась сроком в 40 дней, по истечении которых воин покидал поле боя. Городскому ополчению и вовсе запрещалось отходить от родных стен на расстояние, превышающее дневной переход. А тут — далекий сказочный Восток, о котором в те времена ходили легенды… Мужчины и женщины, безусые юнцы и седобородые старцы — всех равно манила зеленая ложбина меж холмов, по стенам которой раскинулся древний город Иерусалим. В нем начиналась их Вера. Там Золотые ворота, через которые вошел в город Спаситель… Там священное место, где находился Гроб Господень. Здесь оплакивали Иисуса жены-мироносицы, когда ангел, сошедший с небес, сказал им: «Что вы ищете живого среди мертвых? Его нет здесь…»

Отныне — и во веки веков — земля эта не будет принадлежать неверным! Эта мысль, словно яркий луч, пронзила серую пелену, многие годы застилавшую глаза и сердца христиан, измученных безысходной тоской по истинной вере — ясной и чистой, как небо над Иерусалимом…

«Рвение к пилигримству разгорелось повсюду; это сделалось единственным стремлением, единственным предметом интереса и честолюбия, — так описывает происходящее в своей „Истории Крестовых походов“ французский исследователь Жозе Мишо. — Желание посетить святые места и завоевать Восток превратилось во всеобщую страсть. Земли начали продаваться по низкой цене; ремесленники, купцы и земледельцы охладели к своим обычным занятиям и сделались безучастными ко всему, кроме крестового похода. Даже монастыри оказались не властны удержать в своих стенах их суровых обитателей; клятва жить и умереть в уединении должна была уступить силе влечения в дальние области. И странное явление! Даже воры и разбойники выползли на свет Божий из своих скрытых притонов и вымаливали счастье принять крест и идти искупить свои преступления в бою с врагами Иисуса Христа. Восторженное настроение крестоносцев, начавшееся во Франции, перешло оттуда в Англию, Германию, Италию и Испанию; под знаменем Креста различные западные народы слились в одном общем стремлении. Для народов, как и для отдельных личностей, не стало земли более желанной, чем Палестина; не представлялось более славного подвига, чем крестовый поход; не утешала иная надежда, кроме освобождения Иерусалима.

В первые весенние дни 1096 года внезапно и повсеместно разгорелся порыв выступить в поход; ничто более не могло сдерживать благочестивого рвения крестоносцев.

Все звания, возрасты и сословия смешались под знаменем Креста. Дороги были усеяны отрядами, из среды которых то тут, то там раздавался возглас „Этого хочет Бог!“, слышались звуки труб и литавр и пение гимнов и псалмов. Целые семьи, забрав с собой провизию, утварь и мебель, пускались в Палестину, предавая себя провидению Того, Кто питает птиц небесных. Деревенские дети, встречая на пути город или замок, спрашивали в своем простодушном неведении: не это ли Иерусалим?»

Итак, в Святую землю двинулась стотысячная объединенная армия крестоносцев. Каждый барон привел в отряд своих людей, снарядив за свой счет; «одиночки» присоединялись к ним по пути. Средне— и северофранцузское ополчение возглавляли брат французского короля Гуго Вермандуа и герцог нормандский Роберт, сын Вильгельма Завоевателя и брат тогдашнего английского короля Вильгельма Рыжего. Южнофранцузское, или провансальское, шло во главе с Раймундом, графом Тулузским. Норманнское войско, которым командовал Боэмунд Тарентский, двинулось из Южной Италии. Армада лотарингцев отправилась к Иерусалиму под командованием Готфруа Бульонского, который, чтобы получить средства для похода, заложил все свои владения. К нему присоединился его брат Болдуин. Причем, если Готфруа выступил в поход в одиночку, то Болдуин прихватил с собой жену — англичанку Годверу де Тони. Вскоре супруги вместе с детьми станут заложниками по требованию венгерского короля Коломана, который, памятуя о зверствах крестоносной бедноты, желал во что бы то ни стало избежать беспорядков…

Все тяготы разделит со своим мужем Раймундом и Эльвира Арагонская, происходившая из семьи испанских королей. Их крошечный сын Альфонс не вынесет похода; но вскоре в замке Мон-Пелерен на свет появится их новый отпрыск, которого назвали Альфонс-Иордан, по месту рождения и в память об умершем братике.

«…Можешь быть уверена, любимейшая, что вестник, которого я послал к тебе, оставил меня под Антиохией в добром здравии и, по милости Божьей, в великом изобилии. Вот уже 23 недели прошло, как мы вместе с избранным Войском Христовым, которое он одарил необычайной доблестью, продвигаемся постепенно к Дому Господа Нашего Иисуса. Знай же, моя любимая, что золота и серебра и других богатств теперь вдвое больше имею, чем тогда, когда при расставании любовь твоя мне пожаловала, ибо все наши предводители по общему совету всего войска меня назначили распорядителем, интендантом войск и руководителем даже против моей воли. Вы, конечно, слыхали, что после взятия города Никеи мы дали большое сражение вероломным туркам и, с помощью Господа, одолели их. Затем же мы завоевали для Господа Нашего всю Романию и Каппадокию. И узнали мы, что некий князь турков, Ассам, обретается в Каппадокии. К нему мы и направились. Все его замки мы завоевали, а его самого заставили бежать в один хорошо укрепленный замок, расположенный на высокой скале. Землю этого Ассама мы отдали одному из наших предводителей и, чтобы он мог одержать над ним вверх, оставили с ним многих воинов Христовых. Оттуда мы гнали без конца проклятых турок и оттеснили их до середины Армении, к великой реке Евфрату. Те же, бросив свой багаж и вьючных животных на берегу, бежали за реку, в Аравию.

Однако храбрейшие из турецких воинов, попав в Сирию, поспешили ускоренным маршем, идя день и ночь с тем, чтобы войти в царственный град Антиохию перед нашим приходом. Воинство Господне, узнав про это, восхвалило милость Господа всемогущего. С великой радостью мы бросились к городу Антиохии, осадили его и там очень часто встречались с турками и семь раз с превеликой храбростью сражались под водительством Христа с обитателями Антиохии и неисчислимыми войсками, которые подошли им на подмогу, и во всех этих сражениях с помощью Господней победили и убили немалое число врагов. Но, по правде сказать, во всех этих сражениях и в многочисленных атаках на город погибло много наших братьев, и души их с радостью устремились в рай… Всю зиму возле этого города мы страдали за Господа Нашего Христа от ужасного холода и сильных проливных дождей. Неправдой было, когда нам говорили, что невозможно будет находиться в Сирии из-за палящего солнца, ибо зима здесь во всем похожа на нашу, западную. Тогда как капеллан мой Александр на следующий день после Пасхи со всей поспешностью эти строки написал, часть наших людей, подсторожив турок, победоносно вступила с ними в бой, захватила 60 всадников, которые находились во главе армии. Конечно, немного, дражайшая, я тебе пишу о многом, а так как выразить тебе не в состоянии, что на душе, дражайшая, поручаю тебе, чтобы ты хорошо вела дела свои и обширные земли свои содержала в порядке и со своими детьми и людьми с честью, как подобает, обращалась, ведь скоро, как только смогу, ты меня увидишь. Прощай».

Это письмо граф Стефан Блуасский отправил «Адели, любимейшей супруге, дражайшим своим детям и всем верным, как старшим, так и младшим». Оно было продиктовано капеллану под стенами Антиохии в марте 1098 года — два года спустя после того, как армия христиан направилась к Святому городу. Сколько бойцов найдет свой конец во время долгой осады, сосчитать невозможно. Многие, отчаявшись, дезертируют — среди них и автор этого исполненного нежности послания. Увы, Адель совсем не будет рада внезапному появлению мужа в родовом замке на берегах Луары. Говорят, дочь Вильгельма Завоевателя осыпала его столь суровыми упреками, что тот немедля вернулся в Святую землю, где и пал смертью храбрых в одном из сражений…

Впрочем, можем ли мы, подобно графине Блуасской, упрекнуть в малодушии тех, кто долгие два года провел в изнурительном походе? Как свидетельствует хроника, лишь поначалу арабские правители, дабы удержать отряды христиан от враждебных действий, высылали им всевозможные дары — золото, пищу, бочки с водой, предлагали беспрепятственный переход через свои владения. Вскоре почти каждый шаг крестоносцы должны были брать с боем. Армия двигалась медленно. И уже в Сербии пищи стало не хватать. Почти полтора месяца воины Христовы блуждали в густом тумане по опустошенной земле — здесь повсюду царил голод. Привалы крестоносцев больше не напоминали сцен, изображенных на ковре из Байе: над огнем на перекладинах, положенных на три скрещенных копья, кипят котлы, на длинных вертелах жарится мясо тут же забитого быка или барана. Для командиров на козлах раскладываются столы, стелятся скатерти, раскладываются миски, ложки и ножи… Спустя месяцы скитаний даже знатные вельможи готовы были оттрапезничать как рядовые бойцы — сидя на земле или на корточках. Увы, и походного «бульона», то есть куска черствого хлеба, размоченного в воде, хватало не всем. Давно опустели бочки с вином, маслом и соленой рыбой. Отмахав в день 25 миль (примерно от 30 до 32 км), солдаты ложились спать голодными. А сельджуки, казалось, не спали никогда. Их было много, они были сильны. Султан Сулейман писал в те дни своим подданным: «Нисколько не опасайтесь этих огромных полчищ. Придя из отдаленных краев, где солнце заходит, устав от долгого пути и трудов, выпавших на их долю, не имея лошадей, чтобы облегчить бремя войны, они даже сравниться не смогут в силе и ярости с нами, пришедшими не так давно в эти края. Вспомните к тому же, с какой легкостью мы одержали победу над этими огромными толпами, за один день уничтожив более 50 тысяч из них. Так воспряньте духом и не бойтесь более, уже завтра, в седьмом часу дня вы утешитесь, увидев себя избавленными от ваших врагов…»

Да что там — сама природа Востока словно восстала против нашествия крестоносцев. Солнце заставляло их обливаться потом под доспехами и мучило жаждой, ветер и дождь принуждали трястись от холода. Впрочем, когда в июне 1097-го норманны Боэмунда, впереди всего войска, задыхаясь, шли к Никее, дождь показался бы им настоящей благодатью… И благодать снизошла на них — подступив к столице Анатолии, они обнаружили рядом с ней животворное озеро. А следом пришла радостная весть — султана Килиджи Арслана, недавно разгромившего войско Петра Отшельника, нет в крепости. Судя по всему, он не ждал нового наступления и находился в отлучке. Семь недель продолжалась жестокая осада… «Во время одного из приступов перед христианами является сарацин-гигант, который, стоя на стенах, поражает смертью одного врага за другим, но сам остается невредим от ударов; как бы желая доказать, что он ничего не боится, гигант отбрасывает свой щит, обнажает свою грудь и начинает метать в крестоносцев целыми глыбами камни; крестоносцы валятся в бессилии защитить себя. Наконец выступает Готфруа, вооруженный самострелом и в сопровождении двух оруженосцев, которые ограждают его своими щитами; мгновенно вылетает стрела, пущенная его могучей рукой; гигант, пораженный в сердце, падает мертвый на стену в виду обрадованных крестоносцев и неподвижных от страха осаждаемых», — рассказывает Жозе Мишо.

Никея распахнула-таки ворота перед крестоносцами. И, ворвавшись в город, они с изумлением узнали, что Алексей Комнин все это время вел с турецким гарнизоном секретные переговоры. В обмен на сдачу Никеи лично ему, горожанам была обещана жизнь. Возмущению «кельтов» не было предела — но пришлось вспомнить о присяге, данной императору в столице… Так Никея вновь, более чем на два века, стала византийским городом, а крестоносцы отправились дальше — на Дорилею.

Два дня пути — и вот они у моста, построенного там, где река Галл впадала в Сангарий. Здесь армия разделилась: над одной ее частью предводительствовал Готфруа Бульонский, над другой — Боэмунд. Первое войско повернуло направо, второе — налево. Спустя еще три дня перед ним открылась долина Горгони, что неподалеку от Дорилеи. Едва молодцы успели отдохнуть, как разведчики принесли весть о приближении турок. Боэмунд дал команду готовиться к обороне. Расположение крестоносцев было вполне удачным — тыл прикрывала река Бафус, переправа через которую охранялась конницей. Наскоро соорудили вагенбург — укрепление, составленное из повозок, утыканное, словно еж, кольями от шатров. В нем собрались женщины, дети, больные. Вокруг выстроилась пехота. Две части конницы приготовились к битве, третья затаилась на соседней высоте.

Турки осыпали колонны Боэмунда градом камней и стрел, глушили «дьявольским» криком. Хитрый султан отдал приказ отступить, чтобы выманить рыцарей на равнину. Но едва те пустились в погоню, полторы сотни отчаянных сельджукских всадников развернулись и смяли христиан. И вот уже в вагенбурге началась кровавая резня — лишь прекрасных дам щадили кровожадные турки, чтобы забрать их в неволю… Герцог Нормандский, вырвав свое белоснежное шитое золотом знамя из рук человека, несшего его, сам бросился в толпу сарацин. Очевидцы описывают, как с криком «За мною, нормандцы!» — он начал «косить мечом своим кровавую жатву в неприятельских рядах»… Но слишком неравны силы. «И уже не было у нас никакой надежды на спасение, — напишет Фульхерий из Шартра, — когда рыцари наши… как могли, оказывали им сопротивление и часто старались наступать на них, хотя и сами испытывали сильный натиск со стороны турок…»

Несколько часов продолжалась схватка, когда вдруг тысячи голосов подхватили радостный крик: на помощь собрату прибыл Готфруа Больонский. С криком «Да будет Божья воля!» — вся христианская армия разом опрокинулась на неприятеля. Строй неверных рассыпался, а рыцари пустились за ними в погоню. К вечеру все было кончено. Три тысячи знатных турок и более 20 тысяч рядовых навсегда остались лежать на земле… Вражеский лагерь, расположенный в двух милях за долиной, перешел во власть христиан, а Дорилейская битва (по имени города, расположенного неподалеку) навсегда вошла в историю как их первая крупная победа в Святой земле.

Антиохия, или Песнь о Танкреде

Вначале 1098 года под натиском отрядов Болдуина сдалась Эдесса — крупный армянский торговый город на пути из Сирии в Месопотамию. Собственно, турок из своей вотчины выгнали сами армяне, которым крестоносцы любезно предложили помощь в борьбе против неверных. Братья-христиане с готовностью согласились на этот союз, а князь Эдессы Торос на радостях даже усыновил Болдуина, объявив его единственным наследником. Торжественную церемонию описывает Альберт Ахенский: князь Торос «прижал его к своей обнаженной груди и затем, обвязав лежавшей поблизости одеждой, обнял его, и так, повязавшись, оба поклялись друг другу в верности».

Впрочем, верность эта выражалась весьма своеобразно. Не прошло и месяца, как благодарный пасынок примкнул к заговору местной аристократии, в результате которого «коварные и злоумышленные люди» учинили над Торосом расправу: «в мгновение ока его пронзили тысячи стрел, и он был убит…»

Гийом Тирский обнаруживает, что руки юного Болдуина Бульонского поражены проказой

На трон Урхи уселся Болдуин. Так было заложено первое на Востоке государство крестоносцев — Эдесское графство. Второе — Антиохийское княжество — возникнет через несколько месяцев. Год, проведенный крестоносцами под стенами Антиохии (с октября 1097-го по ноябрь 1098-го) — целая эпоха в истории Крестовых походов…

«…Христианская армия перешла на левую сторону Оронта; направо от него было озеро Бар-эль-Абиад (Белое море); путь, по которому она направилась, называемый у летописцев царским путем, проходит по долине, не имеющей ни одного деревца, — пишет Жозе Мишо. — Пурпуровые и золотые хоругви развевались на воздухе; позолоченные щиты, каски и кирасы блестели на солнце и неслись вперед, как лучезарное пламя; 600 тысяч крестоносцев покрывали долину Умк, которая известна теперь только алеппскому каравану да туркменскому всаднику…

Еще четыре часа пути, и перед армией франков должна была открыться столица Сирии. Вождям известны были грозные укрепления Антиохии; архиепископ Адемар, желая подготовить крестоносцев и придать им бодрости, рассудил не оставлять их в неведении того, что им предстояло осаждать страшный город, стены которого „были выстроены из каменных глыб огромного размера, скрепленных между собою неизвестным и неразрушимым цементом“…»

Антиохия и впрямь казалась неприступной. Высокие стены защищали ее по всей окружности; с юга возвышались четыре естественных холма; с севера протекала река. 130 башен ощетинились 24 тысячами зубцов. Уже 14 лет в городе хозяйничали мусульмане. Прослышав о приближении латинян, его правитель, туркменский эмир Башзиам заперся в крепости с огромным войском — почти 10 тысяч всадников и вдвое больше пехотинцев. Для того чтобы взять штурмом столь грозную цитадель, поистине нужна была помощь Всевышнего — и, с точки зрения очевидцев, именно она определила исход этого великого противостояния. Как повествует аноним, «франки осаждали этот город в течение восьми месяцев и одного дня», потом сами были осаждены турками, и все-таки, «с помощью Бога и святого Гроба они были побеждены христианами». Впрочем, судя по свидетельству хронистов, чудес хватало на протяжении всего Первого крестового похода. В «Истории франков, которые взяли Иерусалим» Раймунда Ажильского их описания занимают четвертую часть всего повествования. Но больше половины из них произошли именно под стенами Антиохии.

Гюстав Доре. «Сражение под Антиохией»

Осада началась на пороге зимы. Крестоносцы обложили крепость с трех сторон: с востока, с северо-востока и с севера. С юга к городу подступали горы. «Какое величественное зрелище представляло это громадное множество палаток, эти многочисленные вооруженные легионы и вся эта масса народа, прибывшего с Запада! Какая грозная сила!» — восхищается хронист. И хотя из 600 тысяч человек лишь половина была способна воевать, осаждавшие были уверены, что ужас подвигнет гарнизон открыть ворота. Потому-то, как пишет Мишо, они «…предавались бездействию; осенняя пора доставляла им обильную пищу; зеленеющие берега Оронта, рощицы Дафны, прекрасное сирийское небо располагали их к удовольствиям; беспорядок и бесчинство появились среди христовых воинов».

Однако враг не дремал, и в результате турецких вылазок множество пилигримов оказалось в плену. Только тут у латинян появилась решимость взять город приступом. Увы, без осадных лестниц и боевых машин это было невозможно. Делали, что могли: соорудили дамбу на ладьях, чтобы преградить мусульманам путь на противоположный берег, завалили все возможные проходы, разрушили мост через болото, напротив Собачьих ворот, через который защитники выходили из крепости. Удалось даже возвести там огромную башню — впрочем, неприятель вскоре сжег ее дотла. Тогда пилигримы волоком притащили к самым воротам громадные каменные глыбы и толстые деревья, срубленные в ближних лесах.

«…Между тем отважные рыцари бодрствовали вокруг лагеря. Танкред, подстерегавший врагов в засаде, напал однажды на шайку сарацин, и 70 голов скатились под его ударами. В другой раз Танкред, прохаживаясь по окрестностям с одним только оруженосцем, познакомил множество сарацин с непреодолимой мощью своего меча, но, движимый поразительной героической скромностью, явный рыцарь приказал своему оруженосцу никому не рассказывать о подвигах, которым тот был свидетелем».

Многие знаменитые картины французского живописца Никола Пуссена написаны по мотивам поэмы Торквато Тассо «Освобожденный Иерусалим». Но не сама история славных походов рыцарей-крестоносцев в Палестину занимала художника — его полотна прославляют любовь… Что ж — свидетельств великой рыцарской любви история сохранила немало. Одна гласит, как во время похода Танкред взял в плен прекрасную Эрминию, царскую дочь и волшебницу. Девушка полюбила великодушного рыцаря. Узнав о том, что во время боя он ранен мавром, она поспешила к нему. Танкред победил — но истекал кровью… И тогда Эрминия, отрезав кинжалом свои роскошные волосы, обладающие волшебной силой, перевязала его раны… Этот момент и запечатлел живописец. Золотистые отблески лежат на железных доспехах рыцаря и его белоснежной рубашке; предзакатным солнцем освещена фигура белого коня. Великолепная картина была в 1766 году приобретена в Париже для Екатерины II…

Никола Пуссен. «Танкред и Эрминия»

Скорее всего, история любви Эрминии и Танкреда — не более чем красивая легенда. Впрочем, вся жизнь этого «рыцаря без страха и упрека» напоминала легенду. Вот как описывает его в своем очерке «Танкред, рыцарь Креста» Александр Деревицкий:

«Он был молод — недавно вступил в свой третий десяток. По черному полю его щита полз моллюск с витым панцирем. Это означало, что благородный хозяин щита своей судьбой избрал земные странствия. Но над раковиной на гербе был изображен меч, острием обращенный в правую сторону, а на нем лежал крест. Меч, служащий правому делу Креста? Да, так оно и было, и смысл герба подтверждался вязью девиза: „Мечом и Крестом пишу славу свою“.

Танкред был одет в легкий франкский полудоспех, из-под которого выглядывал подол промокшей от пота кожаной рубахи. Искривленный, как у многих забияк, нос, голубые глаза, белые кудри и ржавая борода — нормандская кровь!»

Говорят, услышав о гибели отца, пятилетний Танкред не проронил ни слезинки. Он лишь сильнее сжал рукоять игрушечного меча. А еще рассказывают, что, став пажом своего дяди Боэмунда, смышленый мальчик не слишком долго задержался на этой ступени. Сделавшись самым молодым оруженосцем в стране, он начал готовиться к миссии рыцаря. Лихо скакал на коне, легко попадал «в яблочко» из лука и из арбалета, фехтовал, переплывал бурную реку, дрался «на кулачках»… Он настолько преуспел, что в нарушение всех правил дядя решился посвятить его в рыцари еще до совершеннолетия.

«…Смешливые молодые служанки уже искупали смущенного новика в благоухающем чане, сплошь засыпанном лепестками роз. Затем замковый аббат Эжен Мартелльер уложил Танкреда на убранный конец трапезного стола и покрыл его, одетого в белый саван, черным погребальным покрывалом — в знак того, что новик закончил свою прежнюю жизнь, что он навсегда прощается с ней и с прежним собой. Затем аббат-богатырь повел юношу в капеллу на „ночную стражу“, где он должен был провести ночь в молитве пред мечом, которым ему завтра предстояло опоясать свои чресла.

Загремел, закрываясь, запор маленькой часовни в полуподвале главной башни, и Танкред остался один перед мечом, воткнутым острием между туфовыми плитами пола перед алтарем, неверно освещенного дрожащими огнями семисвечника. На рукояти меча молодым железом мастера Маллеори горело распятие, над головой слышался шорох и писк летучих мышей, в узкие бойницы и прорехи старинных витражей врывался соленый ветр Средиземноморья. Будущий рыцарь преклонил главу и колени…

Утром ему подвязали золотые шпоры — о, триумф его трудов, триумф его учебы! Боэмунд собственноручно произвел alape — троекратный ритуальный удар клинком по плечу. Епископ Апулии освятил меч, перекрестил Танкреда распятием и произнес старческим фальцетом:

— Приими меч сей во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Употребляй его на защиту свою и защиту святой Церкви Божией, на погибель супостата и врагов Креста Господня и Веры христианской, и, насколько возможно то для немощи человечией, да не рази им без справедливости…»

Боевое крещение в Заморье (так нередко называли Святую землю) новоиспеченный рыцарь получил под Никеей. Здесь его отряд впервые встретился не с турнирным — с настоящим врагом. Он наголову разбил легкую мусульманскую конницу, велев своим пехотинцам воткнуть в землю острозубые копья и наклонить их в сторону врага… Но настоящим героем Танкред стал под Антиохией. Он, правда, оказался там в плену — об этой замечательной истории писали многие хронисты. Как-то он попросил своих тюремщиков отпустить его на один вечер, пообещав вернуться на рассвете следующего дня. Неведомо почему, его отпустили, ни на минуту не веря, что сдержит слово. Каково же было изумление сельджуков, когда утром они увидели Танкреда! А день спустя он по-настоящему бежал из крепости, да еще притащил с собой на веревке брата антиохийского эмира. Славный подарок ко дню ангела его дяди Боэмунда — того самого, что когда-то взял его в пажи, а позже заставил учащенно биться сердце девицы Анны Комниной…

И вот оба они — и дядя, и племянник — уже под Антиохией. Началась зима, а с нею пришел голод; подмокшие палатки не спасали от ветра. После Рождества большой отряд под предводительством Боэмунда и Роберта Фландрского отправился на промысел в область Харим, что в нескольких милях от Антиохии. Но и раздобытые ими съестные припасы скоро подошли к концу, а новые набеги оказались бесплодны. Свежие могилы появлялись каждый день — говорят, чтобы отпевать умерших, не хватало священников. Вот как описывают осаждавших летописцы: бледные изможденные люди в лохмотьях (почти что тени!) выкапывают острием оружия корни растений и вырывают дикие травы у животных… Впрочем, почти все боевые кони уже пали. Из 70 тысяч едва ли осталось две, «…и те еле-еле бродили вокруг палаток, истлевших от зимних дождей». Некоторую твердость духа сохраняли лишь дамы, сопровождавшие бойцов: «…Наши женщины были нам великой подмогой, принося питьевую воду и, не прекращая, подвигая на битву…» — напишет аноним.

Именно в эти мрачные дни и бежал к своей возлюбленной Адели Стефан Блуасский. Надо сказать, в стремлении вернуться на родину он был не одинок. Так, герцог Нормандский, отбывший в Лаодикею, возвратился в лагерь лишь после трех убедительных призывов во имя Всевышнего. Нашего старого знакомого Петра Отшельника доблестный Танкред поймал буквально за шиворот — и силой заставил остаться. Бесславно дезертировал и византийский военачальник Татикий, «человек с золотым носом» (как пишет Гвиберт Ножанский, у него был отрезан нос, взамен которого он носил муляж, выкованный из золота). Анна Комнина сообщает, что ее отец послал армию Татикия с крестоносцами, «чтобы она во всем помогала латинянам, делила с ними все опасности и принимала, если Бог это пошлет, взятые города»…

Но за зимой всегда приходит весна. Начавшее пригревать солнышко, как свидетельствует Мишо: «…оживило надежды христианского воинства; болезни уменьшились; в лагерь доставлялось продовольствие от графа Эдесского, от князей и монахов армянских, с островов Кипра, Хиоса и Родоса. Готфруа, который по случаю опасной раны долго не мог выходить из палатки, явился наконец в лагерь, и присутствие его произвело оживление среди общего упадка духа. В это время прибыли в христианский лагерь послы от египетского халифа. Христиане, желая скрыть от врагов-мусульман свое бедственное положение, постарались окружить великолепием свою обстановку и выказывали веселое настроение духа. Послы предложили им содействие халифа на том условии, чтобы христианское войско ограничилось простым поклонением гробу Иисуса Христа. Франкские воины отвечали, что они пришли в Азию не для того, чтобы подчиняться каким-либо условиям, но что целью их путешествия в Иерусалим было освобождение священного города. Почти в это же время Боэмунд и Роберт Фландрский одержали победу над князьями Алеппским, Дамасским, Шайзарским, Эмесским, которые выступили в путь на помощь Антиохии.

Крестоносцы не скрыли и этого последнего торжества от каирских послов, готовых к отплытию из порта св. Симеона; на четырех верблюдах были препровождены к ним головы и останки 200 мусульманских воинов».

По весне в порт Святого Симеона прибыла очередная партия пилигримов. На пути от моря в лагерь эта толпа была настигнута мусульманами. Около тысячи христиан пало от их кривых мечей, и остальных постигла бы та же участь, не подоспей на помощь все тот же вездесущий Готфруа Бульонский. Неприятель рванулся к мосту, чтобы укрыться в крепости, но христиане, успев перекрыть эту дорогу, стиснули их в кольцо между Оронтом и горами. Башзиан, наблюдавший из башни дворца за ходом схватки, тут же выслал подкрепление и приказал затворить за воинами ворота: они должны победить или умереть. Избиение неверных описано в летописях очевидцев с поистине кошмарными подробностями — утверждают, само течение Оронта остановилось из-за загромоздивших его трупов…

На холме, который и по сей день служит для мусульман кладбищем, крестоносцы выстроили укрепление. С этой стороны «мышеловка захлопнулась» — но в распоряжении осажденных были еще одни, западные ворота, через которые они могли получать продовольствие. Здесь пока не ступала нога крестоносца. Посовещавшись, решили соорудить укрепление и здесь — но, поскольку это дело было сопряжено с большой опасностью, все отказывались браться за него. Тогда вперед выступил неутомимый Танкред. У прославленного рыцаря не хватало денег, и остальные вожди охотно «сбросились» на столь богоугодное предприятие. На холмике подле ворот св. Георгия высился монастырь, который Танкред и приказал укрепить. 7 марта здесь было отмечено очередное чудо, благодаря которому 60 крестоносцев, как рассказывает Раймунд Ажильский, выстояли против семи тысяч неверных. «Еще удивительнее то, что в течение предшествующих дней лил страшный ливень, который размыл почву и заполнил ров вокруг нового укрепления». Впрочем, утверждает хронист, «врагам помешала вовсе не распутица, а единственно всемогущество Божье».

А почему бы и нет? Ведь, судя по рассказам хронистов, Всевышний сопровождал крестоносцев даже в такие места, куда, по определению, принято ходить в одиночку. Как-то в жаркие июньские дни все тот же Танкред мучился желудком. Отправившись со своими воинами на поиски леса для сооружения осадных машин, он вынужден был в очередной раз уединиться. Случайно повернув голову, рыцарь обнаружил неподалеку от того места, где он сидел на корточках, четыре длинных ствола. Судя по всему, они ранее уже кем-то использовались, поскольку были очищены от коры и веток. Танкред, как пишет его историограф Рауль Каэнский, не поверил «ни себе, ни глазам своим». Да и в глазах всего воинства это было настоящим чудом Божьим: «Чудо — то, что я сейчас поведаю! Кто иной, кроме Бога, который заставляет воду течь из камня, заговорить ослицу, создает все из ничего, кто, как не он, даже в болезни, обессиливавшей рыцаря, нашел средство излечить войско… превратив гнусную болезнь в некое лекарство, более драгоценное, чем самый драгоценный из металлов!»

Теперь на осадных работах денно и нощно трудились все — даже толпы нищих и разбойников, объединенные под командованием так называемого «царя отребья». Христиане полностью контролировали внешнюю сторону крепости; но то, что творилось внутри, было поистине ужасно. Ярость турок обрушилась на беззащитных пленников. Одного из них, Раймунда Порте, вывели на городские укрепления, чтобы он убедил товарищей заплатить за него выкуп. Отважный рыцарь попросил смотреть на него как на человека, которого уже нет среди живых, и не жертвовать ничем ради его спасения. Услышав это, правитель Антиохии потребовал, чтобы Раймунд немедленно принял ислам, обещая ему за это всевозможные почести. Присутствующие замерли, когда вместо ответа тот, скрестив руки, встал на колени — и голова скатилась со стены… В тот же день остальные пленники были сожжены на костре.

И все же, после семи месяцев мучений, Антиохия была покорена. «Ключи от города» добыл для крестоносцев не кто иной, как Боэмунд. Как-то раз он случайно познакомился с антиохийским армянином по имени Фирруз — сын богатого ремесленника, он лишь недавно перешел из христианства в ислам, чтобы поправить дела. Фирруз отвечал за защиту трех городских башен, но, судя по всему, заманчивые посулы князя Тарентского не оставили его равнодушным. Впрочем, возможно, дело отнюдь не в корысти, а в божьем промысле. Во всяком случае, армянин поведал, что ему во сне явился Иисус Христос и повелел предать Антиохию в руки христиан.

«Когда Боэмунд условился с Фиррузом, каким образом исполнить задуманное ими предприятие, он предложил собраться главным предводителям христианской армии; он представил им все бедствия, которые они уже вынесли, и те, которые угрожали им в будущем, и заключил словами, что совершенно необходимо войти в Антиохию, что не следует быть разборчивыми в средствах для одержания этой победы. Многие вожди поняли тайное побуждение, которым руководствовался Боэмунд, и возразили ему, что несправедливо было бы допустить, чтобы один человек воспользовался общими трудами; восстали и против того, чтобы овладеть крепостью посредством какой-нибудь уловки или коварства, изобретением которых свойственно пробавляться женщинам.

Боэмунд, которого история прозвала Улиссом латинян, не отказывается от своего замысла; он начинает распространять самые тревожные слухи. Христиане узнают, что Кербога, властитель мосульский, приближается к Антиохии с 200 тысячами войска, поднявшегося с берегов Тигра и Евфрата. Вожди снова собираются на совет; Боэмунд предупреждает о великих опасностях, угрожающих крестоносцам. „Время не терпит, — говорит он, — торопитесь действовать: завтра, может быть, будет поздно“. Он объявляет вождям, что знамя крестового похода может уже через несколько часов развеваться на стенах Антиохии, и показывает письма Фирруза, который обещает предать им три башни, которыми он заведует, но только с условием не иметь дела ни с кем, кроме Боэмунда, и чтобы ценой этой услуги было предоставление города во власть Боэмунда; между тем опасность с каждым днем увеличивается; бежать — позорно, предпринимать битву — безрассудно. Эти слухи встревожили всех и заставили умолкнуть все личные интересы соперников. Все вожди, исключая непоколебимого Раймунда, согласились предоставить Боэмунду главенство в деле покорения Антиохии; князь Тарентский назначил осуществление этого предприятия на следующий день»

(Жозе Мишо, «История Крестовых походов»).

Чтобы обмануть защитников крепости, крестоносцы еще вечером вышли из лагеря, притворившись, что следуют навстречу эмиру. Но, едва долины и горы окутала ночь, они неслышно подкрались к стенам Антиохии с запада близ башни Трех сестер, которую сторожил Фирруз. Отчаянный ломбардец по имени Пайен взобрался по кожаной лестнице на башню; следом за ним поднялся сам Боэмунд. Скоро антиохийские улицы были заполнены христианами. Утверждают, что для 10 тысяч горожан эта ночь стала последней. Башзиан успел ускользнуть через потайные ворота — но его узнали армянские дровосеки. Они, не раздумывая, отрубили голову поверженному правителю — в конце концов, именно в этом искусстве они упражнялись всю свою жизнь… Голова была доставлена на рассвете новым властителям Антиохии — как раз когда на одной из самых высоких башен города взвилось знамя Боэмунда.

Надо сказать, что измена не принесла Фиррузу славы. Новоявленный христианин последовал за крестоносцами в Иерусалим, где и умер два года спустя, успев в очередной раз перейти в мусульманство, презираемый всеми. Кто и по какому обряду провожал его в последний путь — история умалчивает…

Пока Антиохия ликовала, грозный Кербоги неумолимо продолжал двигаться к ее стенам. Незадолго до того, как он отправился в поход, мать эмира настойчиво советовала ему воздержаться от войны с франками. «Я знаю, — сказала она, — что им, разумеется, не сравниться с нами в бою; но ведь за них каждодневно сражается их бог, который и днем и ночью защищает их своим покровительством и охраняет их, как пастух охраняет свое стадо; напротив, тех, кто хочет противодействовать им, — таковых тот же бог повергает… Если начнешь против них войну, это причинит тебе наверняка большой ущерб и позор, и потеряешь многих своих верных воинов». Как утверждает аноним, эмир воскликнул: «Не являются же, в конце концов, Боэмунд и Танкред богами франков, и им не избавить своих от их врагов, пусть даже они пожирают за раз две тысячи коров и четыре тысячи свиней!» Оставив эту изысканную метафору на совести автора, добавим, что очень скоро у крестоносцев не осталось ни свиней, ни коров — блокада, в которую заключил крепость коварный эмир, сделала голод невыносимым. Как пишет хронист, он «довел христиан до рокового, мертвенного равнодушия, и спасение их должно было произойти из самой крайности их бедствий»…

Как-то раз бедный священник из Марселя по имени Петр Варфоломей явился на военный совет и поведал, что пять ночей кряду видел во сне апостола Андрея. Апостол-де повелел ему пойти в церковь Святого Петра и раскопать землю вокруг алтаря, чтобы найти копье, которым, по евангельскому мифу, римский воин ударил в бедро распятого Христа. Мол, овладев драгоценной реликвией, крестоносцы обеспечат себе победу. В раскопках участвовало 12 человек, не считая самого Петра Варфоломея, — всех прочих удалили из храма. К вечеру копье было найдено. Как пишет неизвестный хронист, «благочестием своего народа склонился Господь показать нам копье. И я, который написал это, поцеловал его, едва только появился из земли кончик копья». Стоит ли говорить о том, что 28 июня войско Кербоги было наголову разбито крестоносцами. Христианская армия покрыла всю долину от ворот Моста до Черных гор, находящихся в часе ходьбы от Антиохии. Трубы подали сигнал к битве, знаменосцы развернули флаги. Те, кто только что изнемогал от голода, подобно львам, устремились на бесчисленные отряды эмира мосульского — и среди них хронист, крепко сжимавший в ладонях копье Господне…

Надо сказать, что загадочные обстоятельства, при которых Петр Варфоломей нашел копье, заставили многих сомневаться в правдивости провансальца. Чтобы покончить с кривотолками, несчастный даже решился на «суд Божий» — ордалию. Увы, недолгое пребывание в костре, как свидетельствует Гильом Тирский, окончилось для него плачевно. «Варфоломей умер несколько дней спустя, и многие говорили, что, поскольку до этого он был совершенно здоров и полон жизни, столь стремительная кончина была следствием испытания и свидетельствовала, что он был защитником обмана, раз нашел свою погибель в огне. Другие же, напротив, говорили, что, когда он вышел из костра целым и невредимым, избегнув действия огня, толпа, в благочестивом исступлении бросившись на него, так напирала и давила со всех сторон, что это было единственной и истинной причиной его смерти. Таким образом, этот вопрос так и не был до конца разрешен и остается покрытым великой тайной…»

Но, как бы то ни было, крестоносцы торжествовали победу: «Христос, подвергнув своих воинов испытаниям и, наконец, смилостивившись над ними, привел их, ликующих, к счастливому завершению…» Историки утверждают, что 100 тысяч мусульман остались лежать в долине, которая отделяет Антиохию от Черных гор. Военную добычу переносили в город несколько дней, пустив большую часть сокровищ, отнятых у сарацин, на украшение святых храмов. Князья решили дать утомленной армии отдых — впрочем, и хронисты, и исследователи единодушны в том, что эта задержка еще «…больше, чем сама бесконечная осада, деморализовала дух крестоносцев. Поход чуть было не закончился в Антиохии сначала из-за невзгод, затем из-за процветания. Вся история латинских королевств наполнена такими перепадами: способные устоять перед лицом опасности и с честью выйти из самых страшных испытаний, бароны частенько будут ссориться между собой в дни побед и изобилия».

Впрочем, о каком процветании можно было говорить? Армия, что в конце концов пошагала из Антиохии к Иерусалиму, уже не была тем блестящим воинством, которое два года назад переправилось через Босфор. В строю оставалось не более 20 тысяч бойцов, изнуренных и обессиленных тяготами пути…

В среду 7 июня 1099 года вдалеке наконец показался Иерусалим.

Иерусалимская бойня

«Услышав, как произносят слово Иерусалим, все пролили немало радостных слез. Все были тем более взволнованы, потому что понимали, как близко находятся от Святого града, ради которого претерпели столько страданий и избежали стольких опасностей. Желая увидеть Святой град, все бросились вперед, забыв о преградах и усталости, и достигли иерусалимских стен, распевая кантики, крича и плача от радости».

С этой пасторальной картинки началась первая встреча крестоносного воинства с Иерусалимом. А вот чем она закончилась:

«…Невозможно было смотреть без ужаса, как валялись всюду тела убитых и разбросанные части и как вся земля была залита кровью. И не только обезображенные трупы и отрубленные головы представляли страшное зрелище, но еще более приводило в содрогание то, что сами победители с головы до пят были в крови и наводили ужас на всякого встречного. В черте храма, говорят, погибло около 10 тысяч врагов, не считая тех, что были убиты там и сям в городе и устилали улицы и площади; число их, говорят, было не меньше. Остальные части войска разбежались по городу и, выволакивая, как скот, из узких и отдаленных переулков несчастных, которые хотели укрыться там от смерти, убивали их. Другие, разделившись на отряды, врывались в дома и хватали отцов семейств с женами, детьми и всеми домочадцами и закалывали их мечами или сбрасывали с каких-либо возвышенных мест на землю, так что они погибали, разбившись. При этом каждый, ворвавшись в дом, обращал его в свою собственность со всем, что находилось в нем, ибо еще до взятия города было согласовано между крестоносцами, что по завоевании его каждый сможет владеть на вечные времена по праву собственности, без смущения, всем, что ему удастся захватить. Потому они особенно тщательно осматривали город и более дерзко убивали граждан. Они проникали в самые уединенные и тайные убежища, вламывались в дома жителей, и каждый вешал на дверях дома щит или какое-либо другое оружие как знак для приближающегося — не останавливаться здесь, а проходить мимо, ибо место это уже занято другими…»

Впрочем, Ибн ал-Калинси в своей «Истории Дамаска» куда более сдержан:

«…Затем они пошли на Иерусалим в конце раджаба этого года. Люди бежали от них, снимаясь со своих мест. А франки остановились сначала в Рамле и захватили ее как раз в то время, когда поспевает урожай зерна, потом они подошли к Иерусалиму, стали сражаться с его жителями и потеснили их. Они установили осадную башню и придвинули ее к городским стенам. Потом они узнали о том, что Аль-Афдал вышел из Египта с многочисленным войском для сражения с ними и нападения на них, чтобы защитить город и спасти его от них. Они стали биться еще ожесточеннее и продолжали сражаться до конца дня. Потом они ушли, намереваясь вновь начать наступление на следующее утро. И люди сошли со стен только тогда, когда зашло солнце. А на следующий день франки снова подступили к городу, поднялись на осадную башню и оттуда хлынули на стены, и горожане обратились в бегство. А франки вошли в город и овладели им. Некоторые жители города бежали в михраб, и было убито великое множество. Иудеи собрались в своем храме, но франки сожгли их там. Потом они овладели михрабом, взяв выкуп, и это было 22 шаабана этого года. Франки разрушили святые места и могилу Халиля…»

Хронисты-мусульмане рассказывают о захвате Иерусалима «врагами Аллаха» весьма лаконично. Зато исторические сочинения Европы, включая русскую «Повесть временных лет», описывая взятие Святого града солдатами «войска Божьего», не скупятся на яркие описания и натуралистические подробности.

Сорок тысяч рыцарей впервые увидели Иерусалим с высокой горы, которую позже они назовут Монжуа — «Гора радости». Этот город считали священным все — и христиане, и мусульмане, и иудеи. Взять его считалось делом почти невозможным — открытый лишь с северной стороны, с остальных он был надежно защищен горными ущельями. Египетский комендант Иерусалима Ифтикар Ад-Даула, прослышав о приближении франков, превратил его в настоящую крепость. Бойницы заложили тюками с сеном, углубили рвы, восстановили даже оборонительные сооружения, оставшиеся еще от древних римлян. Гарнизон был невелик — не более тысячи воинов — но на подмогу из Египта шла огромная армия под командованием визиря Аль-Афдала.

Святой град не пал к ногам крестоносцев. Несколько раз они попытались взять его приступом — Иерусалим стоял. Пришлось готовиться к осаде и ждать подкрепления — как пишет Раймунд Ажильский: «у нас имелась масса калек и бедняков. Рыцарей же в нашей рати было 1200 или 1300 и, как я полагаю, не более».

Разбили лагерь. К северо-востоку стал Готфруа Бульонский. От своей палатки он мог видеть ворота, наглухо запечатавшие желанную цель, — позже их назовут Дамасскими. Еще одни небольшие ворота, Иродовы, тоже сомкнулись железом. Раймунд де Сен-Жилль разбил лагерь на горе Сион, к югу от города. Комендант Ад-Даула заблаговременно «позаботился» о крестоносцах, распорядившись отогнать стада высоко в горы. Подле города не осталось ничего, что могло бы служить съестными припасами. Сохранилась красивая легенда о том, что бывший провансалец Жерар, поселившийся в Иерусалиме и возглавивший христианскую миссию, совершил чудо, помогая своим единоверцам. Когда к концу многодневной осады в отрядах начался голод, Жерар стал сбрасывать со стен на головы воинов свежеиспеченный хлеб. Увидев это, стражи схватили его. Но неизбежной казни не последовало, поскольку на глазах изумленных «судей» хлеб чудесным образом превратился в камни…

…Кедронский ручей высох под палящим солнцем, колодцы были завалены по приказу того же Ад-Даулы. Воду приходилось таскать с расстояния в шесть миль в бурдюках из бычьих шкур. Сделаны они были наспех, и чистейшая горная вода в них становилась зловонной и мутной… Счастье еще, что шесть генуэзских кораблей, прибывших в Яффу, доставили хоть какие-то припасы. На них же прибыли на подмогу и паломники — 300 человек. Но главное, что было на судах, — инструменты. С их помощью плотники быстро соорудили две деревянные осадные башни. В каждой — по три этажа: первый — для «водителей», второй и третий — для стрелков. Возвышавшиеся над стенами города башни венчались подобием подъемных мостов, в случае успеха опускавшихся на крепостную стену. Кроме тех, кому предстояло вести осаду с башни, к штурму готовились так называемые «рыцари подкопа» (их почетной обязанностью было рыть подземные лазы под город), а также «рыцари прорыва». Они, то грея стену кострами, то охлаждая водой, заставляли ее трескаться и поддаваться даже голым рукам атакующих.

Три дня и три ночи башни устанавливали между церковью Святого Евстафия и Кедронской долиной. А тем временем мастерились еще тараны, катапульты, крытые галереи… Подобные галереи строил сам великий Цезарь, осадивший в 49 году до н. э. Массилию — так назывался прежде Марсель. Историк Питер Коннолли, назвавший эту битву последней из великих эллинистических осад, рассказывает в своей «Энциклопедии военной истории»: «…из квадратных балок толщиной 60 см построили крытую галерею, по которой можно было подойти к вражеской башне и стене, которые находились на расстоянии немногим менее 20 м. Сделано это было так: две балки равной длины уложили на землю на расстоянии примерно 1,2 м друг от друга. Затем к ним прикрепили вертикальные стойки высотой 1,5 м. Их соединили стропилами, которые должны были служить основой для кровли. Затем сверху уложили балки толщиной 60 см, закрепленные с помощью скоб и гвоздей. На самом краю крыши и на балках были прикреплены бруски толщиной в 7 см, чтобы поддерживать кирпичи, из которых была сделана крыша. Сверху подвижной навес был покрыт кирпичами и глиной для защиты от огня. Кирпичи обтянули кожами, поскольку они не были обожжены и могли пострадать от воды, и, наконец, поверх всего этого было натянуто смягчение, чтобы защитить галерею от огня и камней. Галерея была сооружена на безопасном расстоянии. После этого ее установили на катки и под прикрытием обстрела лучников, пращников и катапульт, находившихся в кирпичной башне, подвели к одной из стенных башен. Несмотря на обстрел, массилийцам все же удалось пустить в ход „журавли“, которые роняли на галерею тяжелые камни и бочонки с горящей смолой. Но проломить крышу галереи так и не удалось, и легионеры сумели расшатать основание башни и обрушить ее…» Теперь испытанное временем оружие должно было помочь при решающем штурме крестоносцам.

На северо-западной стороне расположились отряды Танкреда — против Вифлеемских ворот. Возможно, это место было выбрано им не случайно — по пути к Иерусалиму именно его воины, вместе с рыцарями Болдуина Ле Бурга, овладели Вифлеемом, городом, в котором родился Иисус. Танкред уже водрузил было свой штандарт на церкви Богородицы, но этому воспрепятствовал тщеславный Ле Бург. Впрочем, едва вспыхнув, ссора погасла — надо было двигаться дальше.

И вот доблестный рыцарь уже под Иерусалимом. Вместе со всеми он, босым, в полном боевом вооружении, прошел крестным ходом вокруг города под оскорбительные крики и зверское улюлюканье мусульман… Накануне одному провансальскому священнику явился во сне папский легат Адемар Монтейский — тот самый, что вышел к папе Урбану в Кремоне и первым принял крест из его рук… Он-то и повелел христианам двинуться Крестным ходом — и, когда процессия достигла Масличной горы, Петр Отшельник и другие священнослужители произнесли пламенные проповеди, вдохновлявшие воинов на победу…

13—14 июля были предприняты попытки штурма. Все войско подступило к городу. «У всех было одно-единственное намерение, — свидетельствует хронист, — или отдать жизнь за Христа, или возвратить городу христианскую свободу. В целом войске нельзя было найти старика, или больного, или какого-то совсем еще незрелого юношу, которые не горели бы священным пылом битвы; даже женщины, забыв свой пол и обычную слабость, брались за оружие, принимая на себя непосильный мужской труд». Изо всех сил осаждавшие старались приблизить к стенам осадные башни, покрытые сырыми кожами. Ответом был град камней и стрел. «Когда наши пододвинули орудия к стенам, оттуда стали не только бросать камни и пускать стрелы, но и сбрасывать стволы деревьев и зажженные пуки соломы; потом они начали кидать в наши орудия просмоленные, намазанные воском и серой деревяшки, обертывая их в горящие тряпки… Они были со всех сторон… еще утыканы гвоздями для того, чтобы, куда бы ни попадали, цеплялись и, цепляясь, воспламеняли бы… Деревья же и солому кидали, чтобы хоть пламя остановило тех, кого не могли сдержать ни меч, ни высокие стены, ни глубокий ров». И еще: «Сарацины… поливали кипящим маслом и жиром и пылающими факелами упомянутую башню и рыцарей, которые в ней находились. И таким образом для многих сражавшихся с той и с другой стороны наступала смерть быстрая и преждевременная».

В утро последнего штурма 15 июля Танкред молился особенно рьяно. Пройдет время — и он скажет: «Мы рвались спасать Палестину, а спасли… Европу. О, даже трудно представить, что было бы, если бы мы искали славу на нежных европейских полях!..» К полю боя близ Иерусалима вряд ли применимо красивое слово «нежность». Одинокое облако над ним ощерилось оскалом дракона — не с ним ли сражался в свое время предводитель небесного воинства? Георгию Победоносцу улыбнулась удача — но верным его сынам до победы было далеко… Раз за разом они будут бросаться вперед, прикрывшись щитами, утыканными стрелами, как шкура дикобраза, — и сами беспрерывно пускать стрелы, метать камни, пытаясь достичь желанной стены… «Другие же, стоявшие в осадных башнях, то старались при помощи шестов придвинуть подвижную башню к укреплениям, то пускали из метательных орудий огромные камни в стену и пытались непрерывными ударами и частыми сотрясениями ослабить ее так, чтобы она рухнула. Некоторые при помощи малых метательных орудий, называемых манганами, из которых стреляли камнем меньшего веса, сбивали тех, кто охранял от наших внешние укрепления стен. Но ни те, которые пытались протолкнуть осадные башни к стенам, не могли должным образом выполнить их намерение, ибо продвижению препятствовал огромный и глубокий ров, прорытый перед стенами, ни те, которые пытались метательными орудиями пробить в стене брешь, не достигли удовлетворительных результатов. Ибо осажденные спускали со стен мешки с соломой и отрубями, а также канаты и ковры, громадные балки и тюфяки, набитые ватой, чтобы этими мягкими и упругими вещами ослабить удары камней и свести на нет все усилия наших…»

Уже близился вечер, но никто не смог бы сказать, на чьей стороне перевес, — «пущенные камни сталкивались в воздухе», по словам очевидца. Город был атакован сразу с трех сторон и с трех сторон отчаянно оборонялся. Крестоносцы рвались, забросав ров щебнем и камнями, выровнять дорогу для осадных машин; сарацины, чтобы воспрепятствовать этому, буквально поливали их огнем. Камни, выпущенные из их громадных орудий, едва не пробили основания осадных башен, сбросив на перепаханную землю тех, кто стоял наверху…

Впрочем, стрелки подвижных башен не оставались в долгу. Они «по команде герцога бросали в матрацы, набитые ватой, и в мешки с соломой огонь; и тотчас дуновение северного ветра раздуло его в яркое пламя и погнало в город такой густой дым, надвигавшийся все беспощаднее, что защитники стен не были в состоянии открыть ни рот, ни глаза, и, ошеломленные и приведенные в замешательство потоком густого дыма, оставили стены без защиты. Узнав об этом, герцог приказал тотчас же принести те балки, которые были отняты у неприятеля, положить их одним концом на осадную башню, а другим на стену и опустить откидную сторону башни, которая и легла на них, образовав нечто наподобие моста с весьма крепкой подпорой. Таким образом, то, что враги придумали для своей защиты, обернулось им на гибель…» И вот, наконец, два рыцаря Летольд и Энгельберт, родом из Турне, первыми спустились по подъемному мосту восточной башни на городскую стену. Следом за ними в город устремился Готфруа Бульонский.

С этого момента именно Готфруа, а отнюдь не хорошо известные нам Ричард Львиное Сердце или Фридрих Барбаросса станет для современников «рыцарем номер один». Ведь это благодаря ему Иерусалим с могилой Иисуса был впервые вырван из рук неверных. Этот культ сохранится и после его смерти — и даст повод средневековым романистам обнаружить в Готфруа потомка легендарной семьи Грааль, внука странствующего рыцаря Парцифаля и сына Лоэнгрина. Правда, согласно официальной генеалогии, он происходил из семьи Плантар — стало быть, в его жилах текла кровь Меровингов, первых французских королей. Именно он в глазах многих был законным монархом, которого оставили без королевства коварные Капетинги. На вопрос о том, почему именно Меровинги владели умами на протяжении веков, несколько лет назад блестяще ответил Дэн Браун, в одночасье побив все мыслимые и немыслимые рекорды книжных продаж. Еще из средневековых легенд мы знали, что Мария Магдалина приехала в Галлию, привезя вместе с собой Святой Грааль — Saint Graal. San Graal… Sang Real или Sang Royal — «королевская кровь» — под пером Брауна земным воплощением этой крови становится ребенок «евангельской блудницы» и Христа, потомки которого много веков спустя, слившись с франками, породят династию Меровингов…

Оставив в стороне достоверность этой теории, отметим лишь то, что, если Готфруа Бульонский и впрямь происходил от Иисуса, то взятие им Иерусалима в 1099 году было чем-то большим, нежели просто победа. Видимо, не случайно для организации Первого крестового похода он продал большую часть своего достояния…

Когда уляжется праздничный шум семидневных торжеств по случаю великой победы, подданные нового Иерусалимского королевства решат выбрать для себя монарха. По единодушному мнению членов совета, им был нужен король, не только умеющий владеть оружием, но и способный обеспечить единство среди баронов, остающихся в Святой земле. Дабы получить объективную картину, «…призвали некоторых из слуг каждого из великих лидеров, заставили их принять торжественную присягу и расспросили их о поведении и привычках их лордов таким образом, что те должны были рассказать правду без всякой примеси лжи. Те, кто позже были допрошены, были принуждены исповедать тайные пороки своих лордов и, таким же образом, перечислить их добродетели, чтобы стало совершенно очевидным, какого типа людьми были их лорды.

Когда прислуга герцога Бульонского была опрошена среди прочих, они ответили, что в числе привычек герцога одна, та, которая вызывала наибольшее неудовольствие его слуг, была следующая: когда он шел в церковь, то, даже после того, как торжество литургии было окончено, отозвать его было совершенно невозможно. Более того, он требовал от священников и тех, кто выглядел опытным в таких вопросах, сведений о каждой картине и статуе. Его спутники, которые интересовались другими вещами, находили это скучным и даже тошнотворным. Далее: его пища, которая была приготовлена к определенному и соответствующему часу, становилась холодной и совершенно неаппетитной по причине его длительных и раздражающих задержек. Выборщики, которые услышали эти вещи, сказали: „Благословен есть человек, которому могут приписываться, как недостатки те черты, которые должны были бы называться добродетелями у другого“. Наконец, после совещаний друг с другом и после многих обсуждений они единодушно избрали господина герцога. Они привели его к Святой Гробнице Господней в полном единодушии, воспевая песнопения и гимны…»

Так и выбрали: ни самого богатого — Раймунда Сен-Жилля, ни самого хитрого — Боэмунда Тарентского, ни самого отважного — его племянника Танкреда, но самого благочестивого и мудрого — Готфруа Бульонского. Но — едва сей доблестный муж был провозглашен королём Иерусалима — он отказался от этой чести. Готфруа сказал, что не сможет надеть золотой венец там, где Христос влачил терновый. Вместо королевского внук Парцифаля станет с гордостью носить титул Защитника Гроба Господня — а королем станет его младший брат Болдуин…

Именно «царственные» братья Готфруа и Болдуин заметили и благословили, пожалуй, величайшее порождение Святой земли — рыцарские ордена. Разумеется, крестоносцы были не первыми европейцами, решившимися отправиться за море, чтобы прикоснуться к истокам веры. Еще задолго до начала знаменитых походов сюда отправлялись обычные люди — паломники. Их вера была столь велика и несокрушима, что они шли ради нее на смертельный риск и тяжкие испытания. А это вам не сегодняшний «перелет» на современном самолете или комфортабельном океанском лайнере. Пилигримы переносили многодневные и опаснейшие путешествия, да и Земля обетованная не всегда встречала паломников материнскими объятиями. Ждал их долгий, нелегкий путь под палящим солнцем Палестины… «Когда все — богатые и бедные, юноши и девушки, старики и дети — устремились в Иерусалим, чтобы посетить святые места, грабители и воры стали появляться на дорогах и чинить обиды паломникам, которые шли вперед, не ведая страха, и обирали многих, а некоторых даже лишали жизни, — напишет полвека спустя епископ тирский Вильгельм. — И тогда несколько благочестивых и угодных Господу рыцарей, движимых милосердием, отступившись от мира и посвятивши себя служению Христу, последовали голосу веры и торжественным обетам, произнесенным перед патриархом иерусалимским: защищать паломников от грабителей и кровопийц, оборонять дороги, сражаться во имя господина короля, проводя жизнь, подобно истинным каноникам, во смирении и целомудрии, отрекшись от собственного имущества…»

Первыми помогать своим братьям и сестрам по вере задумали несколько купцов, прибывших в Иерусалим из города Амальфи, что находится на южном побережье Италии, и слыл в то время крупным центром левантийской торговли. Иерусалим же был во владении египетского халифа. Сохранилось имя одного из купцов, который испросил разрешения у халифа организовать странноприимный дом для бедных и заболевших христиан, что совершали паломничество из Европы к местам последних дней земной жизни Иисуса. Его звали Пантелеон Мауро.

Пути Господни поистине неисповедимы. И вот в 1048 году в Иерусалиме появилась христианская миссия — hospital. Так родилось братство, основной целью которого стала забота о безопасности и здоровье паломников. Они получали там, по современной терминологии, полный комплекс услуг — проживание, питание, медицинскую помощь. Причем, в отличие от дня сегодняшнего — абсолютно бесплатно. Госпиталь был способен принять и обслужить огромное, даже по нынешним меркам, количество людей одновременно — до двух тысяч. Начал действовать при нем храм Святого Иоанна Предтечи, а служивших там братьев стали называть госпитальерами.

С каждым годом возрастало не только число паломников, которых здесь принимали, становилось больше и служителей-подвижников, денно и нощно работавших при госпитале и храме. Как-то незаметно их стали называть братьями-иоаннитами — по имени святого Иоанна. Через паломников устанавливались и крепли связи с европейским христианским миром. Но рыцарским орденом им еще предстояло стать…

В ряды братства стали вступать и многие рыцари-крестоносцы. Продолжая бескорыстные каждодневные труды по поддержке неимущих и больных христиан, госпитальеры постепенно начали вести борьбу и с их угнетателями — иноверцами.

Гюстав Доре. «Ричард Львиное Сердце и Саладин в битве при Арзуфе»

Тогда-то и родилась мысль превратить братство в орден, который будет копьем и мечом защищать Святую землю от неверных. Вступающим в него предлагалось отречься от мира, носить монашеское одеяние, им присваивалось рыцарское звание. Получить его, однако, было не так-то легко. Два года претенденты были обязаны провести на боевых галерах, сражаясь с пиратами и неверными, еще столько же ухаживали за больными в госпиталях, выполняя любую, даже самую грязную работу. При этом полученный ранг монаха-рыцаря от этих обязанностей не освобождал. Каждый, кто удостаивался чести быть принятым в рыцарское сообщество, давал три обета — целомудрия, послушания и бедности. Он полностью отказывался от своего имущества в пользу своих наследников, но чаще — в пользу ордена. В дальнейшем монахов наделили правом приобретать поместья. Однако наследовать их могло только все то же братство…

Вскоре после основания ордена на месте, где по преданию находилось жилище святого Захария, братья заложили и возвели храм во имя Святого Иоанна Крестителя. Жерар разработал устав ордена госпитальеров, или, как их иначе стали называть — иоаннитов. Его эмблемой стал восьмиконечный белый крест. Четыре конца креста символизировали христианские добродетели, восемь их углов — добрые качества христианина, а белый цвет — безупречность рыцарской чести.

Цвет и покрой одежды, правила монастырского быта и взаимоотношений с внешним миром отличались от принципов, положенных в основу существования других орденов, что к тому времени стали появляться в Европе. Рыцари были полны решимости делить свое время между молитвой и вооруженной охраной общественного порядка, между церковными службами и войной. Что заставило их взяться за это опасное дело? Единственная награда, на которую можно было рассчитывать, — вечное спасение на небесах. К трем обетам: бедности, послушания и целомудрия — добавлен был четвертый: защищать паломников. Когда изнуренным путникам, бредущим по дорогам Палестины, томимым голодом и жаждой, только и оставалось, что посылать мольбы Господу, чтобы дал он им силы дойти до конца и уберег от разбойников или злобных сарацин, возникали вдруг на их пути молчаливые фигуры рыцарей, готовых в любую минуту помочь и защитить…

Готфруа Бульонский

Вскоре после создания ордена иоаннитов появилось еще одно братство — тамплиеров. Судя по всему, его создатель Гуго де Пайен был участником Первого крестового похода и наверняка был знаком с Готфруа Бульонским, а также с его кузеном — Болдуином, будущим королем Иерусалима. Именно от него Гуго получит поддержку при создании ордена. Именно он лично отведет рыцарям резиденцию — часть собственного дома в Иерусалиме. Ранее на этом месте стоял Храм иудейского царя Соломона. Скорее всего, именно поэтому братьев начали называть храмовниками, рыцарями ордена Храма. Храм по-французски — «тампль», и нам они известны как тамплиеры. Полное же наименование звучало так: «Pauperi commilitiones Christi Templicue Salomoniacis» — «Бедные соратники Христа и Соломонова Храма». Подобно братьям-госпитальерам, они тоже трудились не покладая рук — денно и нощно, на первых порах не получая за свои деяния никакой награды. Как свидетельствует хроника, «они носили одежды, которые давали им верующие в качестве подаяния, и в течение девяти лет несли свою службу в светском платье…» Полунищие, они вынуждены были порой ездить вдвоем на одной лошади. Такова их первая печать — два всадника на одном коне. Правда, весьма скоро количество боевых коней в ордене увеличится стократ и оба братства, рука об руку, то соперничая, то помогая друг другу, пойдут трудными дорогами Крестовых походов…

Но это случится позже — а пока в Иерусалиме еще полно неверных. Лишь после того, как дрогнула восточная стена, Танкреду удалось пробить брешь в западной. С южной стороны в город прорвался Раймунд де Сен-Жилль. Сарацины, едва увидев христиан, оставили башни и обратились в бегство… «Войдя в город, наши гнали и убивали сарацин до самого Храма Соломонова, скопившись в котором они дали нам самое жестокое сражение за весь день, так что их кровь текла по всему храму. Наконец, одолев язычников, наши похватали в храме множество мужчин и женщин и убивали, сколько хотели, а сколько хотели, оставляли в живых». По свидетельству латинских очевидцев, рыцари возжелали умертвить не менее 10 тысяч человек, а по свидетельству арабских — на порядок больше. Кто из них прав — известно лишь Всевышнему, только в Храме Соломоновом «кровь доходила до колен всадников и уздечек коней»… Первыми ворвались в него Готфруа Бульонский и Танкред. Летописец Первого крестового похода Рауль Каэнский писал о последнем: «Его часто мучило беспокойство о том, что его рыцарские битвы пребывают в несогласии с предписаниями Господними. Ибо Господь повелел тому, кого ударили по щеке, подставить ударившему и другую, рыцарские же установления повелевают не щадить даже крови родственников». Тот судный для мусульман день не оставил места подобным сантиментам.

Гюстав Доре. «Осада Иерусалима»

И вот Ифтикар Ад-Даула открыл Яффские ворота. В обмен на это он получал право свободно выйти из города. Не случись этого — вряд ли он увидел бы рассвет. Кровавая иерусалимская мясорубка перемолола всех, кто остался в павшем городе. Краткая молитва перед Гробом Господним — и вновь туда, где продолжалась резня…

«Между тем герцог и те, кто были с ним, объединив свои силы, пробегали туда и сюда по улицам и площадям города с обнаженными мечами и разили безо всякого различия всех врагов, каких только могли найти, невзирая ни на возраст, ни на чин. И такое повсюду было страшное кровопролитие, такая груда отрубленных голов лежала повсюду, что уже невозможно было найти никакой дороги или прохода, кроме как через тела убитых… Те, которые, избежав герцога и его людей, думали, что смогут избежать и смерти, если побегут в другие части города, попадали в еще большую опасность; избежав Сциллы, они натолкнулись на Харибду. Такая страшная резня врагов была учинена во всем городе, столько было пролито крови, что даже сами победители, должно быть, испытывали чувство отвращения и ужаса». Жертвой побоища стали и иерусалимские евреи, пытавшиеся найти убежище в синагоге. Крестоносцы спалили здание дотла.

Говорят, головы младенцев разбивали о камни мостовых… Но, как пишет хронист, все в тот день творилось «по справедливому указанию Господню, чтобы те, кто оскверняли святыню своими суеверными обрядами и сделали ее чужой верному народу, собственной кровью очистили ее и искупили свое преступление смертью…»

Крестоносцы летели по улицам, «хватая золото и серебро, коней и мулов, забирая себе дома, полные всякого добра».

В стихотворной хронике Рауля Канского «Деяния Танкреда», тоже очевидца кровавых событий, написано:

Кинулись в двери, на крыши, в сады, в огороды — Бьют, убивают, и грабят, и опустошают. Золото тащат и скот, серебро и рабов И драгоценные камни, кому довелось их найти. Глянь, душит старцев один, отбирает младенцев другой, Третий же серьги торопится вырвать из нежных ушей…

…Как известно, цифра 37 была роковой для многих — великих и просто известных. В 37 лет ушли из жизни Пушкин и Маяковский, Рафаэль и Рембо, Ван Гог и другие. Астрологи утверждают, что это возраст, на который особенно остро реагируют те, кто, появившись на свет во время лунного затмения, считают себя фаталистами. История умалчивает о том, когда именно издал первый крик новорожденный Танкред. Но то, что по жизни его вел рок, не вызывает сомнения. Рыцарем он жил и рыцарем умер — здесь же, в Святой земле. А перед смертью сказал аббату Мартелльеру: «Нас будут судить. Потомки заметят за нами много грехов…»

Судя по всему, усталость сердца — диагноз, вполне достойный средневековых медиков, — счастливо миновала дядю Танкреда, Боэмунда. После захвата Иерусалима новоявленный «князь антиохийский» занял вполне завидное положение. Разумеется, о ленной клятве, данной императору Византии, было забыто. Впрочем, и самого Алексея, прежде охотно помогавшего крестоносцам войсками и продовольствием, весьма беспокоил новый статус его «вассалов» в Святой земле. В один прекрасный день он снарядил корабли и отправил свои отряды осаждать приморский город Лаодикею, занятый Робертом Нормандским. Боэмунд немедля двинулся на помощь своему собрату по оружию, выгнав греческий гарнизон из Лаодикеи. Окончательно рассорившись с братьями-византийцами, Боэмунд по просьбе армянского князя Гавриила пошел войной на Мелика-Гази, султана Романии и Анатолии. Четыре года плена не сломили неутомимого рыцаря. Возвратившись в Антиохию, он тут же затеял войну против эмира Моссула и Алеппо, который изрядно досаждал христианам. Увы, в битве при Гарране крестоносцы потерпели сокрушительное поражение, которое, по мнению историков, поставило на край гибели само существование их государства в Святой земле. Единственным, у кого оставались силы и средства для борьбы, был антиохийский князь. И главной его целью по-прежнему оставалась Византия.

Денно и нощно курсировали военные суда императора Алексея у берегов Малой Азии. Анна Комнина рассказывает, как однажды, чтобы обмануть бдительность греков, Боэмунд приказал положить себя в гроб. Корабль беспрепятственно пропустили через оборонительную линию. А добравшись до острова Корфу, «мертвец» ожил и написал императору письмо, полное насмешек и угроз…

В Европе Боэмунда восторженно чествовали, как героя. Папа Пасхалий II, снабдив его рекомендательными письмами к монаршим особам, разрешил проповедовать поход против схизматиков. За три года, проведенных вдали от Святой земли, князь не только приобрел славу лучшего предводителя Крестовых походов, но и весьма удачно женился — на дочери французского короля Констанции.

Однако, как известно, кому везет в любви — тому не везет в карты. Огромное франко-итало-немецкое войско, собравшееся под знаменами Боэмунда, так глубоко увязло в осаде византийского города Драч, что командующий был вынужден начать переговоры с императором. И в 1108 году был заключен унизительный для норманна мир. Три года спустя Боэмунд отошел в мир иной в своем родном Таренте, так и не увидев ни милой сердцу Антиохии, ни поверженного Константинополя; оставив после себя славу героя и одновременно виновника всех бедствий крестоносцев на Востоке. Впрочем, как говорится, это только присказка — и все самое страшное было для латинян еще впереди…

Пир во время чумы

Второй крестовый поход

1147–1149

Бал был феерически весел и шумен, гремела музыка, пары проносились по кругу, казалось, что все слилось в один фантастический, нескончаемый танец. Роскошно одетые кавалеры привычно и легко обнимали сверкающих драгоценностями дам… В пестрой толпе особенно выделялась и блистала одна. Впрочем, неудивительно, ведь это была она, французская королева Элеонора. Ее венценосный супруг, Людовик VII, напротив, отличался весьма унылым видом. Мрачный и злой, он стоял в стороне и молча наблюдал за женой. А рядом с раскрасневшейся то ли от танца, то ли от комплиментов королевой вертелся и что-то назойливо нашептывал ей в ушко князь Раймунд… Все это, происходящее далеко от Парижа, в Антиохии, столице одноименного княжества, в самый разгар Второго крестового похода, пожалуй, вполне можно было назвать «пиром во время чумы». Потому что большая часть отправившихся в экспедицию рыцарей уже либо лежала в сырой земле, либо томилась в турецком плену…

Государства крестоносцев, что были созданы на востоке Средиземноморья после Первого крестового похода, никогда не чувствовали себя в безопасности. Оборонять Святую землю оказалось не так-то просто. Не только Иерусалимское королевство, но и княжество Антиохия, и графства Триполи и Эдесса находились под постоянной угрозой со стороны турок. И, в конце концов, тем удалось в 1144 году отвоевать удаленную от других, а потому и наиболее уязвимую Эдессу. Совершил захват один из сильнейших мусульманских эмиров, правящий в городе Моссуле, Имад-эд-дин Зенги, родоначальник династии, сумевший в середине XII века объединить под своей властью северо-восточную Сирию и Ирак.

Вообще, после Первого крестового похода христианские князья на Востоке больше думали об ослаблении византийского господства, успокоившись тем обстоятельством, что мусульмане были «отодвинуты» ими в глубь Азии. Но те как раз славились своей способностью к быстрому возрождению и от границ Месопотамии вновь начали угрожать христианским владениям. Падение Эдесского графства, основанного еще в начале 1098 года королем Иерусалима Болдуином, нанесло чувствительный удар всему восточному христианству. Ведь Эдесса служила форпостом, стоящим на пути мусульманских набегов. Это и побудило европейцев задуматься об организации Второго крестового похода, хотя сложившиеся обстоятельства ему отнюдь не способствовали.

Еще до начала новой кампании неожиданно погиб король Иерусалима Фульк V, он же — граф Анжуйский. На охоте близ Акры монарх неудачно упал с коня. Его вдова, королева Мелисенда, опекунша несовершеннолетнего наследника престола Болдуина III, слишком была занята борьбой с непокорными вассальными князьями. Необходимость отстаивать целостность собственных иерусалимских владений не давала ей возможности протянуть руку помощи эдесским братьям-христианам. Антиохский князь Раймунд погряз в войне с Византией, кстати, завершившейся для него полным провалом, и ему также было не до поддержки соседей. И в Европе, хотя и встревоженной тем, что одно из восточных владений крестоносцев вновь оказалось под контролем мусульман, благоприятных условий для организации похода возмездия не складывалось.

Гюстав Доре. «Людовик в одиночку отбивается от врагов»

Избранный папой Евгений III, ученик святого Бернара Клервосского, бывший аббат цистерцианского монастыря Святого Анастасия близ Рима, практически не обладал светской властью. Рим управлялся захватившим его сенатом и общественным деятелем Арнольдом Брешианским. Этот политик-философ и проповедник яростно боролся против всяческих злоупотреблений, бытовавших в церковном управлении. Его демократические идеи поддерживал довольно многочисленный отряд монахов. В Италии широко распространялось мнение, что церковные иерархи не должны обладать богатствами и светской властью. В своих выступлениях Арнольд Брешианский обвинял их в роскоши и разврате, в получении своих должностей за деньги. В Риме эти проповеди снискали такую популярность, что папа даже вынужден был бежать во Францию.

Евгений III никогда не отличался большой силой воли и энергией, хотя и сумел победить антипапу Феликса V. (Этим термином в католической церкви называли человека, незаконно присваивающего себе звание папы.) Тем не менее глава католической церкви сразу же начал пропаганду Второго крестового похода во Франции. Ее королем в то время был Людовик VII. Младший сын Людовика VI по прозвищу Толстый, не имел никаких реальных шансов занять престол и собирался посвятить себя церкви. Но неожиданная смерть старшего брата Филиппа изменила его судьбу, и в 1137 году, 17-летним, он получил один из самых престижных престолов Европы. Однако подготовка к церковной карьере сделала юного Людовика мягким и набожным. Таковым он и остался, что, правда, не помешало ему уже в начале царствования вступить в открытый конфликт с папой Иннокентием II из-за кандидатуры на епископство в Бурже. Проявил король и полководческие способности. В 1144 году, как раз когда под натиском мусульман пала Эдесса, Готфрид Анжуйский, старший сын нелепо погибшего графа Анжу, иерусалимского властителя Фулька V, он же будущий король Англии, угрожая Франции, вошел в Нормандию. Людовик тогда сумел провести блистательную военную операцию и занять Гизор, одну из важных крепостей на границе герцогства. И тем самым отвел угрозу захвата провинции…

Людовик VII

Падение восточной Эдессы вызвало в западном мире, и особенно во Франции, большую тревогу. Именно она во времена Крестовых походов всегда проявляла отзывчивость к интересам христиан на Востоке. Собственно, это неудивительно, ведь и в Эдессе, и в самом Иерусалиме, и в Триполи правили князья с французскими корнями. Рыцарские порывы и крестоносные идеи не были чужды и королю Людовику VII. Поэтому папа Евгений III нашел в лице французского монарха своего рода единомышленника и союзника в организации похода на защиту Святой земли. Однако набожный король, прежде чем отважиться на такой решительный шаг, обратился за советом к своему бывшему воспитателю аббату Сугерию. Тот одобрил благое намерение царственного ученика отправиться в поход и дал наставления принять все возможные меры, чтобы обеспечить успех богоугодному делу. Со своей стороны папа Евгений III подготовил воззвание к французскому народу и, вручив его своему бывшему наставнику Бернару Клервосскому, направил того на повсеместное проповедничество крестового похода. Даже краткая информация из Википедии ярко характеризует масштабную фигуру этого выдающегося человека, впоследствии признанного святым:

«Бернар Клервосский (Bernard de Clairvaux; Bernardus abbas Clarae Vallis, 1091 Фонтен, Бургундия — 20 или 21 августа 1153, Клерво) — французский средневековый мистик, общественный деятель, аббат монастыря Клерво (с 1117). Происходил из знатной семьи, в 20-летнем возрасте вступил в цистерцианский орден, где своим подвижничеством приобрёл популярность. В 1115 г. основал монастырь Клерво, где стал аббатом. Благодаря его деятельности малочисленный цистерцианский орден стал одним из крупнейших. Бернар Клервосский придерживался мистического направления в теологии, был ярым сторонником папской теократии. Активно защищал права папы Иннокентия II против Анаклета II. В свете борьбы против Анаклета II осуждал Рожера II, получившего корону от антипапы, но затем примирился с королём и переписывался с ним. Боролся с ересями и свободомыслием, в частности, был инициатором осуждения Пьера Абеляра и Арнольда Брешианского на церковном соборе 1140 г. Активно боролся с ересью катаров.

Бернар Клервосский

Участвовал в создании духовно-рыцарского ордена тамплиеров. Вдохновитель Второго крестового похода 1147 г. Содействовал росту монашеского ордена цистерцианцев, в его память получивших название бернардинцев. На фоне невыразительных фигур пап того времени (среди которых были и его ученики из Клерво) Бернар Клервосский приобрёл колоссальный авторитет в церковных и светских кругах. Он диктовал свою волю папам, французскому королю Людовику VII. Бернар Клервосский был главным идеологом и организатором Второго крестового похода. Он написал первый устав для духовно-рыцарских орденов (устав тамплиеров). Основной добродетелью считал смирение. Целью человеческого существования считал слияние с Богом. Канонизирован в 1174 г.».

Если отступить от телеграфного энциклопедического стиля, то непременно нужно подчеркнуть почти мистическое влияние проповедника на окружающих. Его изможденное лицо, страстная речь и вся величественная фигура буквально гипнотизировали слушателей. Имя неистового аббата почиталось во всей Европе. А уважения и авторитета прибавлял тот факт, что Бернар неизменно отказывался от епископских и архиепископских мест и званий, которые ему неоднократно предлагали.

Святой Бернар проповедует крестовый поход Людовику VII

В 1146 году аббата пригласили на государственное собрание в бургундском Везеле. Почетного гостя посадили рядом с королем, он надел на Людовика VII крест и произнес пламенную речь, в которой призвал христиан выступить против неверных и встать на защиту Гроба Господня. Можно сказать, что в этот момент вопрос о Втором крестовом походе был решен окончательно.

Любопытно, что у кампании оказался еще один невольный, но весьма активный сторонник и пропагандист. Вот как пишет о нем русский историк Ф. И. Успенский в своем труде «История Крестовых походов», изданном в Санкт-Петербурге в 1900–1901 годах:

«…После разгрома Эдессы значительная часть светских и духовных лиц явилась с Востока в Италию и Францию; здесь они обрисовывали положение дел на Востоке и возбудили своими рассказами народные массы. Во Франции королем был Людовик VII; рыцарь в душе, он чувствовал себя связанным с Востоком и был склонен предпринять крестовый поход. На короля, как и на всех его современников, оказывало сильное влияние то литературное движение, которое глубоко проникло во всю Францию и распространилось даже по Германии. Подразумеваемое здесь литературное движение составляет обширный цикл поэтических сказаний, заключающихся в песнях рыцарей и дворянства. Это устное творчество, обширное и разнообразное, воспевало подвиги борцов христианства, облекало их в фантастические образы, повествуя о бедствиях христиан на Востоке, держало в возбужденном состоянии народ и разжигало его страсти. Не чужды были его влияния и высшие слои — духовные и светские князья…»

Поэтические сказания и песни стали дополнительным и весьма действенным проповедником похода. Итак, Франция была готова двинуть на Восток свою многочисленную армию. Как подчеркивали впоследствии исследователи, войск было вполне достаточно для того, чтобы одержать победу над мусульманами. Однако, окрыленный повсеместной поддержкой, Бернар Клервосский продолжил нести идею крестового похода далее по Европе, за пределами Франции. Вовлечение в него Германии, как показала история, стало не просто ошибкой, а роковым шагом, приведшим поход к фатальному исходу. Германский король и император Священной Римской империи Конрад III пригласил Бернара на празднование первого дня нового, 1147 года. Разумеется, там не обошлось без зажигательной речи. Бернар обратился к императору как бы от лица самого Спасителя: «О, человек! Я дал тебе все, что Я мог дать: могущество, власть, всю полноту духовных и физических сил, какое же употребление ты сделал из всех этих даров для службы Мне? Ты не защищаешь даже того места, где Я умер, где Я дал спасение душе твоей; скоро язычники распространятся по всему миру, говоря, где их Бог». — «Довольно! — отвечал потрясенный король, заливаясь слезами. — Я буду служить Тому, Кто искупил меня». Призыв будущего святого c крестом и мечом отправиться к Святой земле был так убедителен, что монарх также решает принять участие в походе. Конрада горячо поддержала вся воодушевленная Германия.

Сейчас, когда эти события уже дела давно минувших дней, и известно все о бесславном конце Второго крестового похода, существует версия, что именно участие германцев изменило дальнейший ход всего дела и привело к печальным результатам. Главная цель, которую в этом предприятии преследовали христиане, была ослабить мощь моссульского эмира Имад-эд-дин Зенги и, в первую очередь, вернуть завоеванное им Эдесское графство. Историки утверждают, что такое вполне было по силам 70-тысячному, хорошо вооруженному французскому войску, которое по пути увеличилось почти вдвое благодаря примкнувшими к армии добровольцами. И если бы французы решились на самостоятельный поход, то ополчение наверняка пошло бы другим путем, не только короче, но и безопаснее навязанного германскими союзниками.

В середине XII века французы отнюдь не дружили с немцами. Интересы Франции скорее переплетались с итальянскими. Людовик VII и сицилийский король Рожер II были весьма близки и поддерживали друг друга. Поэтому для французского войска вполне разумно было избрать путь через Италию. Оттуда с помощью норманнского флота, а также судов торговых городов, которые активно использовались в Первом крестовом походе, было легко и удобно попасть в Сирию. Собственно, Людовик VII так и собирался поступить и уже связался с Рожером II. Тем более что при прохождении Южной Италии к французским крестоносцам готовы были примкнуть и сицилийцы.

Проповедь Бернара Клервосского в Тулузе и Альби

Однако когда союзники обсуждали вопрос о пути и средствах движения, германский король настоял на пути через Венгрию, Болгарию, Сербию, Фракию и Македонию. Эта дорога была знакома первым германским крестоносцам. Конрад заверял, что передвижение войск по территории родственного ему государя гарантировано от всевозможных случайностей и неожиданных препятствий. Также, утверждал он, начаты переговоры и с византийским императором, в успехе которых нет сомнений…

Летом 1147 года Конрад III двинул свою армию через Венгрию. Сицилийский король Рожер II, хоть и не изъявлял твердого намерения присоединиться к походу, но оставаться абсолютно безучастным — значит попасть в изоляцию. Все-таки крестовые идеи имели сильное влияние на умы и души европейцев. Он выдвинул требование французскому монарху соблюсти заключенный между ними договор и отправиться через Италию. Сомневающийся Людовик спустя месяц все же отправился следом за Конрадом. Тогда обиженный Рожер снарядил корабли, вооружил команды, но отнюдь не для участия в общем деле. Он повел свою кампанию в привычном духе норманнской политики на Востоке. То есть приступил к грабежам островов и выходящих к морю земель, принадлежащих Византии, Греции, а также берегов Иллирии, Далмации, по сути являвшихся провинциями Римской империи. Совершая набеги на византийские владения, сицилийский король захватил остров Корфу, откуда было удобно продолжать опустошительные морские вылазки. Более того, он беспринципно заключил союз с африканскими мусульманами, застраховав себя от удара в спину…

Гюстав Доре. «Разгром в Дамаске армии Конрада III»

Византийские богатства мутили разум крестоносцев и будоражили кровь. Святая земля была еще так далеко, и Христовы воины сметали все на своем пути, грабили храмы и дома, нападали на местных жителей. Буйная, жадная до наживы вооруженная толпа не очень-то повиновалась императору Римской империи, чего больше всего и боялся его византийский коллега Мануил I Комнин. Он настойчиво советовал Конраду III переправиться на азиатский берег Галлиполийского полуострова, чтобы отвести угрозу от Константинополя. Но армия с хладнокровной жестокостью рвалась к Константинополю. В сентябре 1147 года византийская столица замерла в тревожном ожидании. Под ее стенами расположились нетерпеливые германцы, уже разграбившие все, что возможно, вокруг. Со дня на день ожидалось прибытие крестоносцев французских. И уж в этом случае Константинополю не на что было надеяться. Не радовали византийского царя и вести о взятии Корфу, о рейдах сицилийцев по приморским византийским землям. Особое беспокойство вызвал договор Рожера II с мусульманами Египета.

И тогда отчаявшийся Мануил под влиянием казалось бы непреодолимых обстоятельств совершил такой же, противоречащий христианской вере шаг — он вступил в союз с турками-сельджуками. И хотя этот альянс носил не наступательный, а скорее оборонительный характер, главной цели он достиг — по возможности обезопасить империю и дать понять латинянам, что их голыми руками не возьмешь. По большому счету, возникло дополнительное и весьма серьезное препятствие для достижения целей, стоящих перед Вторым крестовым походом. Турки, таким образом, получили возможность противостоять западному крестоносному войску, не опасаясь подключения к нему близких по вере византийцев. А крестовое ополчение оказалось лицом к лицу перед двумя враждебными христианско-мусульманскими союзами: первым — Рожера II с египетским султаном, и вторым — императора Византии с султаном иконийским. И это было только начало неудач, которые обрекли на поражение Второй крестовый поход…

Мануил все-таки сумел убедить Конрада переправиться на противоположный берег Босфора. Но уже в Никее (на месте современного турецкого города Изник), где крестоносцы впервые позволили себе передохнуть, возникли и первые серьезные осложнения. 15 тысяч ополченцев решили отделиться от немецкого войска и самостоятельно направиться к Палестине вдоль моря. Конрад же с основной армией пошел по пути, проторенному первой крестовой экспедицией, — через Дорилей, где произошло крупное сражение участников того похода с турками, города Иконий и Гераклею (современная Эрегли).

26 октября 1147 года близ Дорилея, в Каппадокии — «стране прекрасных лошадей», чудесной местности на востоке Малой Азии с диковинными вулканическими ландшафтами и настоящими подземными городами, созданными в I тысячелетии до н. э., пещерными монастырями еще от ранних христиан — тоже состоялась кровопролитная битва, теперь с войском Конрада. Но разница между этими двумя сражениями была не только во времени. Едва расслабившаяся немецкая армия была застигнута турками врасплох и вдребезги разбита. Большая ее часть навечно осталась на поле брани, тысячи крестоносцев взяты в плен, и лишь немногим посчастливилось вернуться со своим королем в Никею, где они остались поджидать союзников-французов.

Людовик же VII, что приближался в это самое время к Константинополю, и духом не ведал о страшном разгроме, который постиг Конрада. Французская армия вела привычные уже для крестоносцев «бои местного значения», то есть потихоньку занималась грабежами. Византийский император Мануил I Комнин, заключивший союз с сицилийским Рожером II, но знавший о симпатиях того к Людовику, резонно опасался длительной задержки французов близ своей столицы. Хитрый византиец решил обманом избавиться от нежелательных пришельцев. Он распустил слух, что за Босфором доблестные немцы просто нанизывают победы одна на другую, стремительно подвигаются вперед, так что французам в Азии мало что достанется. Алчность зачинателей второго похода, конечно же, взыграла, и они потребовали немедленно переправить их через пролив. Смесь разочарования и злорадства испытали они, оказавшись на Азиатском берегу и узнав правду о прискорбной участи союзников. Посовещавшись, Людовик и Конрад решили дальше не расставаться и продолжить поход вместе.

Но и дальнейший путь крестоносцев никак не назовешь победным маршем. От Никеи до Дорилея земля была покрыта трупами христиан. Чтобы таким зрелищем совсем не уронить и без того растерянный боевой дух воинов, монархи направили армию в обход. Маршрут пролегал от приморского Адрамития, через античный Пергам на побережье Малой Азии — к Смирне, важнейшему пункту левантийского торгового пути, что раскинулся в окружении гор Смирнского залива, углубившись в материк на 70 км (ныне турецкий город Измир). Наметив такой путь, главнокомандующие короли рассчитывали, что он будет наименее опасным. Но их ожидания оказались растерзанными дерзкими набегами мусульман. Турецкие всадники, как призраки, постоянно возникали на горизонте. Они отбивали отставшие отряды крестоносцев, грабили обозы, держали армию в непрерывном напряжении, делая ее движение чрезвычайно медленным.

Незавидное положение армии усугубил наступивший дефицит съестных припасов и фуража. Блистательный Людовик, словно на светскую прогулку взявший с собой пышную, многочисленную свиту и даже супругу Элеонору, вынужден был на радость преследователям бросать десятки вьючных лошадей, а с ними и массу багажа, впрочем, бесполезного для ведения войны. В начале 1148 года озабоченные монархи с жалкими остатками объединенной армии отнюдь не торжественно вступили в портовый Эфес, что южнее Смирны расположился на берегу Эгейского моря.

Видимо, считая, что такие перегрузки слишком тяжелы для королевских натур, византийский государь присылает прибывшим в Эфес королям-неудачникам приглашение отдохнуть в Константинополе. И Конрад с облегчением пускается по морю в гости к Мануилу. Людовик же, с огромным трудом добравшись до «земли всех племен», «дома для Богов», «рая на земле» — города Атталия, известного сегодня всем и каждому как Анталия, отнюдь не бросился в объятия отдыха. Солнечный город в ту пору находился под правлением византийцев. Французский король выпросил у них корабли и с немногочисленными оставшимися в живых воинами в марте 1148 года причалил к берегам Антиохии.

Правитель страны Раймунд, тоже весьма неудачно воюющий с Византией, принял французов с распростертыми объятиями. Праздничные торжества, балы и обеды следовали один за другим. И везде первым номером блистала французская королева. Закончились царственные утехи банальной интрижкой между Раймундом и Элеонорой. Оскорбленный и униженный Людовик совсем не чувствовал себя способным к защите Гроба Господня и отвоеванию Эдессы. Возможно, мог бы как-то поправить его настроение друг Конрад, если бы он оказался в Антиохии. Но на пребывание немецкого короля в Константинополе, видимо, повлияла зима 1147/48 года. Отношения между ним и византийским императором сильно охладились. И Конрад отправился весной прямиком в теплый Иерусалим, забыв и о своем недавнем союзнике, и о первоначальной цели экспедиции.

Уже вступивший в законные права властитель Иерусалимского королевства Болдуин III уговорил Конрада возглавить 50-тысячное войско и повести его на Дамаск. Историки определяют эту затею как абсолютно неверную и ошибочную и уж не имеющую никакого отношения ко Второму крестовому походу. Хоть Дамаск и представлял собой потенциальную угрозу для ближневосточных христиан, все же главная опасность для них таилась в Моссуле. Легендарный Имад-эд-дин Зенги, завоевавший Эдесское графство, угрожал и другим христианским владениям на Востоке. Он, однако, отдал Аллаху душу, но его сын и наследник, новый эмир Моссула Нур-эд-дин уже приобрел славу самого непримиримого и могущественного врага Антиохии и Триполи. И очень надеялся на то, что они разделят судьбу Эдессы.

Именно Нур-эд-дин и его Моссул должны были в первую очередь стать мишенью для иерусалимских солдат. Однако Болдуин и Конрад двинули их на Дамаск. Но его правитель как раз хорошо понимал, где искать защиты, и заключил союз с Нур-эд-дином. Как теперь пишут исследователи, политика христиан на Востоке в то время, когда у них не было значительных военных сил, должна была вестись предельно осторожно. Они обязаны были не допускать каких-либо мусульманских коалиций, а удары тщательно выверять и наносить наверняка. Болдуин же и Конрад повели себя как слепые котята, даже не изучив особенностей местности на подступах к Дамаску.

Город между тем был защищен мощными стенами и оборонялся весьма сильным гарнизоном. Его осада обещала быть изнурительной и долгой и требовала не только большой численности войск, но и настоящего военного искусства. Иерусалимская армия вплотную подступила к той стороне Дамаска, которая казалась ей наименее укрепленной. И Конрад с пришедшей с ним горсткой немцев уже потирали руки в расчете на скорую победу. Но прямолинейность редко приносит успех, и не только в войне.

Хитрые мусульмане, не жалея золота, подкупили нескольких предателей в христианском лагере. И те сначала распространили слухи, что на помощь городу с севера идут войска Нур-эд-дина, а затем запустили вымысел о том, что Дамаск с той стороны, где расположились христианские отряды, взять невозможно. В некоторых источниках есть версия, что в числе щедро подкупленных были сам иерусалимский король, патриарх и высокопоставленные рыцари.

Осаждающие перебрались на другую сторону города. А уж она точно оказалась неприступной. Долгие дни бесполезной осады совсем деморализовали иерусалимское войско. А реальная угроза получить удар с севера от Нур-эд-дина заставила христиан отступить от Дамаска, так в очередной раз ничего и не добившись. У короля Конрада вовсе опустились руки. Он уже не думал ни о своей крестовой миссии, ни об освобождении Эдессы, ему смертельно захотелось домой. Среди его немногочисленных оставшихся в живых соратников тоже не нашлось желающих продолжать дело Второго крестового похода. Какой союз с Антиохией, какая война с моссульским эмиром? На родину, в милую сердцу Германию!..

Осенью 1148 года король всех немцев, император Священной Римской империи Конрад III на византийских кораблях прибыл в Константинополь. Через несколько месяцев он с позором вернулся в Германию, увы, так и не совершив ничего доблестного или хотя бы полезного для укрепления позиций христиан на Востоке.

У его союзника и соратника по неудачам Людовика VII, видимо, по причине молодых лет, еще не до конца угасло стремление к подвигам. Его рыцарская честь не позволяла сразу вслед за боевым товарищем покинуть края, куда они добрались с таким трудом. Тем более что многие опытные рыцари советовали ему дождаться в Антиохии подкрепления из Европы для марша на Эдессу. Правда, кто его соберет и как быстро сумеет подойти, было не совсем понятно. Поэтому верх все-таки взяли голоса, которые нашептывали о родном Париже, о скучающем без своего монарха дворе. Удрученный поражениями и изменой жены король со свитой в начале 1149 года на норманнских кораблях отправился к другу Рожеру в Южную Италию, а оттуда — во Францию…

Итак, Второй крестовый поход на Восток полностью провалился. Мусульмане, потрепанные первыми крестоносцами, не только не были еще больше ослаблены, а, напротив, взяли реванш, укрепили единство и получили надежду искоренить христианство в Малой Азии. Крестоносцы, наоборот, продемонстрировали неспособность совместных действий (французов с немцами), а также непонимание между склонными к романтизму и рыцарству христианами Запада и их восточными единоверцами. Те, прожив десятилетия в окружении мусульман, уже как рыба в воде чувствовали себя в обстановке сибаритства, подкупов и распущенности.

Бесславные восточные приключения немцев и французов еще долго лежали на них позорным пятном. Не способствовали они и авторитету церкви, вдохновителю крестоносных идей, принизили популярность аббата Бернара и уважение к папе. Эти религиозные столпы, кстати, тоже не избежали разногласий, перекладывая ответственность за поражение друг на друга. То обстоятельство, что в действия крестоносцев вмешивалась богатая схизматическая Византия, сыграло и с ней, в конце концов, злую шутку. Четвертый крестовый поход, как известно, превратил в руины Константинополь, а саму Византийскую империю — в латинскую.

Вернувшись во Францию и придя в себя от фатального невезения, Людовик VII решил было поправить свою рыцарскую репутацию. Был созван собор, на котором снова заговорили о необходимости похода к Святой земле. На собрание явился и яростный крестовый пропагандист Бернар Клервосский. Тут же подняли голоса его сторонники и предложили поставить во главе следующей экспедиции неистового аббата. Римский папа отнесся к идее скептически, назвал эту идею глупостью, а самого Бернара — безумцем.

После таких высказываний главы церкви король Людовик понял, что тоже может обойтись без восточных сражений, и решил привести в порядок хотя бы личные дела. Он начал бракоразводный процесс с Элеонорой, чье откровенное распутство стало для него одним из сильнейших разочарований похода. В результате развода Людовик лишился Аквитании. А Элеонора вскоре вышла замуж за другого короля, Генриха II Английского, который с удовольствием присоединил новые французские земли к уже имеющимся у него Бретани, Анжу, Мэну и Нормандии. Таким образом, на западе страны создалось государство, которое превосходило по своим размерам владения французского монарха. Разумеется, это не могло не привести к неизбежной войне между Англией и Францией, которая и началась в 1160 году. Надобности отправляться в крестовый поход теперь точно не было. Война с соседом фактически продолжалась два десятилетия, до самой смерти монарха. Разбитый под конец жизни параличом, Людовик умер и был похоронен в королевской усыпальнице в Сен-Дени. Впрочем, его немецкого соратника по походу Конрада III уже давно не было в живых.

«Мы захватили крест распятия, ведущий гордецов!»

Третий крестовый поход

1189–1192

Благородный Саладин

Султан Саладин был вне себя от гнева. С уст того, для кого произнести резкое слово даже в адрес неверного было едва ли не святотатством, летели такие проклятия, что приближенные боялись пошевелиться. И было от чего впасть в неистовство — на этот раз проклятый барон Рено де Шатийон сотворил такое, от чего волосы на голове любого правоверного мусульманина вставали дыбом. Мало того что этот разбойник поклялся разграбить Мекку и назвал ее логовом «проклятого погонщика верблюдов» — пророка Магомета. Мало того что он готовился осквернить могилу пророка в Медине и, превратив своих рыцарей в корсаров, долгие месяцы бороздил Красное море, сжигая мусульманские порты и фелуки… Этого ему показалось мало! Он покусился на святое — мирный караван с врачами из Дамаска и паломниками из Мекки. Там же были и богатые товары из Индии — на 200 тысяч золотых. Но главная драгоценность — сестра Саладина Зита, с которой пресвященный султан так любил играть в шахматы в перерывах между государственными делами. Во дворец полетело требование немалого выкупа, а вместе с ним — слухи, что-де 60-летний Рено изнасиловал прекрасную «Шахразаду»…

Гюстав Доре. «Крестоносцы в засаде мусульман»

Так стоит ли удивляться, что Саладин поклялся умертвить барона собственной рукой!.. Тот, кого подданные считали мягкосердечным и не властолюбивым, объявил против франков джихад: «Теперь, когда нашей власти или власти наших подданных подчиняются все мусульманские земли, мы должны в благодарность за эту милость Аллаха собрать всю решимость и направить силы на проклятых франков. Мы должны победить их ради нашего Бога. Мы смоем их кровью позор, который они нанесли Святой земле!» На Коране поклялся он «очистить землю от этих поганых орденов». Нога варвара не должна ступать по священным кущам. «Всякий, кто хорошо знает франков, видит в них только животных, обладающих доблестью в сражениях и ничем больше, — точно так же, как и хищники обладают храбростью при нападении. Прочих добродетелей они лишены, — напишет современник султана эмир Усама ибн-Мункыз в своей „Книге назиданий“. — Помню, когда между нами был мир, со мною как-то подружился один из приближенных короля Фулька. Он привязался ко мне и называл меня не иначе как братом. Мы часто посещали друг друга. Когда же он решил отплыть в свою страну, он сказал мне: „Отправь со мною твоего сына — пусть он посмотрит на наши обычаи и научится разуму“. Мой слух поразили эти слова. Найдя благовидный предлог, я вежливо отклонил это предложение. Безумец не понимал, что для моего 14-летнего сына плен и рабство не были бы страшнее, чем поездка в страну франков…»

Сами крестоносцы не только ненавидели Саладина, но и уважали — за отвагу и своеобразное благородство. Рассказывали, что, когда однажды султан вошел во взятый им город, бедная христианка, у которой отобрали сына, бросилась к его ногам. Властитель выслушал ее, а затем, поставив ногу на шею лошади, заявил, что не сдвинется с места, пока ребенка не найдут. Эмиры исполнили его повеление, и сын был возвращен матери на глазах победителя… Даже провансальский миннезингер Вольфрам фон Эшенбах воспел его как человека, равного в своих добродетелях истинным христианам, — милосердного, прилежного в молитвах и постах. Одно время в кругах крестоносного воинства даже всерьез обсуждали возможность обращения Саладина в христианство. Говорят, его аскетизм был близок самоистязанию, а трудолюбие поражало всех: каждый день он лично разбирал петиции, а дважды в неделю судил провинившихся. И даже если жалоба была подана на самого султана — подданные знали, что дело будет решено по справедливости, и им нечего бояться. Султан гордился своим родом, утверждая, что «Айюбиды были первыми, кому Всевышний даровал победу». И добавлял: «Мое нынешнее войско ни на что не способно, если я не поведу его за собой и не буду каждый миг присматривать за ним…»

Впрочем, род Юсуфа Салах ад-дин (Саладином его называли европейцы) был, мягко выражаясь, не столь уж и знатен. В день рождения сына его отец, курд Айюб, был изгнан с поста начальника гарнизона крошечной крепости Тиркит на берегу Тигра. Правда, опала была недолгой — совершеннолетие Саладин встретит уже сыном правителя Дамаска. Оттуда со своим дядей Ширкухом, главнокомандующим армии сирийского султана Нур аддина, он впервые отправился в поход.

Летописцы рассказывают, что отважный юноша немало отличился, возглавив оборону Александрии, которую осадили крестоносцы. А после окончания кампании сказал своему дяде:

— Даже если бы мне посулили престол египетский, я не хотел бы больше браться за меч!

Говорят, Ширкух произнес строку из Корана:

— Ты ненавидишь то, в чем благо для тебя, — ибо не с тобой знание, но с Богом…

С той поры Божий промысел во всем сопутствовал Саладину. Когда Ширкух, ставший визирем Египта, умирает, его место занимает племянник. А вскоре и Нур ад-дин уйдет в расцвете лет. Для того чтобы стать правителем Египта, Саладину даже не пришлось прикладывать никаких усилий. Народ любил его за справедливость, знать ценила его талант искусного полководца и щедрость. Вот как описывает султана французский писатель Эрбер ле Поррье.

«В то время как народ пировал, Юсуф предавался размышлениям о смысле жизни… Отсутствие образования с лихвой возмещалось у него тягой к наукам и одухотворенностью. Душа Юсуфа была богаче поэзией и истиной, чем Коран, который он знал наизусть. Ни одного мгновения он не сомневался, что идет прямо в лоно пророка. Война была этим путем, ибо сказано: спасение — под сверкающими саблями, и рай — под сенью мечей… Если флажок на фронтоне дворца был спущен, это означало, что султан сам выступил в поход. Отсутствие войск превращало Аль-Кахиру в деревню. В эти дремотные месяцы, когда на улицах реже слышалось ржание лошадей, мне легче работалось и писалось. Юсуф отсутствовал полгода, год, иногда больше. Он возвращался в облаках пыли и в ореоле побед, уже вошедших в привычку, и за ним неслись славные имена: Моссул, Яффа, Басра, Хаттин…»

Кошмар Хаттина крестоносцы запомнят надолго — ведь именно здесь они потерпели одно из своих самых сокрушительных поражений в Святой земле.

…Полученное известие было нерадостным — проклятый Саладин взял город Тивериаду. «Мусульманская армия, по виду схожая с океаном, окружила Тивериадское озеро, и поставленные палатки покрыли всю равнину». Через час нижний город был сожжен дотла — лишь цитадель, гарнизоном которой командовала Эшива, принцесса Галилейская, жена графа Раймонда III Триполийского, по-прежнему отчаянно сопротивлялась ненавистным сарацинам. В ставке возникло смятение: Прекрасная Дама бьется с кровожадными магометанами на берегах озера, по водам которого ходил, яко посуху, Спаситель…

И вот войско султана под стенами Тивериады. Не дикое полчище, наспех собранное из добровольцев-газиев, а профессиональная армия, ядро которой составляли курды. Каждый был готов отдать жизнь за своего вождя. Тюркские кавалеристы — потомки сельджуков били из своих дальнобойных луков без промаха. Увы, «летучая» маневренная конница была не в состоянии выдержать натиск закованных в броню рыцарей. Так появился корпус мамлюков — тяжело вооруженных конников — отчаянных и преданных рабов, по боевой выучке не уступавших франкским. Угрожающую картину довершали легкоконные наемники — туркмены и бедуины. Хронист напишет:

«В год 1187 от Рождества Христова правитель Сирии собрал армию многочисленную, как песок на морском берегу, дабы начать войну на земле иудеев. Правитель Иерусалима также созвал свою армию, рассредоточенную по Иудее и Самарии. В городах, селениях и замках не осталось никого, способного держать оружие, кто не поднялся бы по королевскому приказу. Но и этого воинства было недостаточно…

Сирийцы тем временем пересекали Иордан. Они наводнили и опустошили землю вокруг родников Киссона от Тивериадского озера… до самого Назарета и вокруг горы Табор. Как только они увидели, что страна разорена теми, кто бежал в страхе перед ними, они подожгли гумна и жгли всё, что только видели. Вся земля горела перед ними, как огненный шар. Не удовлетворенные даже этим, они взошли на Святую гору, к священному месту, где Спаситель наш, после явления Моисея и Илии, показал своим ученикам — Петру, Иакову и Иоанну — славу будущего воскрешения в его Преображении. Сарацины осквернили это место.

После того как передовые группы завершили разрушение, Саладин и вся его армия пересекли реку. Саладин приказал своим силам спешить к Тивериаде».

Весть от Эшивы пришла в лагерь христиан ближе к вечеру. Король Ги незамедлительно собрал военный совет. За то, чтобы выступить на рассвете, высказались все присутствующие — кроме самого графа Триполи. Он произнес: «Тивериада — мой город, и моя жена там. Никто из вас не предан городу так неистово, слава Христу, как я. Никто из вас не жаждет снять осаду или помочь Тивериаде так, как я. Тем не менее, ни мы, ни король не должны уходить от воды, еды и прочего необходимого, чтоб вести такое множество людей на смерть от голода, жажды и убийственной жары в пустыне. Вы прекрасно знаете, что под палящим зноем такое количество людей не сможет выжить и дня, если у них недостаточно воды.

Более того, они не смогут достичь врага, не страдая от крайней нехватки воды, не теряя людей и животных. Поэтому остановитесь здесь, на полпути, близко к еде и воде, ибо сарацины, несомненно, возгордились настолько, что, взяв город, не станут сворачивать, но устремятся через широкую пустыню прямо к нам и ввяжутся в битву. Тогда наши люди, отдохнувшие, с запасами хлеба и воды, охотно покинут лагерь для битвы. И мы, и лошади будем свежи, нас будет защищать Крест Господень. Так мы будем с полной силой биться с язычниками, которые будут изнурены жаждой, у которых не будет места для отдыха. Так вы видите, что, если и в самом деле милость Иисуса Христа с нами, враги Креста Господня будут взяты в плен или даже убиты мечом, копьем или жаждой прежде, чем смогут добраться до моря или вернуться к реке.

Но, если, чего Господь не допустит, дело обернётся не в нашу пользу, здесь у нас есть наши бастионы, куда мы можем отступить».

Великий магистр ордена тамплиеров Жерар де Ридефор решительно выступил против подобной трусости. Задача рыцарей — немедля атаковать и уничтожить неверных! Да это просто богохульство — утверждать, что мусульмане могут взять верх. Ведь с нами величайшая святыня христианства — Истинный Крест… Все же военный совет решил отложить наступление. Лишь великий магистр был неумолим. «Я вижу волчью шкуру», — насмехался он. Ровно в полночь, когда его величество Ги де Лузиньян остался один в своем шатре, де Ридефор вошел к нему: «Сир, верите ли вы этому предателю, который дал вам подобный совет? Он вам его дал, чтобы вас опозорить. Ибо великий стыд и великие упреки падут на вас… если вы позволите в шести лье от себя захватить город… И знайте же, чтобы хорошенько уразуметь, что тамплиеры сбросят свои белые плащи и продадут, и заложат все, что у них есть, чтобы позор, которому нас подвергли сарацины, был отмщен…»

Но хронист не зря приводит слова из Екклезиаста: «Горе тебе, земля, когда царь твой отрок и когда князья твои едят рано!» «Поскольку наш юный король последовал незрелым советам, в то время как горожане в ненависти и зависти друг у друга ломоть хлеба из рук выбивали. Они отказались от совета, который спас бы и их, и всех прочих. По собственной глупости и ограниченности они потеряли землю, людей и самое себя…»

Для Ги де Лузиньяна это было всего лишь второе лето его царствования. Впрочем, он уже опроверг слова одного из баронов, бросившего в его адрес: «Он не пробудет королем и года». Но не только неопытность монарха была причиной недоверия, которое испытывали к нему многие. «От дьявола они пришли, и к дьяволу они возвратятся!» — воскликнул как-то идейный отец ордена тамплиеров Бернар Клервосский в адрес представителей рода, к которому относил себя его величество Ги. Красивая и страшная легенда, стоящая за этими неосторожными словами, вполне могла бы послужить сценарием для фильма в жанре фэнтези…

…В стародавние времена в Пуату правил щедрый граф Эммерик. Как-то раз он повстречал старого рыцаря, потерявшего все свое состояние, и великодушно позволил ему жить на своей земле. Скоро Эммерик и старший сын рыцаря Раймонд стали добрыми друзьями. Но однажды на охоте дикий кабан напал на графа. Раймонд, выхватив меч, убил зверя — но случайно задел и Эммерика…

Обезумев от горя, блуждал он по лесу. А ночью он попал к источнику, бившему у подножия отвесной скалы. Источник этот люди называли «Фонтаном фей» — ведь подле него обитали феи со своей королевой Мелузиной. Ее красота и изысканные манеры покорили сердце графа, и он тут же предложил ей руку и сердце. Мелузина согласилась, взяв с него странную клятву никогда не навещать ее по субботам. Разумеется, Раймонд поклялся…

Неподалеку от фонтана, где они встретились, когда-то было святилище Афродиты. Там Мелузина построила свой любимый замок — Лузиния. Неподалеку она возвела также крепости Ла Рошель, Клотри Мальер, Мерсент и многие другие, сделавшие семью Лузиньян по-настоящему могущественной. Разумеется, все они, как в сказке про Царевну-лягушку, были построены за одну ночь.

Шли годы. Счастье супругов омрачало лишь одно: все их дети рождались настоящими монстрами. Первенца Уриэна укрошали длинные уши тролля, у Джедса было багровое лицо, у Джайта один глаз располагался выше другого. Энтони более походил на льва, нежели на человека, а у Фромонта на носу были пятна, покрытые шерстью. Но ужаснее всех оказался Джеффри — изо рта у него торчал кабаний клык, а свирепостью нрава он мог соперничать с тем самым вепрем, что когда-то убил на охоте доброго Эммерика. При этом красота самой Мелузины казалась неподвластной времени, и, несмотря на частые роды, ее талия была такой же гибкой, как в юности.

Однажды, субботним вечером, отец и братья Раймонда стали, по обыкновению, поддразнивать его по поводу странного поведения жены. Снедаемый любопытством и ревностью, он поднялся в ее покои и увидел — о, ужас! — как стройные ноги Мелузины превратились в змеиный хвост. Но не это испугало его — а мысль о том, что, нарушив клятву, он может потерять ее навсегда. Разумеется, он никому ничего не сказал. Но вскоре случилось страшное. Джеффри поссорился с Фромонтом, и тот укрылся в монастыре. В ярости Джеффри предал обитель огню, в котором вместе с сотней монахов сгорел и его брат…

Когда Мелузина вошла к Раймонду, чтобы утешить его, он, охваченный горем, крикнул ей: «Прочь с глаз моих, проклятая гадина! Ты, змея, виновна в несчастьях моих детей!» Произнеся неосторожные слова, Раймонд немедленно пожалел об этом. Но было поздно — Мелузина превратилась в дракона и улетела навсегда. «Я всегда буду рядом с потомками твоего рода!» — были ее последние слова мужу. С той поры скитается она по земле, плача и стеная всякий раз, когда что-нибудь страшное должно случиться с кем-нибудь из Лузиньянов…

Вот из какого рода происходил Ги де Лузиньян, одна из самых трагических фигур раннего Средневековья. Его путь к престолу тоже был осенен любовью — в этом Ги оказался вполне достоин своего легендарного предка. Все началось с того, что, когда в 1174 году умер король Амори, и на престол взошел его 13-летний сын Балдуин IV Анжуйский, старший брат Ги — Амори де Лузиньян, следуя семейной традиции, отправился в Иерусалим. Ему был отведен один из самых ответственных придворных постов — коннетабля, заботящегося, помимо прочего, о личной безопасности королевской семьи. Спустя некоторое время ко двору прибыли и другие братья Лузиньяны. Среди них — Ги.

Здесь, в королевском дворце, он и встретил красавицу Сибиллу, дочь покойного Амори I. Сказать, что она была несчастлива, — значит ничего не сказать. Когда умер ее отец, ей было всего 14 лет. У нового короля, ее младшего брата Балдуина, обнаружилась проказа. Иметь наследников он не мог — и, озаботившись продолжением династии, выдал сестру за некоего Гилиельма VI де Монферра, по прозвищу «Лонгсворд» — «Длинный меч».

Переговоры о новом браке с Балдуином Рамлским не вселяли в нее ничего, кроме ужаса. Тут-то Амори де Лузиньян и представил Сибилле своего брата Ги. Красавица была покорена с первого взгляда — и неудивительно. Ведь Ги унаследовал черты тех своих предков, чьими родовыми прозвищами были эпитеты «очаровательный, благородный, изысканный». Зловещая тень отпрысков Мелузины, к счастью, не коснулась его…

То, с какой легкостью он получил согласие короля на брак с Сибиллой, давало все основания предполагать будущего правителя именно в нем. Разумеется, большая часть баронов отнеслась к предстоящей свадьбе с исключительным неодобрением. Особенно негодовал граф Триполийский Раймонд — двоюродный брат покойного Амори I и по совместительству дядя Сибиллы. Судя по всему, он и сам был не прочь наследовать иерусалимский престол. Чтобы помешать свадьбе, он даже выступил в поход на Иерусалим во главе вооруженного отряда — но тем самым только ускорил события. Король Балдуин IV, не желая кровопролития, повелел, чтобы брак был заключен немедленно, невзирая на Великий пост…

В марте 1185 года, достигнув 24 лет, изнуренный болезнью Балдуин IV отошел в мир иной. А год спустя у подножия Голгофы погребли и несостоявшегося короля Балдуина V, 9-летнего сына Сибиллы. Его двоюродный дедушка граф Триполийский на похоронах не присутствовал.

Его куда больше занимало грядущее голосование палестинских баронов по поводу основания новой династии. Ведь оставлять трон пустым перед лицом мусульманской агрессии весьма опасно. Часть собравшихся высказалась за избрание графа Триполийского, часть — за Ги де Лузиньяна. Дело решили тамплиеры. Уж так повелось в Иерусалимском королевстве, что корона хранилась в специальном сундуке, под двумя замками, ключи от которых были переданы двум великим магистрам — храмовников и госпитальеров, чтобы никто не мог распорядиться ею по своему усмотрению. Жерар де Ридерфор, сделав свой выбор в пользу Сибиллы и Ги, вместе с патриархом Ираклием приехал в резиденцию Роже де Мулена за вторым ключом. Но тот, обидевшись, что все решилось без его участия, по свидетельству очевидцев, препирался с визитерами почти час. Дело кончилось тем, что, швырнув ключ посреди комнаты, де Мулен, что называется, «хлопнул дверью». Патриарх поднял ключ и самолично проследовал в сокровищницу…

20 июля 1186 года он возложит корону на голову Сибиллы Анжуйской. И произнесет: «Тебе, хрупкой женщине, будет сложно управлять государством во время смут и раздоров. Избери же достойного лорда, который разделит с тобой бремя царствования…» Попробуйте угадать, кого предпочла Сибилла? Взяв королевский венец в руки, она возложила его на голову своего мужа Ги: «Я выбираю тебя своим королем и своим господином и господином земли Иерусалима, чтобы ничто не разъединило тех, кого соединил вместе Господь…» Разумеется, эту церемонию граф Раймонд тоже не почтил своим присутствием. Отказавшись поддержать нового короля, он удалился от двора и приказал укрепить крепости княжества Галилейского — приданого его жены. Дабы обеспечить собственную безопасность, он даже пошел на союз с Саладином. Мусульманская «Книга двух садов» рассказывает:

«В числе дел, которые Аллах сотворил во благо мусульманам и во вред неверным, следует упомянуть и то, что граф Триполи выразил желание поддерживать дружеские отношения с Саладином и прибегнуть к союзу с ним, чтобы противостоять врагам. Королева-мать заключила новый брак с одним сеньором с Запада, которому доверила управление государством, что породило ненависть между ним и графом. Граф просил защиты у Саладина и стал одним из его сторонников. Князь милостиво принял его и, чтобы выказать свое благорасположение, вернул несколько пленных военачальников. Граф еще более усердствовал, действуя во благо мусульман: он полагался только на свое богатство и могущество Саладина. Граф сам предал свою веру. Франки расстроили его коварные замыслы и стали опасаться его интриг, переходя от тайного противостояния к открытому. Но у графа были преданные люди, помогавшие ему во всех делах, будь они праведными или беззаконными, и он доставил немало забот франкам».

Так стоит ли удивляться тому, что после столь длительного противостояния советы графа показались молодому королю не более чем трусливым вздором? И Лузиньян проникся горячностью магистра. Пылая решимостью отправляться в путь немедля, он даже отказался объясниться с баронами, пришедшими к его шатру. Как утверждает французская писательница Марион Мелвиль: «…ночь была полна предзнаменований. Говорили, что лошади отказываются пить, что старая колдунья обошла лагерь, наводя порчу. Крестоносцы пустились в путь еще до зари. Они шли на восток по длинной бесплодной равнине, лежавшей среди еще более засушливых холмов, до Рогов Хаттина; по другому склону дорога спускалась к берегам Тивериадского озера. Расстояние было небольшим — 20 км от Сефории до Тивериады, — но длинный караван тянулся пешим шагом».

Христиане двигались тремя отрядами: порядка 30 тысяч воинов, из них чуть больше тысячи рыцарей. Авангардом командовал граф Раймунд III, король Ги возглавлял центр, в котором находился Святой Животворящий Крест Господень; строй замыкали тамплиеры и госпитальеры. Отряды Саладина целый день терзали христиан внезапными нападениями… Хронист пишет: «Жарким и душным утром 3 июля христианская армия покинула зеленые сады Сефории и выступила в поход на север по безлесым холмам… Ни капли воды, ни колодца, ни ручья не было по пути. Люди и кони равно страдали от жары, пыли и жажды».

Увы, в их рядах не было нового Моисея, который иссек бы воду из камня. После полудня обессиленная армия добралась, наконец, до селения Манескальция, располагавшегося в пяти километрах от Тивериады. Слева были лесистые склоны холма, на котором стояла деревня Нимрин, справа — деревня Лубия. Впереди возвышались Рога Хаттина и виднелось Галилейское озеро…

«В трех милях от города они вошли в село Манескальция. Здесь они были так измотаны вражескими атаками и жаждой, что уже не хотели идти дальше. Они собирались миновать узкий каменистый проход, чтобы выйти к Галилейскому морю, которое было всего в миле от них.

Поэтому граф передал королю послание: „Мы должны поспешить и миновать этот проход, дабы и мы, и наши люди были в безопасности у воды. Иначе нам грозит стать лагерем в безводном месте“. Король ответил: „Мы сделаем это немедленно“.

Турки тем временем атаковали армию с тыла, так что тамплиеры и другие войска арьергарда едва могли отражать нападение. Внезапно король (наказание за грехи) приказал разбить лагерь. Так были мы преданы смерти. Граф, когда оглянулся назад и увидел поставленные палатки, воскликнул: „Увы, Господь наш, войне конец! Мы все покойники. Королевство потеряно!“ Так, в печали и тоске, они разбили лагерь посреди сухой пустоши, где ночью крови пролилось больше, чем воды… Воистину, в эту ночь Господь дал вкусить им хлеб слез и испить вино раскаяния».

Гюстав Доре. «Ангел охраняет крестоносцев»

Увы, вино раскаяния было единственным напитком, который достался изнуренным крестоносцам. Все колодцы в Манескальции оказались пусты. А сарацины приближались, сжимая кольцо… Едва Саладин услышал о том, что христианская армия выступила в поход, он отказался от штурма замка Тивериады. «Да будет так! — изрек султан. — Все равно они мои пленники». Все свои силы кинул он навстречу приближающимся франкам: 60 тысяч отборных воинов, из которых почти четверть составляла профессиональная кавалерия. Отряды султана непробиваемой стеной встали на плато между Нимрином и Рогами Хаттина, перекрыв дорогу к источнику; сам же он со своими всадниками удерживал холмы вокруг Лубии, преградив рыцарям путь к Галилейскому озеру. Поистине, в тот день они сполна прочувствовали на себе поговорку — видит око, да зуб неймет…

Армии стояли столь близко друг от друга, что их дозорные могли переговариваться между собой. Изнывающие от жажды рыцари всю ночь слышали бой барабанов и звуки молитв, доносившихся из стана врага. Их военачальники не сомкнули глаз, решая, что же делать дальше. А Саладин был абсолютно спокоен. Мусульманский хронист в «Книге двух садов» пишет:

«Той ночью вместе со священным долгом, который нам предстояло свершить, перед нами открывались небеса, виночерпии уже стояли у небесных источников, вечные сады манили своими плодами, ключ жизни бил у наших ног, счастье охватывало нас, нам были знаки, говорившие, что Аллах среди нас. Он хранил исламский мир и предуготовил ему победу. Саладин провел ночь в бдении, назначая каждому отряду джалишейков (лучников авангарда) и наполняя стрелами их деревянные и кожаные колчаны: им раздали стрел, которых хватило бы на 400 выстрелов; на поле битвы стояли 70 верблюдов, к которым они подходили, чтобы взять стрелы, когда их запас подходил к концу и колчаны пустели.

С первыми лучами зари вперед вышли воины авангарда, поразив сердца проклятых огнем своих острых дротиков; запели луки, зазвенела тетива, и наступил рассвет. Зной обрушился на закованных в латы людей, но это не умерило их боевого пыла: жар неба лишь разжигал их ярость. Марево миражей, муки жажды, раскаленный воздух и ожесточение сердец сопровождали атаки конницы, которые следовали одна за другой. Эти псы вываливали иссохшие языки и выли под нашими ударами. Они надеялись добраться до воды, но перед ними был ад и его пламя; их изнуряла невыносимая жара. Это была пятница, день, когда все мусульмане собираются вместе. Позади нашей армии простиралось глубоководное Тивериадское озеро, куда франкам не было хода. Несмотря на мучившую их жестокую жажду, они оставались такими же терпеливыми, стойкими, надменными и ожесточенно шли в атаку… Когда ночь прервала сражение, они улеглись спать, измученные жаждой, изнывая при мысли об озере. И они еще более ожесточались от страданий, собирались с последними силами, говоря себе: завтра мы острыми мечами воздадим должное врагам… Что касается наших воинов, они пребывали в полной уверенности и не имели никаких забот. Один точил копье, другой осматривал упряжь. Здесь слышалась песнь Текбира, там — молитва о счастье избранных, поодаль — надежды на ореол мучеников. О, дивная ночь, хранимая небесными ангелами, заря которой несла за собой веяние божественной милости! Саладин, веровавший в помощь Бога, обходил ряды воинов, вселяя в них боевой дух… Армия сохранила боевой порядок, и победа пришла на их зов…»

Саладин

Говорят, в бою, как и в любви, — все средства хороши. В ту ночь от хваленого благородства Саладина не осталось и следа. Он приказал своим людям привести кувшины с водой и разместить их возле лагеря христиан. А потом — медленно вылить воду на песок, так чтобы они это видели, мучаясь еще больше… После этого туркменские всадники Саладина подожгли сухую траву, и едкий дым плотной завесой окутал рыцарский лагерь…

«Один из наших благочестивых воинов-добровольцев поджег траву, — пишет хронист султана. — Она тут же вспыхнула, и пламя окружило их; именно так поклоняющиеся Троице подверглись в этой жизни тройному пламени: огню горящего луга, огню сжигающей их жажды и огню разящих стрел. Они попытались прорвать окружение, их отряды желали спастись, совершая отчаянные вылазки… Но все их попытки были отбиты, каждая из них влекла за собой либо смерть, либо плен и цепи. Дамасские клинки падали из их рук, а тяжелые доспехи не могли более защитить. Измученные градом дротиков, который оставлял большие бреши в их рядах, они, дабы избежать этого смертоносного вихря, начали отступать к холму Хаттина…»

К утру большая часть воинов была не в силах сдвинуться с места, многие лошади пали. А сквозь завесу дыма летели сарацинские стрелы… В лагере крестоносцев было принято решение — атаковать. Ги приказал своему брату Амори де Лузиньяну подготовить эскадроны к бою. Удастся прорваться к ручью — и проклятый султан будет сокрушен…

То, что началось далее, вошло в историю под названием Хаттинское побоище. Христиане, забыв обо всех правилах военного искусства, рвались к воде, сарацины косили их как траву.

«…К этому времени сарацины уже прибыли. Пехота рыцарей, собравшись в клин, на полном ходу взбиралась к самой вершине высокой горы, бросив армию на волю судьбы. Король, епископ и все остальные посылали призывы, умоляя их вернуться и защищать Крест Господень, наследие Распятого, армию Христову и самих себя. Они отвечали: „Мы не вернемся, поскольку умираем от жажды и не станем драться“. И снова была дана команда, и снова они упорствовали. Тамплиеры, госпитальеры и их союзники тем временем яростно обороняли тыл. Тем не менее они не могли одержать победы, поскольку враг появлялся отовсюду, посылая стрелы и раня христиан.

И когда они чуть-чуть продвинулись, они воззвали к королю, прося о помощи».

В этот роковой момент шестеро рыцарей перебежали на сторону Саладина. Неумолимая история сохранила имена некоторых из них — Балдуин де Фотина, Ральфус Бруктус, Людовик де Табариа. Услышав из уст изменников, что время для решающего удара настало, Саладин тотчас же послал своих людей в атаку. Она захлебнулась. А на поле брани навсегда остался лежать один из любимых султаном эмиров — юный Мангурас, обезглавленный христианским рыцарем…

Отбившие первую атаку крестоносцы понемногу начали отступать. А Саладин готовил новый удар. Чтобы отразить его, король франков приказал ставить шатры — но в суматохе их было раскинуто всего три. Кустарник все еще тлел, и едкий дым по-прежнему невыносимо резал глаза…

Именно тогда граф Раймунд Трипольский и предпринял известную атаку, в результате которой его отряд сумел избежать печальной участи армии крестоносцев. Судя по описаниям участников событий, он хотел разорвать линию врага, чтобы христиане смогли-таки достичь источника в деревне Хаттин. Вполне благая цель — и все-таки странно, что Саладин даже не попытался остановить Раймунда. Наоборот, он приказал своим солдатам расступиться и пропустить рыцарей. Возможно, именно этот факт позволит хронисту написать: «…Видя это, граф и его люди… повернули назад. Стремительный бег их лошадей в этом узком проходе растоптал христиан и создал подобие моста, дав всадникам ровный путь. Так они отступили из теснины, пройдя по своим же людям, по туркам и по всем остальным. Получилось так, что они смогли спасти лишь собственные жизни». Безымянному летописцу вторит Михаил Сирийский: «Граф Триполи восстал и обратился в бегство. Говорят, что он дожидался, когда его выберут королем, но, так как франки не желали этого, он коварно обманул их и скрылся…»

Так или иначе, оказавшись у Галилейского озера, граф предпочел не идти на выручку своей жене, по-прежнему запертой в цитадели, а отправиться к Тиру…

Король приказал тамплиерам взять в кольцо шатер епископа Акры Руфина, где хранился Животворящий Крест. Но тут вихрем налетел племянник султана Таки аддин. Острой кривой саблей зарубил он Руфина и с драгоценным трофеем вернулся к своим.

Есть, правда, и другая версия. Мол, накануне гибельной битвы безымянный тамплиер, денно и нощно стоявший подле Креста Господнего на часах, закопал его, дабы спасти от мусульман. Ему было суждено выжить в страшной битве. Много лет спустя он объявится у короля иерусалимского и заявит, что, ежели дадут ему надежного проводника, он отыщет священную реликвию. Три ночи (опасаясь сарацин) рыли песок, но так ничего не нашли…

Исламский мир приветствует битву при Хаттине ликующим криком: «Мы захватили крест распятия, ведущий гордецов!» В другом тексте, написанном современником кровавых событий Имад ад-дином, мы находим причины этого ликования:

«Именно перед этим крестом всякий христианин простирается в молитве; они утверждают, что он сделан из того самого дерева, к которому был привязан Бог, которого они чтят… Они держат его наготове для черных дней и для справления своих праздников… Никто не может оставить его… Потерять этот крест для них значит больше, чем потерять короля, ибо нет ничего, что могло бы заменить его…»

А сарацины атаковали Рога Хаттина со всех сторон: пехота лезла по отвесному северному склону, конница «утюжила» отлогий южный. Рыцари, у которых еще оставались силы — а главное лошади, — попробовали было всплеснуться контратакой. Они подобрались так близко к Саладину, что было слышно, как один из крестоносцев крикнул: «Изыди с дьявольским обманом!»

Но убить султана латинянам не удалось. Обе атаки были отбиты. Принц Ал-Афдаль, находившийся рядом с отцом, воскликнул: «Мы победили!» Ответом ему были слова Саладина: «Мы разобьем их, когда этот шатер упадет». В этот самый момент кто-то подрезал веревки алого королевского шатра. Бой был окончен… «Что еще можно сказать? Сарацины восторжествовали над христианами и поступили с ними по своей воле. Мне пристало скорее стенать и плакать, чем говорить что-либо. Увы! Описывать ли мне нечистыми устами своими, как бесценный Крест Господа — Спасителя нашего — был схвачен проклятыми руками окаянных язычников? Горе мне, что в дни моей жалкой жизни вынужден я видеть подобное…» — эти слова средневекового хрониста не описывают и сотой доли чувств, которые испытывали измученные рыцари, когда их вели в шатер султана. Саладин собственными руками поднес королю чашу с напитком владык: прозрачной озерной водой, охлажденной льдом с вершины горы Хермон. Ги отпил и передал чашу графу Рене де Шатильону. По арабскому обычаю, пленнику, получившему из рук победителя еду или воду, нельзя причинять вреда. «Это ты дал ему напиться — не я!» — воскликнул Саладин. Он выхватил саблю и снес де Шатильону голову. А потом, опустив палец в кровь врага, провел им по своему лицу — месть свершилась.

Некий франк Эрнуль описывает эту сцену несколько по-другому:

«Когда Саладин покинул поле битвы с великой радостью и великой победой и был в своем лагере, он приказал всем христианским узникам, которые были захвачены в этот день, предстать перед ним. Первыми привели короля, мастера Тампля, принца Рейнальда, маркиза Бонифация, Онфруа Торонского, констебля Амори, Хью Гибелетского и несколько других рыцарей. Когда они были все вместе собраны перед ним, он сказал королю, что для него большая радость, и он считает для себя большой честью сейчас, что имеет в своей власти таких ценных узников, как короля Иерусалима, мастера Тампля и других баронов. Он приказал, чтобы сироп растворили в воде, в золотой чаше, и подали им. Он вкусил сам и затем дал его пить королю, говоря: „Напейся“. Король пил как человек крайне жаждущий и потом передал чашу принцу Рейнальду.

Принц Рейнальд пить не захотел. Когда Саладин увидел, что король передал чашу принцу Рейнальду, он разгневался и сказал ему: „Пей, ибо ты никогда уже не будешь больше пить!“ Принц ответил, что, если это угодно Богу, он никогда не будет пить или есть ничего от него (Саладина). Саладин спросил его: „Принц Рейнальд, если бы я содержался в твоей тюрьме, как я сейчас содержу тебя в моей, что по твоему закону ты бы сделал мне?“ — „Господи помилуй, — воскликнул тот. — Я бы отрезал тебе голову“. Саладин чрезвычайно разъярился на такой крайне дерзкий ответ и сказал: „Свинья! Ты мой узник, и ты все еще отвечаешь мне столь высокомерно?“ Он схватил меч в свою руку и вонзил прямо в его тело. Мамлюки, стоявшие наготове, подбежали к нему и отрезали его голову. Саладин взял немного его крови и окропил ею его голову в знак того, что он совершил отмщение над ним. Потом он приказал, чтобы доставили голову в Дамаск, и ее влачили по земле, чтобы показать сарацинам, которым принц много досаждал, какое отмщение он получил…»

Победители и побежденные вместе провели ночь на поле брани. А на следующий день Саладин отправился к Тивериаде, и отважная графиня Эсшива сдала ему цитадель…

Какая же участь постигла пленных? Туркополов — местных наемников — как изменников веры казнили на месте. Остальных отправили в Дамаск. Всем захваченным рыцарям был предложен выбор: принять ислам или умереть. Лишь тамплиерам Саладин приказал отрубить головы сразу — «они проявили большее рвение в бою, чем остальные франки». 230 человек были казнены.

Спасшийся после битвы Раймонд Триполийский благополучно прибыл в Тир. Но какое-то время спустя он был найден мертвым в собственной постели. Причину смерти так и не выяснили, да и на сам ее факт никто особого внимания не обратил. Умами современников владели уже совсем другие герои…

Король Иерусалима Ги де Лузиньян и некоторые из приближенных к нему рыцарей через год после битвы получили свободу — королева Сибилла отдала Саладину в качестве выкупа город Аксалон. Видимо, призрак феи Мелузины стенал у Рогов Хаттина недостаточно громко…

Драма у Хаттина разыгралась 5 июля — а уже 9-го без сопротивления сдался важнейший порт крестоносцев — Акра. За пару недель пали Бейрут, Арзуф, Хайфа, Яффа и Аскалон. Казалось, христианскому господству в Святой земле пришел конец — ведь мощные крепости в ужасе распахивали ворота даже перед небольшими отрядами неверных… 19 сентября Саладин осадил Иерусалим. Военные историки единодушно расценивают этот шаг как абсурдный — ведь, захвати султан побережье (Тир, Триполи, Антиохию), Иерусалим сам бы пал к его ногам. Но для фанатиков джихада Иерусалим был примерно тем же, что «колыбель революции» для гитлеровских войск, а мечеть Омара являлась для них не меньшим символом, чем для коммунистов XX века Смольный или «Аврора». И Саладин повернул на Иерусалим. Как свидетельствуют хронисты, в те дни Священный город был заполнен добрыми христианами, которые надеялись найти за его стенами убежище от страшного врага. Увы, воинов для защиты здесь было совсем немного. Оборону возглавил некий Балеан Ибелинский, старый и мудрый рыцарь, сражавшийся при Тивериаде. Чтобы усилить укрепления, золото обдирали даже с часовни Святого Гроба — и чеканили монеты. В ответ на предложение султана сдаться христиане ответили отказом — здесь принял смерть Христос, и они тоже готовы умереть за веру, вознесясь, как писано в летописях, в небесный Иерусалим…

Саладин встал на западной стороне. 88 лет тому назад на этих холмах располагался Раймунд Тулузский. Но вскоре султан занял позицию Готфруа Бульонского — на севере. Таких же огромных осадных машин, как у крестоносцев прошлого, у него не было — но хитрые магометане сделали подкопы под городские укрепления. Казалось, стены готовы рухнуть в любой момент. А тут еще группа греческих и сирийских христиан перебежала к неверным…

«…Это довершило отчаяние жителей. Балеан Ибелинский и главные лица города явились к Саладину и просили его о том, чтобы он принял капитуляцию на тех условиях, которые он сам предложил жителям до начала осады. Однако Саладин напомнил, что на первый отказ жителей он отвечал клятвой разрушить иерусалимские стены и истребить всех жителей. Несколько раз возвращался Балеан Ибелинский в лагерь султана, но тот оставался неумолим. Однажды старый воин объявил Саладину, что если он не смилосердится над христианами, то они окончательно придут в отчаяние, подожгут Иерусалим и превратят Священный город в кучу развалин и в одну обширную могилу. Испуганный этими словами султан посоветовался со своими учеными законниками. Те решили, что он может принять капитуляцию, не нарушая своей клятвы, и султан подписал предложенные условия…

С приближением дня, в который христиане должны были удалиться из Иерусалима, мысль, что они оставляют навсегда Святые места, прощаются навек с божественной Гробницей и Голгофой, погрузила весь этот несчастный народ в глубочайшее горе; все желали в последний раз облобызать священные следы Иисуса Христа и совершить последнее молебствие в тех церквах, где они так часто молились; слезы стояли у всех на глазах, и никогда Иерусалим не был так дорог христианам, как в тот день, когда им приходилось подвергнуться изгнанию из святого отечества. Когда наступил этот печальный день, все городские ворота, исключая ворота Давидовы, были закрыты. Саладин, сидя на троне, смотрел, как проходил мимо него погруженный в уныние народ. Патриарх в сопровождении духовенства шел впереди, унося с собой священные сосуды, украшения Святого Храма и сокровища, ценность которых была известна одному только Богу, как выражается арабский летописец. За патриархом шла королева Сибилла, окруженная знатнейшими баронами и рыцарями; Саладин отнесся почтительно к ее горю и сказал ей несколько приветливых слов. За королевой шло множество женщин с детьми на руках, потрясая слух раздирающими воплями. Проходя мимо Саладина, они умоляли его возвратить им их мужей и сыновей, содержащихся в неволе, и он внял их мольбам. Многие христиане оставили в городе свое имущество и драгоценнейшие вещи и несли на плечах кто престарелых родителей, кто — недужных и увечных друзей. Это зрелище растрогало сердце Саладина. В порыве великодушного сострадания он позволил рыцарям-иоаннитам остаться в городе, чтобы ухаживать за больными пилигримами и другими, кому болезнь помешала выйти из города. Большинство христиан были освобождены из рабства.

Почитание пророка Мекки заменило поклонение Иисусу Христу в завоеванном городе. Все церкви, исключая храм Святого Гроба, были обращены в мечети. Саладин приказал омыть розовой водой, доставленной из Дамаска, внутренние и наружные стены Омаровой мечети. В первую пятницу, последовавшую за взятием Иерусалима, главный имам произнес речь в честь чуждого вероисповедания. Христиане печально бродили по сирийским равнинам, отверженные своими братьями, обвинявшими их в том, что они предали Гроб Сына Божия. Город Триполи закрыл перед ними свои ворота. Те, кто удалились в Египет, были менее несчастливы и нашли сострадание в сердцах мусульман; многие возвратились морским путем в Европу, где и возвестили с печалью, что Иерусалим подчинился власти Саладина».

Крестоносцы в действии

Так описывает печальные события тех дней Жозе Мишо. Его коллеги — историки прошлого — вполне солидарны с ним в оценке действий египетского султана. Благородство Саладина отмечают даже те, кто, по определению, должен был оказаться на стороне крестоносцев. Как отмечает соотечественник Мишо, французский писатель XVIII века Клод Марэна, всем жителям было разрешено покинуть город и унести свое имущество, уплатив подушную пошлину. За мужчину — 10 золотых динаров, за женщину — 5, за ребенка — 1. Семь тысяч бедняков было отпущено за сумму в 30 тысяч золотых из казны госпитальеров. Кроме этого, Саладин без выкупа освободил всех оставшихся за стенами пожилых людей — они поодиночке покидали город через ворота святого Лазаря от восхода до заката. А когда к нему пришли жены рыцарей, павших при Хаттине, и сказали: «Мы потеряли все, и нас некому защитить!» — султан со слезами на глазах тут же вернул им владения их мужей…

Храм Гроба Господня остался невредим, и христианам разрешалось посещать его — за плату. Когда осенью 1192 года в Иерусалим прибыл первый караван христианских паломников, султан осыпал их главу, епископа английского города Солсбери, богатыми дарами и позволил ему назначить в храм двух латинских священников. Саладин не знал, что жить ему оставалось считаные месяцы. Желтая лихорадка, подхваченная в Дамаске, прервала его земной путь 16 марта 1193 года. Говорят, когда правитель испустил последний вздох, его секретарь, Бега ад-дин, вытащил из казны один-единственный золотой динар и 47 серебряных дирхемов. Даже на самое скромное погребение этого было мало — и, отправившись в последний путь в долг, государь забрал с собой лишь одну вещь, действительно принадлежавшую ему, — свой боевой меч…

Как свидетельствует историк Клод Марэн, «в день смерти Саладина над Дамаском стояли плач и стон десятков тысяч людей — но еще выразительнее была страшная, прямо-таки мертвая тишина, повисшая над городом ночью…». Впрочем, у последующих поколений магометан образ благочестивого султана вызывал куда меньше восхищения. Арабская литература обходит образ победоносного султана странным молчанием. Судя по списку имен (а открывают его Лессинг и Вальтер Скотт), в души европейцев он запал куда сильнее. Благородный султан, высекший у Рогов Хаттина искру, из которой возгорелось пламя Третьего крестового похода, пожалуй, столь богатого на великие имена, что его бесславный итог до сих пор является загадкой для исследователей Средневековья…

Конец Барбароссы

«…Разделившись на несколько корпусов, часть армии крестоносцев прибыла в Антиохию, где сделалась жертвой чумной эпидемии; другие, проходя через алеппские владения, все почти попали под власть мусульман. „Во всей стране, — говорил один арабский писатель, — не было семьи, в которой не имелось бы трех или четырех невольников-германцев“. Из 100 тысяч тевтонских крестоносцев, отправившихся из Европы, едва только 5000 добрались до Палестины… — так описывает печальный финал похода германской армии в Святую землю Жозе Мишо. И добавляет: — Несчастная участь, постигшая эту могущественную армию, приводит в недоумение человеческую мудрость — при мысли обо всем, что произвел проницательный гений Фридриха для того, чтобы обеспечить успех этой экспедиции…»

…Есть под горой Кифхойзер в волшебной Тюрингии безмолвный подземный замок. В нем, погрузившись в сон, восседает на троне Фридрих I Барбаросса. Его борода стелется по круглому мраморному столу. Один раз в каждые 100 лет он приподнимает каменные веки и приказывает карлику Альбериху, королю нибелунгов, проверить, кружат ли по-прежнему вороны раздора над его страной. А потом, вздыхая, закрывает глаза — видимо, лучший момент в германской истории еще не настал…

Впрочем, однажды заклятие будет снято. Когда борода императора дважды обернет мраморный стол — взлетит в небо могучий орел и разгонит воронье. Поднимется Фридрих, и снова станет Германия великой империей, равной которой нет в подлунном мире.

Красивая легенда, но сам Барбаросса предпочел бы совсем иной способ пробуждения. Помните, как очнулась от зачарованного сна Спящая Красавица? Так и здесь: раздались бы в подземелье легкие шаги, зазвучал нежный голос, и теплые губы коснулись сурового чела императора. Беатрикс… Нет, никогда не придет она, чтобы вернуть мужа в мир живых. Нелепая внезапная смерть забрала ее раньше, и с той поры не было ему на земле утешения. Может, для того чтобы забыться, и отправился он в крестовый поход — для всех третий, а для него — последний. Ему не было никакого дела до раздоров Филиппа-Августа и Ричарда Львиное Сердце, каждый из которых стремился во что бы то ни стало обеспечить свое главенство в этом предприятии. Принимая Крест Спасителя на сейме в Майнце, Барбаросса думал: он прославил себя в 40 сражениях, но лишь поход на Восток навсегда обессмертит его имя и осенит сыновей — его и Беатрикс — немеркнущей славой. Желая обеспечить порядок в войсках, он запретил участвовать в нем тем, кто не имел и трех марок серебром (150 франков), — среди его солдат не место голытьбе! Отменялись все азартные игры и пиршества. Умерена была и роскошь одежды — ничто не должно отвлекать его доблестных рыцарей от священной цели. Мятежник, всю жизнь находившийся в разладе с папским престолом, он, наконец, сумеет помириться с его святейшеством и обрести покой — пусть даже вечный…

Услышав о падении Иерусалима, Европа испытала шок. В храмах служили траурные мессы. Папа Урбан III, получив нерадостную весть, скончался, а новый папа Клемент III объявил повсеместный Божий мир — до тех пор, пока не будет освобожден священный для христиан город. Призыв Клемента III к новому крестовому походу вызвал воодушевление не меньшее, чем Клермонская проповедь. Был объявлен сбор «Саладиновой десятины» — десятая часть всех доходов должна была передаваться на нужды крестового похода. Освобождался от нового налога лишь тот, кто лично отправлялся в Заморье. В одночасье крестоносцами стали английский король Ричард Львиное Сердце, французский король Филипп-Август, эрцгерцог австрийский Леопольд и многие царственные особы. Последним, после слезных увещеваний Гийома Тирского, уполномоченного папой проповедовать крестовый поход, принял крест император Фридрих Барбаросса.

Принял последним, а в поход отправился первым… Он будет беспощаден к неверным — как и всегда был беспощаден к своим врагам. Его почитали жестоким — что ж, наверное, так оно и было. В его сердце нашлось место лишь для одной любви. Она была ему предсказана Небом. Как-то раз, еще юношей, он ехал в сопровождении свиты по горной дороге. На обочине сидел, ссутулившись, седой старец, укутанный в потрепанный плащ. Казалось, ткни его пальцем — рассыплется в прах. Но, когда Фридрих проезжал мимо, старик ухватился за поводья его коня с неожиданной силой, и голос его звучал ясно и твердо.

— Не гневайся, воин! — произнес он. — Я хочу сообщить тебе нечто. Бог даст тебе власть над Германией и другими странами. А еще скоро ты встретишь единственную любовь на всю жизнь. Читай знамения — они предскажут и смерть твоей супруги, и твою собственную гибель…

Фридрих Барбаросса

Вскоре Фридрих и впрямь сидел на германском троне. Заболевший император Конрад сделал племянника своим преемником. За что? Незадолго до того Фридрих побывал во Втором крестовом походе и возвратился оттуда овеянный великой славой… И вот, 4 марта 1152 года, он занял опустевший престол. О молодом правителе все отзывались как о приятном и умном собеседнике. Да, он амбициозен — зато ему все нипочем. Властолюбив — но щедр и честен. В своей вере он тверд, как скала, — и что за беда, если в минуты гнева бывает суров? «Ужасный век, ужасные сердца» — жестокость во времена Фридриха отнюдь не считалась пороком…

Ему сопутствовала удача. А он мечтал о том, чтобы возродить могущество империи Карла Великого. Титул императора Священной Римской империи был ему вполне по плечу. Стремясь расширить пределы своих владений, он отправился в Бургундию. И — когда подъезжал к границе, над его головой пролетела диковинная птица с ярким оперением. Такой никогда не видели в этих краях. «Читай знамения», — вспомнил молодой король слова старика.

Здесь, в Бургундии, он и встретит свою любовь. Неземную красоту юной графини воспевали трубадуры. Оставшись сиротой, Беатрикс жила затворницей под присмотром дяди. Много читала, обучалась музыке и рукоделию — но превыше всего любила ратное искусство. Самые опытные воины из дядиной свиты обучали ее владеть мечом, копьем и секирой…

Молниеносность, с которой Фридрих получил от папы разрешение на развод, будет названа хронистами «просто ужасающей». Однако до свадьбы еще далеко. Сначала он коронуется в Вечном городе — папском Риме — императорской короной. Только так власть его будет полной и неоспоримой. Но для этого необходимо подчинить себе богатые города-государства Северной Италии. Эта страна — свободолюбивая и благодатная — всю жизнь притягивала Фридриха, как магнит. Он и сам не мог бы назвать причин этой странной привязанности. Тем более что до взаимности ему было столь же далеко, сколь до огнедышащей вершины Везувия. Еще Отто Фрейзингенский, дядюшка короля, с грустью отмечал: «Итальянцы никогда не встречают с почтением принца… Они враждебно встречают полноправные требования… законного и снисходительного господина».

Ему мало просто их капитуляции. Они должны пасть ниц! В первый раз захватив Милан, он соберет в Ронкальской долине, плотно окруженной его рыцарями, представителей основных городов. Отныне в каждом будет править монарший наместник. Отныне высший суд — не коммуна, а император. Его щедрый дар — железный порядок и жесткая власть. На робкие попытки возразить — испокон веков порядок в Италии поддерживали города — император фыркнет: «Городские свободы — это что-то из области коммунального права, не дело государя этим заниматься». И, обложив ломбардийцев податью, удалится, чтобы готовиться к торжественной коронации.

По дороге к короне он подчинит себе миланские провинции, разрушит укрепления и осадит Крему, дерзнувшую помогать опальным миланцам. Здесь, под Кремой, он и получил свое знаменитое прозвище. «Росса» — по-итальянски и рыжий, и красный. Хронисты напишут потом, к осадным орудиям он привязывал пленников… Отныне в лохматой императорской бороде будут просверкивать на солнце волоски с кровавым отливом.

А во время коронации в неприветливом и слишком солнечном Риме произойдет досадный казус. Фридрих наотрез отказался придержать стремя понтифика, как предписывала традиция. В конце концов папу сняли с лошади и ввели во храм. Там, в окружении немецких рыцарей, он и возложил на голову императора заветный венец.

С первыми лучами солнца новоиспеченный император покинет Вечный город. А его отношения с папством отныне — и до начала крестового похода — будут отмечены чертами мрачности и неприязни…

Осенью 1163 года Барбаросса собрался в очередной поход на Италию — усмирять норманнов, осевших на юге страны: они тоже не желали признавать власть императора. Предание гласит, что накануне Беатрикс встретила подле замка нищего старика и подала ему милостыню. Вместо благодарности тот сказал:

— Иди на войну вместе с мужем, королева. Тогда исполнится твое заветное желание…

Какое желание могло быть у любящей супруги, прожившей с мужем почти восемь лет и остававшейся бездетной? Отговорить Беатрикс королю не удалось… Она стойко переносила все невзгоды и опасности сурового похода. О том, пригодились ли ей полученные в юности навыки владения мечом и секирой, история умалчивает. А вот о том, что летом 1164 года под Павией, прямо в боевом шатре мужа, Беатрикс родила ему первенца, известно всем. Нарекли малыша в честь отца — Фридрихом.

А еще через год, в бывшей резиденции Карла Великого — Нивмгене — Беатрикс родит ему второго сына, Генриха. Много лет спустя ему суждено будет стать имератором Генрихом VI. Но пока глава Священной Римской империи — его отец, Фридрих. Поражение, которое прославленный воин потерпел от вольных итальянских городов под Леньяно, ляжет на него несмываемым позором. Ему пришлось капитулировать! И не просто капитулировать — восстановить самоуправление городов, отказавшись от права назначать туда своих чиновников. Римскому папе Барбаросса возвратит все земельные владения, которые прежде захватил…

Ничто не радовало охваченного угрюмыми думами императора. Даже то, что, подписав в июле 1177 года в Венеции перемирие с ломбардскими городами сроком на шесть лет, он отправился в Бургундию, где короновался в Арле как бургундский король. Снова и снова обращался он мыслями к тому роковому дню… Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, на Троицу 1184 года он решил устроить великолепный праздник в Майнце — в честь любимой супруги. По свидетельству хронистов, на торжества съехался весь цвет европейского рыцарства — более 70 тысяч человек. Блистательные турниры, роскошные пиры, фантазийные представления — нечто подобное происходило когда-то разве что при дворе легендарного короля Артура. Вместе со всеми веселился и император.

А на третий день разразилась буря. Ураганный ветер сносил дома, с корнем вырывал деревья. В суматохе никто и не обратил внимания на странного старика в надвинутом на глаза капюшоне, который бродил по площади и что-то бормотал… А спустя три месяца после праздника неожиданно скончалась Беатрикс.

…И вот, незадолго до праздника Пятидесятницы, 11 мая 1189 года, он во главе германского войска выступил в Третий крестовый поход. Фридрих решил идти в Сирию посуху — как некогда двигались Боэмунд и Готфруа, — дабы помешать Саладину занять все морские порты. Посольства отправились к византийскому императору Исааку II Ангелу, чтобы обеспечить свободный проход через земли Византии и, разумеется, к самому султану. Последнему император объявлял, что не сможет долее оставаться с ним в дружбе, ежели тот немедленно не возвратит Иерусалим и Крест Спасителя, захваченных его воинами. Ответом Саладина было объявление войны.

Хронисты свидетельствуют: из Регенсбурга двинулось войско численностью в 100 тысяч рыцарей, разделенное на батальоны по 500 рыцарей каждый, с командиром во главе. Решения принимал военный совет из 60 человек. 24 мая Фридрих вступил в пределы Венгрии, король которой Бела III снарядил для помощи крестоносцам отряд в 2 тысячи человек. Через месяц с небольшим крестоносцы уже стояли на границе Византии. Лучшая дорога к Константинополю шла по долине Моравы к Нишу — и, хотя она оказалась испорчена, крестоносцы настояли на выборе именно этого пути. В Нише к Фридриху явился византийский вельможа Алексей Гид. Ему было за что извиняться перед императором: припасы подвозились с опозданием, дороги были завалены и разбиты, перевалы стерегли вооруженные отряды. Один из них отступил, лишь когда немцы пообещали проложить себе путь с оружием в руках. Чем ближе подходили рыцари к филиппопольской равнине, тем чаще становились нападения — приходилось держать боевой порядок. Проходя через Болгарию, армия «изведала нужду, еще более дикую, чем во времена Петра Отшельника. Города здесь опустели, мельницы были разрушены, горные проходы завалены огромными камнями и служили притонами для разбойничьих шаек. Жители грубо обращались с пилигримами и грабили их; им это не сходило даром: их вешали на деревьях, как поганых собак или как хищных волков», — по выражению летописи. Послы, отправленные в Константинополь, и вовсе были взяты в плен. А когда 13 августа крестоносцы достигли Софии, в городе не оказалось ни людей, ни обещанных припасов…

Одним словом, к Филиппополю рыцари подошли уже не союзниками, а злейшими врагами империи. И когда разведка донесла, что император Исаак II заключил с Саладином союз, это уже никого не удивило. Как и то, что патриарх Константинополя в своих проповедях называл крестоносцев псами и призывал убивать их, не зная жалости… В общем, к началу 1190 года отношения с Византией были накалены до такой степени, что Фридрих даже запросил помощи из Европы для завоевания Константинополя: «Поелику я не надеюсь совершить переправу через Босфор, разве только получу от императора Исаака избраннейших и родовитых заложников или подчиню своей власти всю Романию, то я прошу твое королевское величество послать нарочитых послов в Геную, Венецию, Антиохию и Пизу и в другие места и отправить на кораблях вспомогательные отряды, чтобы они, подоспев к Константинополю в марте месяце, начали осаду города с моря, когда мы окружим его с суши…»

К счастью, в середине февраля отношения наладились: император Исаак II дал добро на переправу крестоносцев в Малую Азию. Полторы тысячи кораблей и 26 галер перевезли их через море. Сын императора, Фридрих, герцог Швабский во главе своего отряда плыл впереди, Барбаросса с оставшейся частью армии замыкал кавалькаду. Памятуя о том, как почти все пехотинцы его дяди Конрада пали от болезней и голода в турецкой Анатолии, Барбаросса взял с собой только всадников.

Реку Граник войска пересекли недалеко от того места, где некогда схлестнулись армии Александра Македонского и персидского царя Дария. Слева высилась гора Олимп, давно оставленная своими небесными жителями… Впрочем, воинственный нрав предков, судя по всему, сполна передался современным тем событиям грекам. Как гласит летопись, «крестоносцы находились на земле скорпионов, головы которых не представляют ничего внушающего опасение, но которые уязвляют хвостом…». Весьма болезненный укол нанесла Филадельфия — последний греческий город на границе мусульманских владений, — отказав армии в продовольствии. В ответ рыцари, выломав городские ворота, устроили резню.

«Описывая путь Фридриха от Лаодикеи, летописцы прежде всего упоминают об озере Солончак, находившемся в 16 милях от этого города. Императорская армия потеряла много вьючного скота в этой бесплодной местности, где не растет ни деревьев, ни цветов, ни даже травы; близ озера армия встретила большое стадо, принадлежавшее туркменам, кочевавшим по его берегам. Туркмены бросили свои палатки и убежали в горы, но германские пилигримы, не желая возбуждать ненависть туземных племен, рассудили не касаться этого стада; во время прежних экспедиций войска не явили бы такого примера воздержания и дисциплины. От озера Солончака путь крестоносцев был постоянной борьбой и непрестанным рядом разных бедствий. Этот путь продолжался 20 дней. Близ Филомелия напали на лагерь христианской армии мусульманские отряды, но были отражены. На другой день после праздника св. Пятидесятницы в семи или восьми верстах от Икония крестоносцы вступили в битву с войском султана иконийского; летописцы говорят, что это войско состояло из 300 тысяч воинов. Подобно саранче, налетели во множестве и покрыли равнину турецкие всадники», — говорится в летописи. Но тевтоны принудили эти неприятельские полчища обратиться в бегство. Один пилигрим поклялся честью крестоносца, что он видел св. Георгия, сражающегося во главе батальонов Креста. Остатки султанской армии искали убежища в Иконии.

«Мусульманин, который служил проводником германцам на пути их к столице Ликаонии, завел их в пустынную и безводную местность. Им пришлось испытать все мучения жажды; иные, чтобы утолить ее, пили кровь своих лошадей; другие пили урину или жевали листья и траву, чтобы соком их хоть сколько-нибудь освежить воспаленную гортань. Встретив болото, гнилая вода которого показалась им приятной, как нектар, они, по выражению летописца-очевидца, бросились к нему, «как олень, убегающий от охотников, устремляется к источникам водным».

Один мусульманский посол явился предложить Фридриху продать за 300 червонцев свободный проход армии через неприятельские земли. «Мы имеем обычай, — отвечал Фридрих, — не золотом покупать себе путь, а пролагать его оружием и помощью Господа нашего Иисуса Христа». Германские летописцы подробно описывают битвы, посредством которых открылись для крестоносцев ворота в Иконий; армия разделена была на два корпуса, из которых одним командовал Фридрих-старший, а другим — герцог Швабский; первый должен был напасть на неприятеля, рассыпавшегося по равнине, а второй — направить удары на город. Император и сын его, после целого ряда чудесных подвигов, овладели городом. Один свидетель рассказывает об этой победе как о событии совершенно достойном того, чтобы быть помещенным на страницах истории, так как «город Иконий, — говорит он, — равняется по величине городу Кельну». Германцы, продолжая свой путь, прибыли в Ларанду, город, находящийся в 35 милях от Икония, известный ныне под именем Карамана. Один летописец, описывая этот путь, говорит, что ни на каком языке, даже на ангельском, не нашлось бы достойных слов, чтобы описать все страдания, которые без малейшего ропота вытерпела германская армия во имя Иисуса и во славу Честного Креста Его…

Тевтоны приближались к границам христианских владений. Армянские князья выслали им навстречу послов, чтобы предложить Фридриху всякого рода помощь. Пилигримам нечего уже было больше опасаться нападения или каких-нибудь неожиданностей со стороны турок, но их терпению и мужеству оставалось еще преодолевать трудности перехода через Тавр.

«Кто не был бы растроган до слез, — рассказывает старинный летописец, — при виде благороднейших вождей армии, которым болезнь или утомление мешали идти и которые, лежа на мулах, переносились по крутым утесам и опасным тропинкам! Кто взглянул бы без содрогания на этих рыцарей, князей, знаменитых епископов, когда они пробирались по крутизне, недоступной даже для диких серн, или по краю пропастей, цепляясь руками и ногами, как четвероногие животные! Сколько пилигримов лишились тогда и оружия, и имущества, и лошадей, рискуя притом и сами скатиться в пропасть! Любовь к Тому, Кто направлял их шаги, надежда обрести отечество на небесах, к которому они стремились (так выражается современный историк), заставляли их безропотно переносить все эти страдания.

…Мы приближаемся теперь к катастрофе, которая бедственным образом закончила эту экспедицию, слухи о которой привели в трепет Азию. Армия Креста следовала по берегам Салефа, маленькой речки, вытекающей близ Ларанды и впадающей в Киликийское море. Император Фридрих, желая ли выкупаться или только переплыть через эту речку, спустился в воду и через минуту был вытащен оттуда без всяких признаков жизни. Смерть его привела в смятение и уныние всю армию; некоторые пилигримы не могли пережить этого бедствия; другие, предавшись отчаянию, отпали от веры Христовой. Современная история, описывая это несчастное событие, в трепете отступает перед ужасающими тайнами Провидения. Крестоносцы продолжали медленно продвигаться вперед, унося с собой останки своего знаменитого вождя, который до сих пор поддерживал в них бодрость…»

Так описал нелепую кончину Фридриха Барбароссы Жозе Мишо. Фридрих намеревался похоронить отца в Иерусалиме. Утверждают, чтобы доставить тело в целости, его опустили в огромный чан с соленым раствором. Увы, крестоносцам так и не удалось в очередной раз взять Священный город. По сведениям историков, Фридриха похоронили где-то между Акрой и Тарсом — городом, в котором родился апостол Павел. А сердце его отправили в Германию.

А еще говорят, что, когда конь императора остановился, отказываясь войти в бурные струи, Барбаросса взглянул на небо. Что увидел он там? Искаженные от рыданий лица тех, кого предавал мечу, или лучистую улыбку его Беатрикс? Так или иначе, он заставил коня войти в реку, которой не суждено было стать его Рубиконом…

7 октября жалкие остатки великой армии Фридриха I Барбароссы под предводительством юноши, некогда рожденного в походном шатре, соединились с христианскими войсками под Акрой.

Львиное Сердце

…Осада крепости длилась уже почти два года. А ведь все так хорошо начиналось!.. 26 мая 1104-го, спустя пять лет после объявления Первого крестового похода, непокорный город пал к ногам новоиспеченного иерусалимского короля Болдуина I. И, как казалось, навсегда. Его величество незамедлительно занялся его укреплением. Возвели мощную двойную стену, выкопали широкий и глубокий ров. Порт был восстановлен, появился новый волнорез, на дальнем конце которого выросла защитная Башня Мух. Увы, все эти усилия оказались тщетны. Вскоре после хаттинского позора город был сдан султану Саладину, и все христианские жители покинули его…

Крестоносцы вновь осадили Акру в 1189 году — но на их пути встали мощные фортификационные укрепления, которые они сами же и построили. Осаду начал отпущенный из плена де Лузиньян — и пока он собирался с духом, чтобы начать решающий штурм, Саладин окружил крестоносный лагерь, в одночасье превратив осаждавших в осажденных. Их было около 300 тысяч человек — итальянцы, немцы, испанцы, шведы, англичане, французы… Ги де Лузиньян соперничал за верховенство с Конрадом Монферратским, Фридрих Швабский — с австрийским эрцгерцогом Леопольдом. Великие магистры обоих рыцарских орденов тоже не могли решить, кто из них более велик. Впрочем, с прибытием французского короля Филиппа-Августа разногласия угасли сами собой. В отличие от германцев, французы, избравшие морской путь, добрались до Акры практически без потерь. Увы, перемирие в стане латинян было недолгим — вскоре туда же явился новоиспеченный английский монарх — Ричард Львиное Сердце.

Ричард выступил в поход в июне 1190-го. Аскетизм, к которому призывал незабвенный Барбаросса, был явно не для него — по свидетельству современников, он за один день тратил столько, сколько другие короли за месяц. Флот взял курс на Восток из Марселя: 156 нефов, 24 гигантских бюссье, 39 галер. Арифметика проста — если верно, что один неф мог перевезти 500 человек с лошадьми и амуницией, стало быть, армия Ричарда насчитывала 10 тысяч человек. Зимние шторма задержали их до весны на Сицилии, где коротало время и войско Филиппа Августа, примерно равное английскому по численности. Чтобы не скучать, оба монарха решили поучаствовать в развернувшейся на острове войне за наследство почившего в бозе Вильгельма II. Не станем вдаваться в подробности этой тяжбы. Отметим лишь, что, когда король Англии овладел двумя крепостями, господствовавшими над Мессиной, и водрузил свое знамя в столице Сицилии, оно было тут же сорвано по приказанию Филиппа… О том, что когда-то эти правители «ели из одной тарелки и спали в одной постели» (по странному утверждению хрониста), было забыто навсегда…

Ричард Львиное Сердце

Филипп-Август отправился в Акру, не дожидаясь Ричарда. Последний же, выйдя из гавани Мессины почти следом за ним, неожиданно попал в бурю. Корабли разметало по волнам, и один из них вынесло к острову Кипр.

Cherchez la femme! На нем как раз плыли невеста Ричарда Беренгария и его сестра Джоанна. Разумеется, правитель острова Исаак Комнин, родственник византийской династии, не преминул захватить двух молодых леди в плен вместе со всей командой. На призыв Ричарда отпустить всех Исаак ответил насмешливым отказом. Что оставалось королю, в груди которого билось сердце льва? Только проучить греческого выскочку, к тому же заключившего союз с Саладином. Кипрские корабли давно нападали на суда, что шли с запада на восток, немало доблестных рыцарей попали в рабство… Как гласит хроника, Ричард воскликнул: «Вооружайтесь!» — и не прогадал. Помимо прекрасной Беренгарии, он завоевал на Кипре и неплохие трофеи — почти в каждой крепости, отбитой у греков, подземелья оказывались «полными сокровищ и запасов: горшков, котлов, серебряных мисок, золотых чаш и блюд, застежек, седел, драгоценных камней, полезных на случай болезни, алых шелковых тканей…». А, преследуя самого Исаака Комнина, крестоносцы захватили «прекрасную посуду, золотую и серебряную, которую император оставил в своей палатке, его панцирь и кровать, пурпуровые и шелковые ткани, коней и мулов, нагруженных точно на рынок, шлемы, панцири, мечи, брошенные греками, быков, коров, свиней, коз, овец и баранов, ягнят, кобылиц и славных жеребят, петухов и кур, каплунов, ослов, нагруженных изрядно вышитыми подушками, скакунов, которые были лучше наших усталых коней». Все это роскошество, как утверждает хронист, английский монарх жаждал «употребить на службу Богу и на освобождение его земли»…

Рассказывают, что, когда пала последняя крепость острова, и Комнин, «покинутый своими людьми», явился к Ричарду с белым флагом, он молил лишь об одном: чтобы из уважения к его сану его не заключали в железные цепи. Ричард поклялся — и специально изготовленные для бывшего владыки острова серебряные оковы сомкнулись на его запястьях…

12 мая 1191 года в завоеванном Лимассоле, в капелле Святого Георгия король Ричард I Плантагенет и принцесса Беренгария Наваррская обвенчались. А 5 июня Ричард, наконец, отплыл в Сирию. Надо сказать, что французский монарх не преминул тут же предъявить своему английскому коллеге претензии на часть завоеванного острова. Мол, договор, заключенный ими еще во время сборов в поход, гласит: все земли, которые они завоюют на Востоке, делятся поровну. Ричард парировал: «Договор касается только земель, которые будут отвоеваны у мусульман». Вспыхнувшие было разногласия не испортили торжественной встречи. «Когда его величество приблизился к берегу, можно было разглядеть французского короля с его баронами и бесчисленное множество людей, сошедшихся навстречу, — сообщает хронист. — Он спустился с корабля. Услышали бы вы тут, как звучали трубы в честь Ричарда несравненного, как радовался народ его прибытию!..»

Английским флотом командовал брат Робер де Саблуа. К этому моменту тамплиеры в очередной раз остались без великого магистра, и он, наскоро принеся обеты, встал во главе братства. Выслуге лет, необходимой для того, чтобы занять этот пост, Саблуа противопоставил авторитет отважного воина. История обычно умалчивает о том, что новоиспеченный монах оставил дома жену и двоих детей, — как и о том, что он был неплохим поэтом. Его стихотворная жалоба «Ныне воспеть…» сделала бы честь любому трубадуру:

Увы, я безрассудством был охвачен, И горький путь мне ныне предназначен. Но сердце вдруг охватывает страсть… Не дай, не дай безумному пропасть! Я словно воспаряю над землею… Прекрасная! Я вновь пленен тобою. Но к милосердью поздно мне взывать, Я выбрал смерть. Ее и стану ждать…

В Акре Робер де Саблуа, несомненно, нашел не одну родственную душу. Стихи, слагавшиеся под стенами осажденной крепости, вдохновлялись не только войной с неверными — Прекрасных Дам в лагере крестоносцев было немало. Юная королева Беренгария, ее фрейлины — под их томными взорами для отважных рыцарей и «смерть была красна»…

Тогдашний городской епископ Жак де Витри тоже не чурался прекрасного. Правда, его коньком были анекдоты — странствуя по белу свету, он собрал их великое множество. И столько же, если не больше, сочинил сам — дабы украшать ими свои проповеди, которые всегда собирали огромное число слушателей. Епископ Акры любил сочинять для узкой аудитории — скажем, для студентов или монахов. Две проповеди прямо адресованы рыцарям, вызывавшим его неподдельное восхищение. Он до небес превозносит их роль по защите святой церкви: от сарацин — в Сирии, от мавров — в Испании, от язычников — в Пруссии, от схизматиков — в Греции и от еретиков — повсюду, где ступала нога человека… Вот скачет четверка библейских лошадей — прообраз рыцарских орденов. Гнедая — тамплиеры, белая — госпитальеры, вороная — тевтоны и пегая — прочие братства, коих немало развелось повсюду. «Вы движетесь вперед в военное время, вы возвращаетесь назад во время мира; двигаясь вперед делом, возвращаясь в созерцание; отправляясь на войну сражаться, мирно возвращаясь к молитве; вы рыцари в битве и монахи в своем жилище…»

Далее следуют назидания — о гордыне и похвальбе, о гневе и сладострастии, о лени и скупости… Не стоит подражать повадкам петухов на птичьем дворе, дерущихся из одной лишь неприязни друг к другу. Не надо копировать повадок ночной птицы — совы, которая радуется неудачам других… Пусть не родится в сердцах рыцарей презрения к тем, кто слабее силой или по рождению, — «ибо бахвальство проистекает от тщеславия… Не только победа, но и храбрость идет от Бога. Два гордеца не поскачут в одном седле». Помните? Два рыцаря на одном коне, первая печать ордена Храма, по Жаку де Витри, — символ не бедности, а подлинного братства.

«Чтобы не посмели вы прожить ни одного дня в таком состоянии, в котором вы не решились бы умереть». Нечто подобное мы уже слышали: «Жить надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…» Автор одного из главных бестселлеров эпохи развитого социализма, несомненно, обладал стойкостью подлинного рыцаря. А братья о том, как закалялась сталь, знали не понаслышке. Сарацинские мечи разили наповал — и вот Жак де Витри рассказывает историю о рыцаре, который в день сражения говорит верному скакуну: «Мой конь, мой добрый товарищ, я провел много добрых дней, скача на твоей спине, но этот день превзойдет все другие, ибо сегодня ты понесешь меня в рай…» Или другой рассказ — о воинах, столь ревностно соблюдавших посты, что они буквально валились с ног от слабости. «Слыхал я, как рассказывали об одном из них, рыцаре очень благочестивом, но совершенно не доблестном, который свалился со своего коня при первом же ударе копья, получив его в стычке с язычниками. Один из его братьев посадил его вновь в седло, с великой опасностью для самого себя, и наш рыцарь бросился на сарацин, которые его снова выбили из седла. Тогда второй, два раза подняв его и спасши, сказал: „Сеньор Хлеб с Водой, отныне поберегитесь, ибо, если вы еще свалитесь, поднимать вас буду не я!“»

Сопровождая крестоносцев в походы, Витри — уже «не писатель, а читатель» — провел нескончаемое время за книгами, которые обнаруживал в частных библиотеках. «Священная история» Гийома Тирского вдохновила святого отца настолько, что он решил создать собственную историю Востока, поведав всему миру о милых его сердцу рыцарях.

«Их доброе имя и слава об их святости, — писал он, — подобны сосуду с благовониями, распространяющему сладчайшее благоухание по всему миру, и все святые братства будут помнить их битвы и славные победы над врагами Христовыми. Рыцари же из всех уголков земли, герцоги и князья, по их примеру сбросив мирские оковы, отказавшись от суетной жизни и плотских утех ради дела Христова, спешили присоединиться к ним и разделить их святой обет служения». Самые отчаянные храбрецы того времени изъявили желание сражаться под знаменами рыцарских орденов. Много светских рыцарей встало в ряды воинов-монахов с крестом на левой стороне груди…

Высокая поэзия лилась под Акрой рекой — но у войны, даже самой благородной, как известно, неженское лицо. Решающую атаку остановила страшная эпидемия, от которой стали каждый день умирать десятки человек. В хрониках очевидцев эта болезнь названа красивым именем «леонардия» — но на деле это, скорее всего, была банальная цинга. Больных лихорадило, у них выпадали зубы и волосы, «были в дурном состоянии губы и рот». Не обошла цинга и обоих королей. Ричард, заболевший одним из первых, даже не смог принять участие в штурме города, который все-таки состоялся. Судя по тому, что отмечали очевидцы, — скорее всего, король был даже рад неудаче, постигшей его пока еще здорового соперника. «Короли, как и их войско, раскололись надвое. Когда французский король задумывал нападение на город, это не нравилось английскому королю, а что угодно было последнему, неугодно первому. Раскол был так велик, что почти доходил до открытых схваток».

Для выработки общего плана действий, пришлось даже избрать «третейских судей» — по трое с каждой стороны. Принятое ими решение было весьма обтекаемым: когда один король «штурмовал, другой обязывался защищать лагерь».

К последнему штурму готовились со всей серьезностью. Денно и нощно возводились осадные машины. Одна из них, построенная на пожертвования рядовых крестоносцев, получила название «Божья праща». Хроника гласит: «…И машины тамплиеров сшибли головы не одному турку, как и башня госпитальеров, которая раздавала хорошие щелчки, очень нравившиеся всем». Машины метали огромные камни, которые валили с ног по десятку мусульман кряду. «Один из таких камней показали Саладину. То были могучие морские валуны. Их привез из Мессины английский король. Но сам он все еще был в постели и невеселый».

Английский король привез с собой и чудо осадной техники под названием Malvoisin — «злой сосед». Эта осадная башня была изготовлена заранее и сопровождала Ричарда в его походе в Святую землю. Целый дворец, хотя и довольно скромный, — говорят, он даже зимовал в нем на Сицилии. Казалось, еще немного — и Акра рухнет!.. Осажденные уж молили Саладина о помощи — удерживать город недоставало сил. Когда, в один из дней, рыцарь по имени Обри Клеман, сжав в руках древко знамени, добрался до последних ступеней осадной лестницы, крепость спасло только чудо. Не выдержав тяжести штурмующих, лестница обрушилась, а отважного знаменосца сарацины железными крючьями втащили в город…

Все это время Ричард вел тайные переговоры с Саладином. Начал их и Филипп. Узнав об этом, английский король пришел в такую ярость, что скомандовал начать штурм незамедлительно… И вот, 12 июля 1191 года, ровно шесть недель спустя после прибытия флота, английский и французский короли вместе с турецкими эмирами собрались в палатке великого магистра тамплиеров Робера де Саблуа. Именно там был заключен договор о сдаче Акры. Тяжелые ворота распахнулись перед крестоносцами. Герцог Австрии Леопольд V, войдя в город, поднял над ним немецкое знамя; Ричард, позабыв монаршую сдержанность, сорвал его знамя с древка и швырнул в ров. Кто знает, чем бы закончилась эта стычка, не встань между ними невозмутимые храмовники! Надо ли говорить о том, что в лице Леопольда он приобрел себе еще одного врага…

Поверженному Саладину ничего не оставалось, как только обратиться с просьбой об освобождении пленников. Замолвить словечко перед Ричардом Львиное Сердце он попросил магистра де Саблуа. Однако, памятуя о Хаттине, тот ответил загадочной фразой: «У вас слово и пощада, довольствуйтесь этим!» Судьба захваченного гарнизона осталась в руках Ричарда — и вот однажды, выстроив почти три тысячи пленных, он велел перебить всех. Утверждают, что в тот день на короля напал один из ужасных приступов бешеной ярости, которыми страдали еще его предки… Кто знает — может, именно тогда в многострадальную землю Акры были брошены зерна зла, противостоять которому спустя годы у христиан уже не хватит сил… Так когда-то знаменитый искатель золотого руна Язон посеял на вспаханном им поле драконьи зубы, каждое из которых обернулось в вооруженного воина. Одолеть несокрушимое войско древнегреческому герою помогла его возлюбленная Медея — увы, под Акрой подобной волшебницы не нашлось.

…Едва окончились зимние дожди, войско вновь выступило в поход. Тамплиеры не советовали Ричарду Львиное Сердце идти на Иерусалим. Единожды взяв город, его пришлось бы удерживать от орд неверных, а оборонительные сооружения не были достаточно хороши. Позже, на процессе по делу тамплиеров, эту вполне трезвую оценку ситуации возведут в ранг трусости. «…Когда крестоносцы горько сетовали на жару и холод, на грязь и пыль, тамплиеры и госпитальеры, стиснув зубы, заменяли сторожевых псов. Когда французы или англичане с ностальгией говорили о возвращении на Запад к своим очагам, женам и детям, рыцари-монахи умолкали. Единственным местом, связующим их всех, был Святой Град. Но когда Роберт де Сабле посоветовал Ричарду взять Аскалон и Дарум, прежде чем рисковать наступлением на Иерусалим, его осторожность расценили как новое доказательство „предательства тамплиеров“…» — ну вправе ли мы упрекнуть писательницу Марион Мелвиль в излишней симпатии к этим самым рыцарям-монахам! Кстати, и король прислушался к их мнению, приняв решение «на деле придерживать крестоносцев, дабы их желание освободить Святой Град не было выполнено…»

Из Акры Ричард отправился к Аскалону. Саладин приказал разрушить город, ибо его гарнизон отказывался обороняться, опасаясь участи, постигшей гарнизон Акры. Именно султану приписывает хронист Амбруаз поэтические строки:

Удаляемся к Аскалону. Более не в силах сражаться. Разрушьте город Газу — Пусть будет развален он как вековой лес, Но оставьте Дарум, Через который смогут пройти мои люди… Разрушьте Бланш Гард, Который мы не можем больше охранять… Разрушьте Сен-Жорж и Раму, Большой город, который был нашим, Бельмон в горной вышине, Торон, Шато Арно, Бовуар и Мирабель — Все, кроме Крака и Иерусалима…

…Почти полвека назад франки под предводительством короля Иерусалима Болдуина III уже двигались на Аскалон — город Астарты, финикийской богини любви… Когда-то сюда, убив 30 филистимлян, ушел из Тимнафа Самсон. Здесь, среди кипарисов и гранатовых деревьев, родился будущий царь Ирод. Пророки разных лет неоднократно предсказывали городу печальную участь — и не ошиблись. Горлицы, спутницы Астарты, и доселе оглашают своим воркованием дикие сады в песчаных впадинах крепостных развалин…

Болдуин долго готовился к походу. Южнее Аскалона по его приказу возвели замок Газа. «…Они взяли часть этой земли, заложили там фундаменты и возвели тяжелые и крепкие башни, высокие и толстые стены, отвесные и глубокие рвы; превосходно был построен сей замок, и всё это — по общему совету тамплиеров, ибо тогда в этом ордене доставало братьев, бывших добрыми рыцарями и достойными мужами. И заполучив его, они прекрасно охраняли замок. Много неприятностей доставили они оттуда жителям Аскалона…»

Египетский город оказался в кольце оборонительных укреплений христиан. Он тоже являл собой крепость — непробиваемое кольцо стен, за которыми жили одни лишь воины.

Армия крестоносцев выступила весной. Во главе ее шел патриарх Фульхерий, зажав в руках древо Животворящего Креста, — тогда он еще был с крестоносцами… Пять месяцев длилась осада Аскалона, когда на помощь к египтянам явились 70 новых кораблей. Жестокая морская битва фактически уничтожила истощенный долгими баталиями флот франков.

Но, видимо, само небо было в тот год на стороне рыцарей. Для атак на город ими была изготовлена огромная подвижная башня, больше похожая на крепость. Желая уничтожить опасную помеху, египтяне набросали вокруг нее огромное количество дров, облили маслом, обложили серой и подожгли. О, чудо — ветер, дувший с востока, развернул пламя и понес на город! Пожар, длившийся день и ночь, раскалил каменные стены — и на рассвете они разрушились в прах.

«…Великий шум произвело сие разрушение, такой, что подскочило все войско, и все бросились к оружию, чтобы войти в город через этот пролом в стене. Но великий магистр Ордена Храма, Бернар де Тремеле, со своими тамплиерами намного опередил других и оказался у этого пролома, дабы никто, кроме его братьев, туда не вошел. А поступил он так, чтобы захватить побольше добычи в городе. Ибо обычай сей тогда был распространен в Заморской земле, чтобы придать отваги смелым действиям из-за вожделения: когда крепость бралась силой, каждый вступающий в нее мог получить для себя и своих наследников все, что он захватит у врага. Но в городе Аскалоне было столько ценностей и прочей добычи, что все, кто был снаружи, если бы им удалось, могли бы обогатиться сообразно тому, кем был каждый. Случается много раз, что дела, начатые с дурными намерениями, не приводят к доброму концу, и сие было здесь хорошо доказано. Ибо в город проникло 40 тамплиеров, а прочие обороняли брешь в стене, за ними никто не последовал. Турки, которые поначалу были ошеломлены, увидели, что за теми, кто был внутри, никто не идет. Итак, они воспряли духом и бросились на них со всех сторон. Тамплиеры, которых была лишь горстка, не смогли защититься и, таким образом, были перебиты. Когда турки, которые уже отчаялись, услыхали об этом деле, они осмелели и приободрились из-за этого происшествия; тогда они стали сбегаться все вместе к узкому проходу в стене и защищать вход. Они поспешно подтащили к пролому большие балки и брусья всех пород дерева, которых у них было достаточно; таким образом, вскоре проход в стене был так хорошо заделан, что никто не мог туда войти… Потом они схватили тех тамплиеров, которых убили, и повесили их всех на веревках на стенах пред войском.

Франки пали духом и начали подумывать о том, чтобы прекратить осаду города. Но патриарх Фульхерий и епископы посоветовали войску вступить вновь в битву, и их мнение было уважено. На другой день битва возобновилась и длилась весь день, обе стороны действовали с большим оживлением, но потери мусульман оказались значительнее. Предложено было перемирие для погребения убитых. Во время перемирия жители Аскалона приняли решение сдать город христианам и выбрали послов к иерусалимскому королю. Когда послы сообщили вождям латинян о желании сдать им город, те, уже потерявшие надежду на овладение Аскалоном, с радостью согласились на условия мусульман. Жителям Аскалона дано было три дня, чтобы выселиться оттуда со всем своим имуществом, но они не дождались и третьего дня…»

Франки, считавшие взятие города истинным чудом, 19 августа священной процессией вошли в Аскалон.

А рассказ о героической гибели 40 тамплиеров еще долго передавался из уст в уста, как когда-то история подвига 300 спартанцев…

…И вот Аскалон снова в руках неверных. Всеми силами Саладин пытался преградить крестоносцам путь, и марш-бросок превратился в беспрерывную 11-дневную битву. Ричард в окружении личной гвардии тамплиеров рубился на переднем крае. А по ночам храмовники, знающие эти места вдоль и поперек (с незапамятных времен они охраняли здешние дороги), отправлялись за провизией и фуражом. Они прочесывали окрестности и возвращались на заре, гоня перед собою быков и овец. Во время одной из таких вылазок их окружил отряд из 400 мусульманских всадников. Ричард Львиное Сердце послал графа Лестерского с отборными английскими рыцарями им на помощь. Но силы врага были столь велики, что неминуемо погибли бы все, не подоспей сам Ричард со своим знаменитым боевым топором.

…В широкой долине возле Рамлы Саладин делает последнюю отчаянную попытку, которой суждено воплотиться в одну из величайших битв века. Жоффруа де Венсоф пишет:

«Со всех сторон, сколько мог охватить взор, от морского побережья до гор, ничего не было видно, кроме леса копий, среди которых развевались бесчисленные знамена. Лютые бедуины, сыны пустыни, на своих быстрых арабских скакунах молниеносно пересекли широкую равнину, и в воздухе стало темно от их дротиков и копий. Свирепые и жестокие, устрашающего вида, с кожей чернее сажи, они старались быстрым движением и постоянными атаками нарушить строй христианских воинов. Бедуины кидались в атаку со страшными воплями и криками, которые, вместе с оглушительным звуком труб, горнов, цимбал и бронзовых литавр создавали шум, потрясавший всю равнину и способный заглушить даже громы небесные.

Бой начался на левом крыле госпитальеров, и христиане главным образом были обязаны своей победой доблестному королю Ричарду. Хотя войска Саладина были смяты, он остался на равнине, не спуская своих знамен, и звук его литавр не умолк; он собрал свою армию, отступил к Рамле и приготовился защищать дорогу, ведущую на Иерусалим. Тамплиеры и госпитальеры, когда битва закончилась, отправились на поиски Жака д’Авена, одного из храбрейших рыцарей Ричарда, чье мертвое тело они на копьях принесли в лагерь под горестный плач и причитания своих соратников».

После Аскалона настала очередь Дарона, который упомянул султан в своем поэтическом опусе. Гарнизон расположенной неподалеку крепости Фигье, в ужасе перед подходом христиан, подорвал стены при помощи «греческого огня». Не успели рыцари отпраздновать победу, как к Ричарду явились несколько сирийцев и предупредили, что из Египта в Иерусалим движется богатый караван. Тем же вечером из лагеря англичан выступил отборный отряд. На заре две тысячи сарацин были сметены внезапным ударом — а те, кто остался в живых, разбежались «как зайцы, которых преследуют собаки». Король вернулся в лагерь с богатой добычей — почти пять тысяч верблюдов, а лошадей, ослов и мулов вообще без числа! И животных, и то, что было на них навьючено, разделили поровну — между теми, кто участвовал в вылазке, и теми, кто оставался в лагере.

Вот как описывает окончание кампании Жозе Мишо.

«В конечном итоге, несмотря на упорное сопротивление Гуго III Капета, совет рыцарей и баронов решил вернуться к морскому берегу. Ричард предложил Салах ад-дину прекратить вражду между франками и мусульманами, сделав приморское королевство вассальным султану; предполагалось, что христианские отряды нового иерусалимского короля станут нести феодальную службу для мусульманского государя, а сам Иерусалим останется открыт для обеих сторон. Но Салах ад-Дин хотел, чтобы ему оставили филистийские крепости, угрожавшие торговым путям из Багдада в Сирию. Ричард отказался, и война возобновилась. Король Англии направился к Бейруту, когда армия Салах ад-дина, усиленная войсками Алеппо, Месопотамии и Египта, атаковала Яффу. Султан уже захватил нижний город и вел с патриархом Раулем, преемником Ираклия, переговоры о капитуляции цитадели, когда появился флот Ричарда: король во главе войска стремительно высадился на берег и опрокинул армию осаждавших. Оправившись от удара, мусульмане попытались ночью напасть на лагерь франков: спешно разбуженный, Ричард сумел организовать отпор, выстроив из пехоты шеренгу, ощетинившуюся копьями, и после того, как его арбалетчики засыпали стрелами мусульман, разбил их кавалерийским ударом».

Кстати, именно под Яффой Ричард едва не попал в руки неверных. Его выручил преданный рыцарь по имени Вильгельм де Пратель, выдавший себя за короля. Позже, чтобы вызволить своего спасителя из плена, его величество не пожалеет в обмен на него 10 эмиров, захваченных крестоносцами… Это произойдет, когда между королем, именем которого палестинские матери пугали своих детей, и султаном будет заключен мир — ровно на три года и три месяца. О Святом Кресте, ради возвращения которого многие рыцари шли на смерть, в договоре не упоминалось. Ги де Лузиньян получил королевство Кипрское, отвоеванное Ричардом. Палестина перешла Генриху, графу Шампани. Христиане отстояли право посещать Иерусалим как паломники. Им отходили Тир, Акра и Яффа, а также все побережье между ними. Но укрепления Аскалона, по требованию Саладина, должны быть разрушены — как предсказывали древние пророки…

Ричард Львиное Сердце так и не поклонился Гробу Господню. Зато многие из крестоносцев, прежде чем отправиться в Европу, сделали это. Безоружными вошли они в Иерусалим и обошли святыни, «полные жалости», — как пишет участник этого священного действа. «Мы целовали пещеру, где взят был воинами Христос, и плакали мы горькими слезами, потому что там расположились стойла и кони слуг диавольских, которые оскверняли святые места и грозили паломникам. И ушли мы из Иерусалима и вернулись в Акру…»

Именно Акра да несколько небольших приморских городов, расположившихся на узкой полоске суши вдоль восточного побережья, и составляли владения крестоносцев в Святой земле после Третьего крестового похода. Но главный его итог был в другом. Вездесущие историки подсчитали, что из следующих 100 лет 80 были мирными. Ни наследники Саладина, ни рыцари больше не рвались в бой — и эта передышка была необходима всем, как глоток воды посреди палящего зноя пустыни…

Но пока… Пока рыцари торжествуют победу. Иоанниты в честь святого Иоанна Крестителя переименовывают отвоеванный город в Сент-Жан д’Акр. С потерей Иерусалима он становится столицей Королевства крестоносцев в Святой земле. В его порту с утра до ночи кипит жизнь. Корабли уносят с латинского Востока в христианскую Европу диковинные товары — хронист Матвей Парижский писал, что прибыль, которую получал правитель Заморья от этих торговых сделок, составляла 50 тысяч фунтов серебра в год, что превышало доходы короля Англии. Назад корабли везли страждущих послужить святому делу защиты Гроба Господня. Скоро Акра превратилась в огромный 40-тысячный город. Чтобы разместить всех желающих, в его северной части возник новый жилой квартал — Монмазар. Столицу окружали неприступные 10-метровые стены из пиленого песчаника, усиленные контрэскарпами — отвесными откосами, которые невозможно преодолеть. Перед стенами плескался 13-метровый ров. Широкие улицы — почти проспекты — были защищены крышами. Здания в городе напоминали современные кондоминиумы — жилые помещения, внутренние дворы, магазины, «подсобные» помещения. Жаль, в те времена не принято было давать жилым комплексам громких названий — чего стоили бы «Жемчужина пустыни» или «Квартал Святого Грааля»…

Весь город был поделен между крупнейшими рыцарскими орденами — госпитальерами, тамплиерами, тевтонцами. Каждый квартал — отдельная цитадель. Мощные укрепления укрывали замок иерусалимских королей. Неподалеку от гавани шумели торговые кварталы-коммуны Венеции и Пизы — рынки со складами и магазинами, богатые купеческие дома. Повсюду множество церквей, приютов, больниц. Самая знаменитая из них принадлежала братьям-госпитальерам — огромное подземелье площадью 45 на 30 м. Восьмиметровый потолок поддерживали три ряда пятиугольных колонн. Над этим «колонным залом» высился четырехэтажный замок крестоносцев, который так любили изображать рисовальщики того времени.

Резиденция госпитальеров располагалась в северной части города. Здания размещались вокруг внутреннего двора площадью больше квадратного километра. В углу двора соорудили каменный колодец — жара здесь стояла такая, что в первую очередь необходимо было заботиться о воде. Обширная сеть дренажных каналов собирала дождевую воду в главный коллектор — что-что, а смерть от жажды рыцарям точно не грозила. Как, впрочем, и от голода — гигантская фабрика-кухня располагалась к югу от внутреннего двора. 10-метровый купол, пронизанный дымоходами, поддерживали три круглых столба по 3 м в диаметре. Судя по всему, это место было для братьев почти культовым — иначе откуда на каменных стенах появились геральдические лилии, символ французского королевского семейства?

Неподалеку от кухни — знаменитая аль-Бостана, подземная церковь ордена с символической гробницей Святого Иоанна. Здесь рыцари молились. А жили они к северу от двора — в анфиладе подземелий, известных как Залы Рыцарей. Здесь же находился двухэтажный туалет на 60 кабинок. Канализационная сеть соединяла его с центральным коллектором города.

От этого же коллектора отходил и так называемый «подземный ход тамплиеров». Теперь в него предприимчивые израильские турфирмы водят доверчивых экскурсантов. Вот как описывает эту достопримечательность один из израильских путеводителей.

«…Нижняя часть тоннеля выдолблена в скале, верхняя же часть построена из обтёсанных камней, а над ней свод полукруглой формы. Тоннель ведёт от крепости Тамплиеров на западе до городского порта на востоке, проходя через Пизанский квартал. Общая протяжённость тоннеля составляет 350 м. Тоннель являлся стратегическим подземным переходом, соединяющим замок с портом. Тоннель освещен тусклым светом ламп, которые находятся в воде под дощатым полом. Тишина, шум воды и общий вид тоннеля вводят в атмосферу того времени. Кстати, посреди тоннеля видно его раздвоение, а также верхний этаж, что наводит на предположение, что тоннель под городом не один. Тоннель был обнаружен совершенно случайно в 1994 году. Жалоба женщины, проживавшей над тоннелем, относительно закупорки канализации привела проверяющих к системе подземных тоннелей в квартале тамплиеров…»

Впрочем, и будучи канализационным тоннелем, этот подземный ход — настоящее произведение средневековой инженерной мысли. Как, впрочем, и весь квартал тамплиеров, который располагался в юго-западной части города. Вот что пишет неизвестный рыцарь, живший в те годы в Акре:

«Обитель Храма в Акре была хорошо укреплена, окружена прочными стенами и башнями. Ее территория делилась на три части, в первой и главной из них располагались дворец великого магистра, церковь и жилища рыцарей; вторая, именовавшаяся Бургом, включала кельи братьев-служителей; третья, Кетл-Маркет (рынок скота), отводилась для должностных лиц, в чьи обязанности входило обеспечивать всем необходимым орден и его войско.

…Крепость Тамплиеров была самым укреплённым сооружением в городе и большей своей частью граничила с прибрежной морской полосой. Вход в крепость был защищён двумя мощными башнями, толщина стен которых составляла 28 футов. По обе стороны от башен были выстроены две менее крупные башни, на вершине каждой стоял позолоченный лев размером с быка…»

//- * * * — //

Сам Ричард навсегда покинул Святую землю. Но перед этим, как пишет хроника «…прибыл он к магистру Ордена Храма и сказал ему: „Сир магистр, я хорошо знаю, что меня не любят, и, переплыв море, как бы не попасть мне туда, где меня могут убить или взять в плен. Посему я прошу вас повелеть вашим братьям-рыцарям и сержантам, которые поплывут со мной на моем корабле, приготовиться, чтобы, когда я прибуду, они бы меня проводили, как если бы я был тамплиером, до моей страны“. Магистр ответил: „Охотно“. Он велел тайно подготовить своих людей и посадил их на галеру. Король распрощался с графом Генрихом, тамплиерами и баронами Святой земли и взошел на свой корабль. В час вечерни он перешел на галеру тамплиеров… и одни поплыли своим путем, а другие — своим…»

Увы, путь английского короля опять оказался не гладок. Он, как когда-то под Кипром, снова попал в бурю — и был выброшен аккурат на земли Леопольда Австрийского, знамя которого собственной рукой скинул на землю в захваченной Акре. Герцог оказался злопамятен — и 21 декабря 1192 года в маленькой деревушке близ Вены люди герцога Австрийского, захватив короля спящим, заточили его в один из неприступных замков на Дунае.

Говорят, и в тюрьме он чувствовал себя вполне по-королевски: охотился, читал и даже слагал стихи, большинство из которых до нас, к сожалению, не дошло… А в день выхода на свободу — за огромный выкуп — «он отправил гонца в Сирию к Анри Шампанскому и другим христианским князьям, возвещая им о свершившемся и обещая, что, как только Бог даст ему отомстить за обиды и утвердить мир, он явится на помощь Святой земле…»

«Они предпочли земные блага небесным…»

Четвертый крестовый поход

1202–1204

«Ваши слова — слова Бога, но ваши дела — дела дьявола»

Это был самый противоречивый и непредсказуемый из всех крестовых походов, когда-либо отправлявшихся из Европы. Его и крестовым-то в изначальном понимании слова назвать трудно, потому что в итоге обрушился он не на мусульман, попиравших Святую землю, а на византийцев. Они получили от братьев во Христе такой сокрушительный удар, что уже так никогда и не смогли в полной мере подняться. Нити этого знаменитого Четвертого похода держали в своих руках два искусных «кукловода» — самый молодой в истории церкви, 37-летний римский папа Иннокентий III и престарелый венецианский дож, чей возраст приближался к девятому десятку. Причем цели они ставили перед собой абсолютно противоположные.

Когда Иннокентий III увенчал свою главу папской тиарой в январе 1198 года, еще не подошел к концу немецкий крестовый поход, организованный германским королем и императором Священной Римской империи Генрихом VI. Он-то как раз и был одержим идеей покорения Византии, унаследованной от своего великого отца Фридриха Барбароссы, да и всего рода Гогенштауфенов. Они считали, что неограниченная, всеобъемлющая власть дарована им Богом, и уже по одному этому не желали делить ее с императором византийским. Семейную уверенность в своем праве на все и на вся подкреплял факт, что Генрих, женившись на нормандской принцессе Констанции, дочери короля Рожера II, унаследовал королевство Обеих Сицилий, а с ним и вражду норманнов к Византии и их не менее агрессивные завоевательные прожекты.

1 — Португалия, 2 — Леон, 3 — Кастилия, 4 — Наварра, 5 — Арагон, 6 — Папская область, 7 — Византийская империя, 8 — Киликийское армянское государство, 9 — Христианские государства

Казалось, что именно Генрих VI воплотит родовую мечту о присоединении Византии к Западной империи. Он бесцеремонно потребовал от византийского самодержца Исаака Ангела уступки ему территории на Балканском полуострове, между Диррахием и Солунью. Ранее она была завоевана норманнами, но потом вновь отдана Византии. Теперь же Генрих считал, что вправе вернуть ее в свой «семейный огород». Его императорский аппетит был настолько здоров, что в том же ультиматуме он еще потребовал от Византии возмещения убытков, понесенных Фридрихом Барбароссой во время Третьего крестового похода, и помощи флотом для его собственной палестинской экспедиции. Исаак, у которого от таких требований кружилась голова, только успел отправить к Генриху посольство для переговоров, но в 1195 году неожиданно был лишен власти и ослеплен своим родным братом Алексеем III.

Это, однако, сделало намерения германского короля еще более угрожающими в отношении Константинополя. Раскладка политических пасьянсов для государей — дело столь же привычное, как для нас чаепитие. Устроив брак своего брата Филиппа Швабского с дочерью свергнутого Исаака Ангела Ириной, Генрих тем самым создал вполне «законные» претензии на обладание Византией. В его лице новый византийский император получил не только сильнейшего врага, претендующего на обладание всем христианским Востоком, но и разгневанного мстителя за низложенного родственника. В этот не простой для Византии момент на ее сторону неожиданно встал могущественный союзник — сам римский папа. Молодой и не менее властолюбивый глава католической церкви прекрасно понимал, что если гегемонические мечты наследника Фридриха Барбароссы и норманнов о всемирной монархии с включением в нее Византии осуществятся, то папство будет обречено на незавидные вторые роли на исторических подмостках. Поэтому папа всячески старался не допустить реализации претензий Генриха на Восточную империю. Даже ее «схизматичность», то бишь православное вероисповедание, нисколько не волновало католического наследника Петра. Немецкий историк Норден резонно отметил, что греческий вопрос для папства был отнюдь не просто религиозным: «Что могла значить для курии духовная победа, если таковая была бы куплена ценой политической ликвидации папства!» Для Иннокентия не имело значения, католической или схизматической останется Византия, законный государь на престоле или узурпатор, главное, чтобы государство сохранило свой суверенный статус.

Генрих между тем продолжал разговаривать с новым константинопольским правителем языком ультиматумов. Пришлось Алексею III в буквальном смысле покупать мир у главы Священной Римской империи. Для выплаты тому громадной суммы он ввел в Византии особую подать, названную «аламанской», и даже снял драгоценные украшения с императорских гробниц в Константинополе. Сохранение мира, пусть и ценой такого унижения, было все же предпочтительней реальной угрозы разорения всего государства. Генрих, однако, вряд ли надолго оставил бы свои великодержавные замыслы. В конце лета 1197 года он прибыл в Мессину, чтобы лично напутствовать отправлявшихся на Восток крестоносцев. Этот поход имел все шансы оказаться успешным. Был собран огромный для того времени флот. Принес ли бы он свободу святым местам или, напротив, порабощение Константинополю, так и не узнает никто и никогда. Полный сил и энтузиазма, в общем-то совсем еще молодой воинственный король Генрих VI неожиданно заболел лихорадкой и умер, а поход плачевно завершился полным провалом.

Тем не менее в конце XII века германское влияние было очень сильным в Италии. Тогда-то новый и не менее амбициозный католический первосвященник задался целью самому возглавить христианское движение против ислама и тем самым восстановить папский авторитет, подорванный экспансионистской политикой германских государей. Понтифик начал методично будоражить Европу, поднимая ее на освобождение Святой земли от неверных. Кому же, как не папе, быть озабоченным страданиями Иерусалима! Вот как напишет об этом выдающемся религиозном и государственном деятеле историк Михаил Заборов в своем объемном труде «Крестоносцы на Востоке»:

«Инициатором Четвертого крестового похода, его душой выступил римский папа Иннокентий III (1198–1216), в понтификат (правление) которого папство достигло большого могущества. В огромной степени этому способствовала личность самого папы, человека незаурядных дарований и энергии. Выходец из влиятельной феодальной фамилии ди Сеньи (его мирское имя — граф Лотарио ди Сеньи), Иннокентий III занял папский престол в возрасте 37 лет. Однако, хотя он был самым молодым в избравшей его кардинальской коллегии, выбор убеленных сединами старцев-кардиналов имел под собой серьезные основания. Иннокентий III являлся, несомненно, выдающимся политическим деятелем своего времени. Твердая воля, настойчивость в достижении поставленных целей, умение хорошо распознавать уязвимые места своих противников, использовать их слабости, подчинять их намерения своим замыслам, предвидеть и направлять события — уже этих талантов было достаточно, чтобы склонить голоса кардиналов в его пользу.

Обладая большим умом, он был и чрезвычайно энергичным человеком. Воинственный и гневливый, расчетливый, осторожный и трезвый в оценках политик, Иннокентий III был искуснейшим мастером казуистики и лицемерия. Никто из пап не умел столь ловко скрывать настоящие цели римской курии под личиной благочестия; никто не умел столь внушительно мотивировать каждый, даже самый неблаговидный дипломатический ход первосвященника высшими интересами католической церкви и всегда к месту подобранными богословскими либо юридическими доводами. Недаром в юные годы Иннокентий III прошел курс обучения в университетах Парижа и Болоньи — лучших из тогдашних высших школ, где он, по словам его биографа, „превзошел всех своих сверстников успехами в философии, богословии и праве“, недаром учился каноническому праву у знаменитого болонского юриста Угуччо. Помимо прочих достоинств, необходимых ему как главе католической церкви, этот папа обладал еще одним: он превосходно владел искусством красноречия. Применяя, когда это было нужно, свои обширные познания в философской науке, пуская в ход библейские цитаты, изобретая неотразимые аргументы, он производил на современников сильное впечатление грозными буллами, многоречивыми и цветистыми посланиями, суровыми речами… Главной целью Иннокентия III являлось установление полной супрематии (верховенства) римской курии над всем феодальным миром Запада и Востока. Именно это стремление определяло практические усилия неутомимого римского понтифика. И недаром даже некоторые убежденные приверженцы католицизма вменяли и вменяют в вину Иннокентию III, что он подчинял религиозные соображения политическим интересам, действуя вразрез с принципами, которые сам же провозглашал. Современники выражали такого рода упреки в достаточно категоричной форме. „Ваши слова — слова Бога, но ваши дела — дела дьявола“, — писал папе политический деятель начала XIII века. Католические историки наших дней высказывают свое мнение по этому поводу, прибегая к более гибким формулировкам: папа якобы не всегда руководствовался религиозными побуждениями, он не мог преодолеть в себе „противоречия наместника Христа и государственного человека“. Остается фактом, что Иннокентий III прежде всего был государственным деятелем, ставившим во главу угла политические интересы папского Рима…»

Иннокентий III

Итак, честолюбивый понтифик почти сразу после избрания заявил о своём первом грандиозном замысле в энциклике, разосланной в августе 1198 года западным архиепископам. При этом он обязывал их довести содержание письма до всех епископов, прочего духовенства и прихожан в провинциях. Папа возвещал о своей личной скорби за тяжкие страдания Иерусалима. Западные же князья, напротив, обвинялись в непомерном стремлении к роскоши, иных пороках, осуждались за войны друг с другом.

Но все христиане, как бы мимоходом замечал глава церкви, могут обрести вечное спасение, если примут участие в подготовке новой священной войны. Свои послания Иннокентий разослал по всем городам и весям — монархам и князьям, графам и баронам — всем, кто мог выставить за собственный счёт и послать за море соответствующие их возможностям боевые отряды. Предлагался и выбор — не можешь собрать воинов, плати звонкой монетой. Папа заранее давал крестоносцам полную индульгенцию за любые грехи и гарантировал защиту их собственных владений и имущества. Также для них на время домашнего отсутствия объявлялся мораторий на уплату долгов и процентов по ним.

В одном из своих страстных воззваний папа сокрушался по поводу печальной участи Святой земли и с особым негодованием высказывался о том, что говорят о христианах мусульмане: «Наши враги нас оскорбляют, — возмущался Иннокентий, — и говорят: где ваш Бог, который не может освободить из наших рук ни себя, ни вас? Мы осквернили ваши святыни, протянули руки к предметам вашего почитания, яростно напали на святые места. Мы держим вопреки вам эту колыбель суеверия ваших отцов. Мы ослабили и сломали копья французов, усилия англичан, крепость немцев, героизм испанцев. К чему привела вся эта храбрость, которую вы возбудили против нас? Где же ваш Бог? Пусть Он поднимется и вам поможет! Пусть Он покажет, как Он защищает вас и себя… Нам более ничего не остается, как после избиения защитников, оставленных вами для охраны страны, напасть на вашу землю, чтобы уничтожить ваше имя и память о вас. Что можем мы ответить, — вопрошает папа, — на подобные нападки? Как отразить их оскорбления? Ведь то, что они говорят, есть отчасти сама истина… Поскольку язычники безнаказанно проявляют свой гнев во всей стране, постольку христиане более не смеют выходить из своих городов. Они не могут в них оставаться без содрогания. Извне их ожидает сабля, внутри они цепенеют от страха…»

Персональные письма глава церкви направил монархам Франции — Филиппу-Августу и Англии — Ричарду Львиное Сердце. Война между ними велась уже с 1194 года, с момента возвращения английского короля из плена. Папа призывал властителей двух великих европейских держав к миру или хотя бы к пятилетнему перемирию, угрожая наложить на их владения интердикт (в католицизме — временный запрет совершать богослужения и религиозные обряды). Столь радикальную меру понтифик собирался применить отнюдь не оттого, что война доставляла огромные бедствия жителям этих стран, а потому, что препятствовала вербовке отрядов для задуманного им крестового похода. В качестве папских легатов (личных представителей понтифика) должны были направиться в Палестину два кардинала. Перед ними стояла задача подготовить всё для прибытия армии. Имели они и другие специальные поручения. Кардиналу Соффредо предстояло договориться о поддержке с венецианским правительством. Кардинал же Петер Капуанский и того более — должен был провозгласить крестовый поход во Франции. Ещё двум послам-кардиналам нужно было включить все свое искусство дипломатии и красноречия, чтобы убедить враждующих пизанцев и генуэзцев тоже заключить мир и принять участие в задуманном папой походе.

Нейтрализуя германское влияние на Италию и усматривая главного врага папства в Гогенштауфенах, Иннокентий III стал поддерживать в Германии Оттона Брауншвейгского, избранного частью населения королем. Понятно, что такая поддержка была, прежде всего, направлена против Филиппа Швабского, брата покойного Генриха VI. По мнению некоторых историков, ситуация складывалась таким образом, что и византийские императоры могли подумать об осуществлении планов Комнинов на месте немецкого универсального государства создать такое же византийское. Во всяком случае, узурпировавший власть Алексей III увидел в папе союзника и писал ему: «Мы являемся двумя единственными мировыми силами: единая римская церковь и единая империя наследников Юстиниана; поэтому мы должны соединиться и постараться воспрепятствовать новому усилению могущества западного императора, нашего соперника». На самом деле положение Византии, как внешнее, так и внутреннее, не позволяло надеяться на реализацию столь далеко идущих планов.

Но глава католической церкви, одержимый своей главной идеей организации крестового похода, не только их не поддержал, а поставил византийскому императору в вину тот факт, что он не оказывает никакой помощи Святой земле. При этом папа явно претендовал на роль отца, а императора ставил на место непослушного отпрыска, которого недвусмысленно призывал признать папское главенство. Иннокентий желал видеть в восточном императоре не схизматика и ставил вопрос о церковной унии. Алексей не только не согласился, но разразился встречными обвинениями. Раздраженный понтифик пригрозил узурпатору поддержать в правах на византийский престол (заметьте — законных!) семью свергнутого и зверски ослепленного им Исаака. Но угроза эта, скорее всего, была лишь тактическим блефом. Дочь отставного монарха, как мы уже говорили, была женой Филиппа Швабского. А у Иннокентия, претендующего на безусловное мировое лидерство, было меньше всего поводов относиться к тому с любовью. Алексей III, как и следовало из всей логики переговоров, угрозам не внял и на унию не согласился.

Более того, в одном из очередных посланий он заявил, что императорская власть выше духовной. И отношения между Римом и Византией окончательно испортились…

Папский легат, кардинал Петер Капуанский тем временем собрал в Дижоне ассамблею французского духовенства, перед которой зачитал папскую буллу, призывающую к новой крестовой экспедиции на Восток. Посланец-прелат получил сведения о том, что Филиппу-Августу не дает заключить перемирие с англичанами коалиция французских аристократов, приверженцев короля Ричарда. Среди них находились влиятельные вельможи — графы Бодуэн Фландрский и Луи Блуа, а также графы Болоньи и Тулузы. Тогда Петер встретился с Ричардом в Нормандии. Король настаивал на том, что он продолжает воевать лишь для того, чтобы вернуть вероломно захваченные в его отсутствие Филиппом земли. А ведь он участвовал в это время в Третьем крестовом походе. В своем пленении в Германии он тоже усматривал руку Филиппа, а папу при этом обвинил в том, что тот не защитил его как крестоносца, имеющего перед церковью значительные заслуги. Но, в конце концов, монарх уступил доводам кардинала и согласился с тем, что дело освобождения Иерусалима для христианского мира очень важно, а борьбу за внутренние интересы можно и отложить. Тем более что война с Филиппом на французской земле и так затянулась. Войска Ричарда брали верх над противником, нанося одно поражение за другим. Новые владения английского короля все расширялись, так что даже Париж стоял перед угрозой оказаться в кольце земель англичан и их союзников…

В начале 1199 года мирный договор все же подписали. Филипп вынужден был пойти на огромные уступки, в надежде, что придут и для Франции лучшие времена. А Ричард, едва заключив мир с Филиппом, пошел войной на своего вассала, виконта Лиможского Адемара. Король соблазнился возможностью легкого обогащения. В народе передавали слухи о том, что виконт похитил изрядную часть сокровищ покойного Генриха II, и хранятся они в замке Шалю. Но, видимо, верна пословица о том, что жадность губит… Во время осады замка пущенная со стены стрела ранила Ричарда в руку. Есть основания полагать, что наконечник был с ядом — войны на Востоке научили европейских солдат многим коварным приемам. Вот что рассказывает хроника:

«Пришел король Англии с многочисленным войском и осадил замок Шалю, в котором, как он думал, было скрыто сокровище… Когда он вместе с Меркадье (один из военачальников английского войска) обходил стены, отыскивая, откуда удобнее произвести нападение, простой арбалетчик по имени Бертран де Гудрун пустил из замка стрелу и, пронзив королю руку, ранил его неизлечимой раной. Король, не медля ни минуты, вскочил на коня и, поскакав в свое жилище, велел Меркадье и всему войску атаковать замок, пока им не овладеют… А когда замок был взят, велел король повесить всех защитников, кроме того, кто его ранил. Ему, очевидно, он готовил позорнейшую смерть, если бы выздоровел. Ричард вверил себя рукам врача, служившего у Меркадье, но при первой попытке извлечь железо тот вытащил только деревянную стрелу, а острие осталось в руке; оно вышло только при случайном ударе по руке короля. Однако король плохо верил в свое выздоровление, а потому счел нужным объявить свое завещание… Он велел привести к себе Бертрана, который его ранил, и сказал ему: „Какое зло сделал я тебе, что ты меня убил?“ Тот ответил: „Ты умертвил своей рукой моего отца и двух братьев, а теперь хотел убить меня. Мсти, как хочешь. Я охотно перенесу все мучения, раз умираешь ты“. Тогда король велел отпустить его, говоря: „Смерть мою тебе прощаю…“»

Так для французского Филиппа-Августа действительно неожиданно наступили лучшие времена, и гораздо раньше, чем он рассчитывал. Нелепая смерть подстерегла его врага — короля-рыцаря. Впрочем, логичных смертей на войне не бывает. А эта вполне вписывалась в витиеватый сюжет рыцарского романа, который назывался жизнью жестокого и великодушного, горячего и неустрашимого монарха Ричарда с романтичным прозвищем Львиное Сердце. Закончилась она клубком парадоксов — похоронить себя король велел в ногах отца, с которым тоже долго воевал, а родную Англию завещал брату Иоанну, при жизни неоднократно его предававшему…

Любопытно, что легендарный король и бесстрашный воин писал стихи, может, конечно, не так талантливо, как умел воевать. Из написанного им мало что сохранилось. Вот строки, сложенные Ричардом в германском заточении:

Поскольку речи пленного напор Не свойствен, как и речи тех, кто хвор, Пусть песнь утешно вступит в разговор. Друзьям, не шлющим выкупа позор! Мне из-за тех, кто на дары не скор, Быть две зимы в плену. Пусть знает каждый в Англии сеньор, В Анжу, в Гаскони, словом, весь мой двор, Что я их безотказный кредитор, Что мной тюремный отперт был запор И нищим был, скажу им не в укор,— А я еще в плену…

Итак, накануне начала XIII столетия враждующие государства заключили перемирие на пять лет. Однако скоропостижная кончина Ричарда подняла воинственный дух Филиппа-Августа, который не мог смириться с утратой своих земель, и он вновь начал войну уже с другим английским государем, Иоанном.

Это служило не единственной причиной, из-за которой намеченный папой поход все откладывался. Еще не были даже скомплектованы основные боевые отряды. Да, собственно, на какие средства? Главной движущей силой все никак не начинающегося похода оставались лишь послания Иннокентия к духовенству и светским властителям. Так как должного отклика они не находили, папа придумал хитроумную комбинацию для финансирования экспедиции. Он обложил самого себя, кардиналов и прочих римских священников налогом в размере десятой части доходов. Всему остальному духовенству апостольской властью было предписано предоставить для обеспечения крестового похода на следующий год сороковую часть прибыли. Послабление давалось лишь картезианцам, цистерцианцам и некоторым другим религиозным орденам. У них изымалась только пятидесятая доля. Все архиепископы доводили указания первосвященника до епископов своей области. Те, в свою очередь, собирали подчиненное им духовенство и «радовали» их высочайшим вердиктом. Даже в каждой приходской церкви папа распорядился поставить ящик для пожертвований верующих. В зависимости от величины вклада обещалась и широта папской индульгенции.

Иннокентий, конечно, понимал, что священники вряд ли с энтузиазмом воспримут посягательства на их доходы, и подчеркивал исключительный и временный характер нового налога. Тем не менее почти везде он встречал скрытое сопротивление. Папа вынужден был напоминать французским клирикам об их собственных обещаниях папскому легату пожертвовать тридцатую часть своих доходов, в то время как они не собрали даже и предписанной им сороковой части. Посланные из Рима наблюдатели за сбором налога действовали своевольно и вызывали подозрение, что часть средств может быть присвоена. Монах бенедиктинского монастыря в Сент-Олбансе (Херефордшир), один из известных хронистов английского Средневековья, Матфей Парижский, говоря об этом налоге, вообще называл его чрезмерным и неугодным Богу. Цистерцианцы квалифицировали налоговые предписания папы как преследование ордена…

В итоге оказалось даже невозможным определить, сколько денег на самом деле собрали в тех или иных местах и какая часть их оказалась в казне подготавливаемого похода. И это касалось лишь духовенства, которое все-таки подчинялось папскому Риму. Налог на монархов и знать тоже не встретил с их стороны большого энтузиазма. В середине 1201 года кардинал-епископ Остии Октавиан, который в качестве папского легата сменил кардинала Петера Капуанского, сумел добиться от королей Англии и Франции Иоанна и Филиппа-Августа согласия пожертвовать сороковую часть доходов от своих владений и земель их вассалов. Но они поставили условие, что собирать деньги и решать, как их применить, будут сами. Сколько средств было ими собрано и что на самом деле досталось крестоносцам, неизвестно до сих пор…

Папа, однако, был настойчив и изобретателен в достижении своей цели. Через своего легата он поручил пропагандировать в народе крестовый поход во Франции простому приходскому священнику Фульку из городка Нельи под Парижем. Малоизвестный до той поры священник оказался настолько красноречив и убедителен в своих проповедях, что собрал в крестовый поход людей больше, чем кто бы то ни было. Есть сведения, что именно благодаря Фульку приняли крест более 200 тысяч человек. Он сумел уговорить даже графа Шампани возглавить военную экспедицию к святым местам. Правда, как это часто в то время случалось даже с молодыми и здоровыми людьми, полный сил граф ухитрился умереть еще до начала похода. Но зато оставленные им огромные средства на самом деле пошли на содержание крестоносцев.

Фульк буквально внедрял крестоносную идею в народные массы. Он разъезжал по стране, собирая на свои проповеди огромные аудитории. Люди приходили послушать неистового священника, несмотря на то что в их адрес неслась критика за жадность, мздоимство, проституцию, другие грехи. Сохранилась легенда, что Фульк обвинял в пороках самого короля, за что неоднократно отправлялся в темницу. И уже из уст в уста передавались сказочные истории о его чудесных исцелениях, о неожиданном праведном перерождении ростовщиков и развратных женщин, которых священник постригал в монахини или выдавал замуж. Популярность его все возрастала, потому что моральное состояние европейского общества в начале XIII века было весьма сомнительным. Грабежи, убийства, повсеместный блуд усиливали общее невежество. «Париж, поглощенный, как и все прочие города, всякого рода преступлениями и запятнанный бесчисленными пороками, блуждал во мраке», — писал историк Яков Витрийский. Нередко и сами клирики становились отпетыми греховодниками, сожительствовали с наложницами, пьянствовали, сквернословили и всячески морально разлагались. С ноября 1198 года до самой своей кончины в мае 1202 года Фульк всего себя отдавал пропаганде крестового похода. По сведениям его участников и хронистов Робера де Клари и Жоффруа де Виллардуэна, яростный сторонник экспедиции на Восток не дожил до ее начала и умер примерно в одно время с графом Шампани. Может быть, это и к лучшему. Трудно сказать, как бы воспринял проповедник внезапный поворот Четвертого похода на Константинополь.

Из властителей крупных западноевропейских держав никто не откликнулся на страстные призывы Иннокентия III и его легатов. Король Франции Филипп II Август в ту пору был отлучен от церкви за свой развод с женой. Английский монарх Иоанн, прозванный Безземельным, потому что, в отличие от старших братьев, не получил владений во Франции, только недавно расположился на троне, и для него главным было на нем укрепиться. Для этого ему приходилось вести нескончаемую борьбу с баронами. Возникшая в Германии (не без влияния папы) борьба за престол между Оттоном Брауншвейгским и Филиппом Швабским отнимала у них силы внутри страны. Каждый имел веские причины с безразличием отнестись к призывам восстановить справедливость на Святой земле. Ничего не попишешь — своя рубашка ближе к телу. Из монархов только венгерский король принял крест. Но цвет аристократического западного рыцарства перед возможностью прославиться, а заодно и обогатиться в военном походе, осененном церковью, не устоял. Только в Северной Франции изъявили желание принять в нем участие Тибо Добрый, брат Генриха I Шампанского, его сын Людовик, граф Блуа и Шартра, Балдуин Фландрский и многие другие рыцари, принявшие крест. В состав наконец-то формируемого войска вошли не только французы, но и англичане, немцы, фламандцы, сицилийцы.

Главой крестоносного ополчения рыцари единодушно избрали Тибо Шампанского. Он пользовался большим уважением даже за пределами Франции и, безусловно, стал бы не только хорошим командиром, но и душой задуманного предприятия. Но, как мы уже говорили, еще до начала похода объединенных общим воодушевлением его участников постигло и первое общее горе — Тибо неожиданно умер. Оставшиеся без главнокомандующего воины избрали нового. Им стал итальянский князь Бонифаций, маркиз Монферратский.

Венецианские купцы

Второй после папы мощнейшей движущей силой задуманного похода выступала Венеция, а точнее — правитель этого главного торгового государства Европы, дож Энрико Дандоло. В момент своего вступления на престол это уже был муж преклонных лет. Но его энергии и работоспособности могли позавидовать молодые. Если речь шла о защите интересов венецианцев и пользе для республики Святого Марка, Дандоло ничуть не стеснялся в выборе средств. В 1202 году в Венецию прибыли послы крестоносцев, среди которых был Жоффруа де Виллардуэн, кому мы обязаны большей частью сведений о Четвертом крестовом походе. Они обратились к дожу Энрико Дандоло с просьбой о выделении кораблей для переброски войск в Палестину либо в Египет — окончательного решения еще принято не было. Правитель дал согласие, но при условии выплаты крестоносцами 100 тысяч марок. Однако, кроме старых долгов перед венецианцами, предъявить в оплату Энрико Дандоло рыцарям было нечего. 85-летний же дож, практически слепой старик, чувствовал себя хозяином положения и абсолютно точно знал, что он хочет и сможет получить от крестоносцев. Он был умным и тонким политиком, настоящим руководителем государства, всегда отстаивавшим интересы своей страны. Дож сумел повести переговоры так, что посланники чувствовали себя в роли просителей, ведь это им был необходим флот для переправы целой армии. На самом деле экспедиция, в том виде, в котором задумал провернуть ее глава республики Святого Марка, в еще большей степени была в его интересах.

Нижегородский историк Николай Соколов, чьи работы по изучению средневековой Венецианской республики сделали его всемирно известным ученым, давал Энрико Дандоло такую характеристику: «Неукротимая энергия, умение дерзать, мудрая дальновидность и тонкий политический расчет, беззастенчивость в выборе средств для достижения поставленных целей, безусловная преданность интересам своего класса и государства сочетались в нем с редкой в те времена свободой от религиозных предрассудков, делавшей его нечувствительным к громам папской курии и равнодушным к делам веры и благочестия, если они не сочетались с серьезными мирскими интересами».

К концу XII столетия Венеция достигла своего наивысшего расцвета и как торговая, и как колониальная, и как военно-морская держава. Её интересы в восточном Средиземноморье, в особенности во всем, что касалось торговли, были весьма широки. Морская поддержка Иерусалима обернулась для республики всевозможными торговыми привилегиями и даже освобождением от таможенных пошлин в крупных портах, таких как Акра и Тир. Это повышало интерес Венеции к делам государств, заложенных крестоносцами. Но не чурались венецианцы и выгодным товарооборотом с Египтом через порт Александрии. Римский папа и рыцарские государства не одобряли таких отношений с врагом, тем более что мусульмане получали корабельный лес и разное морское снаряжение в обмен на ценящиеся в Европе восточные пряности. Но торговая выгода была для республики Святого Марка превыше всего.

…Когда крестоносцы прибыли в Венецию в надежде заполучить корабли для своего похода, именно такими интересами, а не моральными нюансами, и руководствовался на переговорах венецианский дож. Богатое восточное Средиземноморье вполне вписывалось в эти интересы. Зная о финансовых затруднениях рыцарей, хитроумный глава республики хладнокровно предложил им направить свои стопы на… Далмацию (государство на Балканах, территория которого входит в современные Хорватию и Черногорию). Ее главный город Задар тоже серьезно конкурировал с венецианцами на торговом поприще. Более того, еще не так давно Задар, практически, принадлежал Венеции, был одним из ее городов-вассалов. Но король Венгрии, контролировавший материковую Кроатию, сумел настроить население городов вдоль далматинского побережья восстать против многолетнего венецианского господства и перейти под венгерский протекторат. Таким образом, Задар стал принадлежать венгерскому королю. Получившая столь обидную пощечину, Венеция жаждала вернуть город под свое крыло. И Дандоло не был бы истинным венецианцем, если бы не нашел подходящий выход. Крестоносцам было сделано предложение, от которого они не могли отказаться. Если те помогут ему овладеть Задаром, то получат отсрочку по расчетам за корабли и другим долгам. Кроме того, захваченное добро предлагалось разделить между крестоносцами и венецианцами.

Многие рыцари были поражены, ведь Задар — город христианский! Да и сам Имре, венгерский король, принял крест, а значит, его собственность попадала под защиту Святого римского престола. Ситуация складывалась щекотливая, если не сказать — неприличная. Однако, как покажет будущее, рыцари оказались не такими уж принципиальными, а попросту, беспринципными в вопросах веры и собственных обетов. Они придумали для себя оправдание, что, как пишут хроники, «венецианцы принудили их пересечь море и напасть на Задар». Еще до 1 октября 1202 года, когда флот взял на него курс, Иннокентий III узнал о коварном плане от своего легата Петра Капуанского, которого он послал сопровождать крестоносцев на Восток. Но дож, опасаясь, что Петр помешает его замыслу, заявил, что не принимает его как легата. При желании он может отправиться с войском как простой проповедник. Оскорблённый посланник вернулся в Рим и доложил папе о планируемом нападении на христианский город. Папа отправил с аббатом Петром Лоцедио гневное послание, запрещая крестоносцам вести военные действия против каких-либо христианских городов. Задар он назвал конкретно, подчеркнув, что тот принадлежит венгерскому королю, который сам принял крест. Но дож и предводители крестоносцев своих намерений не изменили.

В начале октября 1202 года армада из более чем 200 кораблей вышла в Адриатику. Она демонстративно продефилировала вдоль побережий Истрии (Хорватии) и Далмации, словно показывая грозную мощь Венеции. После высадки у Задара некоторые рыцари из числа противников нападения на христиан обратились к защитникам города с призывом не капитулировать, дескать, крестоносцы, по их убеждению, не пойдут на неугодный Богу штурм. Но большинство рыцарей все же подчинились лидерам похода, давшим согласие оказать помощь венецианцам овладеть городом. День 15 ноября 1202 года, когда, вопреки папскому запрету, христианский Задар был захвачен и безжалостно разграблен, можно считать генеральной репетицией по взятию христианами уже следующего, более крупного христианского города — Константинополя.

Иннокентий III тогда был не на шутку разгневан и отлучил всех участников разбоя от церкви, правда, все же больше обвиняя венецианцев. Он отписал рыцарскому войску: «Ибо… древний враг, который есть диавол и сатана, который соблазняет весь мир, чтобы никто не имел великой любви, такой, чтобы положить душу свою за друзей своих… заставил вас вести войну против ваших братьев и впервые развернуть ваши знамена против верного народа, поскольку так вы собрали для него (дьявола) первые плоды вашего паломничества и до такой степени, что ради демонов пролили кровь ваших братьев… И когда жители города хотели, чтобы мы рассудили их с венецианцами, и даже в этом не могли найти вас милосердными, они развесили вокруг стен свои изображения Распятия. Но вы несправедливо напали на Распятого не менее, чем на город и его жителей»… (Во время осады отчаявшиеся задарцы, в расчете на христианскую солидарность нападавших, выставили на городские стены кресты.)

Вскоре, однако, папа дипломатично «отменяет» отлучение, при условии, что руководители позорного похода подпишут обязательство вновь повиноваться его приказам и наставлениям. «…Итак, чтобы преступление ваше вполне очистилось, — грозно напутствовал Иннокентий III в новом послании рыцарям, — мы всех вас предостерегаем и со всем тщанием побуждаем и через апостольское писание, строго предписывая, вам поручаем, чтобы c подобающим для кающихся отступлением от греха через покаяние умилостивили Господа и как удовлетворение за грех поддерживали соседей, вернув все, что вам от задарцев досталось в добычу, и от подобного в дальнейшем строго воздерживались. Так как… это неслыханно, чтобы кто-нибудь вас, кого Римская церковь связывает, покушался освободить, кроме, может быть, находящихся при смерти, потому не было того освобождения, которое вам дали епископы, находящиеся с вами в войске… Также повелевается, чтобы подобного в будущем строго остерегались, чтобы не нападали на земли христиан и не оскорбляли их в чем-либо, разве лишь, может быть, они легкомысленно помешают вашему пути, или другая справедливая или неминуемая причина, может быть, случится, вследствие чего будет нужно совершить это, посоветовавшись с апостольским престолом… Итак, мы напоминаем всем вам и ободряем в Господе и апостольским писанием приказываем, чтобы вы вышеупомянутого короля Венгрии смиренно умоляли, чтобы по унаследованном им от рождения королевскому милосердию ту обиду, которую вы причинили ему, для Бога и ради Бога вам милосердно простил…»

Венецианцам строгий Иннокентий тоже посулил отпущение грехов, если они раскаются, а ежели нет, так и останутся отлученными. Крестоносцам, тем не менее, милостиво позволяется взаимодействовать с торговцами, иначе как же им добраться до Святой земли без венецианского флота. Вот такая папская сделка с Богом. Впрочем, он же его представитель на земле. Однако рыцарям уже, видимо, пришелся по душе вкус христианской, пусть и схимнической (православной), крови. Они в этот раз так и не собрались на защиту Гроба Господня, ибо их манила богатая Византия. В конце ноября отправляться за море было слишком поздно, и экспедиция перезимовала в Задаре. В середине декабря прибыл Бонифаций Монферратский, а еще через две недели — послы от византийского царевича Алексея. Его предложения были очень заманчивы. Взамен за помощь крестоносцев и венецианцев в возврате византийского трона ему и его отцу Исааку Ангелу он приведет империю к унии с католической церковью и подчинению папе. Им также будут выплачены 200 тысяч марок серебром и выделены средства на палестинскую экспедицию на год вперёд. Алексей дал обещание лично присоединиться к крестовому походу против неверных и снарядить войско из 10 тысяч византийцев. Кроме того, он готов до конца жизни содержать за свой счёт отряд из 500 рыцарей для защиты Святой земли.

Венецианский дож и многие знатные бароны-рыцари сочли предложение очень заманчивым. Но большинство рядовых крестоносцев возражали против новой войны с христианами и настаивали на экспедиции в Палестину. Даже среди духовенства не было единства, что уж говорить о разношерстной армии. Верх одержала точка зрения, что поход на Иерусалим выгодней начать с Византии. Многие современные историки считают, что папа был в курсе константинопольских планов крестоносцев. Возражал он лишь для видимости, тем более что таким образом мог добиться и желанной унии церквей, и освобождения Святой земли.

Но все же в этом вопиющем для христианского мира повороте крестового похода главная роль принадлежала мудрейшему стратегу Энрико Дандоло. Поговаривали, что, когда в 1172 году он возглавлял венецианское посольство в Византии, ему нанесли там личное оскорбление, и он был ослеплен греками при помощи вогнутого зеркала, отражавшего солнечные лучи. С тех пор Дандоло питал глубокую ненависть к грекам. Венеция действительно имела к Византии немалые счеты. И связаны они были не только с персональными претензиями ее правителя. В начале 70-х годов XII века республика была в полном смысле слова буквально ограблена Византией. Царствовавший в ту пору в империи Мануил I Комнин, испытывая материальные затруднения, коварно задумал решить их за счет венецианских купцов, о чьих богатствах ходили легенды. Лживыми посулами он постарался заманить в Византию как можно больше торговцев. Затем публично обласкал двух послов республики Святого Марка, находившихся в Константинополе. До них, правда, доходили отрывочные слухи о готовящейся провокации. Но их подозрения таким образом были рассеяны.

За свое простодушие они жестоко поплатились. Почти 20 тысяч венецианских торговцев, находившихся в то время в Византии, подверглись наглому нападению государевых людей. Примерно половина из них вели свои дела в Константинополе. Их бесцеремонно хватали на улицах, в домах и даже ловили на море. Тюрьмы одномоментно оказались переполнены, так что ничего не понимающих венецианских гостей закрывали даже в монастырских кельях. Привезенные ими товары, личное имущество, деньги были беспардонно конфискованы… Возмущенная Венеция надолго затаила обиду.

Дипломатические и торговые отношения между империей и республикой прервались более чем на 10 лет. И только Андроник I Комнин подписал соглашение, обязывающее Византию возместить Венеции понесенные убытки. Его эстафету принял император Исаак II Ангел. Но ни тот, ни другой, ни сместивший Исаака узурпатор Алексей III, занимавший византийский престол ко времени Четвертого крестового похода, так и не выплатили полностью долга республике Святого Марка. Изучивший нравы венецианцев российский историк Николай Соколов отметит, что те «редко следовали христианской заповеди о прощении обид и никогда не прощали материального ущерба». Верным было их изречение: «Siamo Venetiani, et poi Christiani» — «Прежде всего мы венецианцы и уже затем — христиане».

Дандоло требовал, чтобы все торговые привилегии, которые раньше Венеция имела в Византии, были восстановлены. Помимо того, дожу не давал покоя тот факт, что монополия его купцов в Восточной империи была нарушена, и императоры стали давать режим благоприятствования в торговле и другим итальянским городам, например Пизе и Генуе. Таким образом, Венеция недосчитывалась изрядной доли прибыли. В голове затаившего обиду хитроумного старца постепенно созревал план отмщения.

Обращение за помощью бежавшего из Византии Алексея II Ангела, законного наследника византийского престола, дало последний толчок «венецианско-рыцарскому» проекту захвата Константинополя. С аппетитом проглотив задарский пирог, республика Святого Марка уже с легким сердцем согласилась предоставить крестоносцам свой морской флот. Другие многоходовые дипломатические и дворцовые интриги, предшествовавшие Четвертого крестовому походу, тоже вели к одному решению. Филипп Швабский, германский король, сын Фридриха I Барбароссы и брат покойного Генриха VI, мечтавших о покорении Византии, рассчитывал через родственника и одновременно руководителя крестоносцев Бонифация Монферратского все же укрепить позиции Германии в Восточной империи. К самому Филиппу, в свою очередь, по-родственному обратился за поддержкой отец его жены, свергнутый с византийского престола император Исаак II Ангел.

Словом, предприятие сулило оказаться весьма выгодным для всех участников. Каждый, в соответствии с ранжиром, получает свою порцию из сытного византийского меню. Престарелый Дандоло устраняет могучих торговых конкурентов и мстит за давнюю обиду, молодой Иннокентий III имеет удобнейший случай провести в жизнь замыслы папской курии подчинить православную греческую церковь католическому Риму. Филипп Швабский угождает жене. Ее родственники возвращают в семью царский престол. Руководитель похода Бонифаций Монферратский утоляет свои полководческие амбиции. Кстати, у него тоже были свои причины не жаловать Византию — ее императоры дурно обошлись и с его двумя братьями: Коррадо был обманут, а Раньери — отравлен. И, наконец, вся вместе эта честная компания сказочно обогащается…

«Константинопольское опустошение»

Константинополь еще с IV века, когда был заложен императором Константином в качестве новой столицы Римской империи, дразнил аппетиты всевозможных завоевателей. Раскинувшийся на месте бывшего города древних греков Византий (отсюда — Византийская империя), он выгодно располагался на пересечении главных сухопутных и морских торговых путей на границе Европы и Азии. Красавец-город значительно перерос своего предшественника и по площади, и по числу жителей. Ко времени Четвертого крестового похода он был самым большим и населенным в Европе, да, пожалуй, и в мире. Представляете — город-миллионник — это в начале XIII века!

С юга Константинополь омывался водами Мраморного моря, с севера — заливом Золотой Рог, а с северо-востока — Босфором, проливом, выходящим из Черного моря. От одних названий кружится голова. Над городом в то время полыхали золотом купола почти 500 церквей. Самым грандиозным был собор Святой Софии, крупнейший во всей Европе. Мрамор, золото, серебро, слоновая кость и драгоценные камни — все отдал своему новому храму благословенный Константинополь. Пол украшал прихотливый узор из порфира и цветного мрамора. Иконостасом служили 12 серебряных колонн с золотыми капителями, на которых висели иконы. Престол алтаря был изготовлен из литых золотых досок и стоял на золотых столпах. А верхняя его часть из разных сплавов, перемешанных с разноцветными камнями, переливалась 70 оттенками… Полукругом — колонны из яшмы и порфира.

Когда во время ночной службы в храме одновременно вспыхивали шесть тысяч золотых лампад, Святая София озаряла все вокруг, в очередной раз возвещая миру о могуществе византийского императора. И была она столь прекрасна, что сам Юстиниан, не в силах сдержать восхищения, как-то воскликнул: «Слава Богу, удостоившему меня совершить это великое дело! Я превзошел тебя, Соломон!» Византийский историк Прокопий писал об этом соборе: «Своей поразительной красотой он бросает вызов самому Небу». Такой храм и нужен был Юстиниану, признанному наместником Бога на земле. Власть его распространялась на всю Малую Азию, Балканы, Египет, Сирию, Палестину, Кипр, острова Эгейского моря…

Собор вырос рядом с развалинами древнего акрополя. Его вместе с храмами Аполлона и других языческих богов снес с лица земли еще император Константин, изначально сделав новую столицу сугубо христианской.

Когда теплым весенним днем рыцари-крестоносцы увидели раскинувшийся перед ними огромный город, у них буквально дух захватило — не столько от красоты его церквей и дворцов, сколько от алчного предвкушения баснословной наживы. Пока венецианский флот стоял в Босфорском проливе у города Скутари, руководители похода встретились с посланником византийского императора и заявили ему о том, что идут на них войной.

Еще даже не представляя, что великий Константинополь достанется им так легко, лидеры похода итальянский князь Бонифаций Монферратский, венецианский дож Энрико Дандоло, другие знатные рыцари и их союзники из республики Святого Марка начали делить между собой предполагаемую добычу. «Шкуру неубитого медведя» буквально раскроили, скрупулезно расписав между собой все ее лакомые куски и поставив под договором свои подписи. В документе подробно распределили — кому и какие достанутся земли, движимое и недвижимое имущество, а также власть в новом государстве — Латинской империи, которая будет создана на месте Византии. Причем хитрые венецианцы отнюдь не хотели обременять себя властью. Для них более важны были близкие сердцу торговые привилегии, а также сама добыча. Они ухитрились так состряпать договор, что три четверти «движимых» богатств должны достаться им и лишь четверть отойти крестоносцам.

Так называемый «Мартовский договор» заранее заложил основы нового государственного устройства, а главное, подробности территориального разделения Византии. Комиссия из шести рыцарей и такого же числа венецианцев должна будет избрать императора. Последние, как уже было сказано, на трон не претендовали. Но дож республики Святого Марка внес существенный пункт: за ними останется должность римско-католического патриарха Константинополя. А значит, и руководящие посты в церковном управлении, как известно, весьма доходном. Все-таки венецианцы не зря славились своими феноменальными торговыми способностями. По этому удивительному договору новый император получал только четверть территории Византии, остальные три части делились надвое между венецианцами и крестоносцами. Весьма экономически подкованный Карл Маркс справедливо отметил в своих «Хронологических выписках», что венецианцы получили «действительные выгоды предприятия», ловко вручив рыцарям пустой императорский титул и нелегкое бремя бесполезной власти…

Однако, не пора ли к бою, пусть даже и скоротечному? Последняя точка в договоре означала, что остается, ни много ни мало, только получить возможность его реализовать. 9 апреля 1204 года крестоносцы пошли на штурм. Венецианским галерам удалось войти в Золотой Рог. Они разорвали огромную цепь, что защищала «морскую стену» Константинополя и тянулась к башне Галата на северном берегу залива. Так что венецианцы штурмовали город со стороны залива, а крестоносцы — «сухопутные» стены. Как и следовало ожидать, первая атака была отбита. Встреченные роем стрел и лавиной камней рыцари поспешно отступили.

Один из предводителей, своего рода «начальник штаба», а впоследствии историк Четвертого крестового похода, маршал Шампанский, рыцарь Жоффруа де Виллардуэн в своей книге «Завоевание Константинополя», бравируя, напишет, что крестоносцы во время первого приступа потеряли лишь одного человека. При этом соотношение сил наступавших и защищавшихся он оценивает в масштабах одного к двумстам, горделиво прокомментировав, что никогда еще ни в одном городе такая ничтожная горстка воинов не осаждала стольких людей. По свидетельству других очевидцев, попытка взять только одну из башен стоила нападавшим около сотни воинов. Чтобы быть справедливыми, кроме виллардуэновского труда, мы будем опираться на другое масштабное исследование участника событий с византийской стороны, константинопольского сенатора Никиты Хониата.

К следующему удару крестоносцы готовились три дня. Они подкорректировали расстановку метательных баллист и катапульт, привели в порядок осадные механизмы, надежно установили лестницы и бросились на приступ. Хотите — верьте, хотите — нет, но вторая атака увенчалась легкой и окончательной победой. Все в действиях атакующих было традиционным для подобной осады тех времен — лестницы, перекидные мостики через стены… Но рыцари взобрались на них, как пожарные на тренировке. Другой отряд тем временем проломил сначала одну из стен, а затем и трое ворот внутри города. Войска византийского императора Алексея Дуки Мурцуфла практически не защищались. А сам он, дождавшись ночи, бежал, бросив город и своих подданных на произвол судьбы.

Крестоносцы совсем не ожидали такого подарка. Привыкшие в походах к яростному сопротивлению осажденных и учитывая свою малочисленность, они спешно раскинули боевой лагерь у стен уже внутри города. Укрывшись за земляными валами, рыцари далеко не сразу решились продвигаться к центру. Опытные воины хорошо понимали, что ворваться в крепость — это еще полдела. Напротив, к предполагаемому тяжелому сражению они тщательно готовили оружие, продумывали тактику ведения боя на городских улицах. По рассказам рыцаря Робера де Клари и того же будущего историка Жоффруа де Виллардуэна, удивлению крестоносцев не было предела, когда на следующий день они поняли, что путь абсолютно свободен.

Церковная верхушка, узнав о бегстве императора, в горячке штурма собралась в храме Святой Софии. Обсудив ситуацию, иерархи спешно посадили на трон знатного византийского вельможу и военачальника, зятя императора Алексея III Константина Ласкаря. Он было попытался собрать ополчение, но на его призывы не откликнулись ни боязливая, беспокоящаяся за свое добро знать, ни константинопольский плебс, который ничего, кроме несправедливости, от государства не видел…

Взятие Константинополя крестоносцами

Итак, 13 апреля 1204 года один из величайших городов тогдашнего мира Константинополь без сопротивления капитулировал перед 15-тысячным войском крестоносцев. Жоффруа Виллардуэн, торжествуя, напишет:

«И знайте, что не было такого храбреца, чье сердце не дрогнуло бы, и казалось чудом, что столь великое дело совершено таким числом людей, меньше которого трудно и вообразить». (Кстати, Константин Ласкарь тоже бежал из столицы на Восток. А так как он не был официально коронован, да, собственно, и не успел поцарствовать, то, как правило, историки не вносят его в списки византийских императоров.) Но тут-то и начинается самое интересное, а вернее, самое мерзкое действо, которое только могло произойти при захвате города.

Никита Хониат, крупный чиновник константинопольского двора, великий логофет и начальник царской спальни, ставший свидетелем и хронистом этого трагического для греков события, в своей знаменитой «Истории» напишет:

«Не знаю, с чего начать и чем кончить описание всего того, что совершили эти нечестивые люди… Итак, прекрасный город Константина, предмет всеобщих похвал и повсюдных разговоров, был истреблен огнем, унижен, разграблен и лишен всего имущества, как общественного, так и принадлежавшего частным лицам и посвященного Богу, бродяжническими западными племенами, большею частию мелкими и безвестными, соединившимися между собою для разбойнических морских наездов и двинувшимися против нас под благовидным предлогом небольшого уклонения от предпринятого будто бы пути на помощь Исааку Ангелу и сыну, которого он, к несчастию, родил на погибель отечества и которого они привезли с собою как самого отличного и самого дорогого своего спутника. Сонливость и беспечность управлявших тогда римским государством сделали ничтожных разбойников нашими судьями и карателями!

Обо всех этих событиях с царственным городом не было предуказано никаким знамением, ни небесным, ни земным, какие прежде во множестве являлись, предвещая людям бедствия и смертоносные наваждения зол. Ни кровавый дождь не шел с неба, ни солнце не обагрялось кровию, ни огненные камни не падали из воздуха, ни другого чего-либо необыкновенного в каком-нибудь отношении не было заметно. Многоногая и многорукая правда, не шевельнув пальцем, подкралась к нам совершенно беззвучными шагами и, напавши на город и на нас, как неутомимая карательница, сделала нас злосчастнейшими из людей. В тот день, когда город был взят, грабители, врываясь в обывательские дома, расхищали все, что находили в них, и затем пытали домовладетелей, не скрыто ли у них чего-нибудь еще, иной раз прибегая к побоям, нередко уговаривая ласкою и вообще всегда действуя угрозами. Но, так как жители, разумеется, одно имели, а другое показывали — одно выставляли на глаза и отдавали, как свое имение, а другое сами грабители отыскивали; так как, с другой стороны, латинские солдаты не давали поэтому пощады никому и ничего не оставляли тем, у кого что-нибудь было; так как они не хотели иметь с покоренными общения даже в пище и содержании, но держали себя в отношении к ним высокомерно, несообщительно, — не говоря o других обидах, обращали их в рабство или выгоняли из дому, то вследствие всего этого полководцы их решили предоставить городским обывателям свободу по желанию удалиться из города. Собравшись обществами, жители потянулись таким образом из города — в изорванных рубищах, изможденные невкушением пищи, с изменившимся цветом тела, с мертвенными лицами и глазами, обливавшимися кровью, потому что в то время плакали более кровью, чем слезами. А поводом к плачу для одних была потеря имущества, другие, не принимая в расчет потерю его, как еще не великую беду, оплакивали похищение красивой дочери-невесты и растление ее или сокрушались потерею супруги, и вообще всякий, идя по дороге за город, имел довольно причин к горести…»

Алчный смерч в лице крестоносцев сметал все на своем пути. А ведь среди них были далеко не одни простые рыцари и оруженосцы. Знатные графы и бароны, а с ними и венецианские купцы словно соревновались в жадности и изощренности в грабежах. Разоренными оказались даже могилы византийских василевсов, включая саркофаг императора Константина I. Оттуда были похищены все драгоценности. Воины Христа громили церкви, растаскивая любую утварь, где усматривали хотя бы намек на драгоценный металл. Они хладнокровно разбивали раки с мощами святых и хватали, хватали, хватали… серебро, золото, драгоценные камни. Святые же реликвии, по выражению Никиты Хониата, просто выбрасывали «в места всякой мерзости»…

Не избежал чудовищного разграбления и главный константинопольский собор Святой Софии. Оттуда в буквальном смысле были вывезены «священные сосуды, предметы необыкновенного искусства и чрезвычайной редкости, серебро и золото, которыми были обложены кафедры, притворы и врата». Главный византийский хронист падения столицы напишет, что в пьяном азарте «ревнители христианской веры» заставляли танцевать на главном престоле обнаженных уличных женщин и дополнительно осквернили храм, введя в него лошадей и мулов, чтобы вывезти награбленное добро. «Не пощадили, — восклицает Хониат, — не только частного имущества, но, обнажив мечи, ограбили святыни Господни…»

Одна из латинских хроник, повествующая о варварских действиях крестоносцев при взятии византийской столицы, была так и названа «Константинопольское опустошение». За три дня безудержного разбоя рыцари убили несколько тысяч константинопольцев. Они поджигали дома, насиловали женщин, разрушали великолепные памятники искусства. Три дня пьяной вакханалии превратили прекрасный город в пепелище.

Рыскавшие по несчастному городу отряды военных имели, однако, в своем черном деле и достойных конкурентов. Не менее ретиво шныряли повсюду пронырливые католические попы. В отличие от грабителей в латах, тащивших все подряд, воры в сутанах охотились целенаправленно. Для них главным было добыть бесценные константинопольские реликвии. История, как известно, хранит имена не только героев. Так, монах Гунтер Пэрисский в «Истории завоевания Константинополя» донес до нас имя своего «коллеги по цеху», настоятеля одного из базельских монастырей, аббата Мартина Линцского.

Не знаем ничего о его аббатских достоинствах, а вот грабителем он оказался изощренным. Присоединившись к одной из рыцарских банд, священнослужитель проник с ней в знаменитый константинопольский монастырь Пантократора и, трясясь от нетерпения, приступил к «богоугодному делу». Вот как живописал действия настоятеля Гунтер Пэрисский: Мартин «тоже стал подумывать о добыче; чтобы не остаться ни с чем там, где все обогащались, он вознамерился протянуть свои освященные руки для грабежа… В то время как многие паломники (!) ворвались вместе с ним в церковь и стали жадно хватать… золото, серебро и всевозможные драгоценности, Мартин… обшаривал самое потаенное место, указанное ему запуганным греческим священником, который желал, чтобы святыня попала, по крайней мере, в руки лица духовного. Аббат Мартин поспешно и жадно погрузил туда обе руки; он стал стремительно ощупывать сокровища, наполняя благочестивым краденым свои карманы…»

Не канули в прошлое имена и некоторых других воров, а в мирное время — высокопоставленных слуг Господних. Неизвестный хронист из Пруссии зафиксировал историю о том, что перед гальберштадтским епископом Конрадом, когда он возвращался в 1205 году из похода домой, катили переполненную телегу, едва вмещавшую бесчисленные константинопольские реликвии. Во многих документальных свидетельствах той поры проходит мысль о том, что почти все западноевропейские храмы и монастыри украсились и обогатились похищенными византийскими реликвиями.

Дотошные церковники по окончании войны составляли списки священной утвари и других святых предметов, которые они вывезли из столицы Византии. Каждый, разумеется, вел свой подсчет. Эти разрозненные описания свел воедино в 70-х годах уже XIX века французский ученый Риан, тоже, между прочим, католик. Так родилась то ли книга, то ли каталог с немудреным названием «Священная константинопольская добыча».

Есть и безымянный русский свидетель константинопольского погрома, написавший «Повесть о взятии Царьграда фрягами». (Фрягами в Древней Руси называли итальянцев.) Эта повесть, в свою очередь, вошла в Новгородскую первую летопись старшего извода (XIII–XIV века). Ее автор, по-видимому новгородец, явно был в Константинополе либо во время изображаемых событий, либо вскоре после них. И если византиец Никита Хониат, по понятным причинам, яростно негодовал по поводу сотворенного захватчиками, то русич был относительно беспристрастен и объективен. Но и он напишет: «Церкви в граде и вне града пограбиша все, им же не можем числа, ни красоты их сказати».

Что уж тут говорить, если сам Жоффруа Виллардуэн, который в своем хвалебном труде «Завоевание Константинополя» старался всячески смягчить бесчинства соратников, не мог скрыть восторга от невиданной константинопольской добычи. Уронив для приличия крокодиловы слезы об участи «этих прекрасных церквей и богатых дворцов, пожираемых огнем и разваливающихся, и этих больших торговых улиц, охваченных жарким пламенем», маршал Шампанский становится более деловит. Мы «не могли сосчитать» захваченное «золото, серебро, драгоценные камни, золотые и серебряные сосуды, шелковые одежды, меха и все, что есть прекрасного в этом мире». А дальше его все же переполняет гордость за то, что такому грабежу не было ничего равного со дня сотворения мира.

Бонифацию Монферратскому достался целый императорский дворец Буколеон. Его название пошло от барельефа, изображавшего бой льва с быком. Французы трансформировали греческое наименование в «Львиную пасть». Вот хроника от Виллардуэна: «Маркиз Бонифаций Монферратский проскакал вдоль всего берега, прямо к дворцу «Львиная пасть». И когда он прибыл туда, дворец был ему сдан с тем, что всем, кто в нем был, сохранят жизнь. Там увидели многих самых знатных дам на свете, которые укрылись во дворце; увидели там сестру короля Франции, которая некогда была императрицей, и сестру короля Венгрии, которая тоже некогда была императрицей, и множество других знатных дам. О сокровищах, которые были в этом дворце, и не рассказать, ибо их там имелось столько, что не было им ни числа, ни меры». Предводитель крестоносцев не только присвоил все дворцовые богатства, но и сделал своей женой принцессу Маргариту, дочь венгерского короля Беллы III и вдову бывшего византийского императора Исаака Ангела.

Упоминавшийся уже рыцарь Робер де Клари будет в своих «захватнических» описаниях более лаконичен, сообщив, что ими были собраны «две трети земных богатств».

Что ж, ему и полагается быть скромнее — все-таки не маршал, пусть даже Шампани. Да что там маршал, сам папа римский Иннокентий III, вдохновитель и инициатор Четвертого крестового похода, разразился лицемерным пастырским письмом. Его якобы возмутили разбойные действия христовых воинов. Они предпочли, — негодует папа, — земные блага небесным, не освобождение Иерусалима, а завоевание Константинополя. «Вы обобрали малых и великих… протянули руки к имуществу церквей и, что еще хуже, к святыне их, снося с алтарей серебряные доски, разбивая ризницы, присваивая себе иконы, кресты и реликвии…»

А Палестина, принадлежащая в то время египетской династии Айюбидов, переживала свои распри и раздоры, которые вспыхнули после смерти основателя этой династии, знаменитого Саладина, султана Египта и Сирии, полководца и мусульманского лидера XII века. Казалось, для крестоносцев наступил самый удобный момент, чтобы вновь поднять свое знамя на Святой земле. Но в этот раз она освободителей так и не дождалась…

«На берег дурацкий ведет ум ребятский…»

Крестовый поход детей

1212

Верить или не верить в библейскую историю о расступившемся перед Моисеем море — личное дело каждого. Но тысячи детей, которые, распевая гимны, шли по улицам Марселя прямо к морю, несомненно, в нее верили. Они были уверены, что море расступится перед ними, — ведь путь их лежал в Святую землю, которая томилась под игом неверных, и позади осталось столько опасностей и лишений… Жители города, потрясенные видом этого «потешного» войска, тоже ждали чуда. Но море молчало. Огромное и синее, оно терялось за горизонтом, и в этой бескрайней дали таяла, как дымка, мечта о далекой земле и подвигах во имя Всевышнего, которые им так и не суждено будет совершить…

«…Случилось то сразу после Пасхи. Еще не дождались мы Троицы, как тысячи отроков тронулись в путь, покидая кров свой. Иные из них едва на свет появились, и минул им только шестой год. Другим же впору было выбирать себе невесту, они же выбрали подвиг и славу во Христе. Заботы, им порученные, они позабыли. Те оставляли плуг, коим недавно взрывали землю; те выпускали из рук тачку, их тяготившую; те покидали овец, рядом с которыми сражались против волков, и думали о других супостатах, магометанской ересью сильных… Родители, братья и сестры, друзья упорно уговаривали их, но твердость подвижников была неколебима. Возложив на себя крест и сплотившись под свои знамена, они двинулись на Иерусалим… Весь мир называл их безумцами, но они шли вперед…»

Крестовый поход детей

Так писал современник этого похода — пожалуй, самого необычного в истории крестоносного движения. Как ни странно, хронисты прошлого, подробно протоколировавшие многие события тех лет, почти обошли его вниманием. Пара строчек, иногда полстраницы — и это притом, что, как минимум, пара десятков средневековых авторов видела происходящее собственными глазами!

Позже, обрастя кучей домыслов, он подарит сюжет многим фантастическим книгам. В самой гуще давних событий окажется юный «Крестоносец в джинсах», придуманный нидерландской писательницей Теа Бекман. А Билли Пилигрим, герой автобиографического романа Курта Воннегута «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей», сделает своего создателя знаменитым. Трусоватого «дурочка» Билли ожидают самые невероятные события — и похищение инопланетянами, и путешествие во времени, и ужасы психлечебницы… По сравнению с этим, участие в богоугодном походе и впрямь кажется детским лепетом.

Впрочем, молодые «пилигримы», бредущие знойным летом 1212 года по дорогам Франции и Греции, почитали свою миссию вполне серьезной. Слова хрониста о том, что «…в означенную эпоху была предпринята смехотворная вылазка: дети и несмышленые люди поспешно и необдуманно выступили в крестовый поход, движимые скорее любопытством, нежели заботой о спасении души», — показались бы им смертельным оскорблением. Участники босоногой процессии были облачены в простые холщовые рубахи поверх коротких штанов (так предпочли одеться и многие девочки). Спереди каждому нашили матерчатый крест — как у взрослых — красный, черный или зеленый. Головы были, как правило, ничем не покрыты, а солнце палило нещадно. Лишь изредка налетал, неведомо откуда, легкий ветерок, вздымая пестрые знамена с изображением Иисуса Христа и Богородицы. Тогда дети прибавляли шагу, и звонкоголосые звуки гимнов, славивших Бога, разносились далеко по округе…

Вандомский «гитлерюгенд»

…Все началось в 1200 году в крошечной деревушке Клуа. На свет появился крестьянский мальчик, которого крестили Этьеном. Счастливая мать, принимая малыша из рук священника, и не подозревала, что за чудо-ребенка даровал ей Господь. Впрочем, окрестности Орлеана, где расположена деревня, богаты на чудеса. Десятилетия спустя здесь явится миру Орлеанская дева, чтобы подарить своим соотечественникам великую победу над ненавистными англичанами. Но у маленького Этьена были совсем другие враги — магометане. Разумеется, он никогда их не видел, но вместе со всеми исправно возносил молитвы за тех, кто полег в Святой земле, и за тех, кто томился в застенках мусульман… Как и Жанна д’Арк, набожный пастушок чуть чаще своих сверстников бывал в церкви и всегда плакал во время литургий. А когда в апреле в День святого Марка торжественным ходом по улицам проносили обвитые черной холстиной кресты, его нежную душу переполнял настоящий экстаз. Переносясь мысленно в Святую землю, он яростно клял неверных и жаждал праведной мести.

И вот ему исполнилось 12. Уже не мальчик, но еще и не муж — самое время для того, чтобы «из искры возгорелось пламя». Такой «искрой» оказалась весьма необычная встреча. Как-то майским полднем к Этьену подошел монах-пилигрим, идущий из Палестины, и попросил подаяния. Впрочем, кое-кто из хронистов утверждает, что мальчик просто-напросто уснул, разморенный жарой. Скорее всего, именно так оно и было, ибо то, что произошло дальше, вряд ли могло случиться наяву.

А случилось вот что. Разумеется, благочестивый пастушок поделился со странником последним куском хлеба.

И, чтобы хоть как-то отблагодарить доброго отрока, тот начал рассказывать ему о заморских чудесах и подвигах. Но в самом неожиданном месте монах прервал свой рассказ. Ибо, сказал он, дальнейшие великие деяния в Святой земле суждено свершить ему, Этьену, во главе невиданного доселе крестового похода. Его участниками должны были стать лишь невинные дети — ведь «от уст младенцев исходит сила на врага». Не нужно ни оружия, ни доспехов — только слово Божье в их устах…

«Кто ты?» — спросил путника Этьен. «Иисус Христос», — был ответ. Затем монах передал мальчику свиток — письмо к королю Франции с призывом созвать детский крестовый поход. И то ли ушел прочь, то ли растворился в воздухе — а может, Этьен просто-напросто проснулся от громкого блеяния своих овец. Впрочем, овцы более его не интересовали. Всевышний повелел стать героем — и он станет им, чего бы это ему ни стоило! В конце концов, разве не пастух Давид победил великана Голиафа? Да и «сон в летнюю ночь» был вовсе не сном — иначе как оказался в его руке этот таинственный свиток? Что на нем начертано, Этьен, по причине неграмотности, прочесть не сумел. Не помогли ему в этом ни родители, ни соседи. Стало быть, надо идти к королю! И, связав в узелок кое-какие вещи, Этьен отправился в путь.

Он спешил в Сен-Дени — в аббатство святого покровителя Франции. Туда стекаются толпы паломников, там он найдет верных солдат для святого дела. Но оказалось, что в Сен-Дени он пришел с уже немалым войском. Во всех городках и деревнях, где он останавливался, к нему присоединялись десятки ребят — от мала до велика. К слову сказать, большинство современных исследователей считают, что в эту крестоносную армию вступали далеко не только маленькие дети — ведь латинским словом «pueri» (мальчики) в те времена часто называли простолюдинов. Подтверждает это и хронист: «В эту экспедицию отправились дети обоего пола, отроки и отроковицы, да не только малые дети, но и взрослые, замужние женщины и девицы — все они шли толпами с пустыми кошельками, наводнив не только всю Германию, но и страну галлов и Бургундию…»

Но пока Этьен в Сен-Дени. Он больше не заикается, робея перед толпой, не путается в словах. Тот тут, то там он произносит пылкие речи: взрослые рыцари погрязли в разврате, и милость Божью могут заслужить только безгрешные дети. Пройдя по воде, «аки посуху», они отберут у неверных «Святой Гроб», навсегда избавив Иерусалим от тяжкого ига. В доказательство своего чудесного избрания мальчик поднимал над головой свиток, врученный Спасителем. Вспоминал о множестве чудесных знамений, поданных ему свыше. Рассказывал, как накануне явления Христа его стадо забрело в пшеницу. Он хотел выгнать овец хворостиной — но те вдруг рухнули перед ним на колени! «Так и неверные падут пред нами ниц!» Хронисты утверждают, Этьен и сам совершал чудеса: от прикосновения его рук слепые прозревали, а калеки начинали ходить…

Пройдет совсем немного времени, и он станет разъезжать по стране, окруженный телохранителями, в повозке, устланной коврами, — что, видимо, и позволит одному из современников назвать его «рано возмужавшим негодяем и гнездилищем всех пороков». Впрочем, столь шикарная экипировка только добавит ему авторитета в глазах сверстников. Отринув заповедь «не сотвори себе кумира», они станут внимать Этьену с горячей и искренней верой. Он говорил им о том, о чем они сами давно мечтали, — словно небесный елей лился на неокрепшие души, теша честолюбие и щекоча нервы. Из уст в уста передавались рассказы о мальчике-чудотворце, и готовность послужить святому делу скрепляли самые «страшные» клятвы.

«Теперь все служило добрым предзнаменованием для детского похода: плодовитость лягушек, столкновения собачьих стай, даже начинающаяся засуха, — пишет исследователь Константин Купченко. — То там, то здесь появлялись „пророки“ 12, 10 и даже 8 лет от роду. Все они твердили, что посланы Этьеном, хотя многие из них в глаза его не видели. Все эти пророки тоже излечивали бесноватых и творили другие чудеса…

Детвора формировала отряды и маршировала по окрестностям, повсюду вербуя новых сторонников. Во главе каждого шествия, поющего гимны и псалмы, находился свой пророк, за ним несли орифламму — копию стяга святого Дионисия. Дети держали в руках кресты и зажженные свечи, размахивали курящимися кадильницами.

А какое это было заманчивое зрелище для детей знати, которые наблюдали торжественный ход сверстников из своих замков и домов! А ведь почти у каждого из них в Палестине сражались дед, отец или старший брат. Кто-то из них погиб. И вот — возможность отомстить неверным, стяжать славу, продолжить дело старшего поколения. И дети из знатных семей с энтузиазмом включались в новую игру, стекались под знамена с изображениями Христа и Девы. Иногда они становились вожаками, иногда вынуждены были подчиняться худородному сверстнику-пророку…»

До сих пор историки не сошлись во мнении, был ли Этьен, как сказали бы мы, «PR-проектом» Святого престола, или просто папа железной хваткой уцепился за идею нового крестового похода. Так или иначе, Иннокентий III ничего не сделал, дабы остановить безумную затею детворы. Напротив, заявив: «Эти дети служат укором нам, взрослым: пока мы спим, они с радостью выступают за Святую Землю», — он благословил средневековый гитлерюгенд на богоугодное дело.

Местом сбора был объявлен Вандом, в аббатстве которого, среди прочих сокровищ, хранилась слеза, якобы обронённая Христом у могилы Лазаря. Со всех концов страны собрались здесь тысячи детей и подростков. С ними вместе под знамена вставали монахи и священники, и конечно — преступный сброд всех возможных мастей, от воров до падших женщин. Блеск богатств мифического Востока не застил им глаза — с них вполне достаточно было и хорошо экипированных отпрысков знатных семей…

И вот «разношерстная» армия уже готова выступать. Тем более что его величество Филипп-Август, которому был адресован загадочный свиток, поначалу одобрил предприятие. Не то чтобы он слишком поверил в возможность чуда — скорее надеялся, что детский энтузиазм сумеет вновь поднять их отцов на борьбу с неверными. Но на всякий случай король все же решил обратиться к богословам Парижского университета. Те, в отличие от папы, вынесли такой вердикт: во что бы то ни стало вернуть детей по домам, ибо их поход вдохновлен Сатаной. И Филипп-Август издал эдикт, повелевающий детям немедленно разойтись по домам.

Не тут-то было! Домой вернулись лишь трусы. Более того — к армии Этьена примыкали все новые и новые бойцы. По всей стране «стоял стон несчастных родителей. Забавные торжественные детские шествия по округе, столь умилявшие взрослых, превратились в повальное бегство подростков из семей. Редкие семьи в своем фанатизме сами благословляли детей на гибельный поход. Большинство отцов пороли своих отпрысков, запирали в чуланах, но дети перегрызали веревки, подкапывали стены, ломали замки и — убегали. А те, кто не смог вырваться, бились в истериках, отказывались от пищи, чахли, заболевали. Волей-неволей родители сдавались… Когда отряды с пением, знаменами, крестами бодро и торжественно проходили через города и деревни, направляясь в Вандом, только замки и крепкие дубовые двери могли удержать сына или дочь дома. Словно чума прошлась по стране, унося десятки тысяч детей…»

«О, великое море!..»

Это была не просто эпидемия — это оказалась настоящая пандемия. И вскоре весть о героическом мальчике-златоусте прочно обосновалась и на берегах Рейна. Закона парности событий во времена Средневековья никто не отменял — в Германии тут же объявился собственный Этьен. Правда, звали его Николас (не путать с праотцом Деда Мороза — нашему святому Николасу было от роду лет 10, по причине чего он был напрочь лишен бороды). Хронисты оказались к нему не более почтительны, чем к его французскому единомышленнику, — они дружно рассказывают о том, что «пророком» его сделал родной отец, называя последнего «пройдошливым дурнем». Судя по всему, именно родитель явился автором незатейливого, но вполне успешного сценария, по которому развивалась карьера Николаса, — видение Креста, наставления Всевышнего, исцеления несчастных… И вот уже толпа жадно внимает юному оратору, трибуной для которого служили то большие придорожные камни, то бочки посреди площадей. «Пройдем по морю, как посуху. Обратим неверных словом Божьим, да приимут они святой закон Христа!» У собора установили драгоценную раку для пожертвований. Тысячи паломников спешили в Кельн, это священное место, где хранились мощи «Трех королей Востока» — волхвов, принесших дары младенцу-Христу. Когда-то их отбил у миланцев Фридрих I Барбаросса…

Поистине дивные декорации для воплощения нашего сценария! И вот уже немецкие дети маршируют в унисон со своими французскими ровесниками. Правда, Фридрих II, в отличие от Филиппа-Августа, от роли продюсера отказался: страну сотрясают смуты, а тут еще эти неразумные отпрыски взялись мутить воду!.. Решительно запретить!..

Однако запретный плод, как известно, сладок. И дети продолжали стекаться в Кельн. Не то чтобы все происходило в обстановке строжайшей секретности — попробуйте утаить от всевидящего взора императора тысячи ребят, большинству из которых и ночевать-то приходилось прямо в полях вокруг города! Но ореол тайны все же витал в воздухе. Юные германцы жаждали не только освобождения Святой земли — но и мести за тех, кто пал в кровавых походах. Как планировалось свершить эту месть без оружия — на этот вопрос не смог бы ответить даже сам папа римский, в отличие от императора, поддерживавший рвение своих юных чад… А их собралось не менее 20 тысяч, среди которых было куда больше отпрысков благородных фамилий, чем в отрядах Этьена. На то она и Германия — воевать здесь любили и умели с детства, а баронов в стране было «несть числа». Да и майорат, при котором наследство целиком и полностью доставалось старшему сыну, буквально толкал младших в поход в надежде на улучшение судьбы. Именно поэтому в армии Николаса можно было редко встретить бойца старше 12 — а добрую треть и вовсе составляли 6—7-летние малыши. Пройдет всего пара дней, и они начнут уставать, а потом отставать — и навсегда оставаться в придорожных селениях. А те, кто все же продолжит путь, десятками перемрут от голода и болезней…

Но сейчас труба зовет их в поход.

«Кельнцы высыпали на городские стены, — так описывает это июньское утро Константин Купченко. — Тысячи одинаково одетых детей выстроены колоннами в поле. Над серым морем колышатся деревянные кресты, знамена, вымпелы. Сотни взрослых — кто в сутанах, кто в лохмотьях — кажутся пленниками детского воинства. Николас, командиры отрядов, часть детей из знатных родов поедут в повозках, окруженных оруженосцами. Но многие малолетние аристократы с котомками и посохами стоят бок о бок с последними из своих холопов.

Отрыдали и отпрощались матери детей из отдаленных городов и селений. Пришел черед прощаться и рыдать кельнским матерям — их дети составляют едва ли не половину участников похода.

…Дети затянули гимн во славу Христа собственного сочинения, увы, не сохраненный для нас историей. Строй шевельнулся, дрогнул — и двинулся вперед под восторженные клики толпы, причитания матерей и ропот здравомыслящих людей.

Проходит час — и детское воинство скрывается за холмами. Только тысячеголосое пение еще доносится издалека. Кельнцы расходятся — гордые: они вот снарядили своих детей в путь, а франки еще копаются!..

Неподалеку от Кельна воинство Николаса разбилось на две огромные колонны. Одну возглавил Николас, другую — мальчик, чьего имени хроники не сберегли. Колонна Николаса двигалась на юг коротким путем: по Лотарингии вдоль Рейна, по западу Швабии и через французскую Бургундию. Вторая колонна добиралась до Средиземного моря по длинному маршруту — через Франконию и Швабию. Тем и другим путь в Италию заграждали Альпы. Разумнее было бы идти равниной в Марсель, но туда намеревались направиться французские дети, да и Италия казалась ближе к Палестине, чем бургундский Марсель.

Отряды растянулись на многие километры. Оба маршрута пролегали через полудикие края. Тамошний люд, немногочисленный даже по тем временам, жался к немногим крепостям. Дикие звери выходили на дороги из лесов. Чащи кишели разбойниками. Дети десятками тонули при переправах через речки. В таких условиях целые группы убегали обратно домой. Но ряды детского „воинства“ тут же восполнялись ребятами из придорожных селений.

Слава опережала участников похода. Но не во всех городах их кормили и оставляли ночевать хотя бы даже на улицах. Порой гнали прочь, справедливо оберегая своих детей от „заразы“. Ребятам случалось оставаться без подаяния и день, и два. Съестное из котомок слабых быстро перекочевывало в желудки тех, кто посильнее и постарше. Воровство в отрядах процветало. Разбитные женщины выманивали деньги у отпрысков знатных и богатых семей, шулера отнимали у детей последний грош, заманивая играть на привалах в кости. Дисциплина в отрядах изо дня в день падала.

В путь отправлялись рано утром. В самую жару делали привал в тени деревьев. Пока шли — пели немудрящие гимны вроде этого, чудом сохранившегося: „Прекрасны поля, еще прекраснее леса, одетые в летний наряд. Но Христос прекраснее, Христос чище, и натруженные сердца поют ему хвалу“. На привалах рассказывали и слуг-грабителей: они осели в этих местах, не желая или не имея возможности вернуться на родину. Ребята крались по долине молчком, без песен, опустив кресты. Тут бы и повернуть им обратно. Увы, умные выводы сделал только примазавшийся к детям сброд. Эти подонки уже обобрали детишек и разбежались, ибо дальнейшее сулило только смерть или рабство у мусульман. Сарацины зарубили десяток-другой отставших от отряда ребят. Но к таким потерям дети уже привыкли: что ни день они хоронили или бросали без погребения десятки своих товарищей. Недоедание, утомление, стресс и болезни делали свое дело…»

Помните ли вы знаменитую картину Василия Сурикова «Переход Суворова через Альпы»? Десятки солдат с выражением ужаса на лицах скользят вниз по заснеженному отвесному склону, под которым — бездна, готовая стать для героев полотна огромной братской могилой… За несколько веков до суворовских «орлов» такой же страшный переход совершили германские дети. Только, в отличие от «бравых ребятушек», у них вообще не было ни теплой одежды, ни еды. Воду заменял снег, облепивший скалы. Сколько малышей вознеслось к Всевышнему, сорвавшись с обледенелых камней, — только ему самому известно. Они перебирались через горы вдвое дольше, чем обыкновенно делали это купцы, солдаты или монахи. Камни резали обмороженные ступни, но дети уже не чувствовали боли. Спали на земле, тесно прижавшись друг к другу, чтобы было теплее. Тех, кто не вставал утром, — бросали и шли дальше. На самой вершине к скале лепился монастырь, но еды и тепла в нем, увы, хватило не всем страждущим…

Лишь каждый третий, поднявшийся в горы, спустился в долину. Италия встретила детей благоуханием цветов, буйством зелени, теплым сиянием солнца и — лютой ненавистью. Ведь через Альпы перешли «германские змееныши», дети тех, кто вместе с Фридрихом Барбароссой заставлял эту благословенную землю корчиться от боли… Незваных гостей здесь готовы были не приласкать и накормить — а побить камнями, как приблудных щенков. Милостыню подавали редко, питались лишь тем, что удастся стянуть в чьем-нибудь саду. До Генуи дошли лишь три-четыре тысячи детей. Занималась суббота 25 августа 1212 года.

«…И вот в разгар полуденного зноя они увидели внизу море. Справа, окаймленная холмами и отрогами гор, в широкой долине лежала Генуя, нежась в солнечном сиянии. Сверху город напоминал бриллиант, добытый среди скалистых ущелий сказочным великаном. Бриллиант выпал у него из рук, скатился по склонам холмов да так и застрял здесь между горами и кромкой воды. Бесчисленные башенки сверкали под лучами солнца, словно грани бриллианта, а между ними рассыпались блестками крыши домов — целое море крыш! — и над всем этим великолепием вздымался купол собора, половина которого еще была скрыта строительными лесами.

…Перед ними вырос один из богатейших и наиболее влиятельных торговых центров Европы, который в 1212 году превосходил своим могуществом и усиливавшуюся Венецию, и древнюю Пизу. Город контрастов: величественные соборы соседствовали здесь с грязными харчевнями, дворцы — с трущобами, свалками, навозными кучами, и все это рядом! В городе множество бездомных собак, бродячих кошек, а сколько роскошных экипажей, драгоценных украшений, и повсюду нечистоты. На улицах Генуи можно было повстречать выходцев из разных стран: датчан и арабов, славян и греков, ирландцев, болгар, сирийцев. Попадались там крестоносцы, отставшие от своего войска, разорившиеся торговцы и зажиточные купцы, толпы попрошаек и бродяг. Средоточие тайн, заговоров, убийств — и одновременно сокровищница произведений искусства, доставленных сюда из всех известных в ту пору частей света. Исполин, купавшийся в роскоши и плодивший бедность. Мощная крепость, ослабленная впоследствии раздорами собственных жителей. Ожившее воплощение богатства и великолепия, однако, мраморные ступени соборов были здесь усеяны нищими калеками. Во дворцах кишели крысы и блохи, и вшей было наверняка больше, чем людей. Город, которому суждено решить судьбу семи тысяч маленьких крестоносцев.

Позади домов открывалось море. Сверкающее, необозримое, оно блистало в жарких солнечных лучах, так что глазам было больно смотреть. Море терялось за линией горизонта, в синей дали сновали рыбацкие шхуны и гребные лодки, покачивались на волнах плоты, над ними с пронзительными криками кружили чайки, то ныряя в волны, то вновь взлетая над водой. Средиземное море…

Дети застыли в безмолвном восторге. Никто больше не смотрел на огромный город внизу — они не могли оторвать взоров от моря, великолепного, лазурного и устрашающего моря. Пожалуй, никому из них не доводилось еще в своей жизни видеть моря, они не представляли себе, как оно выглядит. Действительность превзошла все ожидания.

Дети, открыв рты, воззрились на безграничную водную гладь. Еще немного, они спустятся к берегу, Николас возденет руки — и морская пучина расступится… Правда, теперь, когда они своими глазами увидели море, терявшееся где-то в необозримой дали, неясные сомнения закрались в душу. Неужели безбрежное море и впрямь отступит перед ними?

Малыши подумали, что город, раскинувшийся внизу, и есть долгожданный Иерусалим. Они разразились ликующими криками, они рвались поскорее спуститься к берегу, чтобы увидеть, как побегут сарацины. Старшие с трудом сдерживали лихорадочный напор малышни, но и терпению старших наступал предел. Они желали наконец увидеть обещанное им чудо. Подстегиваемые радостным ожиданием, крестоносцы ускорили шаг, устремляясь по склону холма вниз, к берегу моря.

Волнами обтекая скалистые уступы, колонна детей спустилась к пустынному побережью. На отмели, затененной кронами сосен, вырос походный лагерь. Некоторые ребята попытались проникнуть в город, но по пути были остановлены стражей и отправлены восвояси. Генуэзцы твердо вознамерились не подпускать близко крестоносцев.

Впрочем, те не особенно огорчались. С вожделением всматривались они в морскую даль: там, за горизонтом, ждет их Иерусалим, белоснежное чудо, созданное детской фантазией…»

Теа Бекман, «Крестоносец в джинсах»

Отцы свободного города не отказали детям в их скромной просьбе — переночевать на улицах Генуи. Им даже разрешили остаться на неделю, а тем, кто пожелает, и навсегда: получить столько дармовой рабочей силы разом — редкая удача. Однако юным крестоносцам сама мысль об этом показалась нелепой. Ведь назавтра их ожидал долгий путь сквозь море…

Утром «потешная» армия выстроилась на берегу.

«Николас воздел руки:

— О великое море! Повелеваю тебе отступить перед детьми, посланными Богом.

Тишина. Семь тысяч зрителей замерли, боясь вздохнуть. В простых, бесхитростных словах Николаса звучит неподдельная вера, которой проникнут весь облик предводителя крестоносцев, и эта вера завораживала ребят. Картина и впрямь необыкновенная — одинокая фигурка затерялась на фоне безбрежного моря, голос разносится над волнами.

Между тем на море ничего не происходило, все та же даль, без конца и начала, рыбацкие шхуны так же покачиваются на синей, до боли в глазах искрящейся поверхности, которая скрывает в своей глубине косяки рыбы, морских чудовищ и, конечно же, неразгаданные тайны.

— Молю тебя, Господи, сделай так, чтобы море отступило перед святым воинством, призванным освободить Иерусалим!

Снова мертвая тишина. Мерный рокот прибоя, набегающего на камни, с тихим плеском омывающего водоросли и прибрежную гальку. Едва слышное дыхание притихших ребят.

Опять ничего. Море, величественное и недвижное, нежится в солнечных лучах…

Николас вытянулся стрункой, будто вознамерился кончиками пальцев дотянуться до небосклона:

— Расступись, непокорная стихия, расступись перед Божьим воинством и дай нам пройти. Господь желает этого!

Лазурная ширь, безбрежная, почти неподвижная, простиралась до самого горизонта, солнечные блики все так же скользили по волнам. Большой корабль вышел из гавани. Чайки вились над водой, то ныряя в глубь, чтобы выхватить рыбешку, то взлетая к небу…

Николас рывком обернулся и воскликнул:

— Молитесь! Молитесь же!

Некоторые ребята попытались было опуститься на колени, но их со всех сторон зажимала толпа, остальные продолжали стоять неподвижно, даже не подумав молитвенно сложить руки и возвести глаза к небесам. В суровом молчании взирали они на своего предводителя.

— Молитесь! — звенел его отчаянный крик.

…Море не послушалось его, не снизошло к его мольбам и по-прежнему тихо плескалось у его ног. Море смеялось над ним…»

Так увидела происходящее глазами своего героя Теа Бекман. Что ж — скупые сообщения хронистов дают самый широкий простор писательской фантазии. В том же, что произошло с детьми дальше, гораздо больше суровой прозы, нежели героической романтики. Когда истек недельный срок, каждый из них сам решил, что делать дальше. Кое-кто остался, воспользовавшись предложением генуэзских властей. Судя по всему, среди них был и Николас — в летописях есть лишь туманное упоминание о том, что он выжил и в 1219 году сражался при Дамьетте в Египте.

Но большинство двинулось дальше, в поисках того заветного места, где море, наконец, соизволит расступиться. Сердобольные пизанцы, издавна соперничавшие с жителями Генуи, ласково встретили детей. В какой-то степени они даже сотворили то самое чудо, которого все так ждали, — оснастили два корабля и отправили часть детей в Святую землю. Кое-кто из хронистов вскользь говорит о том, что они благополучно достигли берега, но ни о каких победоносных встречах юных рыцарей с неверными сведений нет.

…Увидеть Палестину довелось и французским ребятишкам из армии Этьена. Они вышли в поход, когда германские дети уже терпели адовы муки в горах. Их маршрут был куда проще: Тур, Лион, Марсель — за месяц преодолели 500 км. Они достигли побережья Средиземного моря почти без потерь — но разочарование от встречи с ним оказалось неменьшим. Их отчаяние тронуло богатейших купцов города. Летопись сохранила их имена — Гуго Ферреус и Уильям Поркус. Хронист описывает, как к детскому лагерю подъехали два богато одетых всадника. Сойдя с коней, они упали на колени перед Этьеном:

— О, вождь святого воинства! Мы тоже хотим послужить богоугодному делу! Возьми наши корабли, чтобы достичь желанной цели и выполнить свой обет…

Что оставалось мальчику? Разумеется, он согласился, тут же объяснив всем, что неверно понял знамение Божие — море не расступается перед ними, но покоряется им…

Увы, море оказалось куда менее приветливым, чем достопочтенные марсельцы. Из семи кораблей, на которых разместилось около пяти тысяч ребят, два попало в страшную бурю близ острова Святого Петра у юго-западной оконечности Сардинии. Ни истошные крики, ни звук молитв не могли перекрыть бешеного рева ветра. Тех, кто разместился на палубе, смыло за борт сразу. Вслед за ними пошли ко дну те, кто сидел в трюме, — корабли, налетев на рифы, разбились в щепки… Поглотив добычу, море тут же успокоилось, и все стихло.

Однако пять кораблей проскочили мимо скал. Куда унесли они несколько тысяч юных крестоносцев, никто не знал. Собственно, никто об этом особенно и не думал. Даже матери не слишком-то печалились о своих канувших в Лету отпрысках — в те годы рождались и умирали легко, да и забот хватало. Искать пропавших детей никому бы и в голову не пришло — тем более что на дворе шумели уже новые крестовые походы. Наконец-то был взят Иерусалим, и перед лицом этой радости все прошедшие потери казались тленом…

И вот, 20 лет спустя в Европе объявился таинственный монах. Когда-то он отплыл из Марселя вместе с детьми — по счастливой случайности, на судне, которому все же удалось добраться до берега. Правда, оказалось оно не в Палестине, а в Алжире, где его тут же отконвоировали в порт. Оказалось, что правоверные Ферреус и Поркус продали детей за 30 сребреников — точно так же, как был в свое время продан тот, кто вдохновил их на тяжкий поход. Что ж, купцы, они и в Африке купцы, и законы средневекового бизнеса были ненамного человечнее, чем в наши дни…

Часть детей тут же разобрали по богатым домам. Прочих отвезли на рынки Александрии. Самые красивые стали наложниками, те кто попроще — рабами. Больше всех повезло нескольким сотням монахов и священников, сопровождавших ребят: их купил султан Сафадин. Седобородый правитель был просвещенным монархом. Христиане жили в его каирском дворце и коротали дни переводами латинских манускриптов на арабский. А вечерами давали уроки султану и его приближенным. Несмотря на то что за городскую стену выходить было строжайше запрещено, их жизнь мало напоминала рабство…

Иное дело — плененные дети. «Несколько сотен маленьких рабов отправили в Багдад, — рассказывает Константин Купченко. — А попасть в Багдад можно было только через Палестину… Да, дети ступили-таки на „Святую землю“. Но в оковах или с веревками на шее. Они видели величественные стены Иерусалима. Они прошли через Назарет, их босые ступни обжигали пески Галилеи… В Багдаде юных рабов распродали. Одна из хроник повествует, что багдадский халиф вздумал обратить их в ислам. И хоть событие это описано по тогдашнему трафарету: их-де пытали, били, терзали, но ни один не предал родную веру, — рассказ мог быть правдивым. Мальчики, которые ради высокой цели прошли через столько страданий, вполне могли показать несгибаемую волю и умереть мучениками за веру. Таких было, согласно хроникам, 18. Халиф оставил свою затею и услал оставшихся в живых христианских фанатиков медленно иссыхать на полях.

В мусульманских землях малолетние крестоносцы умирали от болезней, от побоев или осваивались, учили язык, постепенно забывая родину и родных. Все они умерли в рабстве — из плена ни один не вернулся…»

Состарившиеся матери внимали монаху без трепета. За два десятка лет они и как выглядели их дети, забыли! И зачем он появился, к чему бередит былое? Для чего им знать, что в неволе до сих пор томятся около тысячи бывших крестоносцев? Заморье далеко, а море не перейти посуху…

«…Всякое дело, начатое без должного испытания разумом и без опоры на мудрое обсуждение, никогда не приводит ни к чему благому» — так оценил итоги детского крестового похода безымянный хронист. Смерть и рабство ожидали юных французов, печальная судьба была уготована и их немецким собратьям. «И вот, когда эти безумные толпы вступили в земли Италии, они разбрелись в разные стороны и рассеялись по городам и весям, и многие из них попали в рабство к местным жителям. Некоторые, как говорят, добрались до моря и там, доверившись лукавым корабельщикам, дали увезти себя в другие заморские страны. Те же, кто продолжил поход, дойдя до Рима, обнаружили, что дальше идти им было невозможно, поскольку они не имели поддержки от каких-либо властей, и им пришлось наконец признать, что трата сил их была пустой и напрасной, хотя, впрочем, никто не мог снять с них обета совершить крестовый поход — от него были свободны лишь дети, не достигшие сознательного возраста, да старики, согбенные под тяжестью лет. Так, разочарованные и смущенные, пустились они в обратный путь. Привыкнув когда-то шагать из провинции в провинцию толпой, каждый в своей компании и не прекращая песнопений, они теперь возвращались в молчании, поодиночке, босоногие и голодные. Их подвергали всяческим унижениям, и не одна девушка была схвачена насильниками и лишена невинности».

Путь домой был ужасен. Собственно, в Германию отважились вернуться лишь немногие. Большинство просто брело неведомо куда, сотнями падая от голода, становясь жертвами быстрых рек и диких зверей, замерзая в Альпах. По свидетельству очевидцев, маленькие трупики месяцами валялись на дорогах. Те, кому удалось найти приют в итальянских семьях, могли почитать себя счастливцами, ведь в стране в тот год случилась страшная засуха — по свидетельству хронистов, от голода «матери пожирали собственных детей»… И все же некоторые отпрыски знатных семей осели в Италии — говорят, некоторые патрицианские роды ведут свое начало именно от тех германцев. Девочек, чудом добравшихся до Бриндизи в поисках прохода через море, недолго думая, определили в портовые притоны. Несколько лет спустя голубоглазые малыши будут стайками носиться по узким улочкам, выпрашивая милостыню у заезжих матросов…

И все же их матерям повезло больше тех, кого милосердный архиепископ Бриндизи усадил на несколько утлых суденышек и отправил в Палестину. Но море в очередной раз отомстило детям, пытавшимся посягнуть на лавры Моисея. Корабли затонули, не успев скрыться за горизонтом, и юные тела пошли на корм рыбам.

А трупы тех, кто потерпел крушение близ острова Святого Петра, выловили и погребли в братской могиле рыбаки. Позже на этом месте воздвигли церковь Новых Непорочных Младенцев. Рядом поселились 12 монахов. Три века сюда нескончаемым потоком шли на богомолье паломники, а потом церковь захирела. Однако история, как известно, движется по спирали, и в начале XVIII века в монашеских кельях поселились те, кто бежал из мусульманского плена. Разбогатев на рыбной ловле и добыче кораллов, они выстроили на острове целый город. Но его 10 тысяч жителей и слыхом не слыхивали о том, что произошло здесь много лет назад. От церкви Новых Непорочных Младенцев остались к тому времени одни руины…

В качестве эпитафии на одном из обломков вполне можно было бы выбить слова сочиненной в те годы латинской эпиграммы: «На берег дурацкий ведет ум ребятский».

Дракон с головой свиньи

Пятый крестовый поход

1217–1221

Венгерский Дон-Кихот

Сначала Крестовых походов миновало столетие. Четыре грандиозные попытки обратить Заморье в праведную веру обернулись крахом. Несмотря на многочисленные победы крестоносцев, Восток как был, так и оставался мусульманским, не желая признавать власть великих иерусалимских королей. Очередной из них — Амальрик — тихо отошел в мир иной в это смутное время. Его супруга Изабелла несколько месяцев спустя последовала за ним. Королевство Готфруа Бульонского, щедро политое кровью его соратников, должно было перейти в нежные руки Марии, дочери Изабеллы. Но по силам ли была такая ноша юной принцессе? И вот во Францию к его величеству Филиппу-Августу полетела челобитная от имени всех христиан Святой земли — сделать правителем королевства самого достойного из его баронов. Новый король призван был возродить пламя рыцарского духа из затухающей искры — а наградой ему послужат рука красавицы королевы и Божие благословение. Для такой высокой цели годился лишь настоящий рыцарь — что называется, «без страха и упрека». Им стал Иоанн Бриеннский, прославившийся своей отвагой во время взятия Константинополя. Папа Иннокентий, все еще не терявший надежды вовлечь Европу в новый крестовый поход, одобрил выбор Филиппа-Августа. Палестинские христиане ликовали, но сарацины, узнав, что новоявленный монарх прихватил с собой всего лишь три сотни рыцарей, и не думали трепетать от страха. Чуть ли не в свадебную ночь Иоанну пришлось думать о том, как защитить свою столицу, — и вскоре Филипп-Август уже читал новое послание из Святой земли — на этот раз от новоиспеченного короля — с просьбой о помощи.

Едва эта просьба достигла подножия Святого престола, Иннокентий III созвал в Риме Четвертый Латеранский собор. Дело было в 1215-м — а на 1217-й было намечено выступление. По свидетельству Мишо, «папа сравнивал Иисуса Христа с государем, изгнанным из своего царства, а христиан — с верными подданными, которые должны помочь Ему возвратиться в Свои владения. Могущество Магомета близилось к своему концу, и, подобно зверю в Апокалипсисе, он не должен был превзойти числа 666 лет. Глава церкви требовал от всех верующих молитв, от богатых людей — милостыни и вкладов, от воинов — примеров мужества и самопожертвования, от приморских городов — кораблей и, со своей стороны, обязывался сделать самые значительные пожертвования. История почти не может проследовать за Иннокентием, воздвигающим повсюду врагов неверным; он охватывал взором одновременно и Восток, и Запад, письма его и посланники способны были расшевелить и Европу, и Азию…»

Вновь отправились по городам и весям папские легаты. К инициативе французского монарха — пожертвовать сороковую часть своих доходов на новую кампанию — присоединились многие знатные рыцари. Было решено также, что рядовое духовенство будет отдавать двадцатую часть доходов, а папа и кардиналы — десятую. Логика этой странной арифметики теряется в тумане истории — но, так или иначе, главная цель собора была достигнута. Европа в одночасье вспомнила о Гробе Господнем. Повсюду говорили о чудесных знамениях, как во времена первых крестовых походов. Христиане, позабыв о собственных распрях, торжественно обещали друг другу не иметь других врагов, кроме мусульман. Архиепископ Кентерберийский собирал под сень Креста цвет английского рыцарства, на берегах Рейна формировались боевые отряды, волновались и шумели итальянцы. Под страхом отлучения от церкви было запрещено отправлять в Египет оружие, железо, дерево, галеры. Тех, кто отважится лично служить на их судах, промышляющих пиратством, ожидал самый суровый суд. Повсеместно возвещалось о полной блокаде Египта — сроком на четыре года.

Таковы уж превратности судьбы — в самый разгар охватившего всех энтузиазма главный вдохновитель будущего похода Иннокентий III скончался. К счастью, его преемник, Гонорий III, был воодушевлен идеей освобождения Гроба Господня ничуть не в меньшей степени. «Да не сокрушит вашего мужества смерть Иннокентия! — обращался он к христианам Палестины. — Я проявлю не меньше усердия для освобождения Святой земли и употреблю все старания, дабы помочь вам…» Были отправлены и особые послания великим магистрам тамплиеров, иоаннитов и тевтонцев, а также патриарху Иерусалима. Гонорий клятвенно пообещал богоугодному предприятию денежную помощь, назначив банкиром брата Эймара, парижского казначея Ордена Храма. Первую папскую дотацию ему было приказано получить в аббатстве Клюни уже в ноябре 1216 года.

Однако дело не клеилось. Ни юный германский император Фридрих II Гогенштауфен, ни Филипп-Август, не говоря уж о девятилетнем короле Англии Генрихе III, не торопились выступать в поход. В результате весной 1217 года в него отправились в основном австрийские да саксонские крестоносцы — по оценкам арабских хронистов, 15 тысяч человек.

Всеобщий энтузиазм пробудил сердце еще одного монарха — венгерского короля Андраша II. У него не хватало кораблей, чтобы переправить всех венгерских рыцарей, и, чтобы арендовать суда у венецианцев, он даже отказался от своих прав на Задар — главный город Восточной Адриатики.

Поручив охранять свою столицу Спалато (нынешний Сплит) тамплиерам, король отправился в дальний путь.

Андраш II — король Венгрии

Вот уж поистине еще один Рыцарь печального образа! Несчастья преследовали его всю жизнь. Не вдаваясь в лирические подробности, обратимся к вездесущей Википедии: «Сын Белы III, Андраш II пытался свергнуть старшего брата Имре, вступившего на престол в 1196 году, вследствие чего братья неоднократно вели войны. После смерти своего брата он короткое время управлял страной от имени своего племянника Ласло (Ладислава) и только после смерти последнего в 1205 вступил на престол. Допущенные им многие злоупотребления, например чрезмерное покровительство иностранцам, особенно родственникам королевы Гертруды, были причиной нескольких народных восстаний, во время которых сама королева была убита (1213), что повлекло за собой жестокую месть Андраша, выразившуюся в массовых убийствах крестьян».

Как ни парадоксально, многострадальный правитель надеялся, что пилигримство с мечом в руке внушит его подданным, погрязшим в распрях и разврате, уважение к собственному монарху. А, судя по летописям, заодно искал в новой войне прибежище от бед, представляя себя мучеником масштаба Христа. Однако грех гордыни, как известно, еще никому не помогал — видимо, поэтому король венгерский не преуспел и на ниве крестового похода.

В ноябре Андраш двинулся на Галелею и внезапным ударом занял Айн-Джалут, стратегически важный город между Каиром и Дамаском, двумя столпами державы Айюбидов. Сообщение между этими центрами было прервано, и мусульмане отошли в Байсан. Однако крестоносцы, более многочисленные, все наступали. И вскоре, спалив Байсан, подобно тому, как Кутузов сжег Москву, палестинцы отступили за Иордан, оставив христианам всю территорию к востоку от реки. Три дня и три ночи рыцари Христовы грабили богатую округу сгоревшей крепости, а всех жителей забрали в плен. Перейдя Иордан, эти новоиспеченные «сыны израилевы» двинулись вслед за противником на север к Дамаску. Но атаковать этот хорошо укрепленный город крестоносцы не отважились. Вновь переправившись через Иордан по броду Иакова, они вернулись в Акру. Совет баронов принял решение двигаться на Мон-Фавор. Судя по всему, этой операции придавалось большое значение — во всяком случае, перед выступлением патриарх Иерусалима Рауль де Меранкур принес в лагерь частицу Честного Креста, которую удалось спасти при Хаттине. Увы, это не помогло. Христиане приступили к осаде энергично, но потери были столь велики, что после нескольких неудачных приступов был дан сигнал к отступлению. Патриарху Иерусалима ничего не оставалось, как только в гневе покинуть ставку, прихватив с собою частицу Креста…

Однако возвращаться в Акру с пустыми руками крестоносцам не хотелось. Дорогой они разбойничали в долине Литании — и не без успеха. Один из набегов возглавлял молодой племянник Андраша Венгерского (сам король опасно заболел и не смог принять участия в походе). С пятью сотнями отборных головорезов он захватил Гезен, но горожане, укрывшиеся в горах, неожиданно ночью атаковали крестоносцев. Многие из них так и не встретили рассвета… Те, кто остался жив, обратились в бегство, но уже без предводителя — племянник короля был захвачен в плен. Но тем, кто, казалось, спасся, повезло еще меньше. Проводник, вызвавшийся показать путь в Сидон, завел их в засаду. Из ловушки вырвались лишь трое…

Зима прошла в спорах: Андраш настаивал на ударе по Дамаску, прочие «голосовали» за Египет, мотивируя это тем, что Дамаск слишком силен, а по берегам Нила — плодородная земля, на которой живет немало христиан. Разумеется, едва завидев крестоносцев, они тут же поднимутся против ненавистных Айюбидов!.. Египетские земли принесут приличный доход — неплохая база для последующей войны за возвращение Иерусалима.

Но Андраш не хотел ждать. И в январе 1218 года он окончательно решил вернуться в свое королевство. Ему вполне хватило трех месяцев, чтобы, разочаровавшись в высокой цели освобождения Святой земли, забыть свои обеты. Как утверждает Мишо, Андраш, «ничего не сотворив для дела Иисуса Христа, думал только об отъезде; патриарх старался удержать его под знаменами священной войны, но так как венгерский монарх был глух ко всем просьбам, то прелат осыпал его угрозами церковного наказания. Тем не менее Андраш настаивал на своем решении покинуть Восток, но, чтобы не казаться изменником делу Иисуса Христа, он оставил половину частицы мощей, приобретенной им во время посещения Святой земли. Если верить летописи, то по возвращении Андраша в Венгрию принесения этой святыни было достаточно, чтобы прекратить смуты в государстве и доставить процветание в его провинциях миру, законам и правосудию. Большинство венгерских историков говорят, наоборот, что эта бесславная экспедиция навлекла на него презрение народа и только усилила беспорядки в его королевстве». Во всяком случае, патриарх Иерусалима в ярости отлучил его от церкви еще в тот момент, когда он выехал в направлении к Триполи, — за отступничество.

Башня Цепей стояла как скала…

…Несмотря на то что со времен «великого и могучего» Саладина христиане не отправляли в Святую землю такой многочисленной армии, дела шли нелучшим образом. Кипрский король Лузиньян, отправившийся со своими баронами из Лимассола в Птолемаиду, вскоре умер. Главный лидер похода — иерусалимский правитель Иоанн не мог совладать даже с собственными рыцарями. В Палестине свирепствовал голод. И вновь не сердце, а желудок вел крестоносцев по иссушенной земле, заставляя забывать о долге и чести, превращая благородных рыцарей в банальных мародеров. Правда, предводители похода старались повернуть эту энергию в нужное русло. И вот, накатив, как саранча, на Наплускую область и верхнюю Галилею, доблестные воины Христовы не оставили там камня на камне, обратив в бегство самого Малик Адила, срочно прибывшего с войском из Египта на помощь братьям по вере… Представитель прославленной курдской династии Айюбидов, брат Саладина, по свидетельству современников, он слыл человеком мудрым и отважным. Историк Шараф-хан Битлиси напишет о нем:

«…Малик Адил был наделен разумением и рассудительностью, а потому брат его… по ряду дел с ним советовался. Он имел большую склонность к дневному посту и ночным бдениям. В царствование брата он поднял знамя правления в некоторых городах Сирии, как то: в Акре и Кераке.

После смерти своего племянника Малик Азиза он завладел властью в Сирии и Египте, направив в город Руха своего сына Азиза Али, почетное прозвище которого было Малик Мансур. Бразды правления этой страной он перепоручил владетельной деснице своего сына Малик Камила. Управление Дамаском он передал своему другому сыну Малику Муаззаму, Джезире пожаловал третьему сыну Малик Ашрафу, а четвертому сыну Малик Авхаду, чье настоящее имя было Айюб, передал вилайет Ахлата. Затем он со спокойной душой воссел в Египте, вознеся на орбиту Сатурна султанские стяги…

В память о себе он оставил 15 сыновей, из которых пятеро… достигли степеней султанов».

Как и его знаменитый брат, Малик Адил, чье имя по-арабски означает «справедливый царь», оставил о себе и другую память — благородного воина. Рассказывают, что, когда после захвата Иерусалима Саладин безвозмездно освободил 500 христиан, Малик Адил подарил свободу еще тысяче. Как-то раз в пылу битвы он заметил, что конь его противника — английского короля Ричарда Львиное Сердце — захромал. И тут же отправил ему двух породистых жеребцов. Но под Галилеей обеим сторонам было не до взаимных любезностей, и с остатками своего прославленного войска Малик Адил вынужден был отступить…

«…Возвратясь в Птолемаиду, христианская армия ожидала сигнала для новых битв, — читаем у Мишо. — Решено было сделать нападение на крепость, которую Саладин велел выстроить на горе Фавор. Перед выступлением крестоносцев патриарх пришел в лагерь и принес частицу Честного Креста, которую, как уверяли, удалось спасти во время битвы при Тивериаде. Пилигримы благоговейно преклонились перед знаменем спасения и выступили в путь, воодушевленные воинственным энтузиазмом. Армия, выстроенная в боевом порядке, прошла по горе под градом стрел и камней и преследовала неприятеля до самой крепости, к осаде которой и приступили немедленно. После нескольких приступов мусульманский гарнизон готов был сдаться, когда вдруг христиане, охваченные паническим страхом, отступили в беспорядке, как будто бы они были побеждены. Это отступление, причины которого история не объясняет, произвело смятение и уныние между пилигримами. Патриарх иерусалимский с гневом покинул армию, унося с собою Честной Крест, в присутствии которого христиане вели себя таким недостойным образом. Князья и государи, руководившие крестовым походом, не посмели возвратиться в Птолемаиду и отправились в Финикию, стараясь загладить позор своего отступления на горе Фавор. Здесь воины Креста не встретили врагов, с которыми им нужно было бы сражаться; но зима уже началась, крестоносцам пришлось много пострадать от ураганов, дождя, холода, голода, болезней…»

Лишь когда подоспели подкрепления из Европы, игра в театре военных действий несколько оживилась. Правда, закованные в броню актеры опять колебались в выборе цели главного удара. Вновь прибывшие грезили об Иерусалиме, аборигены больше стремились в Египет. На этот раз победил опыт — и весной 1218 года рыцари подошли к Дамьетте.

Расположенная на расстоянии мили от моря, меж Нилом и озером Менсал, крепость казалась неприступной. Со стороны реки тянулся двойной ряд стен, а со стороны суши — тройной. Посреди Нила высилась грозная башня; толстая железная цепь тянулась от нее к городу. Проход для судов был намертво закрыт…

Три месяца крестоносцы штурмовали Башню Цепей. Наконец, после бесплодных попыток тамплиеры «взяли одно из своих парусных судов и посадили в него 40 братьев Ордена Храма и прочих людей так, что в нем оказалось 300 человек. Тогда они дождались ветра и таким образом отчалили, и двигались по реке, идя к горе, опасаясь столкнуться со скалами и разбиться. Но, когда они оказались близ горной цепи, люди из города и из башни встретили их камнеметами и катапультами и так атаковали их, что рулевые растерялись и не справились с парусным судном, и оно поплыло без управления. Течение реки подхватило его и понесло к городу… Те, кто находился на нем, увидав сие, спустили парус и бросили якорь и очутились посреди реки. Сарацины навалились на них сверху… и оказалось их там добрых две тысячи человек, и, когда оттесненные вниз под палубу тамплиеры увидали, что ускользнуть невозможно, они пожелали умереть на службе у Господа, истребляя его врагов. Тогда они взяли топоры и дробили дно корабля, отчего он пошел ко дну, и утонуло более 140 христиан и более 1500 сарацин…»

А башня стояла как скала. Лишь 24 августа к ней сумела причалить одна из плавучих осадных башен, с которой перекинули трап… Теперь русло реки было открыто для франков. Султан Аль-Адил, узнав об этом, заболел от горя и спустя пару дней отошел в мир иной… На трон сел еще более коварный правитель Аль-Камил…

Первое, что он предпринял, — пересек Нил дамбой. Крестоносцам удалось ее разрушить. Тогда мусульмане затопили несколько своих кораблей, вновь перекрыв проход. И тут же ринулись в атаку. 8 тысяч человек пошли на лагерь крестоносцев. Но франки, притворившись, что отступают, заманили неверных в засаду. Шедший во главе войска легат Пелагий нес над головой Крест Спасителя: «О, Господи, яви нам помощь Твою, чтобы мы могли обратить этот жестокий народ…»

Дамьетта корчилась в блокаде, и Аль-Камил запросил мира. За то, что крестоносцы снимут осаду, он был готов вернуть им святая святых — Животворящий Крест, захваченный Саладином при Хаттине. В знак того, что Палестина утрачена ими, сарацины, не дожидаясь решения Иоанна, разрушили свои самые грозные крепости. Торон, Баниас, Бовуар, Сафет, Фавор лежали в руинах. В Иерусалиме, как памятник былому величию, торчала одна Башня Давида… Король весьма вдохновился таким самоуничижением неверных — но, как сообщает хронист, «легат, патриарх, епископы, тамплиеры и госпитальеры и все итальянские предводители дружно воспротивились заключению этого договора, справедливо доказывая, что прежде всего следует взять город Дамьетту». Посланники Аль-Камила были отосланы восвояси…

Много дней и ночей не поддавалась крестоносцам воинственная крепость. Восемь гигантских ложек требюше без устали метали 200-килограммовые камни. «У тамплиеров был большой камнемет, бросавший очень далеко и очень прямо, при помощи которого они причинили великий ущерб городу, и бросавший таким образом, что те не могли от него уберечься, ибо метал он один раз в одну сторону, другой раз в другую, один раз близко, второй раз далеко; так что сарацины прозвали его Эль-Мефертейс, то есть Вертушка». А гарнизон Дамьетты поливал крестоносцев при помощи «греческого огня». Эту адскую смесь серы, сосновой смолы и селитры изобрели византийцы.

Выпущенное из специальной медной трубы металлическое копье, смазанное горючей смесью, летит подобно молнии. От этого «дракона с головой свиньи» было не спастись — громоподобный взрыв, облако черного дыма — и всепожирающее пламя, погасить которое нельзя ни водой, ни вином… Оно лишь вспыхивало с новой силой, совладать с ним мог только песок. Но особенно едкий дым шел, если в адскую смесь добавляли мочу или кровь. Тогда зловоние становилось просто невыносимым…

Франциск Ассизский

Занималась осень 1219-го, когда в лагере крестоносцев появился святой Франциск Ассизский, основатель ордена францисканцев. Странствуя по Востоку, он пытался проповедовать христианство среди мусульман. В Дамьетте уже началась чума, но «брат Франциск, вооружившись щитом веры, бесстрашно направился к султану. На пути сарацины схватили его, и он сказал: „Я христианин, отведите меня к вашему господину“. Когда его к нему привели, то этот дикий зверь, султан, увидев его, проникся милостью к Божьему человеку и очень внимательно выслушал его проповеди, которые тот читал о Христе ему и его людям в течение нескольких дней. Но затем, испугавшись, что кто-либо из его армии под влиянием этих слов обратится к Христу и перейдет на сторону христиан, он велел его бережно, со всеми предосторожностями отвести обратно в наш лагерь, сказав на прощание: „Молись за меня, чтобы Господь открыл мне наиболее угодные ему закон и веру“».

И вот — последний приступ. В ночь с 4 на 5 ноября франки взобрались на стены и, оказавшись в городе, выломали городские ворота, через которые свободно прошла христианская армия. Говорят, все произошло в полной тишине — лишь кардинал Пелагий громко воспевал победный гимн «Те Deum laudamus!»

На рассвете все было кончено. «Трупы жертв чумы покрывали площади. Мертвых находили в домах, в спальнях, в постелях… сына видели рядом с отцом, раба подле своего хозяина, убитых заразой трупов, кои касались их. Победители обнаружили еще золото и серебро в великом количестве, шелковые ткани… в чрезвычайном изобилии и безмерные богатства всякого рода ценных вещей…» Полумертвая Дамьетта стала добычей крестоносцев — скоро Иоанн начнет чеканить здесь серебряные денье с надписью «Иоанн — Король Дамьетты»…

Известие о падении Дамьетты произвело в Европе настоящий фурор. Наконец-то пришел конец господству неверных в Египте, а стало быть, и во всей Святой земле! Впавшие в уныние мусульмане даже начали разрушать укрепления — их крепости не достанутся проклятым крестоносцам! Казалось, зашатались даже стены вокруг Иерусалима. Но, увы, взятие Дамьетты само по себе не сделало иерусалимского короля «царем Египта». Идти дальше в долину Нила христиане не решились. Часть из них, отпраздновав победу, и вовсе возвратилась на родину. Остальные продолжали спорить — то ли присоединить Дамьетту к Иерусалимскому королевству (как того желал Иоанн), то ли нет. Оппонентом выступил Пелагий, полагающий, что город должен достаться папе, как вдохновителю крестового похода. На всякий случай он даже отлучил от церкви всех, кто поселился на «половине» короля. Хотя чуть позже ему все же пришлось признать сеньорию Иоанна. В пылу спора победители сами устроили себе западню в ими же завоеванном городе…

Неподалеку от Дамьетты вырос никем не замеченный укрепленный лагерь. Крепость назвали «Победоносная» — Аль-Мансура. В ней собрал свежие силы неутомимый Аль-Камил. Тем временем король Иоанн покинул Дамьетту. Пелагий не мог скрыть своей радости — наконец-то его руки развязаны! Отныне он единолично будет командовать крестовым походом. Он остановит отток рыцарей из Святой земли! И тут же был подписан указ: отныне и до окончания кампании отплывающим на родину крестоносцам запрещалось увозить что бы то ни было, включая собственное имущество. А возвращаться домой с пустыми руками вряд ли кому-нибудь захочется…

Пелагий был настолько воодушевлен отъездом Иоанна, что даже забыл осудить его за это позорное бегство. Наоборот, с де Бриенна снимались все обвинения в том, что он покинул воинство Христово: «…ведь бедность стала главной причиной того, что король, движимый необходимостью, был вынужден покинуть армию и вернуться в Акру…»

Бедность крестоносцев, квартировавших в Дамьетте, была бы вопиющей, если бы не брат Эймар, казначей Ордена Храма в Париже. Когда в июле 1220 года папа велел ему отправить за море шесть тысяч марок серебром, Эймар удвоил означенную сумму. Папский упрек не остудил казначея — через два месяца ему снова было указано на то, что без особого распоряжения переслал крестоносцам средства святой церкви. «Продовольствие и лошади приходили к нам в изобилии по воле Божией, неся радость собранию верующих», — писал некий рыцарь Оливье из Падерборна.

Вслед за Иоанном Дамьетту оставил великий магистр ордена Храма Пере де Монтегаудо. Вот что писал он епископу Эльнскому 20 сентября:

«Знайте, что числа паломников, высадившихся при первом переезде после взятия Дамьетты, вместе с остатками войска могло хватить, чтобы снабдить город и защитить свой замок. Тем не менее господин легат высказался за наступательную войну по согласию с духовенством и проповедовал народу, часто и с прилежанием, совершить набег на язычников. Но бароны войска, как заморские, так и бароны Земли, уверенные, что при нашем положении не хватит сил, чтобы вооружить город и двинуться в наступление, полезное для христианства, не желали соглашаться на попытку продвижения. Ибо вавилонский султан, отброшенный недалеко от Дамьетты со множеством язычников, соорудил на обоих рукавах реки мосты, дабы воспрепятствовать нашему успеху. Он ожидал нас там со столь мощной силой, что верующим угрожала бы самая великая опасность, если бы они рискнули на них напасть. Мы же укрепили город, замок и прилегающие берега, надеясь получить утешение от Бога в виде подкреплений…

Знайте также, что Корадин (Аль-Муаззам), султан Дамаска, собрал бесчисленное множество сарацин и объявился близ Акры и Тира. Поскольку рыцари и народ претерпели слишком много лишений, чтобы сопротивляться ему, он в многочисленных набегах причинил им много зла. Перед этим он много раз прошел перед нашим замком, названным Замком Паломника, и разбил там шатры и произвел у нас серьезные опустошения. Он осадил и взял замок Цезарею, пока в Акре отдыхало множество паломников.

Знайте далее, что Сераф (Аль-Ашраф), княжащий в Армении, сын Сафедина (Аль-Адиля) и брат султана Вавилонии и Дамаска, начал войну с сарацинами Востока, и что он победил многих из их эмиров, хотя милостью Божией одолел не всех. Ибо, если бы война сия закончилась его победой, земли Антиохии, Триполи, Акры и Египта, судя по направлению его атак, оказались бы в наибольшей опасности. И если бы он осадил одну из наших крепостей, мы бы не смогли заставить его уйти никаким образом. Поистине, раздоры наших врагов приносят нам радость и утешение!

Мы давно дожидаемся прибытия императора и прочих сеньоров, дабы иметь смену… но, если надежды на подобную помощь обманут нас, ближайшим летом (храни от этого Бог!) обе земли Сирии и Египта… окажутся в непрочном положении. Сами мы и прочие люди Земли настолько обременены расходами на крестовый поход, что больше тратить не можем».

И тут — о, радость! — Аль-Камиль еще раз предложил договориться: крестоносцы возвращают Дамьетту, а в обмен получают Иерусалимское королевство в границах 1187 года. Магометанам остаются лишь Керак и Монреаль, за которые они готовы платить дань. Все разрушенные укрепления будут восстановлены за султанский счет. Но тамплиеры и госпитальеры, равно как и бароны, напрасно уговаривали Пелагия принять условия перемирия. Легат был непреклонен. Полтора года он ожидал в Дамьетте союзников: Чингисхана, правителей Нубии и Абиссинии, но главное — императора Фридриха II. А мусульмане времени даром не теряли. Пираты перехватывали суда, идущие из Европы, по всей Сирии и Месопотамии били местных христиан, громили храмы… Александрийский патриарх, Николай, будет брошен в темницу — и освобожден только после заключения мира.

В конце июля 1221 года все три брата с приставкой «Аль» — Ашраф, Муаззам и Камиль — соединились в Аль-Мансуре. И тут Пелагий решился-таки перейти в наступление — не известив об этом даже короля Иоанна, который едва успел к началу кампании. Великий магистр тамплиеров напишет: «Христианская армия долго оставалась в бездействии после взятия Дамьетты, и люди с обеих сторон моря нас за это сильно порицали. Ибо со времени своего прибытия герцог Баварский, наместник императора, объявил всем, что приехал сражаться с язычниками, а не томиться в праздности. Затем мы собрали совет, на котором присутствовали сеньор легат, герцог Баварский, магистры Орденов Храма, Госпиталя и Тевтонского ордена с графами, баронами и прочими. Мы единодушно согласились совершить нападение. Со своими рыцарями, галерами и военными кораблями возвратился знаменитый король иерусалимский и нашел христиан в их палатках под стенами. После праздника святых Петра и Павла король, легат и все христианское войско двинулось в добром порядке по суше и по реке. Мы шли навстречу султану и его многочисленным силам, которые ускользали».

Увы, блестящему плану — взяв с налету мансурскую ставку, идти на Каир — помешали дожди и разлив Нила.

Узкая полоска суши, соединявшая крестоносное войско с Дамьеттой, была перекрыта противником. 10 августа Аль-Камиль вновь заговорил о перемирии — однако несговорчивый Пелагий опять ответил отказом. Сама природа, казалось, взбунтовалась против такой непреклонности. Вода в Ниле все пребывала и пребывала — и вот уже египтяне, переправив корабли в тыл крестоносцам, отрезали их лагерь от Дамьетты «…Во время разлива Нила султан велел провести галеры и галеоны по древнему каналу и пустить их в реку, чтобы помешать нашему судоходству и прервать наше сообщение с Дамьеттой, как они уже прервали его по суше, — писал великий магистр. — Наше войско, однако, попыталось ночью пробиться по дорогам и по реке, но потеряло все свое продовольствие и великое число людей в волнах. Поскольку Нил разлился, султан велел повернуть воду посредством секретных шлюзов и вырытых в древности речек, чтобы помешать нашему отступлению. Когда же мы потеряли в болотах наших вьючных животных, упряжь, доспехи и повозки с почти всеми нашими припасами, мы не смогли больше ни двигаться, ни бежать в каком-нибудь направлении. Лишенные продовольствия, мы были пойманы среди вод, как рыба в сети. Мы не могли даже сразиться с сарацинами, так как нас разделяло озеро…»

Что оставалось рыцарям? Только одно — прорываться сквозь неприятельскую цепь и возвращаться в Дамьетту. В ночь с 25 на 26 августа они сожгли свой лагерь и, прихватив лишь самое необходимое, двинулись обратно. Аль-Камиль бросил им наперерез все свое войско — и вскоре христиане прочно увязли в непроходимых болотах, через которые лежал их путь. А лучники султана осыпали их градом стрел… Тут уж пришел черед Пелагию просить мира. Правда, сделал он это устами Иоанна де Бриенна. Надо сказать, что султан поступил благородно и не стал добивать увязших в трясине крестоносцев. А может, просто побоялся, что жаждущие мести европейцы хлынут в Египет бурным потоком. И — на исходе лета, 30 августа, был заключен мир сроком на 8 лет. О возвращении Иерусалимского королевства не было и речи. Просто христиане оставляли Дамьетту, а мусульмане возвращали им Животворящий Крест…

Исполнению этого плана едва не помешали итальянцы, для которых потерять Дамьетту означало лишиться возможности свободно торговать в Египте. Отправив в крепость эскадру из полусотни судов под командованием графа Мальты, они надеялись помешать ее передаче в руки мусульман. Досталось и тамплиерам, и госпитальерам — многие пали от руки итальянских собратьев. Обуянные жаждой наживы, последние пытались в пылу битвы за город разграбить орденские склады, а также королевскую резиденцию… Лишь после подавления мятежа, 7 сентября 1221 года, над Дамьеттой вновь взвилось знамя ислама. Аль-Камиль решил лично проследить за отправкой крестоносцев домой и даже снабдил их судами и продовольствием. Лишь когда последний корабль скрылся за горизонтом, султан вернулся в Каир. По пути он остановился в Аль-Мансуре, и «Победоносная» ликовала целую неделю по случаю окончания войны. Говорят, на этом празднике всех трех братьев: Аль-Камиля, Аль-Муаззама и Аль-Ашрафа видели вместе в последний раз…

…Несмотря на возвращение утраченной при Хаттине святыни, Европа погрузилась в тягостное уныние. Поход, который обошелся в кругленькую сумму, поход, которого ждали 30 лет и который возродил к новой жизни столько угасших сердец, окончился таким провалом! Блестящая победа в начале — и позорный мир в конце… Папский двор погрузился в траур — ведь, как ни кинь, выходило, что именно его посланец, кардинал Пелагий, явился причиной всех неудач крестоносцев. Однако, судя по всему, самобичевание было не в характере его святейшества Гонория III. Он быстро нашел «жертвенного ягненка», на которого можно было списать собственные просчеты. Им стал германский император Фридрих II. Тот факт, что монаршая нога ни разу не ступала на Святую землю, папу нимало не смутил. Как и тот, что невыполнение Фридрихом обета, данного еще в 1215 году, не вызывало неудовольствия Рима вплоть до самого окончания похода. В своем письме папа даже угрожал Фридриху отлучением от церкви — если и впредь данное им слово будет столь же легковесно. Фридрих попытался было возразить — мол, так ли уж важно то, что лично он не был на Востоке. Он ведь отправил туда своих самых отборных воинов! И все же, получив столь серьезный упрек со стороны Божьего наместника на земле, император был вынужден начать подготовку к новому походу.

«Царь пагубы»

Шестой крестовый поход

1228–1229

В этом походе не случилось сколько-нибудь значительных сражений. Однако по своим итогам шестой стал одним из самых успешных европейских крестовых воинских вылазок на Восток. А интересен он более всего витиевато закрученной вокруг него интригой и поучительным применением искусства дипломатии. Чтобы по достоинству оценить кажущуюся простоту решений, нужно сначала рассказать о центральной фигуре того далекого события.

Внук Барбароссы

Император Германии и всей Священной Римской империи Фридрих II Гогенштауфен не был похож на своего великого деда, носившего такое же имя и прозвище Барбаросса. Пожалуй, отличался он и от всех других своих царственных предшественников, суровых, бескомпромиссных, склонных к лобовым атакам, привыкших, как на войне, так и в мирном правлении приступом брать любое препятствие. С появлением Фридриха, как замечают исследователи, на арене средневековой истории возникает новый тип государя. Изворотливый ум этого правителя постоянно находился в поиске и работал в тесном взаимодействии с глубоко спрятанной от окружающих хитростью. Вот какая характеристика дается этому не избалованному вниманием историков монарху в книге «Эпоха Крестовых походов», впервые изданной в России в 1897 году на основе второго тома «Всеобщей истории» под редакцией французских ученых Э. Лависса и А. Рамбо:

«…Недоверчивый и лукавый, он вносит в искусство управления такие политические приемы, которые были чужды его предшественникам. Он обладает более тонким и гибким умом, чем они, но лишен настойчивой энергии и упорства своего отца или деда. Если в критические минуты и сказывается в нем кровь Гогенштауфенов с их надменной твердостью и неумолимой жестокостью, то по иным чертам характера его можно отнести к другой расе и иной эпохе. Приветливый, любезный, обольстительный, он напоминает уже властителей времен Ренессанса. С другой стороны, где бы мы ни наблюдали его — в Германии или Италии, — не только его политика, но и принципы его правления до такой степени изменчивы, что в одном месте он оставляет феодальный строй в полной силе, тогда как в другом организует королевскую власть в наиболее абсолютной форме, какую когда-либо видела Европа.

Поэтому надо отказаться от попытки внести в его портрет единство, которого нет в его деятельности: эта личность, так часто изменяющаяся, выступит рельефнее в самом изложении событий. Фридрих является как бы представителем новой эпохи; его справедливо называют предшественником итальянского Возрождения в его двойной форме — литературного гуманизма и артистического характера культуры. Выросший при палермском дворе, где в предшествующем веке работало столько арабских, греческих и латинских ученых, он сам обладает большими познаниями в математике, живо интересуется естественной историей и нераздельными тогда астрономией и астрологией. Его трактат об охоте „Dearte venandi cum avibus“ свидетельствует о его знакомстве с анатомией и зоологией; он собрал настоящую коллекцию животных Востока и повсюду возил ее с собой во время своих итальянских войн.

Он занимался медициной, ветеринарным искусством, хирургией; ему приписывается открытие некоторых лекарств. Он знал несколько языков: кроме итальянского и немецкого, еще французский, греческий и арабский. Он писал стихи, притом, не только на латинском, но и на народном языке, и Данте в своем трактате „De, vulgari eloquio“ говорит о нем как об одном из пионеров итальянской поэзии. Вокруг него группируется целая школа сицилийских трубадуров, которые по примеру провансальских воспевают любовь и наслаждение; между ними мы находим и некоторых сановников Фридриха — например, его канцлера Петра Винейского.

Наука, просвещение являются для Фридриха не просто предметами любознательности: он видит в них один из элементов народного благоденствия. До него в Сицилийском королевстве, по свидетельству одного современника, „вовсе не было или было мало образованных людей“. Чтобы распространить образование, он основал университет в Неаполе. Он первым из императоров возымел мысль о подобном учреждении. В письме, которым он учреждал университет и которое разослал по всему королевству (1224), он заявляет, что хочет доставить возможно большему числу людей выгоды и свет знания. В Неаполе будут преподаваться все науки, „для того чтобы алчущие знания могли находить нужную им пищу в самом королевстве, чтобы они не были принуждены покидать отечество для образования и по крохам, как милостыню, собирать знания на чужбине“.

В Салерно находилась знаменитая медицинская школа; нам известны имена учителей, преподававших там в XI веке и даже раньше. Фридрих покровительствовал ей: он издал указ, в силу которого право практиковать в Сицилийском королевстве по медицине или хирургии предоставлялось только тем, кто прошел курс наук в Салернской школе (1231). Он привлекал к своему двору писателей и ученых, как, например, Михаила Скота, который перевел для него многие из трактатов Аристотеля, в том числе и „Историю животных“. Посылая эти переводы Неаполитанскому университету, он пишет, что „наука должна идти об руку с законами и оружием“, что без нее „человек не умеет достойным образом пользоваться жизнью и что она укрепляет силу духа“. Он указывает на то, что сам он, любя науку с ранних лет, старается заниматься ею и теперь, среди государственных дел. „Приказав перевести сочинения Аристотеля, — говорит он, — мы подумали, что это великое приобретение не доставит нам полного удовольствия, если мы не сделаем его доступным и для других. Никто не имеет большего права на обладание источниками античной мудрости, чем те, которые пользуются ими для утоления духовной жажды юношества“. Еще более приближается он к идеям нового времени в одном письме к жителям Верчелли: „Мы считаем выгодным для себя, — пишет он, — дать нашим подданным средства к образованию, ибо наука сделает их более способными к самоуправлению и управлению государством“.

Среди ученых, которым оказывал покровительство Фридрих, находился и великий математик XII столетия Леонардо Пизанский, введший в христианскую науку алгебру и арабские цифры и посвятивший императору свой трактат об алгебре, „о квадратных числах“. Фридрих не обращал никакого внимания на вероисповедание или религиозные убеждения тех лиц, которым покровительствовал. Особенно привлекала его арабская наука. Ученый еврей Яков бен Абба-Мари, переводчик сочинений Аверроэса, поселившийся в Неаполе, благодарит Бога за то, что Он „вложил в сердце нашего господина, императора Фридриха, любовь к науке и ее служителям и внушил ему расположение к нему, Якову, так что он помогает ему и его семье во всех нуждах“. Фридрих находился в сношениях с учеными арабами Египта, Испании и Африки; он призвал к себе Ибн-Сабина из Мурсии; он предлагал этим ученым вопросы о происхождении мира, бессмертии души; до нас дошел арабский текст этих вопросов вместе с ответами на них: это так называемые „Сицилийские вопросы“. Вместе со знаниями он заимствует у арабов и привычки. Он три раза был женат и окружал себя любовницами; в Лючере он имел, по-видимому, гарем с наложницами и одалисками; в одном из своих писем он говорит об их нарядах и издержках. Даже во время своих войн он возит с собой целую толпу женщин.

Каковы могли быть верования этого своеобразного ума? Его противники утверждали, что он вовсе не христианин. В одном послании ко всему духовенству и всем правоверным папа Григорий IX писал: „Этот «царь пагубы», как мы можем доказать, открыто заявляет, что мир был обольщен тремя обманщиками: Иисусом Христом, Моисеем и Магометом, и двое из них умерли в почете, третий — на кресте. Мало того, он утверждает, что только дураки могут верить, будто девственница могла родить от Бога, творца вселенной, он говорит, наконец, что человек должен верить только тому, что может быть доказано силой вещей или здравым смыслом“. Один из папских агентов, Альбрехт Чех, упрекает Фридриха в том, будто он верит, что душа погибает вместе с телом.

Ничто не доказывает, чтобы император заходил так далеко в своем скептицизме и неверии. Напротив, он часто заявлял о своем благочестии и, чтобы подтвердить эти уверения, жестоко преследовал еретиков, как в Италии, так и в Германии. Он издал несколько эдиктов против них; особенно суров был эдикт, изданный им в Равенне в 1232 г. Но, несмотря на все эти признаки религиозного усердия, многие места его переписки свидетельствуют о глубоком неверии. Думал ли он, как не раз утверждали, об основании независимой церкви под своим главенством? Весьма возможно. В 1227 году он указывает на то, что „основами первоначальной церкви были бедность и простота“. Он порицает духовенство за его роскошную жизнь и богатства и во время борьбы с папством берет на себя роль руководителя реформой церкви: „Помогите нам, — пишет он, — против этих гордых прелатов, чтобы мы могли укрепить нашу мать, св. церковь, дав ей более достойных руководителей, и чтобы мы могли, как требует наш долг, преобразовать ее на благо ей и во славу Божию“. Он завидует тем странам, где государи являются и духовными главами или где они имеют неограниченную власть над священнослужителями: „Счастлива Азия, — пишет он греческому императору Ватацису, — счастливы самодержцы Востока, которым нечего бояться ни оружия своих подданных, ни козней своих первосвященников“. Задумал ли он, под влиянием любимой им арабской культуры, сделаться в христианском мире повелителем верующих?..»

Фридрих II Гогенштауфен

Однако же, несмотря на все свое восхищение просветителями Востока, Фридрих II принял крест для участия в Пятом крестовом походе. В него император Священной Римской империи, как известно, по стечению обстоятельств так и не отправился, а поход завершился неудачей. Сразу после его окончания король Иерусалимского королевства Иоанн де Бриенн отправился в Рим в поисках поддержки Запада. Папа Гонорий III предложил ему неожиданный выход — выдать его дочь Изабеллу за императора Фридриха II. Таким образом будет гарантирована помощь империи Святой земле. Иоанн оценил выгоды такого брака и согласился. Не было возражений против плана папы римского и у потенциального жениха. Напротив, он увидел в нем возможность претворить, наконец, в жизнь намерение своего отца, Генриха VI — присоединить христианский Восток к Римской империи.

А папа, не теряя времени, решил объявить подготовку к новому крестовому походу. Однако назначенный для этой цели собор в Вероне в 1222 году так и не собрался. Состоялся он только спустя год в Ферентино. Выступление же сочли возможным начать не ранее июня 1225-го. Фридриха, впрочем, в тот момент больше интересовала свадьба, так как этот же собор постановил, что будущие завоеванные земли войдут в состав Иерусалимского королевства. Тут уж, как говорится, личные интересы вплотную переплелись и с государственными, и с церковными. Император и папа повели широкомасштабную пропаганду похода. Но, когда подошел намеченный срок, согласившихся принять в нем участие оказалось слишком мало. К тому же у Фридриха возникли очередные затруднения в Сицилии, королем которой он являлся с двухлетнего возраста.

Император запросил у папы отсрочки в отправке ополчения. Он поклялся, что уж к осени 1227 года поход состоится точно. Фридрих дал папе слово в течение двух лет содержать за свой счет более тысячи воинов и подготовить 150 кораблей для перевозки крестоносцев в Святую землю. Кроме того, он обещал выделить на войну с неверными 100 тысяч унций золота. Они предназначались нынешнему иерусалимскому королю, патриарху Александрии и магистру Тевтонского ордена для покрытия расходов на подготовку похода. Если какое-либо из этих условий не будет выполнено, то императора ждали крупные неприятности по линии церкви, вплоть до отлучения. Фридрих вынужден был принять столь жесткий ультиматум, радуясь уже тому, что получил двухлетнюю передышку для разрешения собственных проблем.

Впрочем, особой торопливости в те времена не наблюдалось, и подготовка к новой кампании шла своим чередом. Александрийский патриарх предложил маршрут через Египет, причем отметил, что его правители готовы оказать поддержку крестоносцам, чтобы решить свои проблемы в междоусобной борьбе с родственными соседями. Поступили известия из Грузии. Царица Россудан и ее коннетабль Иоанн направили в Рим епископа Ани Давида. Тот принес извинения за то, что их страна не помогла крестоносцам в Пятом походе, и дал заверения, что теперь, как только император выступит на Восток, грузинские рыцари, которые приняли крест, тоже отправятся за ним. В этом же 1224 году верный Фридриху великий магистр Тевтонского ордена Герман фон Зальца доложил о складывающейся ситуации в Сирии. Ему император поручил агитацию за крестовый поход в родной Германии, а сам приступил к постройке транспортных судов на верфях Сицилии и Италии…

Но первым делом Фридрих решил все-таки закончить свое бракосочетание с Изабеллой де Бриенн. Оно было полностью согласовано сторонами. Предстояла очень сложная и торжественная церемония. Император снарядил и отправил за невестой 20 галер, на которых следовали для ее сопровождения многочисленные рыцари и слуги. Они везли также богатые подарки родственникам. Сначала юную Изабеллу доставили в Тир, богатый финикийский город на острове, где был погребён знаменитый дед императора Фридрих Барбаросса. Там состоялась процедура юридического оформления ее замужества. Затем в городском кафедральном соборе ее короновал архиепископ Тира Симон. 8 июля 1225 года 16-летняя королева в сопровождении этого же архиепископа и бальи Бальана, правителя Сидона, вновь взошла на галеры. Спустя четыре месяца в итальянском портовом городе Бриндизи она торжественно обвенчалась с Фридрихом…

Сколь церемонно в те времена проходили встречи и мероприятия, столь бесцеремонны были отношения и поступки. Первое, что сделал Фридрих, заполучив молодую жену, тут же заявил своему тестю, что тот теперь лишь регент Иерусалима, а королевой является его дочь. На самом деле по праву все было законно, ибо мать Изабеллы — Мария де Монферрат, наследственная королева Иерусалима, скончалась в 1212 году, и дочь еще в возрасте одного года формально стала монархом. Правда, ее отцу Иоанну, королю-консорту, то есть, попросту говоря, мужу королевы, ранее было обещано, что, пока он жив, за ним сохранится монаршая власть. Однако сейчас он вынужден был признать верховенство императора, который фактически вознамерился воспользоваться своими возникшими правами короля иерусалимского. Впоследствии они рассорились окончательно, и Иоанну даже пришлось скрываться в Риме…

Тем временем католическую церковь возглавил новый папа Григорий IX. Ему тоже не понравились действия Фридриха, которого он обозвал пиратом, желающим «похитить королевство в Святой земле». Однако понтифик сразу включился в организацию крестового похода и всячески старался ускорить выступление императора. Фридрих же вынужден был тратить немало усилий на то, чтобы упрочить императорскую власть в Италии. Серьезные препоны ему здесь создавались не только папой, жаждущим со своей стороны того же (сюзеренные права главы церкви находились под угрозой, так как император старался укрепить монархию на юге страны). В северных же городах стали распространяться республиканские настроения. Разногласия между светским и церковным властителями возникали также по вопросам назначения на вакантные епископские должности. Каждый хотел видеть на кафедрах своего человека. При Гонории III все же удавалось находить компромиссы, и в отношениях церкви и государства поддерживался взаимоприемлемый баланс.

После избрания Григория IX эти отношения практически разорвались.

Папа Григорий IX

Однако же папа осознавал важность для христианского мира крестовых походов на Восток. Поэтому он старался, чтобы у Фридриха не возникало лишних трудностей, на которые он мог бы ссылаться, чтобы оттягивать личное участие в военной экспедиции к Святой земле. Например, он помог ему улучшить отношения с так называемой «ломбардской лигой», с которой воевал еще незабвенный Барбаросса. Как мы помним, города Ломбардии объединились в союз как раз для борьбы с императорами Священной Римской империи, которые стремились установить над ними свое господство. В этом, кстати, горожане скорее выступали на стороне пап. Наращивание международной торговли с середины XI века позволило итальянским городам усиливаться и процветать, становясь крупными деловыми центрами. В связи с этим у них появились и политические амбиции, стремление к самостоятельности. Ломбардская лига практически добилась полного самоуправления, которое было юридически закреплено в Констанцском мирном договоре 1183 года. Соответственно, ослабление императорской власти способствовало усилению папской. Однако позиции папства сильно подорвались, когда император Генрих IV (1190–1197) одержал победу над сицилийской феодальной знатью, на стороне которой выступал папа. Таким образом, его светское влияние ограничилось только Римским герцогством.

В годы понтификата Иннокентия III (1198–1216) мирская власть папы снова начала брать верх. Он противостоял императорам всеми возможными средствами, умело интригуя и употребляя высокие полномочия своего сана. Так, он дважды отлучал от церкви Оттона IV и, наоборот, заключил союзническое соглашение с Фридрихом II. Тот же вроде бы смирил гордыню, но после смерти Иннокентия возобновил борьбу не только с папством, но и с ломбардскими городами. Чтобы завершить это историческое отступление, скажем, что два десятилетия, начиная с 1254 года, были периодом торжества папства, так как отсутствовал император Священной Римской империи, которого бы признавали все. Курия, хоть и потеряла влияние на английских и французских правителей, зато смогла помешать объединить под властью императора главной для нее Италии. Страна так и пребывала еще пять столетий в состоянии раздробленности…

Вернемся, однако, к нашему основному повествованию. Новый папа Григорий IX, скрывая истинные чувства, засыпал Фридриха II «дружественными» посланиями, в которых призывал его выполнить долг и стать подлинным «знаменосцем христианства». Император и на самом деле готовился к походу обстоятельно. Наконец, летом 1227 года в порту Бриндизи стали появляться толпы крестоносцев. Они прибывали из Англии, Франции, Германии и самой Италии. Но, как уже неоднократно случалось в те антисанитарные времена, скопления людей незамедлительно вызвали эпидемии косящих их болезней. Еще не отправившись в поход, они стали умирать сотнями и даже тысячами.

Между тем ситуация для успешной экспедиции складывалась самая подходящая. В исламском мире шла самая настоящая «семейная» гражданская война. Султан Египта Аль-Камиль вместе со своим братом Аль-Ашрафом, правителем Верхней Месопотамии и Великой Армении, воевал против третьего брата Аль-Муаззама, султана Дамаска. Тот же, в свою очередь, в союзе с султаном Хорезма Джелал ад-дином опустошал частыми набегами многочисленные провинции, которыми владела эта правящая египетская династия Айюбидов. Аль-Камиль знал о крестовом походе, который готовит Фридрих, но понимал он и против кого тот, прежде всего, будет направлен. Поэтому султан рассчитывал превратить крестоносцев в своих союзников и спасти Египет. Для этого и нужно было всего-то отдать христианам Палестину. Фридрих получил призыв Аль-Камиля, обещавшего отдать ему Иерусалим, если император с войсками прибудет с Сирию, чтобы помочь ему в борьбе против султана Дамаска…

8 сентября 1227 года флотилия построенных Фридрихом транспортных галер отчалила из Бриндизи с 40 тысячами воинов на борту. Через несколько дней за основным войском последовал и сам Фридрих в компании с ландграфом Тюрингии Людвигом. Император и его высокопоставленный немецкий напарник были не совсем здоровы. Но благоприятная для похода ситуация и настойчивость главного церковного иерарха вынудили их отправиться в путь. Однако с болезнями при тогдашнем уровне медицины шутки были плохи. Состояние царственных крестоносцев было таково, что вскоре им пришлось высадиться в Отранто, где ландграф скоропостижно скончался. Потрясенный Фридрих повернул домой и отложил поход до выздоровления. Получив известия о возвращении императора в Италию и о его наказании, большая часть крестоносцев тоже повернули обратно в Европу. В Сирии рискнули остаться лишь 80 рыцарей из Германии под командованием герцога Лимбурга.

Отлученный

Неожиданно во время родов 25 апреля 1228 года умирает юная Изабелла, успев только произвести на свет наследника Иерусалимского королевства Конрада. Фридрих, тем не менее, теперь уже завершил вынужденно прерванные приготовления к походу и через месяц во главе небольшой армии отплыл из Бриндизи. Кстати, переносы начала экспедиции стоили ему потери весьма воинственных союзников. Грузины, которые через своих монахов в Иерусалиме имели постоянные контакты с латинянами в Сирии, неоднократно отправлялись на защиту Гроба Господня. На этот раз султан Хорезма Джелал аддин в 1226 году разгромил их отряды. А так как он уже захватил Иран и Азербайджан, грузины вынуждены были вернуться на родину и сконцентрировать силы на защите собственного государства.

Папа Григорий IX не пожелал учесть стечения непростых для Фридриха обстоятельств и даже не стал слушать объяснений его посланца. В порыве негодования он отлучил ослушника от церкви. Конечно, задержка похода стала для этого лишь формальным поводом. Причина кроется значительно глубже и прежде всего — в бесконечном соперничестве за светскую власть. Извещая христианский мир об отлучении правителя Священной Римской империи, папа собрал вместе все реальные и мнимые претензии церкви. Послание, казалось, источало яд, который не оставит императора в живых. Григорий беспардонно искажал факты, утверждая, например, что Фридрих умышленно уморил голодом крестоносцев под Бриндизи и допустил распространение смертоносной заразы. Все это с одной целью — оттянуть начало похода или вообще его сорвать. Болезнь же самого императора — не что иное, как симуляция, которую может позволить себе лишь изменник веры Христовой…

К чести монарха, он спокойно и с достоинством отнесся ко всем обвинениям, парируя их одно за другим. Не вступая в излишнюю полемику, император твердо заявил, что поход, безусловно, состоится. И, как мы уже говорили, несмотря на тяжелую утрату — кончину юной супруги — вскоре, не выпрашивая новых отсрочек, оказался на военном корабле, следующем на Восток.

Так 28 июня 1228 года во главе небольшой армии Фридрих II начал свой крестовый поход. По пути в Сирию император зашел на остров Кипр, поскольку считал, что он, как король Иерусалима, имеет на остров свои права. Кипрское королевство было пожаловано Генрихом VI Амори де Лузиньяну в 1197 году, когда тот стал королем Иерусалима, вступив в брак с Изабеллой I Иерусалимской.

Во время захода императора Священной Римской империи Кипром формально правил малолетний Генрих I де Лузиньян. Регентом при нем состоял Иоанн Ибелин, владетель Бейрута и правитель Сидона. В свое время, в 1225 году, Фридриху в этом регентстве отказали. Поэтому сейчас, бросив якоря у Лимассола, он решил действовать силой. Любезно пригласив Ибелина на прием, император после обильного пира арестовал его. Фридрих выдвинул ультиматум: опекунство над несовершеннолетним Генрихом он принимает на себя, а заодно и все доходы королевства. Не согласиться с таким требованием регент не мог себе позволить, слишком неравны были силы. Пришлось ему признать власть императора над Кипром, а самому отправиться в ссылку на север острова, в замок Святого Иллариона, что расположился высоко в горах.

Здесь же, на Кипре, крестовое ополчение пополнилось подоспевшими отрядами. Командовал ими князь Антиохии и граф Триполи Боэмунд IV Одноглазый. В скором времени объединенные войска крестоносцев отплыли на материк продолжать начатый поход. Логично было бы ожидать одобрения папы или хотя бы его успокоения. Но вслед Фридриху неслись лишь проклятия и призывы к неповиновению. Разбушевавшийся понтифик называл императора слугой Магомета, не крестоносцем, а разбойником, которому не должен помогать ни один человек, почитающий Бога.

А поддержка восточных христиан была крестоносцам необходима. Однако несдержанный и мстительный Григорий IX и им переслал акт императорского отлучения с прямым запретом ему повиноваться и помогать. Папа планомерно и хладнокровно перекрывал кислород вождю Христова воинства, вязал его по рукам и ногам. Нужно было быть большим оптимистом, чтобы в таких обстоятельствах рассчитывать на успех похода. Однако императору необходимо было действовать решительно. С неимоверными трудностями преодолев недоверие магистров рыцарских орденов, а также патриарха иерусалимского, которые получили из Рима акт отлучения его от церкви, Фридрих убедил их, что пришел «во имя Бога и христианства». Его ополчение стало получать поддержку. В первую очередь, командующий решил укрепить Яффу, один из главных портов Израиля. Считается, что именно в нем, входившем в число древнейших городов мира, Ной построил свой ковчег. Здесь же было явлено видение апостолу Петру и Персей освободил Андромеду, отсюда отправился в путь пророк Иона… В этом легендарном месте Фридрих и запланировал разбить лагерь для наступления на Иерусалим. Однако, прибыв в Акру в сентябре 1228 года, император вступает с мусульманами… отнюдь не в битву, а в переговоры о возвращении христианам отнятых святых мест.

Мы уже говорили о том, что египетский султан сам нуждался в союзе с крестоносцами. Фридрих же еще в Сицилии оценил верность и другие высокие личные качества арабов, которые находились у него на службе. Имел он и предварительный обмен информацией с Аль-Камилем, представляющей интерес для обеих сторон. Сейчас, оказавшись на Востоке, император отправил к султану посольство с богатыми подарками и прямым предложением вернуть христианам Иерусалим без боя (еще 40 лет назад его захватил Салах ад-дин). Правитель Египта послал ответный караван с дарами и заверениями в дружбе. Однако твердого ответа по поводу Иерусалима не дал. Он рассчитывал на помощь крестоносцев в его борьбе с сирийскими эмирами и недвусмысленно заявил: хочешь получить святые места, помоги мне разбить врагов.

Фридрих предвидел вероятность такого предложения и его безусловную выгоду. Он ответил согласием, и христиане — участники Шестого крестового похода — бок о бок встали с солдатами Аль-Камиля, вместе с ними направив свои копья и мечи против непокорных ему мусульман. Султан честно сдержал данное императору слово — 18 марта 1229 года крестоносцы без боя вошли в Иерусалим. Согласно договору, христиане получали город с правом владеть им как своей собственностью. Исключение составляли только те районы, где находились знаковые для мусульман мечети Омара и Аль-Аксар. Туда они могли, не опасаясь, приходить на молитву без оружия, а христианам, наоборот, вход был запрещен. Договор не позволял также восстанавливать городские крепостные стены…

Это была одна из самых весомых и взаимовыгодных дипломатических побед древности. Султан также уступал союзникам Вифлеем и Назарет — святейшие для христиан места. Кроме того, подлежала освобождению и дорога паломников — весь путь от Яффы и Акры к Иерусалиму. Император Священной Римской империи в ответ взял обязательство выступать на стороне султана, защищая его от любых врагов, даже если это были и христиане. Кроме того, он дал слово не допускать нападений на владения султана со стороны князей Антиохии, Триполи и других сирийских городов. Договор был заключен на 10 лет, 5 месяцев и 40 дней!

Такого успеха на Востоке не добивался ни Фридрих Барбаросса, ни фанат Крестовых походов папа Иннокентий III. Своими дипломатическими действиями, умением договариваться и находить компромиссы Фридрих II получил то, к чему христиане не могли прийти почти полвека. И это по достоинству оценили те, кто не вмешивался в разногласия императора с папой. Однако поддерживающие позицию понтифика подняли крики о том, что договор с вражеским султаном — это прямая измена христианству. Более всего усердствовали в напрасных наветах на императора патриарх иерусалимский Герольд, а также многие титулованные члены орденов госпитальеров и тамплиеров. Хотя, казалось бы, кому как не им знать и понимать цену такой победы, сохранившей жизни тысячам солдат. Но они не хотели признавать Яффский договор, ставили под сомнение возможность возвращения Иерусалима от египетского султана без согласия правителя Дамаска, которому была подчинена Палестина.

«Сон Иннокентия III». Картина Джотто (1297–1299)

Таким образом, к великому и радостному событию возвращения святых мест христианам прилагалась изрядная ложка дегтя. В марте 1229 года император со своей свитой и сопровождавшими его рыцарями торжественно вступил в город. Но отлучение от церкви не позволяло ему провести коронацию в церкви Святого Гроба Господня, согласно принятому обряду. И Фридрих, в прямом смысле не церемонясь, без церковных ритуалов, просто взял с алтаря корону и водрузил ее себе на голову. Затем новый король зачитал манифест о том, что Иерусалим вновь принадлежит верующим в Христа. Единственный, кто при этом представлял местную и церковную власти, был дружественный императору великий магистр Тевтонского ордена Герман фон Зальца.

Вскоре в город прибыл посланник патриарха Герольда архиепископ Петр Цезарейский. Он известил императора, что за пособничество мусульманам и самовольную коронацию на Иерусалим накладывается интердикт, то есть вводится запрет на совершение богослужения в святых местах. Действовать он будет до тех пор, пока город не покинет отлученный от церкви император. Фридрих в это время вел переговоры о возможности восстановления крепостных стен Святого града, что не позволялось делать по договору. Возмущенный неблагодарностью патриарха, он покинул столицу и снова двинулся в Яффу. По пути император попытался овладеть замком Атлит. Построенный в 1218 году между Яффой и Хайфой, он, единственный из крупных тамплиерских крепостей, ни разу не был покорен сарацинами. Походя не удалось это сделать и Фридриху. Храмовники ответили ему, что, «если он не уберется, они отправят его туда, откуда он не возвратится больше». Торопясь, император не стал затевать долгой осады и продолжил путь…

В Акре он до смерти напугал патриарха, окружив его резиденцию, а также повел атаки на казармы тамплиеров. Но из Италии поступили неприятные известия о мятеже гвельфов, о том, что папа своей волей освободил от присяги императору его подданных, а в Сицилийское королевство вошли (не без помощи предстоятеля церкви) войска Иоанна де Бриенна. Такого коварства с честью послуживший крестоносной идее Фридрих не мог стерпеть и спешно засобирался домой.

Патриарх Герольд и тамплиеры стали переманивать к себе немецких рыцарей для защиты Святой земли. Но Фридрих не пожелал отдать им ни одного воина. Он выставил отряды арбалетчиков у ворот Акры, которым было приказано выпускать только тамплиеров и стрелять по другим воинам, если они попытаются уйти. Герольд провозгласил всеобщее отлучение от церкви сторонников императора. Но тот покинул свое новое королевство, забрав даже катапульты и камнеметы, защищавшие Акру. Часть из них он отправил «своему доброму другу» султану Египта, чтобы больше досадить патриарху. Гарнизоны были оставлены только в целиком подвластных императору городах Иерусалимского королевства.

1 мая 1229 года Фридрих отплыл в сторону Апеннинского полуострова. Высадившись с войском в Бриндизи, он не замедлил вернуть к повиновению крамольные города и разгромил несколько папских отрядов. Видимо, присутствие в Италии и решительные действия императора остудили многие «горячие головы». Теперь уже папа стал терять своих сторонников. Его призывы к пастве восстать против врага веры и церкви звучали напрасно, папа не получил поддержки. 23 июня 1230 года в Сан-Джермано между принципиальными противниками был заключен мир. Григорий IX снимал с Фридриха отлучение от церкви и отдавал должное его заслугам в крестовом движении. Уже хорошо знавший пользу компромиссов император тоже сделал шаг навстречу — он отказался от своих последних завоеваний в римской области, а духовенству Сицилийского королевства предоставил полную свободу при выборах на епископские кафедры.

Отъезд Фридриха из Иерусалима не мог не сказаться на поддержании там порядка. Христиане совсем не чувствовали себя спокойно, сказывалось мусульманское окружение. Арабские разбойничьи отряды стали снова, то и дело беспокоить паломников из Европы, а порой и нападать на городские окраины. Пришла и еще одна неожиданная угроза. Как иерусалимский король-консорт, Фридрих обязан был стоять на страже интересов малолетнего наследника Конрада, сына его и покойной Изабеллы. Но на иерусалимский престол стала предъявлять притязания Алиса, мать кипрского короля Генриха и внучка прежнего короля Иерусалима Амальриха. Еще одним серьезным конкурентом Фридриха по властным полномочиям на ближневосточной земле выступил кипрский соперник по регентству Иоанн Ибелин, владетель Бейрута. У него имелись среди местного дворянства и духовенства влиятельные союзники, которые видели в нем освободителя Востока от владычества чуждого им европейца. Ибелин стал подстраивать под себя рычаги управления, притесняя и даже лишая власти наместников, поставленных императором в Иерусалимском королевстве и на Кипре.

В 1231 году Фридрих вынужден был отправить в свои новые владения военный отряд для восстановления правопорядка. Естественно, что ни на Кипре, ни в Святой земле он не встретил душевного приема среди духовенства и местных баронов. Однако наступившее перемирие с курией сыграло свою благую роль. Иерусалимские сановники церкви не посмели воспротивиться его распоряжениям. В церкви Гроба Господня снова стали регулярно проводиться богослужения, а сына императора Конрада большинство признало наследником иерусалимского престола. Но пришедшее на эту многострадальную землю спокойствие было хрупким и призрачным. История заготовила для нее еще новые и новые испытания…

Последняя любовь Людовика Святого

Седьмой и Восьмой крестовые походы

1248–1270

Египетские ночи

Людовик IX был хорошим сыном. Он любил свою мать Бланку «превыше всех созданий» — так говорил он сам. И вот теперь он оставляет ее полной печали. Взглянув на сына в облачении крестоносца, королева не смогла сдержать рыданий. Как запишет очевидец — она «была поражена трепетом, как будто увидела его мертвым». А ведь он никогда не покидал ее — ни в радости, ни в горе! Увы, поводов печалиться в последнее время было куда больше… Огнем и мечом прошлись по Европе татары. Во всех городах Европы служились тогда молебны об отвращении страшной опасности. Как и другие монархи, Людовик ожидал нашествия с поистине христианской покорностью, как наказания свыше, — настолько неотвратимым казалось это бедствие. «Когда сей ужасный Поток Гнева Господня царил над нами, — расскажет после Мэтью Парижский, — королева Бланка вскричала: „Король Людовик, сын мой, где вы?“ Он, подойдя, спросил: „Мать моя, что вам угодно?“ Тогда она, испуская глубокие вздохи и разражаясь потоками слез, сказала ему с решительностью незаурядной дамы: „Что же делать, сын мой, при сем ужасном обстоятельстве, невыносимый шум от которого доносится до нас? Мы все, как и святая блаженная Церковь, осуждены на общую погибель от сих татар!“ На эти слова король ответил печально, но не без божественного вдохновения: „Небесное утешение поддерживает нас! Ибо если эти татары, как они себя именуют, дойдут до нас или мы пойдем за ними в те места, где они живут, то все равно — мы пойдем на небеса“. Таким образом, он сказал: побьем ли мы их, или сами будем побиты ими — мы все равно пойдем к Богу, как верующие ли, как мученики ли. И замечательное слово это ободрило и воодушевило не только дворян Франции, но и простых горожан…»

Как темная лавина, пронеслись наследники Чингисхана по городам. Умирая, он разделил свое огромное государство между сыновьями. Улус (владение) старшего, Джучи, начинался в Сибири, а заканчивался там, «куда смогут дойти копыта лошадей». Бату, внук Чингисхана, в 1237 году решил, что монгольским коням вполне по силам обскакать весь континент. Разгромив Русь, он отправился дальше — в Польшу и Венгрию.

За месяц пали крупнейшие польские города — Люблин, Сандомир, Краков. Силезский князь Генрих, собрав весь цвет польского и немецкого рыцарства, пытался преградить путь Орде под Легницей — но победа оказалась благосклонней к захватчикам. Разорив окрестности, монголы, отутюжив Моравию, проникли дальше — в самое сердце Венгрии. Их путь лежал через Карпаты, по заснеженному перевалу. Но и горы не остановили степных сыновей. Они легко преодолели засеки, которые приказал устроить на перевале Бела IV, король Венгрии, и разбили ожидающий в засаде отряд.

Во все концы страны разослал Бела гонцов с окровавленными шашками наголо, призывая к мобилизации. А потом с войсками заперся за крепостной стеной в городе Буде. Хронист описывает, что, увидев с горки расположение неприятеля, Бату радостно воскликнул: «Эти не уйдут из моих рук, так как они сгруппировались в одну кучку, как в овчарне!» Но на то, чтобы взять крепость, могло уйти несколько месяцев — и татары решили выманить защитников на равнину. Они начали медленный отход. Венгерский король, как и его предшественники, поддался на удочку, и в начале апреля 1241 две армии встретились на реке Шайо, разлившейся от весеннего половодья.

То, что случилось дальше, и заставило всю Европу трепетать перед названием «татары». Незадолго до рассвета на рыцарей, защищавших мост, обрушился ливень стрел и камней, «сопровождаемый громоподобным шумом и огненными вспышками». Сопротивляться этому натиску было невозможно, и монголы ворвались на западный берег. Завязалось жестокое сражение — но оказалось, что это был лишь отвлекающий манёвр. Нежданно-негаданно 30 тысяч человек, форсировав реку, ударили венграм в тыл, в считаные минуты разрубив кольцо из скованных вместе фургонов. По свидетельству Фомы Сплитского, «во втором часу дня все многочисленное татарское полчище словно в хороводе окружило весь лагерь венгров. Одни, натянув луки, стали со всех сторон пускать стрелы, другие спешили поджечь лагерь по кругу. А венгры, видя, что они отовсюду окружены вражескими отрядами, лишились рассудка и благоразумия и уже совершенно не понимали, ни как развернуть свои порядки, ни поднять всех на сражение, но, оглушенные столь великим несчастьем, метались по кругу, как овцы в загоне… Несчастная толпа венгров, отчаявшись найти спасительное решение, не представляла, что делать… король и князья, бросив знамена, обращаются в бегство… по всему пути валялись тела несчастных… жалкие остатки войска, которыми еще не насытился татарский меч, были прижаты к какому-то болоту, и другой дороги для выхода не оказалось; под напором татар туда попало множество венгров, и почти все они были поглощены водой и илом и погибли».

Через несколько часов огромная венгерская армия фактически перестала существовать. 70 тысяч человек навсегда остались лежать на берегах холодной Шайо… Вскоре захватчики выйдут к берегам Адриатики — и лишь известие о смерти великого хана Угэдэя спасет Европу от дальнейшего варварского нашествия. Монголы уйдут за Волгу, оставив о себе зловещее воспоминание: «Те люди малого роста, но груди у них широкие. Внешность их ужасная: лицо без бороды и плоское, нос тупой, а маленькие глаза далеко друг от друга отстоят. Одежда их, непроницаемая для холода и влаги, составлена из сложенных двух кож (шерстью наружу), так что похожа на чешую; шлемы из кожи или железа. Оружие их — кривая сабля, колчаны, лук и стрела с острым наконечником из железа или кости, которая на 4 пальца длиннее нашей. На черных или белых знаменах своих имеют пучки из конских волос. Их кони, на которых ездят без седла, малы, но крепки, привычны к усиленным переходам и голоду; кони, хотя не подкованные, взбираются и скачут по горам, как дикие козы, и после трехдневной усиленной скачки они довольствуются коротким отдыхом и малым фуражом. И люди много не заботятся о своем продовольствии, как будто живут от самой суровости воспитания: не едят хлеба, пища их — мясо и питье — кобылье молоко и кровь. С собой ведут много пленных… гонят их перед собой в бой и убивают, как только видят, что они не идут слепо в бой. Сами монголы неохотно идут в бой. Если же кто из них будет убит, тут же его без гроба закапывают. Почти нет реки, которую они не переплыли бы на своих конях. Через большие реки все-таки приходится им переплывать на своих меховых бурдюках и лодках. Шатры их из полотна или из кожи. Хотя их огромное полчище, но нет в их таборе ни ропота, ни раздоров, они стойко переносят страдания и упорно воюют…»

Так описал татар Фома из Сплита. За какие-то четыре месяца монголы одержали верх над христианским миром, армии которого многократно превосходили их числом! Не пощадили они и Святой земли — в это же самое время Антиохийское княжество сделалось их добычей. А тут еще египетский султан Айюб взял на службу отряд ховарезмийцев — кочевого племени, известного своими дикими наездами и необузданной отвагой. 10 тысяч всадников, повергая в ужас население Палестины, не щадили никого. Иерусалимский патриарх Роберт в панике бежал в Яффу, а вслед за ним и другие христиане. Неожиданно «…между ними вдруг разнесся слух, что на воротах оставленного города развевается христианское знамя. Это была коварная хитрость ховарезмийцев, действительно обманувшая многих. Беглецы возвратились в покинутый ими Иерусалим и здесь были окружены неприятелем, который погубил в этот день до семи тысяч человек, частью в городе, частью в окрестностях его по дороге в Яффу. Завладев Иерусалимом, дикие хищники перерезали в нем всех христиан, разграбили церкви и не пощадили могилы иерусалимских королей…» (Ф. И. Успенский, «История Крестовых походов»).

С той поры — сентября 1244-го — Иерусалим уже никогда не будет христианским… Но латинянам этого не дано было знать, и, едва оправившись от страшного удара, они начали думать о том, как вернуть Священный город.

А смуглоликая орда тем временем, опустошив Вифлеем, направилась к Газе. Там уже поджидал своих наемников египетский султан — 5 тысяч всадников из недавно созданного мамлюкского корпуса. Во главе войска стоял Рукн аддин Бейбарс — совсем скоро он сам станет султаном. У хорезмийцев было 10 тысяч всадников. Им навстречу, воодушевившись пылкими речами иерусалимского патриарха, двинулась армия крестоносцев с союзниками: франки, воины эмира Дамаска ас-Салиха Исмаила Имад ад-дина (дяди египетского султана) и нескольких других эмиров. 1600 рыцарей и около 10 тысяч «разномастных» воинов двигались единым фронтом — но рассчитывать на то, что мусульмане станут всерьез сражаться с единоверцами, вряд ли было возможно… Противники сошлись 17 октября на песчаной равнине близ Газы, у деревни Хербийя (рыцари именовали ее Форбия). Эмир Аль-Мансур советовал укрепить лагерь и выжидать, пока враг потеряет терпение и уйдет. Граф Яффы Готье де Бриенн настоял на атаке…

Мэтью Парижский приводит письмо императора Фридриха II герцогу Конуольскому. Он сообщает: из 300 братьев тамплиеров спаслось 4, из 200 госпитальеров — 19. Ему вторит патриарх иерусалимский Роберт, который лично участвовал в битве и сумел спастись: у тамплиеров пало 312 рыцарей из 348; у госпитальеров — 325 из 351; у тевтонцев — 400 рыцарей; орден св. Лазаря, отряды сеньора Хайфского, епископа Лиды и князя Антиохии потеряли 300 рыцарей и столько же — кипрский король. Были убиты магистр и маршал тамплиеров, архиепископ Тирский, епископ Рамлы. В плену оказались магистр госпитальеров, коннетабль Триполи и сам граф Яффы, который больше всех рвался в бой…

После такого сокрушительного поражения союз, направленный против Египта, был обречен. Год спустя Айюб взял Дамаск, затем Аскалон. Мусульманское государство вновь обрело очертания, некогда нанесенные на виртуальную карту мира рукой великого Саладина. Европа корчилась от унижения и боли — но развернуть знамя нового крестового похода не спешила. И когда пылкий французский монарх Людовик IX все же решил, по меткому выражению Жозе Мишо, «возложить на себя знаки пилигримов», союзников в этом богоугодном деле он не нашел. По свидетельству того же Мишо:

«…крестовый поход проповедовался тогда во всех странах Европы; но голос духовных ораторов терялся среди смятения партий и шума оружия. Когда епископ бейрутский обратился к Генриху III с просьбою помочь христианам Востока, то английский монарх, бывший в войне с Шотландией и Уэльсом, отказался принять крест и запретил проповедовать крестовый поход в своем королевстве. В Германии война была в полном разгаре, и тевтонские народы если брались за оружие, то только для того, чтобы защищать дело Фридриха или Генриха, ландграфа Тюрингского, которому папа повелел передать императорскую корону. Италия потрясалась не менее, чем Германия; вооруженные распри между Святым престолом и императором усилили вражду между гвельфами и гибеллинами. Проповедь священной войны имела некоторый успех только в провинциях Фрисландии и Голландии и в ряде государств на севере. Гакон, король норвежский, принял крест и известил о своем отъезде Людовика IX, который одобрил его решение и обещал ехать с ним вместе; но, после долгих колебаний, государь норвежский не уехал, а остался в своем королевстве, удержанный надеждой самому воспользоваться смутами на Западе.

…Франция была единственным государством в Европе, где серьезно занимались крестовым походом. Людовик IX объявил о своем отъезде палестинским христианам и приготовлялся ко святому пилигримству. Поскольку королевство не имело ни флота, ни порта в Средиземном море, Людовик приобрел в свое владение территорию и порт Эгморт. Генуя и Барселона должны были доставить ему корабли. В то же время Людовик заботился о продовольствии армии Креста, об устройстве запасных складов на острове Кипр, где предстояло быть первой высадке на берег. Средства, которые были употреблены, чтобы добыть необходимые денежные суммы, не возбудили никаких жалоб и ропота, как это было во время крестового похода Людовика VII. Богатые добровольно отдавали плоды сбережений в королевскую казну; бедные несли свои лепты в церковные кружки; арендаторы королевских доменов выдали доходы за целый год вперед; духовенство уплатило больше, чем оно было обязано, и доставило десятую часть своих доходов.

Известия, полученные в это время с Востока, возвещали о новых общественных бедствиях… Война против неверных, провозглашенная на Лионском соборе, усилила раздражение мусульманских народов. Эти варвары укрепили свои города и границы, и Франция трепетала за жизнь своего монарха. С ужасом повторяли во всех городах, что пряности, вывезенные из восточных стран, были отравлены врагами Иисуса Христа. Все эти слухи, выдуманные или преувеличенные легковерными людьми, наполняли сердца верующих святым негодованием. Народ повсюду выражал нетерпение отомстить сарацинам и двинуться в поход под знаменем Креста…»

…И вот теперь Людовик Святой умирал от дизентерии. Когда он забывался неверным сном, казалось, что король уже труп — кости просвечивали сквозь кожу, бледную, несмотря на палящее солнце; резкий нос заострился еще больше; поредевшие почти седые волосы обрамляли неподвижное лицо. По ночам ему снилась кровь — она заполняла русло Нила и текла широким свободным потоком, разливаясь узкими ручейками, орошая алым зеленые поля. Вся пойма была забита разлагающимися трупами. Или то была уже явь? Король помнил, что его солдаты потратили больше недели, чтобы вытащить тела: мертвых сарацин снова сбрасывали в реку, ниже по течению, христиан хоронили в огромных ямах… Шел Великий пост. Есть можно было лишь рыбу — а она питалась трупами. Тогда-то и началась эпидемия…

«Мышцы на наших ногах усыхали, — напишет потом друг Людовика историк Жуанвиль, — вся кожа на них чернела, становилась землистого цвета, как старый сапог; и у нас, заболевших этой болезнью, гнила плоть на деснах, и никто не спасся: от нее только умирали. Предвестником смерти было кровотечение из носа…» Люди уходили сотнями — нередко вместо умерших господ караул несли верные слуги, облаченные в их доспехи…

Разумеется, он посещал больных, дабы поддержать и утешить, — разве это не долг короля? Его не раз предупреждали, что он может заразиться. Ну что же — все в руках Господа. Даже здесь, в Мансуре, где его содержали в цепях, он не прекращал молиться. Те, кого он считал добрыми людьми, жили в его молитвах, хотя иных уже не было на этом свете… Геройски погиб Гийом де Соннак, магистр ордена тамплиеров. Ги де Шатель-Порсьен, епископ Суассонский, не вынеся позора отступления, бросился в одиночку навстречу неверным — и тут же был убит. Голова родного брата короля, графа Артуа, была выставлена на пике у ворот Каира… Прево ордена госпитальеров, брат Анри де Ронней, сопровождавший графа, прибыл в ставку Людовика один; когда король спрашивал, есть ли новости о брате, он уже понимал, что случилось непоправимое… «Да, — ответил рыцарь, — вне сомнения, он в раю…»

Как и в Париже, Людовик каждый день читал свой бревиарий: сарацины, нашедшие книгу, вернули ее королю. Казалось, псалмы и гимны укрепляют его дух и проясняют сознание. Гийом Шартрский, его капеллан, будет вспоминать, как его величество пытался объяснить суть христианской веры сарацинам, в доме которых жил…

Для него самого Божьи заповеди всегда были святы. Когда, по совету окружения, он решил снять осаду Мансура и возвратиться в Дамьетту, на пути встало бесчисленное войско султана. Король повелел сбросить с кораблей продукты, предназначавшиеся для него и его свиты, чтобы освободить место для раненых и больных… А ведь он и сам был болен: «Вечером король несколько раз лишался чувств; и из-за сильной дизентерии пришлось отрезать нижнюю часть его штанов, столько раз он ходил по нужде…» — напишет Жуанвиль. К тому же его била сильная лихорадка. «Король спешился и стоял, держась за седло; подле него стояли его рыцари — Жоффруа де Сержин, Жан Фуанон, Жан де Валери, Пьер де Босей, Робер де Базош и Гоше де Шатийон, которые, видя обострение болезни и опасность, коей он подвергался, оставаясь на суше, принялись его упрашивать, хором и каждый по отдельности, спасти себя, взойдя на судно. Он же продолжал отказываться покинуть своих людей; я сказал ему: „Сир, вы дурно поступаете, противясь доброму совету, подаваемому вашими друзьями, и не садитесь на судно; ведь, если вы останетесь на суше, войско будет двигаться медленно, что небезопасно, и вы можете стать причиной нашей гибели“.

Я говорил так, желая спасти короля и боясь его потерять, ибо отдал бы тогда охотно все свое наследство и наследство своих детей, чтобы укрыть короля в Дамьетте. Но король, очень взволнованный, гневно ответил: „Граф Анжуйский, если я вам в тягость, оставьте меня; но я никогда не покину своих людей“». Так свидетельствовал на процессе канонизации Людовика Святого его брат, Карл Анжуйский. Но это будет уже потом, после смерти короля…

Смерть… Его мать, Бланка Кастильская, первых гонцов с Востока, принесших весть о том, что король в плену, велела повесить как клеветников. Может ли это быть правдой, если только что Дамьетта была взята Людовиком без боя! В самой Дамьетте чудовищному сообщению поверили сразу — появившиеся там сарацины были облачены во французские доспехи… Неужели его сыну, который вот-вот появится на свет, суждено захлебнуться кровью? В бреду король слышал крик королевы Маргариты: «На помощь! На помощь!» Всякий раз, когда она засыпала, ей мерещилось, что комната полна сарацин. Что станется с ребенком, которого она носит? Королева велела, чтобы ночь напролет подле ее ложа сидел рыцарь 80 лет… Его твердая теплая рука и тихий голос успокаивали ее. Когда начались схватки, она велела всем выйти — за исключением старика. Опустившись на колени, королева молила о милости… «Я прошу вас, если сарацины возьмут город, отрубите мне голову прежде, чем меня схватят…» «Будьте спокойны, мадам, — отвечал рыцарь, — я сделаю это, ибо и сам подумывал о том же…» Появившийся в тот день на свет малютка Жан получит прозвище Тристан Дамьеттский…

Поистине, в недобрый час решил Людовик напасть на Египет, чтобы освободить Иерусалим! Впрочем, стоит ли удивляться — ведь Палестину уже много лет терзал не кто иной, как египетский султан. Базой для нападения был выбран Кипр — когда-то его отвоевал у византийцев сам Ричард Львиное Сердце. С тех пор на остров не ступала нога сарацина.

Когда Людовик высаживался в порту Лимассола, случилось страшное: один из его кораблей, врезавшись в песчаную отмель, раскололся надвое. Утонули все — лишь одной молодой женщине удалось спастись. На берег она вынесла и ребенка… Сначала казалось, он не дышал — но вот в ночи раздался слабый крик, подхваченный ликующей толпой. Людовику казалось, он помнит бледное лицо спасенной, ее полубезумные глаза. Или это лицо его жены, оставшейся в Дамьетте? Та давняя катастрофа — дурное предзнаменование или знак надежды? И король опять впадал в забытье…

Он горел желанием напасть на Египет сразу же — и это было разумно. Увы, большая часть военачальников еще не прибыла, и пришлось зимовать на острове. Пышный прием, оказанный Людовику Ги де Лузиньяном, королем Кипра, не умерил его беспокойства по поводу зря потерянного времени. Всякий раз, гуляя по берегу, он видел нагроможденные друг на друга бочки, горы пшеницы и ячменя (свозить сюда продовольствие для похода король повелел еще два года назад). Их щедро поливали зимние дожди — от этого горы проросли свежей зеленью… Хронист свидетельствует — когда решили-таки начать экспедицию в Египет, зерно нашли столь же свежим, каким оно было, когда его привезли…

Пройдет совсем немного времени — и единственной пищей его войска станет отравленная нильская рыба… Но пока он для подданных король-спаситель, король-вдохновитель, король-отец. «Я, не имея и 1000 ливров дохода с земли, взял на содержание, отправляясь за море, десять рыцарей и двух рыцарей-баннеретов; и случилось так, что, когда я прибыл на Кипр, у меня оставалось всего 240 турских ливров после оплаты корабля, по причине чего кое-кто из моих рыцарей передал мне, что, если я не раздобуду денег, они меня покинут. И Бог, никогда меня не оставлявший, сделал так, чтобы король, пребывавший в Никозии, послал за мной, и взял к себе на службу, и выдал мне 800 ливров; и тогда у меня оказалось больше денег, чем было нужно». Здесь, на Кипре, благородный Людовик примет на службу сенешала Шампани Жана де Жуанвиля. Странствуя бок о бок с королем, он напишет хронологию Седьмого крестового похода — и «Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика» станет одним из самых ярких описаний рыцарской жизни XIII века.

Уже сама весть о прибытии французского войска заставила Восток содрогнуться. Здесь еще хорошо помнили, с какой хладнокровной решительностью три десятилетия назад король иерусалимский Иоанн овладел Дамьеттой. Увы, по договору, подписанному с султаном, христиане должны были покинуть город, и они исполнили это требование…

Он, Людовик, обязан был вернуть Дамьетту. Она манила его — словно в небе вспыхнула новая звезда, подобная Вифлеемской, и озарила ему путь. Когда корабли франков все-таки вышли в море, все думали, что курс взят на Александрию. Но во вторник он скомандовал поворачивать к Дамьетте… Более сотни крупных кораблей, не считая полутора тысяч галер и лодок, повиновались его приказу. Такой грандиозной флотилии еще не видел Восток…

Однако сами Небеса были против него. Несколько дней дул встречный ветер, и корабли стояли на месте… А на Троицын день разразилась буря, как щепки, разметавшая суда по морю. Возвратившись в Лимассол, Людовик провел светлый праздник в печали… Лишь неделю спустя удалось поднять паруса.

«В августе месяце мы взошли на наши корабли у Марсельской скалы. В тот день, когда мы поднялись на корабль, было приказано открыть дверь судна и завести внутрь всех наших лошадей, которых мы брали за море; а затем дверь закрыли и хорошо её задраили, как конопатят бочку, ибо, когда корабль выходит в открытое море, дверь полностью оказывается под водой…» — напишет Жуанвиль. (Если вам довелось путешествовать на морском пароме вместе с автомобилем, вы легко поймете, как выглядели корабли крестоносцев, прозванные «юиссье». Лошади закреплялись ремнями, а, достигнув цели, судно причаливало как можно ближе к берегу. Широкая дверь опускалась, и всадники верхом выезжали на сушу.)

Нет повести печальнее на свете, чем повесть об оставленной Дамьетте…

Во вторник, 4 июня, франки увидели силуэт Дамьетты. Решили высадиться на рассвете — там же, где ступил на «землю обетованную» Иоанн де Бриенн, на западном берегу Нила, под бесстрастным взглядом гигантского Сфинкса Гизы…

Каменные глазницы и сейчас смотрели прямо в душу умирающего короля… А в ушах звонили колокола Дамьетты, гремели литавры и сарацинские роги. Нестерпимо блестели доспехи султана, освещенные солнцем… Или это сияние его орифламмы, которую водрузили в королевскую шлюпку? Запрестольную хоругвь аббатства Сан-Дени всегда выносили на поле сражения. Орифламма — от aureum — золото и flaiama — пламя, алое, как кровь… Как свидетельствует позже Жуанвиль, «после возвращения из-за моря король держал себя столь благочестиво, что с тех пор никогда не носил… ни ярко-красной ткани, ни золоченых стремян и шпор…»

А для самого летописца начиналось настоящее приключение. Мадам де Барю, его кузина, предоставила ему шлюпку, которая вмещала восемь лошадей. Перейти с корабля на утлое суденышко непросто — но никто не утонул. Жуанвиль взял с собой оруженосца Гуго де Вокулера, коего лично посвятил в рыцари, а также двух отважных юных воинов.

Людовик Святой перед Дамьеттой

«…Они люто ненавидели друг друга. И никто не мог их помирить, потому что они в Морее вцепились друг другу в волосы, и я повелел им простить взаимно обиду и обняться, так как поклялся им на реликвиях, что не ступим на Святую землю, если кто-нибудь из нас будет питать злобу…

…Когда мы тронулись, направляясь к суше, то обогнали баркас с большого корабля, в котором находился король. И его люди начали кричать мне вслед (так как мы шли быстрее их), чтобы я подошел к стягу Сен-Дени… но я их не послушался и приказал пристать напротив большого отряда турок, насчитывавшего почти шесть тысяч всадников… Едва завидев нас на суше, они, пришпорив лошадей, бросились вперед. Увидев, что они приближаются, мы воткнули острые концы наших щитов в песок и то же сделали с нашими копьями, повернув их острием к врагам. Едва они увидели, что копья вот-вот вонзятся им в живот, они повернули назад и бежали.

…Когда король услыхал, что стяг Сен-Дени уже на берегу, он… прыгнул в море, где вода доходила ему до подмышек; и со щитом на шее, в шлеме и с мечом в руке он направился к своим людям, которые находились на берегу моря. Достигнув суши, он заметил сарацин и спросил, что это за люди; и ему ответили, что это сарацины; тогда он поднял меч, выставил перед собой щит и побежал бы на сарацин, если бы мудрые люди, стоявшие рядом, не удержали его…»

Тучи стрел неслись навстречу друг другу… Жаркая была битва: «Монжуа, Сен-Дени!» Казалось, в Дамьетте не осталось ни одного сарацина, кто не вышел бы сражаться. Узники, бежавшие из тюрем, наспех присягали на верность королю. Впрочем, лучше любой клятвы убеждала их помощь: благодаря им французские суда смогли причалить в самых удобных бухтах…

Гуго Маршский — бывший мятежник, в начале правления Людовика пошедший против юного короля, бросился в самое «жерло» битвы. Днем позже он умрет в Дамьетте от ран… А сарацины ночью покинут город. Они решат, что султан их погиб, — трижды почтовые голуби уносили ему весть о высадке латинского короля, и трижды от него не было ответа… Крестоносцы войдут в пылающую крепость без боя. Король прямиком отправится в мечеть. На какое-то время ей снова суждено стать церковью Пресвятой Девы… Все лето Людовик будет молиться в бывшем храме неверных. Ему было о чем молиться. Постыдная картина предстала глазам короля — его рыцари, погрязшие в низких склоках и разврате… Верный Жуанвиль воскликнет потом: «Господь может сказать нам то же самое, что сказал сынам Израилевым: „Они ни во что не ставили столь желанную землю“… Люди короля, коим следовало бы снисходительно удерживать купцов, сдавали им место внаем, причем столь дорого, что те освободили лавки, где продавали свои продукты, и по другим станам прошел слух об этом, отчего многие купцы отказывались ехать в лагерь. Бароны, кои должны были хранить свое добро, дабы использовать его к месту и ко времени, принялись задавать пиры… В городе увлеклись дурными женщинами, отчего король по возвращении из плена распрощался с большинством своих людей… и это в то время, как войско претерпевало великую нужду».

Быть может, все, что случилось позже, явилось расплатой за бесчинства его людей? Он, их повелитель, не сумел это остановить… Да они и не слушали его. Он настрого запретил баронам всяческие стычки, дабы избежать глупых потерь, — и что же? Все видели, как один рыцарь из дома Шатийонов, облачившись в доспехи, бросился на врага: «…Прежде чем поехать до турок, он упал, а его конь проскакал по нему и, украшенный его гербами, умчался к нашим врагам… Четверо турок подскочили к сеньору Готье, распростертому на земле, и, перескакивая через него, с силой ударяли своими палицами по его телу. Его отбили коннетабль Франции и королевские сержанты, которые на руках принесли его в шатер… Поздно вечером монсеньор Обер де Нанси предложил мне пойти посмотреть на него… Мы вошли в шатер, и навстречу нам вышел его камергер предупредить, чтобы мы шли тихо и не разбудили его хозяина. Мы нашли его лежащим на меховом одеяле, очень тихо подошли к нему и увидели, что он мертв. Когда об этом сказали королю, он ответил, что не пожелал бы иметь и тысячи таких людей, которые не подчиняются его приказаниям, как этот…»

А султан вовсе не умер. Бегство его людей из Дамьетты привело правителя сарацин в такую ярость, что он тут же приказал повесить 50 человек. Он послал вызов французскому королю на 25 июня — день, в который разливается Нил. Людовик отвечал, что принимает вызов — не только на этот день, но и на все прочие, и готов отказаться от боя лишь в случае, если султан примет христианство… И когда Нил вернулся в свое русло, франки стали лагерем подле городских стен.

«По ночам сарацины проникали в лагерь и, если заставали людей спящими, убивали их; так они убили часового сеньора де Куртене и, разложив его на доске, отрезали ему голову и унесли её. И сделали это потому, что султан давал за каждую голову христианина золотой безант…» Терпеть такие бесчинства у французского монарха далее не было сил. В конце концов, разве он не принял вызов султана? И Луи созвал совет баронов, дабы решить — идти на Александрию или на Каир. Голоса разделились, но брат его, граф Артуа, рвался в Каир — чтобы убить змею, говорил он, надо раздавить ей голову… Король последовал совету брата. И 20 ноября 1249 года, едва начался Рождественский пост, войско направилось к «Египетскому Вавилону».

А в Мансуре умирал султан — и просил у Людовика мира. Как некогда его предшественник Иоанну, он предложил возвратить земли, некогда принадлежавшие иерусалимским королям, и христианских пленников в обмен на Дамьетту. Последнее, о чем узнал султан перед смертью, — что Людовик Святой ему отказал…

«В День святого Николая король приказал готовиться к походу и наказал, чтобы никто не посмел нападать на подошедших сарацин. Случилось же так, что, пока войско приходило в движение, собираясь выступить, турки, увидев, что на них не нападают, и узнав от своих лазутчиков, что король запретил это, осмелели и бросились на тамплиеров, составлявших передовой отряд; и какой-то турок сбросил одного рыцаря ордена тамплиеров прямо под копыта лошади брата Рено де Вишье, который был тогда маршалом тамплиеров.

Увидав это, он крикнул своим братьям: „Вперед, во имя Господа! Ибо нет мочи это терпеть!“ Он пришпорил коня, а за ним все войско; лошади под нашими людьми были свежие, а под турками уже уставшие; и, как я слышал по рассказам, никто из них не ушел, но все они погибли; а многие из них бросились в реку и утонули».

То, что случилось дальше, не могло привидеться и в самом кошмарном бреду. Король помнил, как, покинув дельту Нила, они шли по правому берегу притока к Дамьетте. Он запретил убивать мусульманских женщин и детей — их приводили для крещения к войсковым священникам… Через четыре недели его рыцари были остановлены у канала Ашмун — там же, где и Пятый крестовый поход Иоанна. В Мансуре, на другом берегу канала расположилась 70-тысячная армия под командованием эмира Факр эд-дина. 10 тысяч вооруженных до зубов мамелюков так и рвались в бой. Султан уже умер, но они об этом не знали… Крестоносцы попытались насыпать поперек канала дамбу. Тем, кто возьмется за эту работу, было обещано отпущение грехов, и Людовик Святой подал пример своим солдатам, взявшись за лопату… А египтяне, подогнав метательные машины, осыпали французов градом камней…

«Едва они нанесли первый удар, как мы опустились на колени… Первый снаряд, посланный врагами, пролетел между двумя нашими „кошачьими замками“… Наши люди приготовились тушить огонь. Греческий огонь летел вперед, большой, как бочка для незрелого винограда, а огненный хвост, вырывающийся из него, был длиною с копье. Он производил такой шум при полете, что казался молнией небесной и походил на дракона, парящего в небе. Он так сильно сиял, что в лагере было светло, как днем, из-за великого обилия яркого огня. В этот вечер трижды метали они в нас греческий огонь. Всякий раз, когда наш святой король узнавал, что в нас мечут греческий огонь, он вставал со своего ложа и простирал руки к распятию, говоря в слезах: „Всемилостивый Господь, сохрани моих людей!“ И я воистину верю, что его молитвы сослужили нам хорошую службу. Вечером, всякий раз как падал огонь, он посылал одного из своих камергеров узнать, что с нами и не причинил ли огонь нам ущерба».

Под прикрытием шквального огня сарацинские наемники разрыли противоположный берег, расширив канал… Их главная атака пришлась на Рождество — но была отбита. А ночью Людовик тайно переправил своих лучших рыцарей через брод… Неверных удалось застать врасплох; но его безрассудный брат, граф Робер д’Артуа, воспылав желанием самолично выиграть битву, загнал египтян в Эль-Мансуру. Тамплиеры пытались остановить его; граф ничего не желал слушать. Рассказывают, что рядом с ним ехал глухой рыцарь, без перерыва кричавший:

«На них! Да на них же! На врага!» И тамплиеры, не желая отстать, пришпорили коней.

Авангард оказался в ловушке узких кривых улиц. Отступление напоминало бойню. К концу дня погибли почти все. Жуанвиль напишет:

«Там был убит граф д’Артуа, сир де Куси, по имени Рауль, и много других рыцарей, коих насчитывалось до трех сотен. Орден тамплиеров, как мне сказал потом магистр, потерял там 280 конных воинов. Мы с моими рыцарями сговорились ударить по туркам, которые надевали доспехи в лагере по левую руку от нас, и напали на них. Во время погони за ними через их лагерь я заметил сарацина, садившегося на коня: один его рыцарь держал ему поводья… Когда он взялся руками за седло, чтобы вскочить, я поразил его копьем пониже подмышек, и он свалился замертво; его рыцарь, увидав это, бросил своего сеньора с лошадью и ударил меня, когда я проезжал, копьем меж лопаток и, повалив меня на шею лошади, так прижал, что я не мог вытащить меча, висевшего у меня на поясе. Но тогда я достал меч, что был на лошади, и он, видя, что я его достал, отдернул копье и отбежал от меня.

Когда я со своими рыцарями выехал из лагеря сарацин, то обнаружил примерно шесть тысяч турок, что бросили свои шатры и отошли в поле. Увидав нас, они ринулись на нас и убили монсеньора Гуго де Тришателя, сеньора де Конфлана, который был со мной и носил знамя. Я и мои рыцари в это время, пришпорив лошадей, бросились освобождать бывшего со мной монсеньора Рауля де Вану, которого турки сбросили на землю.

Когда я возвращался, турки метнули в меня копье. Моя лошадь пала на колени под тяжестью, которую она почувствовала, и я через её голову вылетел из седла. Я вскочил как можно быстрей, поднялся со щитом на шее и мечом в руке; и монсеньор Эрар де Сиверей (да воздаст ему Господь!), из моего окружения, подскакал ко мне и сказал, чтобы мы отошли к разрушенному дому и там дождались бы подхода короля. Поскольку мы отходили кто пешим, кто верхом, на нас напал большой турецкий отряд, и меня опрокинули на землю, проскакали по мне и сорвали с шеи щит.

Когда они, наконец, ушли, монсеньор Эрар де Сиверей вернулся и забрал меня; мы добрались до стен разрушенного здания; и туда к нам возвратились монсеньоры Гуго д’Эко, Ферри де Лупей, Рено де Менонкур. Там турки и осадили нас со всех сторон; часть из них проникла в развалины и колола нас сверху копьями. Тогда мои рыцари попросили меня взять их лошадей под уздцы, что я и сделал, дабы они не разбежались. И рыцари так яростно защищались от турок, что снискали за это похвалу всех достойных людей войска, и тех, кто видел содеянное, и тех, кто лишь слышал об этом.

Там ранили тремя ударам копья в лицо монсеньора Гуго д’Эко и монсеньора Рауля, а монсеньору Ферри де Лупею нанесли удар копьем между лопаток, и рана была столь глубокой, что кровь хлынула из тела, как из отверстия в бочонке. Монсеньора Эрара де Сиверея поразили ударом меча в лицо, так что нос свешивался до губ…»

Рыцарей спасло появление короля:

«Когда я оказался пеший с моими рыцарями и был ранен, прибыл король со своим боевым отрядом с громкими криками и великим шумом труб и литавр, и он остановился на дороге. Никогда не видывал я столь прекрасного рыцаря; ибо он казался выше всех своих людей, превосходя их в плечах, с позолоченным шлемом на голове и германским мечом в руке… И знайте, что это была прекрасная схватка, ибо никто не стрелял ни из лука, ни из арбалета, но турки и наши люди с палицами и мечами сошлись лицом к лицу…И говорили, что все бы мы погибли в этот день, если бы не король… шестеро турок схватили под уздцы лошадь короля, чтобы взять его в плен; а он в одиночку отбился, нанеся им мощные удары мечом. И когда его люди увидели, как отбивается король, они воспрянули духом, и многие из них прекратили переправу через реку и бросились к нему на помощь…»

Но тут из Дамаска прибыл новый султан Египта Туран-хан. Он привел с собой свежие силы — и одновременно отправил флот, чтобы изолировать крепость с моря. Что оставалось Людовику? Просить перемирия. Он отдаст Дамьетту, если ему вернут Иерусалим. Его братья — те, что еще живы, — станут заложниками сделки. Султан ответил: пусть заложником станет он сам, Людовик. Король согласился, но воспротивились его приближенные — слишком унизительным казалось такое условие. Этому унижению франки предпочли другое — отступление. Оно пришлось на начало апреля года 1250-го. Повозки запрудили дороги, матросы рубили швартовы, чтобы быстрее отчалить… Их остановило лишь его слово — приказ вернуться, чтобы погрузить всех больных…

Людовик помнил, как верный телохранитель Жоффруа де Сержин держался подле, «защищая его от сарацин, подобно тому, как добрый слуга отгоняет от чаши своего сеньора мух; ибо всякий раз, как приближались сарацины, он хватался за свое копье и, взяв его под мышку, бросался на них…» В деревне под названием Сармосак короля внесли в дом — «…и положили на колени одной парижской горожанки, почти мертвого, и думали, что он не доживет до вечера». Свирепый евнух Джемаль эд-дин взял его под стражу. Никто из отступавших по суше крестоносцев не сумел спастись.

Он умирал — но выжил. Лекарь султана имел опыт лечения самых тяжких болезней. И, завернувшись в плащ, подаренный ему одним бедняком (свою одежду король потерял), Людовик наблюдал, как всякий день сарацины вытаскивали во двор пленных. «Ты хочешь отречься?» — и свист кривого меча… Что ж — если подобная участь ожидаете и его — он примет свой конец, как подобает христианину. Ему уже раз грозили смертью — если не сдаст Дамьетту. Людовик ответил: никогда. Его обещались пытать пыткой «моллюском» — «это две соединяющихся деревянных доски с зубьями внизу; они вкладываются одна в другую и связываются бычьими ремнями по концам. И когда хотят пытать человека, то кладут его на бок и укладывают ноги меж колышков, а потом усаживают человека на деревянные доски, так что не остается ни одной кости, которая не была бы раздроблена…» Король лишь ответил — он пленник и не волен распоряжаться своею судьбой…

В то время, как сарацины штурмовали город, неся перед собой захваченную в бою орифламму, он молил Господа о спасении королевы и их новорожденного сына… Но Дамьетта выстояла.

Король ничего не знал о том, что, едва заслышав, что готовится приступ, пизанцы и генуэзцы со своими кораблями собрались покинуть город. Насухо вытерев глаза, Маргарита пригласила их в свои покои, умоляя сжалиться над ней — и над королем. Сдача города убила бы малейшую надежду на его спасение… А когда итальянцы посетовали на голод, ее величество приказала снабжать их продовольствием за счет казны. Это обошлось почти в такую же сумму, которую запросит за пленников султан. Сарацины, наконец, озвучили цифру — миллион безантов золотом. Людовик, не торгуясь, пообещал. Пусть это станет выкупом за его людей, а за себя он отдаст его мечту, его Дамьетту — «ибо он — не то лицо, кого должно выкупать за деньги». Подобная щедрость подкупила Туран-хана настолько, что он даже сделал королю небольшую скидку. Договор был заключен 1 мая. А на следующий день молодого султана убили заговорщики. Его кончина была страшной. Подобно другому великому «приговоренному», Григорию Распутину, он изо всех сил цеплялся за жизнь. Раненный, султан укрылся в башне, которую подожгли, — тогда он рванулся к реке, но по нему стреляли из луков… С копьем в боку он пытался переплыть реку, но его добили ударами сабель — и вырвали сердце.

…В парижский собор Сан-Шапель стоит зайти, когда светит солнце. Его лучи, пронзая дивное кружево витражей, делают их героев живыми. «Святой король» Людовик IX смиренно преклонил колени. Это он повелел построить в самом сердце шумного города «Святую капеллу», прохладную тишину которой так ценят сегодняшние туристы. Строительство продолжалось всего шесть лет, но вылилось в невероятную сумму — 400 тысяч ливров. То было, как напишет последователь Жуанвиля, историк Жан Дюби в своей знаменитой книге «Время соборов», начало подъема.

«Во Франции золотистые поля и зеленые полосы молодых виноградников тянулись от Шартра до Сауссона. В теплые дни осени корабли на Сене оседали под грузом бочек с молодым вином, а купцы спешили привезти перед зимними дождями тюки с тканями и пряностями…» Не вином — кровью были окроплены руки мамлюка Актая, когда он ворвался в королевский шатер. Тот, кто вырвал сердце своему султану, хотел одного — чтобы Людовик посвятил его в рыцари. Так когда-то император Фридрих II, ничтоже сумняшеся, сделал рыцарем эмира Фахр-эд-Дина… Король ответил: Актай будет рыцарем, если примет крещение. Но язычнику не может быть оказана эта честь…

Впрочем, эмиры обещали-таки исполнить условия прежнего договора. Как пишет в своей книге «Людовик Святой и его королевство» Альбер Гарро: «…они клялись всем, что у них было святого: не сдержав слова, они будут опозорены подобно тому, кто совершает паломничество в Мекку с непокрытой головой; выгнав жену, принимает ее назад; ест свинину. Они попросили одного вероотступника из христиан составить письменно формулу клятвы, достаточно, по их мнению, убедительную, чтобы ею поклялся Людовик Святой: если король не сдержал бы слова, он лишился бы заступничества 12 апостолов и всех святых. Король охотно согласился дать такую клятву. Но последний пункт клятвы был таков: если он не соблюдет условия соглашения с эмирами, то будет опозорен как христианин, отрекшийся от Христа и его заповедей, и презрит Господа, плюнет и растопчет распятие. Услыхав сие, король сказал, что такую клятву не принесет… Он предпочитает умереть добрым христианином, нежели жить в ненависти к Господу и Богородице. Патриарх иерусалимский попал в плен к сарацинам, так как султан, предоставивший ему охранную грамоту, погиб. Когда король отказался от клятвы, эмир решил, что так посоветовал ему патриарх; тогда он повелел отрубить прелату голову. Сарацины схватили старика и привязали его к столбу, связав руки за спиной так крепко, что из-под ногтей брызнула кровь. Патриарх кричал королю: „Сир, Бога ради, клянитесь смело, ибо я возьму на свою душу весь грех клятвы, принесенной вами, ведь вы ее сдержите…“

Наконец инцидент был урегулирован — Жуанвиль не знает, как именно, — к удовлетворению обеих сторон. Поговаривали, что некоторые сарацины даже подумывали сделать султаном Людовика Святого как самого гордого христианина, какого они когда-либо знали. Король позднее спросил у Жуанвиля, верил ли тот, что он примет такое предложение. Со своим обычным простодушием Жуанвиль ответил, что он поступил бы безрассудно, видя, как сии сарацины только что убили своего сеньора. Но король ответил, что на самом деле не отказался бы, если бы существовала хоть какая-нибудь надежда обратить в христианство Египет».

6 мая, в день Вознесения Господня, Дамьетта, которую христиане удерживали почти год, перешла в руки эмиров. Как только перед сарацинами распахнулись тяжелые ворота, они напрочь забыли о том, что обязались не трогать больных до тех пор, пока король не сможет их забрать. Все были убиты — и, соорудив огромное кострище, неверные сложили в него вместо дров трупы, вперемешку с оставшейся от крестоносцев солониной и обломками орудий. И все сожгли. А после этого сровняли город с землей — чтобы больше он никогда не достался крестоносцам.

Нынешний Думьят стоит в дельте Нила, близ Порт-Саида, и архитектурных свидетельств крестовых походов найти в нем практически невозможно. В начале XIX века в этих краях побывал Авраам Сергеевич Норов, участник Отечественной войны 1812 года, министр народного просвещения России. В его книге «Путешествие по Египту и Нубии» есть такие слова: «Я заметил знамение креста, выжженное на их руках».

Это сказано о коптах — христианах, которых в Египте проживает несколько миллионов. Небольшой татуировкой — крестиком на запястье правой руки — они и по сей день отмечают свою принадлежность к вере в Христа. Вполне достойный памятник тем, кто много веков назад проливал кровь на Святой земле во время Седьмого крестового похода, принесшего его предводителю столько горя и разочарования…

«Господи! Я войду в дом твой…»

Людовик так и не смог больше собрать войска. Его послание к прелатам и баронам Франции, написанное в те дни, не получило никакого отклика в сердцах адресатов.

«Смелее, воины Христовы! Вооружайтесь и будьте готовы отомстить за свои обиды и тяжкие оскорбления. Последуйте примеру ваших предков, кои отличались от прочих народов своей набожностью, искренней верой и наполняли слухами о своих прекрасных деяниях мир. Мы опередили вас, поступив на службу к Господу; ступайте же присоединиться к нам. Пусть вы придете позднее, но все равно получите от Господа награду, кою Отче Святого Семейства предоставит равно всем: и тем, кто придет потрудиться в винограднике на склоне дня, и тем, кто явился вначале. Те, кто прибудет сам или пришлет помощь, покуда мы будем здесь, помимо отпущения грехов, обещанных крестоносцам, обретут милость Господню и людскую благодарность. Собирайтесь же, и пусть те, кого любовь к Всевышнему вдохновит прийти или послать помощь, будут готовы к ближайшему апрелю или маю. Что же до тех, кто оказался бы не готов к первому сроку, пусть, по крайней мере, выступят(в поход) ко Дню святого Иоанна. Действовать надлежит быстро, ибо всякое промедление смерти подобно. Вы же, прелаты и прочие служители Христа, заступитесь за нас пред Всевышним, молясь с усердием; прикажите, чтобы молитвы творили во всех подчиненных вам храмах, дабы они несли нам Божественные милость и благословение, коих мы недостойны за грехи наши…»

Увы, в Палестину соглашались ехать лишь те, для кого путешествие за море само по себе было куда привлекательнее войны за святое дело. Те же, кто был освобожден из неволи, пребывали в столь бедственном положении, что, по словам Жуанвиля, королевской казны не хватало на их жалованье. В поисках союзников даже к татарам отправили послов — к тем самым, которых так боялась королева Бланка. Доминиканский монах Анри де Лонжюмо поехал к великому хану, прихватив в подарок шатер в виде часовни из тонкой красной ткани, на внутренних стенках которого изобразили сцены из жизни Иисуса. Людовик присоединил к этому дару частичку Истинного Креста и письмо, где призывал татар перейти в христианство. Анри и его спутники провели в дороге целый год, делая ежедневно 10 лье, прежде чем достигли стоянки монголов, — но, увы, эта миссия оказалась невыполнима…

Как сообщает Мишо:

«…Людовик не мог собрать под своими знаменами более 600–700 рыцарей; с таким малочисленным войском он не мог решиться на какую-нибудь значительную экспедицию, потому что прошло уже то время славы и чудес, когда 300 рыцарей, соединившись под знаменем Креста, обращали в бегство бесчисленные армии Каира, Дамаска и Моссула…

Не стало больше ни короля, ни королевства Иерусалимского; каждый город имел своего владетеля и свое управление; в приморских городах население состояло из венецианцев, генуэзцев, пизанцев, которые перенесли с собою из Европы дух зависти и соперничества; нигде не было сильной власти, которая могла бы заставить уважать законы внутри страны и договоры, касающиеся внешних отношений… Раздоры между храмовниками и иоаннитами, утихшие на короткое время, возобновились с яростью; в одной современной летописи говорится, что в одной битве не осталось ни одного храмовника, чтобы возвестить о поражении рыцарей этого ордена. Главные опасности угрожали палестинским христианам со стороны Египта. Безобразное управление мамелюков, образовавшееся во время плена Людовика Святого, возросло и укрепилось даже среди насилий и разгара страстей, которые содействуют обыкновенно ослаблению и разрушению государств. Среди неурядицы партий и междоусобной борьбы народ сделался воинственным, и преобладание власти досталось самым храбрым и самым искусным. Женщина, ребенок, несколько человек, имена которых даже неизвестны в истории, последовательно занимали престол султанов, пока, наконец, он не достался одному вождю, более неустрашимому, более предприимчивому, более смелому, чем все другие…»

Нового властителя звали Бибарс: Би (князь, господин); барс (барс или тигр). Невольник, купленный Икдыном, начальником стрелков султана Мелик-эс-Салеха, он быстро возвысился и, убив преемника султана, сам сел на престол. Кошачье имя этот жестокий и коварный правитель носил не зря — по свидетельству современников, он просто обожал кошек. И даже завещал им в окрестностях Каира необъятный фруктовый сад, где сотни этих животных будут обитать в течение нескольких столетий. Говорят, в часы кормления в «кошачий сад» сбегались коты со всего города — и каждый получал свою порцию мяса и молока…

Людей же — особенно европейцев — султан Бибарс люто ненавидел. И, воскресив могущество Саладиновой империи, все силы он направил на борьбу с колониями франков.

Первым был взят Назарет — великолепная церковь Божией Матери сгорела дотла. Затем пришла очередь Кесарии и Арзуфа. Совершив паломничество в Иерусалим и заручившись поддержкой Магомета, султан осадил Сафед, высившийся над Галилеей. Тамплиеры, которым принадлежал город, открыли ворота — но, несмотря на это, все как один были преданы смерти. «Когда были отправлены к султану послы с жалобой на это нарушение международного права, то он, во главе своих мамелюков, начал обходить всю страну, убивая всех встречавшихся ему и повторяя, что он хочет опустошить христианские города и населить их гробницы…» — пишет Мишо. Пала и Антиохия, два столетия служившая непробиваемым щитом от нападения варваров. Она продержалась лишь неделю. Султан писал бежавшему графу Триполийскому: «Смерть пришла со всех сторон и по всем путям; мы умертвили всех тех, которых ты избрал для охраны Антиохии; если бы ты видел рыцарей своих, попираемых ногами коней, жен подданных твоих, продаваемых с молотка, опрокинутые кресты и кафедры церковные, рассеянные и разлетающиеся по ветру листы из Евангелия, дворцы твои, объятые пламенем, мертвецов, горящих в огне мира сего, то, наверное, ты воскликнул бы: „Господи! Пусть и я превращусь в прах!“»

Как покажут дальнейшие события, именно эти слова кровью начертает на своем знамени Людовик Святой — единственный из европейских монархов решившийся вновь отправиться в Заморье. В 1270 году он предпримет Восьмой крестовый поход. Целью его был Тунис, самое могущественное мусульманское морское государство того времени. Покорись он королю Франции — неизвестно, сколько еще лет месили бы доблестные рыцари Христовы Святую землю…

Да что там европейские властители — сам папа Климент IX изрядно колебался, стоит ли игра свеч. Наконец, 23 марта 1268 года король-камикадзе все же был благословлен в парадном зале Лувра — не чем-нибудь, а терновым венцом Христа. «Людовик получил крест из рук легата; примеру его последовали три сына его; вслед за тем легат принял клятву от многих прелатов, графов и баронов; между теми, кто принял крест в присутствии короля и в следующие за проповедью дни, история упоминает об Иоанне графе Бретонском, Альфонсе Бриеннском, Тибо, короле Наваррском, герцоге Бургундском, графах Фландрском, де Сен-Поле, де ла Марше, Суассонском. Женщины высказали неменьшее рвение: графини Бретонская и Пуатьерская, Иоланта Бургундская, Иоанна Тулузская, Изабелла Французская, Амелия Куртнейская и многие другие решились последовать за своими мужьями в эту заморскую экспедицию. Все те, кто поступали таким образом в крестоносцы, действовали не под влиянием энтузиазма к крестовым походам, но из любви к святому королю и из уважения к его воле. Никто не мечтал теперь о завоевании богатых владений в стране сарацинов; Святая земля предлагала только пальмы мученичества тем, кто обнажал меч для ее защиты. Все были разочарованы в надеждах на успех на Востоке; королева Маргарита, столько выстрадавшая в Дамьетте, не могла решиться сопровождать в этот раз своего супруга; сир Жуанвилль, верный товарищ Людовика IX, не мог согласиться покинуть своих вассалов, которые уже испытали тягость его отсутствия; по мнению, составленному им о новом крестовом походе, он не боялся говорить, что „те, кто посоветовали королю предпринять путешествие за море, смертельно согрешили“…»

Три года готовились к походу. Собирали налоги, издавали законы, призванные обеспечить спокойствие королевства во время отсутствия его величества. Вербовали союзников — среди них оказались такие именитые особы, как принц Эдуард, старший сын Генриха III; король Португальский и Иаков Арагонский, а также новый правитель неаполитанский Карл Анжуйский. И, наконец, в марте 1270 года французские крестоносцы погрузились на генуэзские корабли. В Нотр-Дам де Пари был совершена литургия, и судно, на котором находился сам Людовик IX, направилось к берегам Африки…

14 июля король высадился там, где когда-то блистал разрушенный Карфаген, и начал готовиться к осаде Туниса. Собственно, памятуя об ужасах египетской кампании, Людовик предпочел бы на этот раз обойтись без крови. Но надежда на то, что магометанский князь добровольно обратится в христианскую веру, растаяла в тот самый день, когда его парламентеры сообщили французскому королю, что намерены принять крещение лишь на поле битвы. Увы, армия крестоносцев не внушала противникам былого ужаса — тем более что Тунис был в те годы одним из самых процветающих городов Африки. 10 тысяч домов надежно защищали грозные башни и стены. А Людовик и впрямь был словно осенен терновым венцом мученика. Его союзник, король сицилийский, запаздывал; воды и пищи не хватало; денно и нощно рыли могилы — в лагере началась дизентерия, ужасные воспоминания о которой до сих пор мучили короля… И вскоре он умирает — на этот раз по-настоящему.

«Пока был в силах, он заботился о нуждах армии; когда же болезнь усилилась, и он почувствовал приближение смерти, он велел поставить перед собою крест и, воздев руки, начал молиться Тому, Кто пострадал за род человеческий, — пишет Мишо. — Вся армия была поражена скорбью; солдаты заливались слезами. Затем Людовик обратился к сыну своему Филиппу, наследнику своего престола, с советами, как управлять государством, которое должно перейти к нему теперь. Заповедав ему уважать самому и других заставлять уважать святую веру и ее служителей во всякое время и больше всего бояться оскорбить Бога, он прибавил: „Дорогой сын мой, если ты взойдешь на престол, то покажи себя своим поведением достойным сподобиться святого помазания, которым посвящаются на царство французские короли… Когда ты сделаешься королем, то будь справедлив во всех отношениях, не уклоняйся ни ради чего от прямого пути и правды… Употреби все твои усилия, чтобы умиротворить раздоры, могущие возникнуть в государстве, так как Богу всего угоднее зрелище мира и согласия… Будь справедлив во взимании общественных налогов, мудр и умерен в распоряжении ими… Исправляй благоразумно и осторожно все недостатки в законах королевства… Поддерживай с честью установленные права и привилегии… Чем счастливее будут твои подданные, тем более ты будешь велик… Чем безукоризненнее будет твое управление, тем более оно внушит страха врагам, и они не посмеют нападать на твое государство…“»

…Преподав наставления своему сыну, Людовик IX не хотел более помышлять ни о чем, кроме Бога, и остался наедине с своим духовником. Уста его не переставали… ни днем ни ночью прославлять нашего Господа и молиться Ему за народ, который он сюда привел; иногда он призывал св. Дионисия, к которому часто прибегал с молитвою во время битв, испрашивая его помощи для той армии, которую он теперь оставлял без вождя. В девять часов утра в понедельник 25 августа у него отнялся язык, но он продолжал «смотреть на всех благосклонно». «Между третьим и девятым часом он, казалось, заснул и так более получаса оставался с закрытыми глазами, потом как будто оживился, открыл глаза, посмотрел на небо и сказал: „Господи! Я войду в дом Твой и буду поклоняться Тебе в Святилище Твоем!“

Король скончался в три часа пополудни. Филипп, сам больной, принимал среди общей скорби приветствия и присягу в верности от вождей армии, баронов и знатных владетелей, которые находились здесь. Трем духовным лицам, присутствовавшим при кончине Людовика, было поручено отправиться с этим печальным известием на Запад. Они повезли с собою послание, обращенное „к духовенству и ко всем добрым людям в королевстве“. Филипп в письме своем, которое было прочитано в присутствии всех верующих, просил молиться об упокоении души отца его и обещал следовать примеру государя, который всегда любил королевство Французское и берег его как зеницу ока…»

Собственно, на этом несчастный поход и закончился. Князь тунисский Абу-Абдулла-Мехмед все же запросил мира — и 31 октября был подписан договор сроком «на 15 солнечных лет». Отныне христианским священникам разрешалось свободно проповедовать и отправлять богослужение в Тунисе — что, впрочем, отнюдь не сделало эту страну оплотом христианства на Африканском континенте…

Печален и страшен был обратный путь короля. Он словно не мог расстаться с теми, кого так любил при жизни. Подле Сицилии страшная буря отправила на дно около пяти тысяч доблестных крестоносцев. Брат Филиппа король наваррский, едва сойдя на берег, скончался от таинственной болезни. Его любящая супруга Изабелла не перенесла потери. А вскоре и юная невестка самого Людовика разбилась, упав с лошади… Как метко сказал Жозе Мишо: «эта экспедиция Людовика IX… была… лишь рядом погребений и несчастий без всякой славы; благочестивый гений, или, вернее, ангел крестовых походов, облекшись тогда в траурный креп, возвратился на небо с душою святого короля…»

Что же до его грешного тела — то останки Людовика IX были перенесены в аббатство Сен-Дени и развеяны по ветру. А сердце навсегда осталось в Сицилии, на полпути к Земле обетованной, которую ему так и не суждено было покорить…

Гнев и боль

Девятый крестовый поход

1289–1291

«Избушка на курьих ножках»

Наполеон Бонапарт вглядывался в морскую гладь. Серо-голубые глаза императора следили за монотонной игрой волн с бесстрастным спокойствием. За исход кампании, которую историки всего мира позже назовут Египетским походом, он был абсолютно спокоен. Вслед за флагманским кораблем с рейда Тулонского порта снялись 350 судов, на которых разместилась 38-тысячная несокрушимая армия. С такими молодцами ему наверняка суждено повторить грандиозную эпопею Александра Македонского! В 333 году до нашей эры кумир императора захватил эти земли, на долгие годы превратив древнюю Акру в греческий город. Крепость, о которой писано еще в Ветхом Завете, издавна манила великих полководцев. Здесь побывали Тутанхамон III, ассирийский царь Сеннахариб. Выжженная солнцем земля щедро пропитана кровью славных рыцарей — героев крестовых походов… Наконец, на горизонте в утренней дымке прорисовались крепостные стены. Дмитрий Мережковский напишет: «Обогнув подножие Кармила, французы подошли 17 марта к к стенам Сен-Жан Д’Акра, древней Птолемаиды…Жалкая крепостишка, „избушка на курьих ножках“, как называл Акр Бонапарт. Крепость казалось ему легкой добычею. Но судьба судила иначе. Два месяца длилась траншейная осада, половина армии была уложена, но Акр не сдался. Когда же английский коммодор Сидней Смит перехватил в море артиллерийский транспорт Бонапарта, а свою собственную артиллерию перекинул в крепость и усилил её гарнизон 20 тысячами штыков, Бонапарт понял, что Акр — конец Сирийской кампании»…

20 мая 1799 года Бонапарт был вынужден снять осаду и отправиться восвояси. Стать вторым Александром Великим ему так и не будет суждено.

Увы, короткое, словно рычащее, имя Акр — или Акра — поставило трагическую точку и в другой «сирийской кампании», известной нам под именем крестовых походов. В конце XIII века древний город-порт являлся последним оплотом христиан в Святой земле. К этому моменту от Иерусалимского королевства оставалась лишь видимость: не было ни центральной власти, ни границ. Гнев и боль — такие настроения царили в Палестине. «Гнев и боль» — так называлась поэма, которую после падения Арсуфа написал неизвестный рыцарь и которая передавалась из уст в уста…

«…Гнев и боль осели в моем сердце до такой степени, что я едва смею оставаться в живых. Ибо унизили Крест, который мы приняли в честь Того, Кто был распят на кресте. Ни Крест, ни Закон не значат боле ничего для нас, не защищают нас от вероломных турок, да будут они прокляты Богом! Но из того, что явствует, чудится, что в нашей гибели Богу угодно поддерживать их.

Сначала они захватили Цезарею и приступом взяли укрепленный замок Арсуф. Ах, Господи Боже, через что прошли они, сержанты и горожане, находившиеся в стенах Арсуфа? Увы, Восточное королевство потеряло столько, что, по правде сказать, никогда не сможет оправиться.

Не думайте, что Сирия скорбит об этом, ведь она решила и заявила совершенно открыто, что — по возможности — ни одного христианина не останется в ее владениях. Из монастыря Святой Марии сделают мечеть, а так как ее Сын, Который должен был бы испытывать боль за это, доволен сим грабежом, мы также вынуждены находить в этом удовольствие.

Безумен тот, кто хочет бороться против турок, поскольку Иисус Христос больше у них ничего не оспаривает. Они победили — и они победят, что гнетет меня, — французов и татар, армян и персов. Они знают, что ежедневно будут принижать нас, ибо Бог, некогда бдивший, спит, а Магомет блистает мощью и заставляет блистать египетского султана…»

Парировать более чем смелые строки было некому — именно в это «смутное» время Святой престол долго оставался вакантным. Для того чтобы возбудить рвение крестоносцев, явно недоставало нового Урбана. Слова пророка: «Аще забуду тебе, Иерусалиме, забвена буди десница моя. Прилипни язык мой к гортани моей, аще не помяну тебе…» — прозвучали над Европой, лишь когда в Риме явился новый папа.

Им стал Теобальд, архиепископ Люттихский, принявший имя Григория X. Но ни красноречие его святейшества, ни его ратные заслуги (весть о назначении застала его в Палестине) не помогли. Был даже созван собор — на этот раз в Лионе — на котором присутствовали патриархи иерусалимский и константинопольский, а также «чрезвычайные и полномочные» послы всех христианских монархов. Прибыл и сам монгольский хан — на этот раз уже он настойчиво предлагал христианам союз для войны с магометанами. Но чувства верующих молчали — как метко припомнил кто-то из исследователей слова Святого Писания, они были только «курящимся остатком сгоревшей звезды». Проповедники натыкались на стену равнодушия, вновь введенный «восточный» налог вызывал раздражение. Мишо приводит высказывание одного кастильского короля, превращенное Петраркой в исторический анекдот: «Папа назначил меня государем Сирии и Египта; я не хочу быть неблагодарным и, в свою очередь, провозглашаю святого отца халифом Багдадским…» Что ж, как говорится, в каждой шутке есть доля истины — и ирония, звучащая в этих словах, без сомнения была горькой…

…Город Акко стоит на полуострове, замыкающем с севера залив Хайфа. За свою историю, вполне сопоставимую с историей человечества, он сменил много имен. Акра, Акка, Аккон, Сен-Жан-д-Акр… В бронзовом веке он звался Тель-Акко (по-арабски Тель аль-Фухар — «насыпь глиняных черепков»). Всевозможных «черепков» эта земля и впрямь хранит немало. Прекрасно сохранились и остатки укреплений.

Самые первые стены возвел в 261 году до нашей эры царь Египта Птолемей II. Это при нем город был перенесен на то место, где располагается и поныне. А вот огромный мол построили уже римляне. Они углубили и расширили залив, превратив Птолемиаду в один из самых значительных портов Средиземного моря. Византийцы считали ее святым городом — ведь сам апостол Петр посещал здесь первую христианскую общину… Но в 640 году город был впервые захвачен мусульманами. И с этой поры превратился в настоящее яблоко раздора между христианами и неверными.

Началом заката священной миссии христиан в Заморье стало появление там Людовика Святого. Начатый им Седьмой крестовый поход разрушил хрупкий мир на Востоке. Освободившись из плена, он ретировался в Акру. За ее толстыми стенами французскому монарху дышалось куда легче. Он сделал большие пожертвования, организовал восстановительные работы и, оставив в городе отряд из 100 рыцарей и арбалетчиков, в 1254 году покинул Палестину. Во время следующего крестового похода в крепости побывал будущий король Англии Эдвард I Длинноногий. Как и в свое время Людовик Святой, он оставил там небольшой отряд, присвоив ему громкое имя Ордена Святого Фомы Акрского…

Увы, и заступничество этого святого не помогло многострадальному городу. Равнина вокруг была безжалостно разграблена сарацинскими набегами. И над самой Акрой все больше сгущались столь редкие в палестинском небе тучи…

За месяц пал Триполи, который крестоносцы в свое время осаждали пять лет. Новый султан Египта, мамелюк Келаун, тайно подготовил нападение на город. Правда, его план выдал шпион, находившийся на содержании у тамплиеров, эмир аль-Фахри, и рыцари успели предупредить жителей Триполи. Однако те по какой-то причине не поверили. Хроника сообщает, что, когда мамлюки ворвались в город, командор тамплиеров Пьер де Монкада не покинул своего поста и был убит вместе со многими мужчинами. Уцелевшие женщины и дети были проданы в рабство.

Об ужасной бойне повествует хронист Абу-ль-Фида:

«Жители бросились к порту, но лишь немногие (из них) смогли отчалить; большинство же мужчин было убито, женщины и дети уведены в рабство. Когда закончили убивать, то срыли город до основания; около города был островок, где высилась церковь Св. Фомы. Там и укрылась огромная толпа. Мусульмане кинулись в море на лошадях или же добрались до острова вплавь. Все люди, кто там укрылся, были перерезаны. Я сам некоторое время находился на этом островке и нашел его заваленным разлагавшимися телами; было невозможно пребывать там из-за зловония».

Жестокий Келаун приказал разрушить город до основания, чтобы франки никогда не смогли туда вернуться… А Европа молчала. Один только папа Николай IV сразу же после падения города прислал в Акру полторы тысячи ломбардских наемников. К сожалению, о том, кто будет выплачивать им жалованье, его святейшество не подумал. И, оставшись без средств, ломбардские головорезы упоенно принялись грабить окрестные поселения мусульман…

В августе 1290 года они устроили настоящий погром в кварталах неверных. Всех, кто носил бороду, беспощадно убивали. Повод был более чем весомый — якобы до них дошли слухи, что некую христианку соблазнил сарацин. «Когда эти люди были в Акре, — напишет Жерар Монреальский, — перемирие, которое король заключил с султаном, хорошо поддерживалось обеими сторонами, и бедные простые сарацины вошли в Акру и принесли на продажу свое добро, как они уже делали. Волею дьявола, который охотно изыскивает дурные дела среди добрых людей, произошло так, что эти крестоносцы, которые прибыли, чтобы творить добро и ради своей души на помощь городу Акре, способствовали его уничтожению, ибо они промчались по земле Акры и предали мечу всех бедных крестьян, которые несли на продажу в Акру свое добро, пшеницу и прочие вещи и которые были сарацинами из обнесенных изгородями хижин Акры; и точно так же убили многих сирийцев, которые носили бороды и которых убили за их бороды, принимая за сарацин; каковое дело было очень скверным поступком, и это стало причиной взятия Акры сарацинами, как вы услышите…» Местные рыцари, превыше всего ценившие дисциплину, взяли мародеров под стражу — но об инциденте донесли Келауну. Султан пришел в неописуемую ярость. В Акру отправилось гневное письмо с требованием выдать ему зачинщиков. Но городской совет отказался делать это — ведь осудить крестоносца на смерть мог только папа, а уж никак не правитель неверных! Тогда, как сообщает хронист, Гийом де Боже, великий магистр ордена Храма предложил пойти на хитрость. Что если вместо виновных выдать султану заключенных в городскую тюрьму преступников? Но и это предложение не прошло на городском совете. К Келауну направили эмиссаров, дабы разъяснить ему, что ломбардцы просто не успели изучить местные законы.

Но разгневанного мамелюка подобная дипломатия не устроила. Его приказ был краток — готовиться к нападению на Акру. Эмир аль-Фахри снова успел предупредить Гильома де Боже, но и на этот раз словам магистра не поверили. Пытаясь сохранить мир, он направил в Каир собственного гонца… Келаун обещал сохранить мир. При одном условии — ему должны выплатить по одному золотому цехину за каждого горожанина. Учитывая то, как разрослась столица, выкуп получался немалым, и предложение султана было решительно отвергнуто советом. А самого магистра едва не растерзала разгневанная толпа — искать мира с неверным может только предатель!

«Плач о погибели Акры»

Воктябре 1290 года в султанате, объединявшем Сирию и Египет, началась мобилизация. Отборные воины с утра до вечера тренировались перед походом. Начали строить катапульты — лес вырубали в ливанских горах и везли в Баальбек. Келаун поклялся на Коране не опускать оружия до тех пор, пока не будет изгнан последний из франков. Из уст 70-летнего старца эта клятва звучала особенно весомо. Увы, выполнить ее султану не довелось — он занемог и спустя неделю умер… Его кончина лишь на несколько месяцев задержала наступление. Сын Келауна Халил еще у смертного одра отца поклялся, что погребет его с почестями, лишь когда Акра будет стерта с лица земли. В марте 1291 года Халил вступил в Палестину. Сирийские отряды присоединятся к нему в начале мая. Султанские хронисты рассказывают, что некий Абу-ль-Фида, которому было тогда лишь 18 лет, участвовал в сражении вместе со своим отцом. Ему была доверена одна из катапульт под названием «Победоносная», которую пришлось транспортировать до окрестностей города в разобранном виде.

«…Повозки были столь тяжелыми, что перевозка заняла у нас более месяца, тогда как в обычных условиях для этого хватило бы восьми дней. По прибытии почти все быки, тянувшие возы, погибли от истощения и холода.

Битва началась тотчас же, — продолжает наш хронист. — Мы, люди из Хамы, были поставлены на самом правом краю. Мы находились на берегу моря, с которого на нас нападали франкские барки с установленными на них башенками. Эти сооружения были защищены деревянными щитами и коровьими шкурами, и враги стреляли из них в нас из луков и арбалетов. Нам приходилось таким образом сражаться на два фронта: против людей Акры, находившихся перед нами, и против их флотилии. Мы понесли большие потери, когда доставленная одним из судов катапульта стала обрушивать на наши шатры обломки скал. Но однажды ночью поднялся сильный ветер. Под ударами волн судно стало так раскачиваться, что катапульта разломилась на куски. В другую ночь отряд франков сделал неожиданную вылазку и дошёл до нашего лагеря. Но в темноте некоторые из них стали спотыкаться о веревки, натягивавшие палатки; один из рыцарей даже упал в отхожее место и был убит. Наши воины успели прийти в себя, напали на франков и вынудили их вернуться в город, оставив на месте боя много мертвых. На следующее утро мой двоюродный брат аль-Малик-аль-Музаффар, правитель Хамы, велел привязать головы убитых франков к шеям лошадей, которых мы у них взяли, и отправил их в подарок султану».

Итак, 5 апреля 1291 года султан Халил осадил Акру. Но перед этим он написал Гийому де Боже, которого городской совет избрал предводителем, письмо, дабы уведомить о своем прибытии.

«Султан султанов, царь царей, повелитель повелителей… могущественный, грозный, каратель мятежников, победитель франков, и татар, и армян, вырывающий крепости из рук неверных… вам, магистру, благородному магистру ордена Храма, истинному и мудрому, привет и наша добрая воля. Поскольку вы — настоящий муж, мы посылаем вам послания о нашей воле и доводим до вас, что мы идем на ваши отряды, чтобы возместить нанесенный нам ущерб, отчего мы не желаем, чтобы власти Акры посылали нам ни письма, ни подарки, ибо мы их больше не примем».

Осада Акры

В бессильном отчаянии отцы города все же не нашли ничего лучше, как направить к своему противнику послов. Разумеется, от подношений он, как и обещал, отказался, а посланцев бросил в темницу… Осада продлится до 18 мая. Со стен крепости осажденные видели бескрайнюю равнину вокруг Акры, покрытую шатрами, поставленными веревка к веревке. «И шатер султана, который называется „дехлиз“, стоял на высоком пригорке, там, где была красивая башня и сад и виноградники ордена Храма, и каковой „дехлиз“ был весь алый, с открытой к городу Акре дверью; и это было сделано султаном потому, что каждый знает: куда открыта дверь „дехлиза“, этой дорогой должен идти султан…»

Вместе с султаном этой дорогой прошли его воины — по разным оценкам, от 85 тысяч до 600 тысяч человек. Разумеется, последняя цифра мало отвечала реалиям эпохи — что-то вроде «тьмы», которые родились в недрах русских летописей и так хорошо известны нам благодаря Александру Блоку. И все же, «тьмы, и тьмы, и тьмы» неверных превосходили числом армию крестоносцев. Непосредственно мамелюки — отборная гвардия султана. Большинство солдат были в детстве куплены на невольничьих рынках и специально обучены военному ремеслу. Совершенные машины для убийства, в которых бесстрастность фанатиков причудливо сочеталась с ярым темпераментом Востока. «Попробуйте — сразитесь с нами!..» Сатанинская орда накатилась лавиной. В «Плаче о погибели Акры» приводится дьявольское число — 666. Столько осадных машин насчитал у врага его безымянный автор. Скорее всего, эта цифра тоже преувеличена. Вряд ли катапульт было более сотни — но среди них выделялись четыре гигантских камнемета, каждый из которых имел собственное имя, а потому наводил на оборонявшихся поистине священный ужас.

Чем же встретили столь грозного врага крестоносцы? Как ни странно, зная о замыслах сарацин за полгода до начала осады, никаких мер для укрепления обороны они предпринимать не стали. Правда, рыцарские ордена обратились к правителям Европы, прося подкрепления, — откликнулись лишь Эдуард I да кипрский король Генрих, приславший корпус плохо обученных ополченцев.

Исследователи давно уже вывели общепринятый для эпохи холодного оружия «норматив» — 1,2 человека на метр стены и в среднем 50 человек на башню. Протяженность двойных стен Акры — около 2 км. На них высились 23 башни. Простой математический подсчет показывает — для защиты башен достаточно полутора тысяч человек. Охрана же 4 тысяч метров стен в три смены требовала около 14 500 воинов. Примерно столько их и было — около 1000 рыцарей и 14 тысяч пехотинцев, включая тех самых злополучных ломбардцев. Каждый, кто был способен носить оружие, занял место на крепостных стенах…

Сами стены поделили на четыре сектора. Тамплиеры отвечали за защиту левого фланга — от ворот Святого Антония до того места, где Монмазар «стекал» прямо к морю. Рядом готовились к обороне братья-госпитальеры. Ближе к стенам самой Акры расположился королевский корпус под командованием брата монарха Амальрика, усиленный тевтонцами. Далее — войска «сводного отряда» лазаритов, рыцарей ордена Святого Фомы, кипрских ополченцев. На правом фланге — венецианцы, пизанцы и «папские наемники», а за ними — городское ополчение. Таким образом, на долю тамплиеров и госпитальеров пришлось чуть меньше половины укреплений, а всем прочим досталось чуть более половины. Что ж, как говорится — по заслугам и честь. Честь встать на защиту своего города и первыми умереть за него…

Летописцы прошлого не были бесстрастны — в словах безымянного автора смешались те самые гнев и боль, которые владели защитниками древней цитадели…

«Бесчисленное множество людей всех народов и языков, жаждущих христианской крови, собралось из пустынь Востока и Юга; земля дрожала под их шагами, и воздух дрожал от звука их труб и кимвалов. Солнечные блики от их щитов сверкали на отдаленных холмах, а наконечники их копий светились, как бесчисленные звезды на небе. Когда они шли, их пики напоминали густой лес, вырастающий из земли и покрывающий все вокруг… Они бродили вокруг стен, ища в них слабые места и поломки; одни рычали, как собаки, другие ревели, как львы, прочие мычали и ревели, словно быки, некоторые били в барабаны кривыми палками по своему обычаю, другие метали дротики, швыряли камни, пускали стрелы из арбалетов.

Не оставалось никакой надежды спастись, но морской путь был открыт; в гавани стояло множество христианских судов и галер тамплиеров и госпитальеров; все же два великих монашеских и военных ордена сочли неприемлемым отступить на соседний дружественный остров Кипр. Они отказались нарушить даже в последней крайности свой долг, который они поклялись исполнять до последней капли крови. В течение 170 лет их мечи постоянно оберегали Святую землю от нечестивых вторжений мусульман; священная земля Палестины была повсюду полита кровью лучших и храбрейших рыцарей, и, верные своим обетам и своему рыцарскому предназначению, они теперь приготовились похоронить себя в развалинах последней твердыни христианской веры.

Гийом де Боже, великий магистр тамплиеров, участник сотен битв, принял командование гарнизоном, который состоял примерно из 120 отборных рыцарей-тамплиеров и госпитальеров и отряда в 500 пеших и 200 конных воинов под командованием короля Кипра. Эти силы были разбиты на четыре подразделения, каждое из которых обороняло свой участок стены; первым из них командовал Гуго де Грандисон, английский рыцарь.

Старые и больные, женщины и дети были отправлены морем на христианский остров Кипр, и никого не осталось в обреченном городе, кроме тех, кто был готов сражаться, защищая его, или принять мученичество от рук неверных…»

Да, рыцари рвались в бой — но их тяжелая кавалерия внутри городских стен вынужденно бездействовала. Как эффективно применить ее мощь? Военачальники принимают решение — устраивать десанты. Хронист Ланкрост утверждает, что после первой же крупной вылазки храмовники привели с собой пять тысяч пленных. Автор «Деяний киприотов» приводит меньшую цифру — но, судя по всему, защитники Акры были настроены весьма решительно. Гийом де Боже вносит предложение — вывезти десант из города морем. Пусть в открытом бою под стенами крепости мамелюки покажут, на что способны! А уж тамплиеры не дрогнут — за всю историю ордена не случалось такого, чтобы рыцарь бежал с поля боя. Увы, в осуществление воинственных планов вмешались весенние грозы… Сама природа словно была не на стороне крестоносцев. Когда в середине апреля они предприняли рейд на правый фланг султановых мамелюков, корабли рассеяла буря… Тут же была организована ночная вылазка — но кони в темноте запутались в растяжках палаток…

«И когда настал день, наши люди на совете высказали мнение выйти со всех концов на лошадях и пешими и сжечь деревянное сооружение; таким образом, монсеньор магистр ордена Храма, и его люди, и мессир Жан де Грансон, и прочие рыцари подошли ночью к Ладрским воротам, и приказал магистр одному провансальцу, который был виконтом Борта в округе Акры, поджечь деревянное сооружение большой машины султана; и они вышли в эту ночь и оказались около деревянного сарая; и тот, кто должен был бросить огонь, испугался и бросил так, что(огонь) отлетел недалеко и упал на землю и возгорелся на земле. Все сарацины, находившиеся там, всадники и пешие, были убиты; а наши люди, все братья и рыцари, заехали настолько вперед между палатками, что их лошади запутались ногами в веревках шатров и споткнулись, и тогда сарацины их перебили; и таким образом мы потеряли этой ночью 18 всадников, братьев ордена Храма и рыцарей-мирян, но захватили много сарацинских щитов(больших) и маленьких, и трубы, и литавры…

От луны было светло, как днем, и султан Хамы, охранявший этот сектор фронта, собрал две тысячи всадников, перед которыми небольшому отряду из 300 воинов, окружавшему магистра ордена Храма, пришлось отступить. Вылазки, которые предлагалось осуществить через другие ворота города, не состоялись, так как сарацины были предупреждены и подготовились к защите… Они и атаковали столь сильно наших людей стрелами, что казалось, что это дождь…»

Но было у сарацин оружие пострашнее стрел — камнеметы.

«Одна из машин, которую называли Хавебен, иначе сказать — Гневная, находилась перед постом тамплиеров, — пишет хронист, — а другая машина, метавшая на пост пизанцев, называлась Мансур, то есть Победоносная; следующая, большая, которую я не знаю как назвать, метала в пост госпитальеров; и четвертая машина метала в большую башню, называемую Проклятая башня, которая стоит на второй стене и которую защищал королевский отряд. В первую ночь они поставили большие щиты, и щиты, сделанные из прутьев, выстроились перед нашими стенами, и на вторую ночь они приблизились еще, и так приближались, покуда не подошли к водяному рву, и за названными щитами были воины, сошедшие со своих лошадей на землю с луками в руках… Ни ночью, ни днем не утихали крики штурмующих, и шум военных машин не утихал; стены ломали извне, а под их основание велся подкоп… Стенобитные орудия были такого огромного размера и веса, что потребовалось 100 повозок, чтобы перевезти отдельные брусья от одного из них. Мусульмане возвели передвижные башни, превосходившие по высоте стены; их рабочие и передовые части были защищены плетеной изгородью, покрытой сырыми кожами, и все военные изобретения, которые только могли создать искусство и умение века, применялись, чтобы облегчить штурм. Долгое время их величайшие труды сводились на нет усилиями осажденных, которые совершали постоянные вылазки, уничтожая их постройки, сжигая их башни и машины; разрушали их подкопы. Но день за днем численность гарнизона все уменьшалась, тогда как во вражеском лагере место убитых постоянно занимали новые воины из аравийских пустынь, одушевленные яростным фанатизмом их религии…»

4 мая начинается решающий обстрел — он продлится 10 дней без перерыва. Одновременно в Акру прибывает король Генрих. На 40 судах он привозит свои войска — около 100 конных и 3000 пеших. На монаршее предложение мира султан отвечает решительным отказом. И 4 же мая

«…после 33 дней непрерывных сражений большая башня, считавшаяся ключом к крепости и названная мусульманами Проклятой башней, обрушилась под ударами военных машин. Чтобы усилить ужас и отчаяние осажденных, султан Халиль посадил на верблюдов 300 барабанщиков с их барабанами и приказал им производить как можно больше шума, когда начнется главный штурм. С 4 по 14 мая атаки не прекращались. 15 мая двойная стена была пробита, и король Кипра, охваченный ужасом, ночью бежал к своим кораблям и отплыл на Кипр со своими сторонниками и почти тремя тысячами лучших людей из гарнизона. Наутро сарацины нанесли удар на его участке; они засыпали ров телами убитых людей и коней, брусьями, камнями и землей, и тогда их трубы протрубили сигнал к атаке. Выстроившись под желтым знаменем Магомета, мамлюки через пролом и под торжественные крики прорвались в самый центр города; но их победоносное продвижение было остановлено одетыми в броню тамплиерами и госпитальерами, которые промчались верхом по узким улицам и оттеснили врагов, перебив их несметное множество, а остальных сбросив вниз со стен…»

Было похоже, что прибытие подкрепления с Кипра лишь разозлило врага. И вот уже пали Английская башня, башня графини де Блуа, стены у ворот Святого Антония тоже лежат в руинах… Правитель мусульманского Керака, Бибарс аль-Мансури, тоже оставил воспоминания об осаде Акры. Он пишет о том, как отчаянно защищали арбалетчики крестоносцев небольшую брешь между башней и главной стеной. Тогда он, Бибарс, под покровом темноты использовал щиты, обшитые войлоком изнутри и потому «имеющие форму длинного белого облака». Они были вертикально подняты с помощью системы мачт и канатов, подобно парусам. Укрывшись за этим экраном, мамелюки засыпали ров и уже готовы были начать штурм — но войска госпитальеров и тамплиеров неожиданно идут в контратаку…

Трижды пытаются мамелюки захватить центр города. Кажется, победа близка — ведь последние защитники давно покинули эту часть Акры. И трижды тамплиеры и госпитальеры — грозное левое крыло — отбрасывают атакующих. Вновь и вновь строят они баррикады. Но мамелюков слишком много. Они возвращаются обратно, их камнеметы ломают укрепления и башни. После того как в стене образуется проем длиной в 60 локтей, султан назначает генеральный штурм.

Все решится утром 18 мая…

«На рассвете воздух задрожал от оглушительных звуков барабанов и труб, осаждавшие несколько раз врывались в пролом и были отброшены, а под конец монахи-воины перекрыли проход своими телами, преградив, словно стальная стена, путь врагу. Громкие призывы к Богу и Магомету, к небу и святым слышались со всех сторон; после упорного сражения, длившегося с рассвета до заката, тьма положила конец бойне… Неверные предприняли решающий штурм со стороны ворот Св. Антония. Великие магистры тамплиеров и госпитальеров сражались бок о бок во главе своих рыцарей и некоторое время успешно противостояли натиску врага. Они бились врукопашную с мамлюками и врывались, как последний из их воинов, в самую гущу битвы. Но рыцари падали один за другим под ударами мусульманских сабель, и некем было заменить их, тогда как огромные орды неверных наступали с прежней энергией и упорством. Маршал госпитальеров пал, покрытый ранами, а Гийом де Боже, в качестве последней меры, попросил великого магистра этого ордена с пятью сотнями всадников выбраться из крепости через соседние ворота и атаковать вражеский тыл. Сразу после того, как великий магистр тамплиеров отдал эти приказания, он сам был сражен вражескими стрелами; охваченные паникой воины гарнизона бежали к порту, а неверные преследовали их с ужасными криками: „Аллах акбар! Аллах акбар!“

Вслед за воинами в гавань устремились все жители города. Но тут — еще одна причуда природы! — разыгрался шторм. Над водой виднелись сотни голов — это беженцы устремились в сторону галер. Поистине, то был судный день — перед лицом смертельной опасности суть каждого была видна как на ладони. Так, тамплиер Роже де Флор, сумевший достичь одного из кораблей, попытался подзаработать, вымогая деньги со знатных дам — в обмен на спасение. А патриарх иерусалимский, престарелый Николай, усадил в свою лодку столько беженцев, что суденышко перевернулось, и он погиб…

И все же рыцари отбили штурм у башни Святого Антония. К вечеру все, кто уцелел, собрались в резиденции тамплиеров. Решение, принятое единогласно, звучало так — сражаться до конца. Предводителем избрали маршала храмовников Пьера де Севри. К этому моменту раненый Гийом де Боже уже отдал Богу душу… Магистра ордена Храма случайно настигла стрела, когда магистр поднимал свою левую руку, и на ней не было щита, только дротик в правой руке, и стрела сия ударила ему под мышку, и тростник вошел в его тело. Магистр вооружился наспех и носил только легкие латы, соединения которых не закрывали хорошо боков.

И когда он почуял, что ранен смертельно, он стал уходить, а подумали, что он уходит добровольно, чтобы спасти себя и свое знамя… и побежали перед ним, и тогда вся его свита последовала за ним. И поскольку он отходил, добрых двадцать крестоносцев с Долины Сполето подошли к нему и сказали: „Ах, Бога ради, сир, не уходите, ибо город скоро будет потерян“. И он ответил им громко, чтобы каждый слыхал: „Сеньоры, я не могу, ибо я мертв, видите удар“. И тогда мы увидели погруженную в его тело стрелу. И при этих словах он бросил дротик на землю, поник головой и стал падать с лошади, но его свита спрыгнула на землю со своих коней и поддержала его, и сняла с коня, и положила на брошенный щит, который они там нашли и который был очень большой и длинный.

Слуги пронесли его в город по мостику, через водяные рвы и потайной ход, что вели во дворец Марии Антиохийской. Здесь они сняли с него доспехи, разрезав ремни лат на плечах, затем завернули его в одеяло и отнесли на берег. Так как море оставалось бурным, и ни одна лодка не могла пристать, свита перенесла магистра в орденскую резиденцию, протащив носилки через пролом в стене.

И целый день он лежал в Храме, не разговаривая… за исключением одного слова, когда он услышал шум людей, бежавших от смерти, и спросил, что это; и ему сказали, что люди сражаются; и приказал, чтобы их оставили в покое, и с тех пор не разговаривал и отдал Богу душу. И был похоронен перед своим алтарем, то есть престолом, где пели мессу. И благоволил ему Бог, ибо от его смерти был великий ущерб…»

Тяжелораненого великого магистра госпитальеров Жана де Вилье братья все же сумели вывезти из Акры. Вот что писал он с Кипра Гийому де Вилларе, приору Сен-Жиль:

«Они рано утром прорвались в город со всех сторон большими силами. Мы с конвентом защищали ворота Святого Антония, где было несчетное число сарацин. Тем не менее мы трижды отбивали их до места, которое обычно называют „Проклятым“. Как в этом, так и в прочих сражениях, братья нашего ордена бились, защищая город, и его жителей, и страну, но мало-помалу мы потеряли всех братьев нашего ордена, которые удостоены всяческих похвал, которые стояли за Святую Церковь и встретили свой последний час. Среди них пал и наш дорогой друг, брат маршал Метью де Клермон. Он был благородным рыцарем, отважным и опытным воином. Да примет Господь его душу!

В тот же самый день я получил удар копьем между плеч, который чуть не стал смертельным, что делает для меня весьма трудным писание сего письма. Между тем огромная толпа сарацин ворвалась в город со всех сторон, по суше и по морю, продвигаясь вдоль стен, которые были повсюду пробиты и разрушены, пока не добрались до наших укрытий. Наши сержаны, слуги, наемники и крестоносцы и все остальные оказались в безнадежном положении и бежали к кораблям, бросая оружие и доспехи. Мы и наши братья, огромное число которых было смертельно или тяжело ранено, защищали их столько, сколько могли, — Бог свидетель! И так как некоторые из нас притворялись полумертвыми и лежали в обмороке перед врагами, мои сержанты и наши слуги вынесли оттуда меня, смертельно раненного, и других братьев, подвергая себя огромной опасности. Вот так я и некоторые из братьев спаслись по воле Бога, большинство из них ранено и побито без всякой надежды на исцеление, и мы прибыли на остров Кипр. В день, когда написано это письмо, мы все еще находимся здесь, с большой печалью в сердце, плененные ошеломительным горем…»

Два дня и две ночи в городе царила полная неразбериха. Прорвавшиеся в город отряды неверных занялись грабежами.

«…Смерть распространилась над всей Птолемаидой; битва перенеслась в самый город; не было ни одной улицы, по которой не лились бы потоки крови; отстаивали в битве каждое укрепление, каждый дворец, доступ на всякую площадь; во всех этих столкновениях было столько убитых, что, как выражается писатель-очевидец, „по трупам ходили как по мосту“, — пишет Жозе Мишо. — И в это же время страшная гроза разразилась над городом. Как бы ночная темнота распространилась вокруг; едва можно было различать флаги, развевающиеся еще на башнях; пожар охватил многие кварталы города, и никто уже не заботился тушить его; множество людей бежали, сами не зная куда; растерявшиеся семейства укрывались в церквах, где они или задыхались в пламени, или были умерщвлены у подножия алтарей; инокини, робкие девушки, терзали себе грудь и лицо, чтобы избежать грубого обхождения победителей; все вожди христианские погибли от меча или обратились в бегство; оставался в живых только патриарх иерусалимский, который в продолжение всей осады разделял опасности с осаждаемыми и теперь продолжал возносить мольбы за свое рассеявшееся стадо. Когда его насильно уводили к гавани, чтобы скрыть от преследования мусульман, этот великодушный старец жаловался, что его разлучают с народом, с которым он хотел умереть; его принудили наконец взойти на корабль, но так как он принял с собою на корабль всех, кто искал на нем спасения, то корабль затонул, и верный пастырь погиб жертвою своего милосердия…»

А последние защитники города накрепко засели в крепости тамплиеров. Неделю мамелюки пытались взять башню штурмом.

«…На следующее утро победоносный султан предложил тамплиерам сдаться на очень почетных условиях, и они согласились уйти из обители, при условии, что в их распоряжение предоставят судно и что им будет позволено спокойно уплыть вместе с христианами-беженцами, находящимися под их защитой, и забрать с собой столько имущества, сколько каждый из них сможет унести на себе. Мусульманский завоеватель поклялся исполнить эти условия и послал тамплиерам знамя, которое было водружено на одной из башен обители Храма. После этого тамплиеры пропустили в обитель три сотни мусульманских солдат, в чьи обязанности входило следить за исполнением условий капитуляции. Среди христиан, укрывшихся там, было несколько женщин из Акры, которые отказались покинуть своих отцов, братьев и мужей, смелых защитников города, и мусульмане, привлеченные их красотой, отбросили все запреты и нарушили условия капитуляции. Разъяренные тамплиеры закрыли и забаррикадировали ворота обители; они накинулись на вероломных неверных и убили их всех, „от мала до велика“. Немедленно после этой бойни мусульманские трубы протрубили призыв к штурму, но тамплиеры успешно защищались до следующего дня. Магистр Гаудини отправил маршала ордена и нескольких братьев с флагом перемирия к султану, чтобы объяснить причину убийства его стражи. Но разъяренный монарх, как только они оказались в его руках, повелел всех обезглавить и продолжал осаду с новой силой. Ночью Гаудини с небольшим отрядом рыцарей собрал сокровища ордена и церковную утварь и покинул обитель через потайной ход, который вел к порту. Они погрузились на маленький корабль и невредимыми добрались до острова Кипр. Оставшиеся тамплиеры отступили в большую башню обители под названием „Башня магистра“, которую защищали с отчаянной решимостью. Храбрейшие из мамлюков раз за разом возобновляли атаки, и маленькая крепость была окружена грудами трупов. Наконец султан, отчаявшись взять башню штурмом, приказал разрушить ее. Рабочие, ведя подкоп, подпирали свод с помощью деревянных брусов; когда их труды были закончены, эти деревянные опоры подожгли; громадная башня упала со страшным грохотом и погребла смелых тамплиеров под своими развалинами. Султан поджег город в четырех местах, и последняя христианская твердыня в Палестине быстро превратилась в дымящиеся обезлюдевшие руины».

Сарацины принялись вершить расправу. Пленников оказалось столько, что, по свидетельству исследователей, цена девочки на дамасском рынке вскоре упала до одной драхмы, а «многие женщины и дети навсегда исчезли в гаремах мамлюкских эмиров»… Таково было возмездие за убийство египетского гарнизона Акры, некогда совершенного английским королем Ричардом Львиное Сердце.

Сразу же после того, как стало известно о падении Акры, сдался Тир — без боя. Капитулировали Сидон и Бейрут. Атлит, или Замок Пилигримов, был оставлен гарнизоном в начале августа и перешел в руки мусульман, будучи так ни разу и не взятым ими. Сдалась и Тортоза.

Так закончилась история крестоносцев на Святой земле; история могущества и поражений, гордости и слез, подвигов и позора.

Иерусалимское королевство перестало существовать. Рыцарям пришлось покинуть эти места — навсегда. Султан-победитель повелел уничтожить все крепости на побережье, чтобы христиане никогда более не смогли им завладеть.

«Весть об этом плачевном конце владычества франков в Азии повергла в глубокую скорбь весь Запад; никто не подумал вооружиться для оказания помощи Святой земле, но все оплакивали ее погибель. Верующие, в отчаянии своем, обратили свои жалобы на папу; они вознегодовали и на могущественных монархов христианских, обвиняя их в том, что они „покинули Птолемаиду, как овцу среди волков“. Народ, подавленный унынием, говорил о чудесных знамениях, которыми Бог христианский предвозвещал определение Своего гнева. Многие были убеждены, что ангелы и святые отступились от священных обителей иерусалимских, что они покинули святилища Вифлеема, Назарета и Галилеи; всякий день высаживались на берегах Италии несчастные жители Палестины, которые ходили теперь по городам и селам, прося милостыню, и рассказывали со слезами о последних бедствиях, постигших христиан на Востоке.

Тем и кончились Крестовые походы за море; один арабский историк, описав это разрушение христианских городов, делает следующее замечательное предсказание: „И положение такое, волею Божиею, пребудет до дня последнего Суда“. Прошло уже с тех пор пять столетий, и мусульманское предсказание продолжает осуществляться. Можно сказать, что со времени окончательного уничтожения владычества христиан в Сирии последовало разделение мира на две половины: Восток, как бы осужденный на коснение в варварстве, и Запад, одиноко подвигающийся на пути к просвещению. Средиземное море со своими берегами и островами, бывшее матерью просвещения Древнего мира, осталось на стороне неверных…»

Так пишет Жозе Мишо.

А его коллега по перу, немецкий священник Людольф Садхеймский рассказал, как около 1340 года, совершая паломничество в Святую землю, он встретил на берегу Мертвого моря двух стариков. Он заговорил с ними. Оказалось, что это — бывшие тамплиеры, рыцари из Бургундии и Тулузы, захваченные в плен при падении Аккры. С той поры жили они в горах, оторванные от мира… Женились, обзавелись детьми. Они и слыхом не слыхивали о том, что орден Храма был распущен, а великий магистр сожжен на костре, как еретик… Вскоре оба тамплиера были репатриированы вместе с семьями на родину. Оба были с почетом приняты его святейшеством и провели остаток жизни при его дворе. Вряд ли данный факт можно всерьез считать папским покаянием перед всеми тамплиерами — но в нем, несомненно, есть дань уважения героям, пытавшимся ценою собственных жизней отстоять последний оплот крестоносцев на Святой земле…

«Проказа юга»

Альбигойские войны

1209–1229

«Это было в разгаре лета. Стояла изнурительная жара. Смрад, который исходил от больных и раненых, смешанный с вонью многочисленного скота, согнанного со всех сторон, который забивали, отравлял воздух. Бесчисленные мухи мучили умирающих… Слышались вопли женщин и детей, которыми были забиты все дома. Никогда в своей жизни осажденные не испытывали подобные страдания. Когда стало не хватать воды, — колодцы почти иссякли, — уныние и отчаяние охватили даже рыцарей…»

Каркассон, каким мы его знаем теперь, — даже многократно восстановленный и отреставрированный, — без сомнения, один из самых живописных городов юга Франции. Сколько хватает глаз, виднеются сказочные черепичные крыши, а белоснежные стены домов увиты диким виноградом. Улицы узки и причудливы, а само пространство города словно сжато и кажется тесноватым. Впрочем, сжато здесь не только пространство, но и время — в крошечных домишках словно до сих пор обитают многочисленные шумливые семейства средневековых горожан. Мощные крепостные стены с тридцатью сторожевыми башнями по-прежнему ждут подхода врага… И он появился — 1 августа 1209 года. Бесчисленная армия крестоносцев осадила город. К тому времени Каркассон напоминал настоящий муравейник — более 20 тысяч человек на 9 тысяч квадратных метров. Сюда в ужасе перед надвигающейся с севера опасностью сбежались, казалось, все жители Лангедока…

…От известного испанского побережья Коста Брава до этой французской провинции — полчаса езды. Взяв за 30 евро машину напрокат можно целый день кататься по горным дорогам, любуясь дивными пейзажами Пиренеев. Развалины крепостей и сейчас видны на вершинах. Стоит пересечь несуществующую границу, и ты попадаешь в абсолютно иной мир. Здесь и море другого цвета — светлее и зеленее, и в деревнях пахнет свежайшим козьим сыром, и даже птицы, кажется, поют по-другому. Впрочем, скорее всего, это не более чем иллюзия — ведь когда-то этот благодатный край тяготел скорее к испанской короне, нежели к французской. Здесь даже говорили на особом языке, который был ближе к каталонскому наречию, чем к классической речи франков. В южной части страны царил Раймунд VI Тулузский, граф Сен-Жиль, по силе и богатству не уступавший никому из королей Европы. В богатых городах процветали ремесло и торговля, а царившая в них веротерпимость весьма отличалась от религиозного фанатизма, охватившего континент. Нередко святые отцы предпочитали делам духовным дела мирские — их огромные поместья приносили немалые доходы. В иных храмах десятилетиями не служились мессы. Так стоит ли удивляться тому, что именно здесь зародилась «вонючая проказа Юга» — страшная ересь, которая не только угрожала католицизму во всем Лангедоке, но и охватившая эпидемией многие крупные города Германии, Фландрии и Шампани.

«Katharos» значит «чистый»

Еретиков называли альбигойцами — по имени города Альби, где в 1165 году их осудили на церковном совете. Еще одно их имя было катары, от «katharos» («чистый») — это слово придумали еще древние греки… Кое-где их звали ткачами (многие катары принадлежали к этому цеху), а после первого отлучения от церкви, озвученного на соборе в Тулузе папой Каликстом II, нарекли «тулузскими еретиками». Употреблялось и слово «вальденсы» — по имени лионского купца Пьера Вальдо, который, как гласит легенда, ударившись в аскетизм, роздал все имущество нищим. Нередко катаров называли болгарами, памятуя о богомильском учении, возникшем столетием раньше на Балканах. Его основатель отец Богомил тоже был «болен» бедностью, а церкви и монастыри считал вотчинами дьявола. Тот факт, что богомилов предавали анафеме и сжигали на кострах, судя по всему, нисколько не пугал последователей новой ереси. Впрочем, многие историки полагают, что катаризм пришел во Францию из итальянской Ломбардии, где его приверженцев называли патаренами. Кое-кто ссылается и на манихеев Малой Азии. Ведь для них, как и для катаров, бог тьмы был не менее велик, чем бог света, творец идеального мира. Только мир этот был незрим и более всего напоминал царствие небесное. А все то, что можно осязать, пробовать, чувствовать, нюхать, объявлялось творением Сатаны. Извечная борьба Света и Тьмы была необходима для самого существования Вселенной, и подобен космосу был человек с его божественной душой и порочным телом. Это тело не должно было плодить новых подданных для царства Зла; оно не имело права радоваться, ибо для обычной радости не было места в мире катаров. Испытать какое-то подобие наслаждения они могли, лишь истребив зло в себе, общаясь непосредственно с Богом, — ни иконы, ни священники для этого были не нужны. Ни к чему оказывалась и сама католическая церковь, которая тоже считалась порождением дьявола, ибо оправдывала мерзости, что творились вокруг. Перед лицом ежедневного пребывания в земном аду меркли даже образы Страшного суда. Впрочем, угроза вечного проклятия не казалась катарам такой уж серьезной — они с легкостью отправлялись в мир иной, исполненный, по их представлениям, Света и Любви.

Крещение они наделяли совершенно особым смыслом. Стоит ли окунать в купель неразумных младенцев, если это никого еще не предохранило от грядущих грехов? Нет, приобщиться к учению можно лишь став «не мальчиком, но мужем», способным на осознанный выбор. Этот обряд еще называли «утешением» — наверное, поэтому он заменял и крещение, и причастие. Прошедший его навсегда приобщался к этой суровой и аскетичной касте, представители которой звали себя «совершенными». В чем-то они и впрямь были совершенны, ибо жили в простоте и смирении: не лги, не давай пустых клятв, ничего не имей — единственной собственностью каждого было Евангелие от Иоанна, которое он хранил в крепком кожаном футляре. Само богослужение тоже ограничивалось лишь чтением Евангелия. Из молитв разрешено было произносить только «Отче наш». Иисус для них был не Богом — просто пророком, которого за проповедь Любви по наущению Сатаны распяли на кресте.

А стало быть, Крест Господень — не предмет поклонения, а орудие убийства, наподобие виселицы или плахи. Кто станет обожествлять место, на котором был казнен его брат или друг?

И вот по всему французскому Средиземноморью заполыхали храмы — альбигойцам они были не нужны. Представители «чистой» ереси молились под открытым небом или в простых домах, а порой и в сараях. Они не покупали индульгенций, а папу объявили наместником Сатаны. Правда, критика в адрес католического духовенства звучала в XII веке во многих областях Европы, но лишь в далеком Лангедоке она воплотилась в ересь, превратив катаров в персон «нон-грата», а позже — в героев-мучеников, чей образ был обильно сдобрен пряностями мистицизма.

Кстати, их история во многом осталась загадкой и для ученых. Как удалось крошечной секте собрать под свои знамена такую огромную армию? За идеи, пожалуй, чересчур радикальные даже для Средневековья, ее «солдаты» готовы были принять добровольную мученическую смерть. Отказавшись верить в то, что несовершенный земной мир — творение Бога, альбигойские философы-сектанты заставляли и собеседника проникнуться их убежденностью. Их язык был одновременно ярок и прост, а скромный и подвижнический образ жизни в глазах современников заслуживал всяческого уважения. Проповеди, являя собой причудливую смесь евангельских сюжетов и народных легенд, рассказывали о том, что, в конечном итоге, волнует каждого, — о борьбе добра и зла, о том, что хорошо и что дурно, и, что немаловажно, сулили Царствие Небесное всякому, кто проникнется их идеями. Открывая школы, катары учили в них детей бедняков — и, разумеется, всякий юный житель Лангедока, жадно внимающий своему наставнику, вырастая, становился верным последователем его учения. Среди «совершенных» были астрономы, математики, врачи, инженеры. Легко употребляя имена Аристотеля и Платона, свободно обращаясь в разговоре к философии Древнего Египта и Персии, прекрасно зная историю Палестины, они без труда прививали «проказу» и весьма образованным людям. Разумеется, кому-то импонировал романтически аскетизм «совершенных», а кого-то больше прельщала идея положить конец пресловутой церковной десятине, изрядно пополняющей папскую казну. Но, так или иначе, в те годы катарские храмы возводились по всему побережью — в Альби, Тулузе, Нарбонне, Каркассоне, Перпиньяне, Фуа… Многие дамы из самых высших слоев общества стремились во что бы то ни стало причаститься у человека, чье скромное черное одеяние было перепоясано обычной веревкой. Это дало новому учению неплохую материальную базу — впрочем, у самых заядлых скептиков вряд ли достанет духу упрекнуть в корысти тех, кто, проводя ночь на земле, завтракал хлебом и водой. Да что там — сам «король Лангедока» граф Раймунд от всей души поддержал новое учение. Так катарский «дуализм» стал почти официальной религией юга Франции, медленно, но верно распространяясь оттуда в города и села Шампани, Фландрии, Германии.

Разумеется, Рим не мог не ответить на это беззаконие. Стратегию борьбы с неверными Святой престол к этому времени отработал до мелочей, а звучное название «крестовые походы» с малолетства было на слуху у каждого рыцаря. Их не пришлось долго упрашивать. Первая попытка искоренить альбигойскую ересь была предпринята еще после III Латеранского собора в 1179 году. Папа Александр III во всеуслышание объявил крестовый поход против вероотступников, пообещав отпущение грехов на два года всем его участникам. Подобно тем, кто героически отвоевывал Гроб Господень в песках Палестины, новые крестоносцы нашивали на плащи красные кресты. Во главе войска встал аббат Генрих Клервосский, возведенный по этому случаю в кардинальское звание. Но вскоре Александр III предстал перед Господом, и Генрих, предав огню и мечу несколько областей Лангедока, оправился в Рим участвовать в избрании нового папы.

Иннокентий III, став папой, тут же направил во Францию своих эмиссаров. Цистерцианские монахи Пьер де Кастельно и Арнольд Амальрик били врага его же оружием — пропагандой. Босые, в лохмотьях, бродили они по городам и весям, призывая к расправе над еретиками. О тех, кто считал убийство за смертный грех и проповедовал полный аскетизм, говорили как о слугах дьявола. Совокупление с демонами, дикие оргии в храмах и даже каннибальство якобы были для них вполне обычным делом. Особенно неистовствовал августинский монах Доминик де Гусман, будущий основатель ордена доминиканцев. «Огнем выжечь треклятых катаров!» — подобно раскатам весеннего грома, катился по побережью грозный призыв. На него не мог не откликнуться даже сам король Франции Филипп II Август, давно с вожделением поглядывавший в сторону богатого Тулузского графства. Тот факт, что его величество лишь недавно был отлучен от церкви все тем же Иннокентием III, никого не смутил — перед лицом общего врага Филипп моментально был объявлен августейшим «защитником христианской веры».

Удобный случай для начала резни подвернулся 14 января 1208 года. Папский легат Пьер де Кастельно возвращался в Рим после встречи с Раймундом VI Тулузским. Графу так и не удалось уговорить нунция снять с него церковное отлучение, наложенное незадолго до того за поддержку катаров. Сделай это де Кастельно — и, возможно, он прожил бы долгую счастливую жизнь, а термин «альбигойские войны» никогда так и не появился бы в учебниках по истории. Но он отказался. И, едва подъехав к берегу Роны, был смертельно ранен оруженосцем графа. «Пусть Господь простит тебя, как я тебя прощаю», — последние слова затихли у священника на устах…

Говорят, накануне отъезда легата Раймунд сообщил своим приближенным о том, что увидел во сне: папские послы были зарезаны в глухом лесу, недалеко от переправы. Что ж — то ли сон оказался вещим, то ли кто-то из придворных слишком буквально воспринял зловещее знамение. Много лет спустя наш великий соотечественник Михаил Булгаков точно так же заставит начальника тайной службы Афрания «правильно понять» слова Понтия Пилата:

«— …его зарежут сегодня, — упрямо повторил Пилат, — у меня предчувствие, говорю я вам! Не было случая, чтобы оно меня обмануло, — тут судорога прошла по лицу прокуратора, и он коротко потер руки.

— Слушаю, — покорно отозвался гость, поднялся, выпрямился и вдруг спросил сурово: — Так зарежут, игемон?

— Да, — ответил Пилат…»

Между прочим, Иуда из Кириафа будет убит так же, как папские послы в Тулузе, — в безлюдном месте, ночью. Исследовательница творчества Булгакова Виктория Угрюмова не склонна считать это простым совпадением. По ее мнению, писатель, собирая материал для своего знаменитого романа, досконально изучил историю альбигойских войн. Одного из спутников Воланда он не случайно нарекает Фаготом: ведь слово fagotin — это не только название всем известного духового инструмента. Fagotin означает еретик, а своего героя писатель называет «фиолетовым рыцарем» — именно так выглядит заглавная буква «Песни об Альбигойском крестовом походе», созданной крестоносцем по имени Бернар Сиккарт де Марведжольс.

«„Песнь об Альбигойском крестовом походе“ считается второй по значимости после „Песни о Роланде“, — пишет исследовательница. — Средневековая рукопись с ее текстом хранится в Румянцевской библиотеке. Именно на каменной террассе этого одного из самых красивых в Москве зданий, с балюстрадой из гипсовых ваз с гипсовыми цветами, Воланд и Азазелло сидели в ожидании неугомонной парочки Бегемот—Коровьев. Замечателен тот факт, что рукопись эта некогда принадлежала некоему Базилю де Бомбарду, имя которого Булгаков не забыл и поместил в другом своем романе… Так, видимо, и появился Василий Бомбардов — герой Театрального романа…»

Однако вернемся к роковой переправе. Трудно сказать, простил ли юного оруженосца Господь, — о его дальнейшей судьбе ничего не известно. Но земной наместник Господа никому ничего не собирался прощать. Уже 10 марта Иннокентий III обратился к верующим с пламенным призывом к мщению: «Еретики хуже сарацин — так истребляйте исчадие ада, как подскажет вам Бог!..» И год спустя на Пиренеи двинулось войско крестоносцев. В главе его стояли двое: аббат Арнольд, настоятель монастыря Сито, и вассал французского короля Симон де Монфор. Самого Филиппа Августа от похода отвлекло неожиданное вторжение на севере английской армии Иоанна Безземельного. Но и в усеченном составе армия де Монфора получилась весьма внушительной: в нее входили рыцари из всех северных регионов Франции, а также из Фландрии, Германии, Англии и даже Скандинавии. Из всех концов христианского мира прибывали рыцари, дабы сразиться с «предтечами Антихриста», как назвал еретиков Иннокентий III.

«И настолько далеко, насколько простирается земля христианская, во Франции и во всех других королевствах народы ополчились, — пишет хронист, — лишь только узнали о прощении грехов; и никогда, как родился я, не видал столь великого воинства, как то, которое отправлялось на еретиков и жидовствующих. Тогда надели крест герцог Бургундский, граф Неверский и другие многие сеньоры. Не стану я перечислять тех, которые нашили себе кресты из парчи и шелка, наколов их на правой стороне груди; не стану описывать их вооружение, доспехи, гербы, их коней, закованных в железо. Еще не родился на свете такой латинист или такой ученый клирик, который из всего этого мог бы рассказать половину или треть или переписать одни имена священников и аббатов…»

Летописцы подсчитали, что армия насчитывала 20 тысяч конных и в 10 раз больше пеших. К последним, помимо воинов, относились священники, крестьяне, бродяги, рутьеры (сбившиеся в разбойничьи шайки наемники).

Как ни странно, Раймунд Тулузский испугался. Он без боя сдал крестоносцам семь крепостей и обещал оказывать Иннокентию III всяческое содействие. Но папа остался непреклонен. И вот, в июне 1209 года, граф был вызван в Сан-Жиль, городок, подле которого был убит нунций де Кастельно.

Симон де Монфор у стен Тулузы

«…Могущественный государь — родственник королей английского, арагонского и французского — смирялся перед непреклонной силой римского папы. Толпы народа окружали площадь перед городским собором, и в числе их на этой церемонии присутствовали вассалы и рыцари графа Тулузского — невольные свидетели унижения своего сюзерена.

Впереди папской делегации находился легат Милон — представитель папы и исполнитель наказания. Граф Раймунд, обнаженный до пояса, со свечой в руке опустился на колени перед легатом и молил о пощаде. Он сам прочел длинный список своих прегрешений перед католической церковью, обязывался впредь беспрекословно подчиняться всем повелениям Святого престола, отказывался от всякой свободы в своих действиях. Когда шестнадцать вассалов подтвердили присягу своего государя, легат Милон поднял графа Раймунда, накинул ему на шею веревку и повел к церкви, а по дороге стегал его розгами. Со слезами покаяния, а может быть, горького оскорбления граф Раймунд распростерся на церковном амвоне…

У алтаря ему дали прощение, вслед за этим заставили спуститься в склеп и поклониться гробнице Петра де Кастельно, душа которого, как утверждали церковники, „возликовала“, узрев такое унижение своего заклятого врага…»

Думаете, публичное покаяние графа остановило кровопролитие в Лангедоке? Как бы не так. «Защитники веры», распевая псалмы и гимны, двигались из Лиона на ю г. Сея вокруг себя смерть, они опустошали его цветущие города и села с энтузиазмом, поистине достойным лучшего применения. Во главе похода стояли легаты Милон и Арнольд-Амори — аббат цистерцианского монастыря Сито.

От Безье до Тулузы

Среди территорий, объявленных «врагом номер один», значился город Безье, чей молодой виконт Раймунд-Роже Тренкавель (племянник Раймунда-старшего) считался ярым поборником ереси. Гильом Тюдельский пишет о нем: «От начала мира не существовало рыцаря доблестнее, щедрее, любезнее и приветливее его. Сам он был католиком, и в том у меня множество свидетельств каноников и клира… Но по причине своей молодости он держался накоротке со всеми, и в его владениях никто его не боялся и все ему доверяли».

В своей книге «Костер Монсегюра» Зоя Ольденбург высказывается более определенно:

«…Раймон-Роже вырос в семье, где издавна поддерживали еретиков. Его отец, Роже II, настолько почитал катаров, что отдал сына на воспитание еретику Бертрану де Сэссаку. Его мать, Аделаида, сестра графа Тулузского, участвовала в обороне крепости Лаваур от крестоносцев легата Генриха Альбанского. Его тетка, Беатриса Безьерская, вышедшая за графа Тулузского, удалилась в обитель „совершенных“. Воспитанный в среде, где весьма почитали катарскую церковь, юный Раймон-Роже был еретиком настолько, насколько им мог быть дворянин его круга: католик по обязанности и катар по сердцу. Это было известно, и катары всегда потом почитали виконта как мученика веры…»

Правда, оказавшись лицом к лицу с армией, «подобной которой никогда не видели», виконт попытался оправдаться, ссылаясь на юный возраст, — в конце концов, сын за отца не ответчик, и «тулузская ересь» расцвела в стране, еще когда он был ребенком. Но его готовность покориться церкви не возымела успеха. Оставалось продумывать план обороны.

Времени было мало. Очевидцы рассказывают: убедившись, что примирение невозможно, Тренкавель велел седлать коня и на рассвете был уже в Безье. Горожане, «и старые и молодые, и бедные и знатные, — все спешили к нему». Обещав прислать подкрепление и сделав необходимые распоряжения, он отправился в Каркассон — столицу домена. Теперь его судьба была в руках жителей Безье. Хорошо укрепленный город, стоящий на старинной римской дороге, ведущей в Каркассон, мог задержать крестоносцев. И жители начали готовиться к обороне. На это им было отпущено не более трех дней: неприятельская армия подошла достаточно близко. Углубив рвы вокруг стен, горожане успокоились — в городе вполне хватало съестных припасов, и долгая осада была им не страшна. А вот сумеют ли крестоносцы прокормить свою необъятную армию — большой вопрос. Скорее всего, неприятель быстро снимет окружение и уйдет — думали жители Безье, наблюдая, как тот раскидывает шатры вдоль левого берега Орба.

Меж тем из лагеря захватчиков поступило предложение: Безье пощадят, если католики выдадут легатам еретиков. В списке значилось ровно 222 имени, некоторые из которых были помечены «val.» (вальденс). Епископ города предложил правоверным католикам спасти свои жизни, покинув крепость. «Уж лучше мы умрем в пучине морской, чем выдадим наших горожан и откажемся защищать наш город и наши свободы», — таков был ответ. «Мы будем защищаться до последней капли крови, прежде чем нас вынудят пожрать собственных детей», — этот ответ прозвучал, как присяга на верность виконту. Что ж, по негласному закону средневековых войн, если крепость не сдавалась сразу, штурмующие уничтожали всех, кто попадался им на глаза… Безье сам выбрал свою судьбу.

Епископ Рено де Монпейру все же покинул город, захватив с собой нескольких христиан. Они шли под свист и улюлюканье толпы, оставляя своих собратьев на верную смерть. Впрочем, последние вели себя так, будто ничего особенного не происходило, что несколько озадачивало крестоносцев. Надежда повергнуть неприятеля в ужас внезапным вторжением рухнула в один миг. Было очевидно — прекрасно укрепленный Безье, располагавшийся высоко на холме, сможет легко отражать любые атаки. То, что произошло дальше, невозможно объяснить ничем иным, как Божественным провидением, — именно так назовет случившееся Арнольд-Амори:

«Пока бароны обсуждали, как бы освободить находящихся в городе православных, какие-то сорвиголовы, люди подлого звания и почти невооруженные, не выждав начальников, пошли на приступ и через два или три часа после того, как мы, к удивлению нашему, услыхали крик „К оружию, к оружию“, уже овладели рвом и стенами, и город Безье был взят, причем наши не оказали пощады ни сану, ни возрасту, ни полу, и пало от меча почти 20 тысяч человек. Велико было избиение врагов, разграблен и сожжен был весь город — чудесное свидетельство о страшной Божией каре…»

А случилось вот что. Едва епископ успел выйти за городские ворота, как следом за ним появились защитники и с громкими криками набросились на крестоносцев. Впрочем, крестоносцами это можно назвать с большой натяжкой — армия еще прибывала, и подле стен находились только простолюдины, укрепляющие палатки для своих сеньоров. Но они повели себя как заправские вояки, — хватая, что под руку попадет, включая шесты от шатров, они бросились на ополченцев. Разбойничий король — командир французских наемников — кинул клич, и рутьеры рванули вперед.

«Их было, — гласит „Песнь“, — более пятнадцати тысяч, все босые, в одних рубахах, вооруженные только палицами». Надо сказать, что рутьер был самой жестокой силой любой средневековой войны. Одно только упоминание о нем — существе без Бога, который, как с ужасом нашептывали друг другу, развлекался, поджаривая детей на медленном огне или громя святые храмы, вселяло безотчетный ужас. Воплощение ада на земле, он был неистов, как бешеная собака, — и под натиском этой первобытной силы защитники отступали… «Тревожно ударил набат. Рыцари, с изумлением наблюдавшие, как их простолюдины без плана и приказа штурмом овладевают стенами и открывают ворота, не могли поверить своим глазам. Горожане, не сопротивляясь, бежали к церквям, в них надеясь найти спасение. Толпы штурмующих с криками врывались в город, рассыпаясь по улицам, собирая добычу и убивая без разбора попадавшихся жителей. Рыцари построились и в боевом порядке вошли в Безье. Там особенно неистовствовали рутьеры, врываясь в храмы, они резали всех подряд, никого не оставляя в живых. Оказавшись в городе, рыцари мечами разогнали рутьеров, пытаясь остановить их неистовство. Сокровища на лошадях и ослах стали свозить под охрану в одно место. Тогда рутьеры, скорее от обиды, чем от недостатка добычи, считая себя оскорбленными в праве первых ворвавшихся в город, в отместку крестоносцам целенаправленно подожгли город с разных концов. Огонь распространился быстро и уничтожил тех прятавшихся и скрывавшихся горожан, которые не решились, а потом уже и не смогли покинуть свои убежища. Погибло почти все население города — по достоверным оценкам, до 20 тысяч человек».

Так описывает произошедшее в Безье автор статьи под названием «Крестоносцы: историческая правда и мифология» Сергей Семенихин. А его средневековый «коллега» Гильом Тюдельский рассказывает, как рутьеры «бросились вокруг города и принялись разрушать стены; одни работали кирками, другие крушили и выламывали ворота…». И восклицает в сердцах: «О, какую плохую службу сослужил городу тот, кто надоумил защитников выскочить среди бела дня! Да и как было знать, что натворят эти олухи, эти дубины стоеросовые: под знаменами из белого полотна они ринулись вперед, голося что есть мочи и думая, что очень напугают противника, как пугают они птиц на овсяном поле. Они гикали, улюлюкали и размахивали знаменами так, что утро посветлело!»

Бой на стенах продолжался еще несколько часов, но город был обречен. «Священники и клир облачились, приказали звонить в колокола, собирались служить мессу по погибшим и похоронить их, но не смогли помешать рутьерам пробраться в церкви раньше себя…» Горожане, перегоняя друг друга, бежали к собору Святого Назария, к большой церкви Святой Магдалины и церкви Святого Иуды, надеясь укрыться… А захватчики «уже были в домах, хватая все, что попадалось под руку; выбор был большой, каждый мог взять, что захочет. Бандитами овладела стяжательская горячка, смерть не страшила их; они били и резали всех, кто попадался навстречу…»

Увы, все, кто укрылся в храмах, оказались в ловушке. Петр Сернейский свидетельствует, что лишь под сводами церкви Святой Магдалины рыцари перерезали более семи тысяч женщин, детей, священников… На площадь перед церковью Святого Назария согнали 20 тысяч человек. Крики и рыдания переплетались с мольбами о пощаде… Даже сердца суровых рыцарей дрогнули — и они обратились к аббату Арнольду:

— Что нам делать, отче? Как отличать добрых христиан от неверных?

По свидетельству хрониста: «…аббат, боясь, чтобы те еретики из страха смерти не прикинулись правоверными… сказал: „Бейте их всех, Господь своих узнает!“ И перебито было великое множество…»

Поведавший нам об этом цистерцианский монах Цезарий Гейстербахский вполне оправдывает такую жестокость. По его свидетельству, незадолго перед этим на глазах у рыцарей «еретики осквернили книгу Святого Евангелия и сбросили ее вниз христианам, стреляя и крича: „Вот ваш закон, несчастные“. Христос же, насадитель Евангелия, не оставил без отмщения нанесенную Ему обиду. Ибо некоторые воины, разгоревшись ревностью к вере, точно львы, и по примеру тех мужей, о которых читается в книгах Маккавейских, подставили лестницы и бесстрашно взошли на стены…» Во всяком случае, Арнольд-Амори в письме к папе поздравляет его с чудесной победой, торжественно объявляя, что «около пяти тысяч человек были подняты на мечи, невзирая на пол и возраст»… «После этого, — гласит „Песнь“, — быдло разбрелось по домам, битком набитым богатствами. Но не много преуспело, ибо, увидав это, французы задохнулись от бешенства: они прогнали разбойников палками, как собак!» Расправившись с теми, кто уже сослужил им добрую службу, крестоносцы подожгли город. Пылающие дома рушились, погребая под развалинами обезображенные трупы тех, кто прежде жил в них… «…Сгорел также собор, построенный мэтром Жерве, от жара он дал трещину и раскололся пополам…»

Крестоносцы горько оплакивали «потенциальную прибыль», обратившуюся в пепел. В надежде отыскать что-либо ценное они оставались близ города еще три дня — а потом, как сообщает хронист: «…ушли все, и шевалье и сержанты, ушли из мест, где ничто их больше не задерживало, и их поднятые стяги бились по ветру…» И что им до возмущения трубадура Гильема Фигейры, который напишет в знаменитой сирвенте: «Ты носишь позорную шапку, Рим, ты и Сито за то, что вы устроили в Безье такую ужасную бойню!..»

Вскоре депутация от Нарбонны обещала крестоносцам безоговорочное повиновение. А спустя неделю они уже стояли под стенами Каркассона.

Сюзерен Тренкавеля король Педро Арагонский попытался сыграть роль посредника. Вместе со своим шурином графом Тулузским он посетил Арнольда-Амори, чтобы добиться для виконта выгодных условий мира. Крестоносцы потребовали полной капитуляции, добавив: раз Раймунд-Роже невиновен, пусть уходит из города с эскортом в 12 рыцарей. Но его подданные должны остаться — на милость победителей. Когда Педро вернулся в осажденный город и лично передал ультиматум виконту, тот ответил — он не согласится на это, даже если с него живьем сдерут кожу. Арагонский король «…вернулся домой печальный, — говорит „Песнь“, — недовольный самим собой и озабоченный тем оборотом, который принимает дело…».

А дело принимало и впрямь серьезный оборот. Даже сейчас, глядя на величественные стены и башни старого замка, понимаешь — с ходу его не взять. К тому же его сторожили отборные отряды виконта. И все же слабое звено в обороне крепости нашлось. Разведка крестоносцев донесла, что пригороды — Бург с севера и Кастеллар с юга — укреплены куда хуже. И вот 3 августа, под громкое пение Veni Sancte Spiritus, рыцари ринулись на штурм Бурга. Он не устоял. Кастеллар был укреплен чуть надежнее, да и защитники его дрались как львы. Первая атака захлебнулась, но крестоносцы пустили в ход технику. Их хитрую осадную машину хронист Пьер де Во-де-Серне называет «кошкой» — ее неутомимые «лапы» царапали верх стены, прикрывая деревянный навес, увешанный воловьими шкурами, который медленно, но верно продвигался к основанию. В нем укрылись саперы — и, хотя защитники спалили машину дотла, они успели-таки подрубить балки. На рассвете стена рухнула. Теперь в руках Транкавеля остался лишь Ситэ. К середине августа кончилась вода.

«…В городе укрылось много народа, и целый год к нему было бы не подступиться, ибо башни его были высоки, а стены снабжены амбразурами. Но крестоносцы перекрыли воду, а колодцы пересохли от жары. Больные на улицах и разлагающаяся палая скотина издавали страшное зловоние…»

И здесь произошло одно из самых странных событий всего альбигойского похода. Как утверждает хронист крестоносцев Гильом Пюилоранский, «виконт Роже, объятый ужасом, предложил следующие условия мира: горожане выйдут из города в чем есть, а сам виконт останется заложником до принятия соглашения». Его тезка Гильом Тюдельский настаивает на другой версии — мол, виконта пригласил в неприятельский лагерь некий барон, а, когда тот явился в лагерь, его не выпустили назад. Так или иначе, Раймунд-Роже, с которым, кстати, был эскорт в сотню рыцарей, отправился в шатер графа Неверского — и больше его никто никогда не видел. «Остался ли он в заложниках по доброй воле и тем самым совершил поступок безумный» — или был захвачен и брошен в темницу, известно о нем лишь одно: 10 ноября 1209 года он умер в плену от дизентерии.

Столь прозаический финал не помешает трубадуру Гильему Ожье сложить трогательную и возвышенную поэму о смерти юного виконта:

И сотни рыцарей, и сотни дам прекрасных Льют слезы по нему… Но все, увы, напрасно! Убит, убит преступною рукою… Кто сможет оправдать предательство такое? Псы вероломные, отродие Пилата! Он за людей своих радел, а не за злато… Подобно Господу, по шаткому мосту Прошел он этот путь — и сгинул в темноту…

Обезглавленный город был вынужден капитулировать. Осажденные открыли ворота и покинули его, как того потребовали крестоносцы, — мужчины в исподних штанах, женщины в нижних рубашках.

По свидетельству Гильома Тюдельского, «они вышли очень быстро, без верхней одежды. Они (рыцари) не дали взять с собой ни пуговицы». Условия капитуляции были просты: «всех обитателей в обмен на все ценности». Пощадили даже еретиков — возможно, Раймунд-Роже и впрямь купил их жизнь ценою собственной свободы. Но вероятнее всего, крестоносцы, во что бы то ни стало, стремились сохранить для себя сокрытое за стенами крепости добро. Поживиться и впрямь было чем — золото и серебро, украшения и роскошная утварь, одежда, ткани, оружие, лошади и мулы (те, что еще не успели пасть от жажды). Короткая двухнедельная осада сохранила нетронутыми залежи провианта. Крестоносцы тщательно рассортировали имущество и приставили к нему охрану из вооруженных рыцарей. «Мы отдадим эти средства одному из богатых баронов, дабы правил он страной во благо Господа», — провозгласил в своей проповеди Арнольд-Амори. И добавил, обращаясь к своим воякам: «Видите, какое чудо сотворил для вас Царь Небесный, и ничто не может устоять перед вами…»

Однако чудо чудом, а земле, зараженной ересью, нужен был хороший «лекарь». В захваченном Каркассоне был срочно собран совет. Как гласит «Песня», сначала обратились к Эду Бургундскому, потом к Эрве Неверскому, потом к графу де Сен-Поль. Все трое ответили отказом.

Тогда, как пишет Зоя Ольденбург, «комиссия в составе двух епископов и четырех шевалье назвала Симона де Монфора, графа Лейсестера. Этот дворянин, прямой вассал короля Франции, владел внушительным фьефом между Парижем и Дре, простиравшимся от замка Шеврез до поймы Сены, и имел многочисленных вассалов среди владетельных сеньоров Иль-де-Франса. В сравнении с герцогом Бургундским или графом Неверским он был мелкой сошкой, но неудачником его назвать нельзя. Он пользовался известностью: выходец из знатного рода, отличившийся в походе 1194 года в армии Филиппа-Августа, затем в 1199 году во время Четвертого крестового похода. Он был одним из тех, кто отказался идти в наемники к венецианцам и, сражаясь около года в Святой земле, снискал себе отличную репутацию. В свои 40–45 лет он отличался прямотой суждений и имел авторитет храброго воина. Во время осады Каркассона он проявил себя как герой: когда штурмовали Кастеллар и крестоносцы вынуждены были отходить, Симон один в сопровождении оруженосца под градом стрел и камней выскочил ко рву, чтобы вытащить раненого. Подобный жест со стороны уже немолодого капитана доказал легатам, что перед ними человек, способный стать руководителем.

Сам Симон де Монфор поначалу тоже отказался от предложения легатов. Но потом, заставив их поклясться, что он в любое время получит надлежащую помощь, согласился. Предосторожность мудрая и необходимая: Симон видел, что бароны взвалили на себя непосильную ношу, и боялся, что, едва будет объявлен новый руководитель, они тут же откажутся от ответственности. Принимая титул, Симон де Монфор не шутил: честь была столь же сомнительна, сколь и опасна.

Наконец, рассчитывая или нет на ведущую роль в перспективе, Симон согласился послужить делу церкви и стать по этому случаю виконтом Безье и Каркассона. Избранный баронами чужестранной армии-победителя, он всего лишь представлял волю сильнейшего и удержаться мог только силой. А громадная армия, посеявшая ужас везде, где она прошла, уже сворачивала шатры. Приближался момент, когда добровольцев ничто больше не удерживает, и они могут вернуться домой в любой день. Легаты это знали, но знал это и неприятель, который, несмотря на террор, понимал, что все эти бароны, рыцари и пилигримы не собираются надолго застревать в Лангедоке».

Вслед за Каркассоном были захвачены Перпиньян, Терм, Пюивер. Лишь окруженная тройным рядом стен крепость Кабаре к северу от Каркассона не сдалась северянам. Вслед за ней восстали и другие — по свидетельству хрониста Пьера де Во-де-Серне, вскоре Монфор потерял более 40 замков.

Когда весной 1210 года подошло долгожданное подкрепление, и после трехдневной осады крестоносцы взяли деревню Брам, он сполна отплатил за это унижение. Рассказывают, что рыцари выкололи глаза более чем сотне защитников, одновременно вырвав у них ноздри. Лишь одному сохранили глаз, чтобы он мог провести остальных в Кабаре… Хронист оправдывает это зверство — в конце концов, южане поступали с попавшими в плен завоевателями ничем не лучше. Как-то раз рыцари графа де Фуа, сочувствующие катарам, напали на группу крестоносцев. Большинство перебили, а пленным отрезали носы — и отпустили восвояси. А при осаде одного из замков альбигойцы, отрубив захваченному рыцарю ступни и кисти рук, с помощью камнеметной машины перекинули страшные снаряды через крепостную стену… Впрочем, подобные методы были в те годы отнюдь не редкостью. Головы убитых врагов летели в осажденные крепости еще в 1097 году при осаде Никеи и Антиохии — «пушечным мясом» послужили тогда около двух сотен турок. Для той же цели использовались разлагающиеся трупы животных, тела умерших от чумы, сосуды с мочой и фекалиями. В 1422 году при осаде королевского замка Карлштайн гуситы «переправили» в замок две тысячи подвод с бочками, в которых плескалось содержимое клоак Праги. Лишь негашеная известь помогла защитникам предотвратить инфекцию.

Захватив Брам, Монфор подошел к главному оплоту катаров в районе Каркассона — Минервуа. С трех сторон он был защищен крутыми склонами. С трех сторон окружили его и крестоносцы. Три огромные камнеметные машины требуше отрезали защитников от единственного прохода, ведущего к воде… Вождь осажденных Гийом де Минерв предложил обсудить условия капитуляции.

На этот раз Монфор оказался более чем великодушен, разрешив всем жителям уйти. Зато Арнольд-Амори был непреклонен: это право получат лишь те, кто примет католическую веру. 140 катаров, не пожелавших принять это условие, были преданы огню — и среди них Гийом де Минерв со своим сыном…

Вскоре часть рыцарей покинула Лангедок. Отпущение грехов было получено (его сулили всего за 40 дней военной службы), и свою миссию они посчитали выполненной. Покинули армию граф Тулузский и граф Неверский, разгневанный тем, что Монфор принимал крест под знаменами герцога Бургундского. Впрочем, последний тоже вскоре уехал. Победоносная армия таяла на глазах — «горы здесь были дикие, ущелья узкие, и никто не хотел, чтобы его прикончили», — писано в «Песне».

Чтобы удержать во главе войска самого Монфора, папа обещал ему после победы часть владений графов Тулузских. Однако те вовсе не собирались капитулировать. Новые гнездовья еретиков появлялись то тут, то там. Одним из них, Лавором, владела прекрасная дама по имени Жеральда — вместе с братом Аймори де Монреалем. Последнего изгнал с родовых земель все тот же Монфор. Лавор высился над рекой Аго: с одной стороны — неприступные скалы, с другой — стены, настолько толстые, что по ним можно было ездить верхом. Подошедшие крестоносцы построили через реку деревянный мост и возвели вокруг крепости ограду. Осада продолжалась уже месяц, когда стало известно, что граф Раймунд-Роже де Фуа наголову разбил колонну немецких крестоносцев, идущих на помощь Монфору. Это случилось у деревни Монжи — и вскоре на месте цветущего поселения чернело мрачное пепелище… Взять Лавор было теперь для рыцарей делом чести. Спешно возведенную осадную машину втащили в ров, а затем, закидав его стволами и ветками, заминировали стену… Ворвавшись в город, Монфор перво-наперво приказал повесить Аймери де Монреаля — ведь в 1210 году тот присягал ему в верности. 80 рыцарей разделили судьбу своего сюзерена. Хронист отмечает: никогда еще в христианском мире столь знатный сеньор не был повешен своим же собратом. Говорят, тяжести его доспехов не выдержала виселица… Леди Жеральду сбросили в колодец и закидали камнями. Около 300 катаров нашли свой конец на костре…

А впереди маячила столица графства — Тулуза. Чтобы блокировать этот огромный город, требовались очень крупные силы. Именно поэтому, когда, взяв Лавор, Монфор двинулся на Тулузу, осада была прекращена менее чем через две недели. На помощь городу пришел и король арагонский Петр, для которого сохранение южного графства было вопросом жизни и смерти, — эта широкая «нейтральная» полоса отделяла его земли от владений французского короля. Увы, Петр Арагонский был вскоре убит в сражении при Мюре. Это случилось в 1213-м, а два года спустя крепость сдалась крестоносцам. Вскоре Иннокентий III созвал Латеранский вселенский собор. Тщетно молили на соборе о пощаде тайно явившиеся на него старый граф Тулузский и его сын Раймунд-младший. Высокое собрание лишило мятежное семейство всех его владений, передав их графу Монфору и его приближенным. Но военная фортуна переменчива, и щедрый подарок, увы, не принесет Симону счастья. Три года спустя при очередной осаде восставшей Тулузы он будет убит пущенным из пращи камнем, а его сына Амори отпрыски Раймунда принудят возвратить завоеванную землю…

Костер Монсегюра

За годы кровавых сражений из жизни успеют уйти многое герои этой драмы. Перед Всевышним предстанет папа Иннокентий, освободив место на Святом престоле для Гонория III. В 1222 году умрет Раймунд VI — он отправится в мир иной без покаяния, и церковники наотрез откажутся его хоронить… Лишь в 1227 году Амори де Монфор, призвав на помощь нового французского монарха Людовика IX, вынудит Раймунда VII капитулировать. Его дочь, провозглашенная единственной наследницей, станет женой брата короля. Оказался ли этот брак счастливым, история умалчивает, но в одном королевский двор выиграл точно — в результате сделки земли Лангедока перешли к французской короне, а сама область навсегда утратила прежнюю независимость.

А что же катары? Ответ прост: они продолжали бороться. Против них выступала могущественная армия, созданная папой Григорием, — инквизиция. Этот средневековый «орган государственной безопасности», во главе которого встали все те же непримиримые доминиканцы, был обличен одной-единственной функцией — бороться со всеми и всяческими ересями. Главным оружием в этой борьбе стал костер. Ну а те, против кого разгоралось священное пламя, укрылись в неприступных крепостях.

…В день весеннего солнцестояния десятки людей поднялись на крепостные стены. От подножия осаждавшие хорошо видели, как один за другим они преклоняли колени перед высоким человеком в черном одеянии. Он, возлагая на них руки, что-то шептал — или говорил? — но слова таяли в вышине, не достигая слуха крестоносцев.

— Пусть Святой дух сойдет на тебя, и душа твоя будет спасена…

То было таинство «утешения», возводившее катаров в ранг «совершенных» — единственный обряд, признаваемый еретиками. Любить женщин отныне им навсегда запрещено, как, впрочем, и мужчин, ведь таинство свершалось в тот ясный мартовский день и над представительницами слабого пола. Впрочем, повернется ли язык назвать слабыми духом нескольких дам и девиц, которые вместе с рыцарями томились в осажденной крепости? И что были для них все мирские запреты? Из всех привилегий теперь имела значение лишь одна — возможность прямиком попасть в Царствие Небесное. Слова «утешения» нередко произносились у смертного одра — разве не таковым стал для осажденных истерзанный Монсегюр?..

Гора была невысока, но крута — подобные на юге Франции зовутся поги. Фенуйед, Перепертюз, Керибю, Пюивер… Словно орлиные гнезда, венчали монастыри альбигойцев серо-коричневые скалы. Все они были давно разорены дотла — стояла лишь эта крепость. В домах, что лепились к почти отвесным склонам, вот уже год никто не зажигал огней. Увидев приближающееся крестоносное войско, все жители попрятались за крепостные стены. Тех, кому позволялось брать в руки оружие, было среди них около 100. Остальные три сотни не имели права лишать жизни не только человека, но и зверя. Единственным исключением являлась змея — но вряд ли, пронзая рогатиной ядовитую гадину, кто-либо из них воображал себя Георгием Победоносцем — христианских святых они не признавали. А еще еретики в рот не брали мяса — заповедь «не убий» и в трапезной оставалась для них священной.

Крепость Монсегюр

Впрочем, для французского сенешаля Гуго де Арси они были скорее нечестивцами. В мае 1243 года, по личному настоянию королевы Франции Бланки Кастильской, с десятитысячным войском он направился к замку и окружил его. Горстка кое-как вооруженных еретиков должна была стать для его рыцарей легкой добычей. Но шел месяц за месяцем, а осажденные все жили — на крошечном пятачке, под палящим зноем и пронизывающим ветром. Мощная камнеметная машина, которую установили у подошвы королевские инженеры, осыпала их градом огромных камней — а они жили. Дожди давали им воду, местные крестьяне тайными тропами подносили продукты. Как они ухитрялись миновать расставленные повсюду посты, никто не ведал. Поговаривали, правда, что часовые, среди которых было немало выходцев из Лангедока, не слишком ревностно несли свою службу, однако и Монсегюр стоял неприступной цитаделью — Mount Segur, «спасительная гора», «надежная гора», «неприступная гора»…

Когда-то, на языке иберов, огромный холм звался Muno Egu — Гора Солнца. Замок, окруженный пиренейским кольцом, словно нимбом, был и впрямь почти всегда освещен солнечными лучами…

Свое художественное воплощение он получит благодаря несколько болезненной фантазии Рихарда Вагнера, сделавшего именно Монсегюр местом действия мрачной оперы о Парцифале. Впрочем, еще задолго до Вагнера баварский рыцарь Вольфрам фон Эшенбах, автор «Парцифаля» литературного, поселил своего героя в некий таинственный замок, владельцами которого оказалось легендарное семейство Грааль. Многие исследователи, правда, полагают, что название «книжной» крепости — Мунсальвеш — не что иное, как германизированная форма названия Монсальва. Подобно Монсегюру, долгие годы этот замок был оплотом катаров, и его постигла та же судьба…

…Уже почти год крестоносцы стояли у подножия Монсегюра. Когда-то в этих краях уже обитали еретики — их предводителю, испанскому епископу Присциллиану по приказу римского императора Максима в 385 году отрубили голову. Его ученики, изгнанные в Пиренеи, обосновались в горах, обратив в свою веру местных друидов.

Лес подле Монсегюра и сейчас зовется Присциллиан — говорят, в его деревьях обитают души тех, кто потерпел жестокую расправу от первых христиан. От древнего храма следов не осталось — по преданию, его уничтожила одна из молний, которые нередко бьют в эту вершину. Не сохранилось и крепости, что возвели на месте храма вестготы. Во всяком случае, протокол допроса инквизиторов свидетельствует: Раймунд де Перэйе, по настоянию Раймунда де Белиссена, Раймунда де Бласко и прочих еретиков, выстроил новый замок на вершине Монсегюра, ибо прежний до основания разрушился. Дело было поручено архитектору по имени Арно де Бакаллариа, сеньору де Виллар. Почти на 30 лет замок стал главной цитаделью катаров. Раймунд де Перэйе и его знаменитая сестра Экслармонда, могиле которой еретики станут поклоняться, как святыне, держали ворота открытыми для всех, кому претила католическая вера. Возвращаясь из опасных и нелегких поездок по Лангедоку, «совершенные» всегда находили в Монсегюре тихое пристанище. Пока он стоял, дело их не было проиграно; и в минуты отчаяния измученные многолетней борьбой южане направлялись именно сюда.

Чему же был обязан Монсегюр такой славой? Разве что расположению — но подобных неприступных замков в Пиренеях было немало, скажем, тот же Керибюс, стоящий на еще более отвесной скале. В остальном же знаменитую крепость и вовсе можно считать архитектурной ошибкой. Ширина ее ворот составляла почти 2 м, а высота более трех — такого огромного входа не найти ни в одном из близлежащих укреплений. Располагались они в самой уязвимой точке и даже не были закрыты подъемной решеткой. Ни машикулей, ни барбакана, ни надвратных башен — ничего. Более того, в противоположной стене имелись вторые ворота, столь же монументальные, как и первые. Сами стены возвышались всего на 3,5 м, причем три из них вообще лишены зубцов. Донжон — главная башня — был чересчур низок и мал, для того чтобы, в случае необходимости, стать последним оплотом защитников. При этом он так нелепо выступал над стеной, что камнеметной машине не составило никакого труда его поразить. Внутренние лестницы были столь узки и отвесны, что передвигаться по ним во время боя было практически невозможно. На небольшой выточенной ветрами и дождями площадке на восточной оконечности вполне можно было бы установить грозный камнемет — но ничего подобного проделано не было. Если учесть, что архитектор Монсегюра был учеником знаменитого военного инженера Эко де Линара, все эти недочеты выглядят более чем странно.

Впрочем, в Монсегюре все странно — как и подобает вместилищу столь странной веры. Сверху замок напоминает то ли корабль, то ли саркофаг. Когда смотришь на него в иллюминатор самолета, на ум приходит знаменитая лодка Харона, на которой осуществлялся переход из мира живых в мир мертвых через реку Стикс… Стена, окружающая его, имеет форму пятиугольника, в который вправлен квадрат донжона. Просто находка для оккультистов! Прямоугольник, обладающий пропорциями золотого сечения, порождает пятиконечную звезду, которая, в свою очередь, дает нам пятиугольник. Бесконечный коридор, ведущий к Свету, — ведь еще в Древнем Египте пентаграмма считалась символом Гора, бога Солнца…

Если же спуститься с небес на грешную землю, мы обнаружим, что пентаграмма является прообразом человека. Причем человека Совершенного — такого, каким он представлен на знаменитом рисунке Леонардо да Винчи. Старина Соньер, герой нашумевшего «Кода да Винчи», приняв перед смертью позу звезды, подбросил читателям не меньше загадок, чем замок на вершине Монсегюра — своим исследователям. В тщетных попытках найти ответы они в один прекрасный день оказались в пещере, именуемой Вифлеемом, — и застыли в немом изумлении. В вертикальную скалу был врезан пятиугольник — причем столь глубоко, что человек вполне мог вписаться в него, положив кисти рук, ступни и голову в пять выемок в каждом из пяти углов. Но кто были люди, посещавшие пещеру? Быть может, те, кто жаждал посвящения, — или сами «совершенные» отправляли здесь никому не ведомые таинства? Так или иначе, размышляя об этой таинственной находке, исследователь Рене Нелли напомнил, что богомилы — предтеча катаров — представляли живого Христа в виде человека, раскинувшего руки и ноги: «Возможно, для окситанских катаров пентаграмма символизировала человека материального, а звезда, в кою он был заключен, — Дух спасительный…»

Свинцовую пятиугольную пластину нашли в середине прошлого века и на вершине Монсегюра. На ней — рельефное изображение голубя с крыльями, распростертыми в форме буквы Х. С этой буквы в греческом языке, как и в русском, начинается имя Христа. Опять перед нами переход — из Царства Божьего Сына в царство Святого Духа, символом которого является голубь… Кого защищал этот древний амулет — и сумел ли защитить? И не является ли Монсегюр воплощением ритуального изображения из расположенной неподалеку пещеры? Если это так — стало быть, он был не только (и не столько) крепостью, но и храмом…

Инженер и скалолаз Фернан Ньель сотню раз поднимался на вершину Монсегюра. С самыми современными приборами в руках он исследовал развалины замка вдоль и поперек. В результате на свет появились три книги: «Монсегюр, священная гора», «Монсегюр, город и его история» и, наконец, «Монсегюр, храм и крепость катаров Окситании». Это Ньель установил, что замок сориентирован по сторонам света. Посетите его в день летнего солнцестояния — и вы убедитесь в этом сами. Точнее, в этом убедит вас ваш фотоаппарат — поскольку человеку вряд ли удастся закрепиться на карнизе бойницы. Зато на снимке будет ясно видно, как сквозь щель бойницы напротив ровно в полдень пройдет солнечный луч…

По мнению Ньеля, гора явилась идеальным местом для строительства замка: «…из всех окрестных вершин Монсегюр действительно является единственной, где восточный сектор горизонта свободен. Это позволяет находящемуся там наблюдателю в любое время года точно определять то место, где восходит солнце».

Так что же такое этот замок — гигантские солнечные часы, астрономическая обсерватория или Храм Солнца? В катарском трактате с говорящим названием «Тайная вечеря» ученые отыскали положение, которое могло бы дать ключ к разгадке: весь материальный мир есть творение Сатаны, за исключением Солнца… И вот, напротив бойниц донжона, в праздник летнего солнцестояния — Иоаннов день — катары размышляли о поучении своего пастыря: «Пока у вас будет Свет, верьте в Свет. И станете детьми Света…»

Разумеется, находятся скептики, утверждающие, что тот, кто сооружал замок, не мог произвести столь сложных математических и астрономических расчетов. Доля истины в их словах есть. Но, в конце концов, знаменитые пирамиды Египта или храмы, затерянные в лесах Камбоджи, появились куда раньше — а разве в них не воплотились знания, способные поставить в тупик даже современных ученых?

…О том, что творилось на вершине горы долгие 11 месяцев осады, нам более всего известно благодаря протоколам инквизиции. После падения крепости отец Феррер тщательно опросил уцелевших. Вот цифры: гарнизон составляли 12 рыцарей, 10 оруженосцев, 55 латников, 10 курьеров, военного инженера и их домочадцев. Но самое главное, что за стенами Монсегюра скрывались все «совершенные», которые еще были живы, — около 200 человек. Имена 34 мужчин и 25 женщин дошли до нас. Среди них — двое из четырех катарских епископов — Раймон Агюйе и Бертран Марти.

Доподлинно неизвестно, откуда пришла гибель Монсегюра. Скорее всего, кто-то из окрестных крестьян за «30 сребреников» показал крестоносцам тайную дорогу, ведущую к крепости. И вот, незадолго до Рождества 1243 года, баскский отряд, забравшись на вершину горы, захватил барбакон. Впрочем, и после этого осажденные не дрогнули. Очевидцы рассказывали, что лишь 2 марта, когда положение стало совсем уж невыносимым, на стенах Монсегюра затрубили рога, возвестившие о том, что крепость готова на переговоры. Но епископ Бертран Марти не торопился сдавать ее. Он попросил перемирия и даже предложил для верности заложников.

Условия капитуляции были необычайно мягкими по тем суровым временам — всем, кто откажется от своих греховных убеждений, даровалось прощение. Им даже гарантировался свободный выход из крепости со всем имуществом. Сошлись на двух неделях отсрочки — до 15 марта. 14-го в замке прошел тот самый загадочный обряд. А 16 марта все, кто уцелел, вышли из крепости. У них был выбор: раскаяться и уйти — или умереть. Но теперь каждый был «совершенным» — и, сделав этот выбор, он подписал себе смертный приговор. Около двух сотен мужчин и женщин заперли в большом деревянном сарае — и подожгли его. А те, кто остался в крепости, смотрели сверху на пылающий костер. Впрочем, большинство из них тоже скоро нашли свою смерть — на ветках ближайших дубов. Теперь крестоносцы могли с полным основанием заявлять, что ни один из еретиков «не оскверняет больше мир своим дыханием».

Сейчас это место зовут Полем Сожженных. От крепости, которую французские историки называют «Монсегюр II», не осталось и следа — по приказу папы её стены разрушили до основания. То, что мы видим сегодня, — «Монсегюр III», — обозначено в путеводителях как «архитектурно-исторический памятник, типичный для постсредневековой королевской французской оборонительной архитектуры 1600-х годов». Но даже этот вариант, «исправленный и дополненный», до сих пор, словно огромный магнит, притягивает любителей всех и всяческих тайн…

…Призрак несметных сокровищ катаров бродил по всей Европе задолго до начала альбигойских войн. Говорили, что все они запрятаны в подземельях Монсегюра. Вообще-то нищие вальденсы и впрямь обладали огромными богатствами. Приобщаясь к касте «совершенных», все свое имущество, движимое и недвижимое, они передавали в общий «котел». Не отказывались катары и от пожертвований сочувствующих, среди которых встречались, как мы знаем, люди небедные. Все это копилось и множилось ровно столько, сколько существовала катарская ересь, — почти столетия. Часть средств была пущена на борьбу с крестоносцами, о чем стало известно в ходе допросов. Но ведь не все же! Многие потирали руки, ожидая конца перемирия, в предвкушении того, как, сокрытые в недрах горы, предстанут перед ними сокровища Али-Бабы… Однако, после того как крепость пала, в ней не было обнаружено ничего, кроме кухонной утвари да орудий труда. Зато выяснились некоторые обстоятельства.

Понимая, что замок обречен, за день до сдачи четверо «совершенных» покинули его. В темноте они спустились по веревке с обрыва высотой более тысячи метров — и растворились в ночи. Комендант Арно-Роже де Мирпуа показал под пыткой: «Бежавшие носили имена Хуго, Экар, Кламен и Эмвель. Более я о них ничего не ведаю. Я сам помогал им бежать — они унесли с собой наши сокровища и документы. Все катарские тайны содержал сверток…»

Так что же было в этом таинственном свертке? И что заставило сердца четырех неистово биться, в то время как их владельцы раскачивались на скользкой веревке у мокрой скалы? Это был поистине шаг отчаяния — и решиться на него можно было только ради чего-то, что выше жизни и смерти…

Старинное предание гласит, что эти четверо унесли с собой легендарные сокровища. Но много ли золота могут забрать с собой несколько человек? Стало быть, если сокровище и было — вряд ли оно было материальным. Скорее всего, это было нечто, что просто не могло быть вывезено заранее и оставалось в крепости до самого последнего момента. Именно ради него защитники Монсегюра и запросили перемирия, приурочив его окончание к определенной дате. Вполне возможно — ко дню весеннего равноденствия, поскольку понимали, что до летнего им уже не дотянуть… Кто знает — быть может, это таинственное «нечто» было, как воздух, необходимо для проведения церемонии — во всяком случае, едва она закончилась, «совершенные» позаботились о том, чтобы оно не попало в руки врагов…

Вот что пишет французский исследователь Жерар де Сед в своем эпохальном труде «Тайна катаров»:

«…Четверо бежали из замка не для того, чтобы избежать костра. Им приказали, рискуя жизнью, исполнить миссию необычайной важности: спасти сокровище церкви катаров… Предполагают, что этим сокровищем был Грааль. Арно-Роже де Мирпуа, рыцарь-катар, не выдал ни одного секрета, когда заявил инквизиторам, что четверо „совершенных“, получивших приказ сберечь сокровище, направились в „замок Со“. Он выкрикнул это сообщение, словно моряк, бросающий в море бутылку с запиской, в надежде, что ее найдут будущие поколения, и одновременно увел врагов от вожделенной цели. Монреаль де Со не подвергалась набегам Симона де Монфора и инквизиции — здесь стоял арагонский гарнизон. Поэтому бежавшие из Монсегюра направились сюда.

После окончания крестового похода, в 1272 году, Пьер де Вилар, сенешаль французского короля, от имени своего повелителя потребовал у короля Арагона крепость Монреаль де Со, но король ответил категорическим отказом. Позднее в горах вокруг Викдесо обосновались рыцари Мальтийского ордена.

Монреаль де Со был всего лишь крепостью на пути в Арагон, там находились еще две — Кастехон де Сос, на севере Уэски, и Сос дель Рей (Сос дю Руа), неподалеку от Сан Хуан де ла Пенья. Итак, из одного „castrum de So“ в другой „castrum de So“ сокровище „совершенных — Грааль“? — уходило от алчных инквизиторов, посланных Римом на поиски…

От города Тараскон, стоящего на реке Арьеж, узкая тропинка вдоль берега ведет к деревне Вик де Со. Дальше, петляя и поднимаясь вверх, она выводит нас к крохотной деревушке в несколько домов — Олбье. Слева, сверху вниз, сбегает густой лес, где есть несколько шахт по добыче железа и одна — по добыче меди. Над ними, на высоте 1200 м, на скалистом утесе, по форме напоминающем эллипс, высятся древние развалины двух разрушенных боями и „израненных“ грозами башен — это и есть крепость Монреаль де Со, одна из самых старых в крае.

М. Мандаман: „Многочисленные сеньоры Верхнего Арьежа сопровождали Рожера, графа де Фуа, в Первый крестовый поход. Они обошли все места вокруг Иерусалима, ставшие знаменитыми, ибо там проходил страстный путь Иисуса Христа: Вифанию, Гефсиманские сады, пещеру, куда отнесли гроб с телом Его, реку Кедрон, долину Иосафата, а на горе Елеонской камень, сохранивший след ноги Господа, возносившегося на небо. Возвращаясь и проезжая мимо Вик де Со, крестоносцы увидели, что деревушка Олбье расположена, подобно Вифании, на южном склоне горы, а на восточном находятся пещера и ручей, долина внизу напоминает долину Иосафата. На вершине этой горы было решено соорудить круглую часовню, напоминающую часовню Гроба Господня, и назвать это место в память вознесения Иисуса Христа Королевской горой“. Монреаль де Со становился, таким образом, своего рода „ретроспективой“ того места, где страдал Господь».

Чтобы добраться до вершины небольшого скалистого пика, где и по сей день высятся руины замка, нужно быть неутомимым ходоком и не страдать от головокружений. Со стороны Вик де Со подъем невозможен, так как склон там совершенно вертикальный. Со стороны Олбье склон крутой и опасный, но тот, кто все-таки отважится совершить по нему прогулку на вершину, будет неоднократно вознагражден за свои усилия. Он увидит, что скалистый уступ, где высится замок Монреаль де Со, со всех сторон изрыт пещерами. Не меньше шести отверстий находятся на одном только неприступном склоне, и даже при беглом осмотре ясно, что все они рукотворны. Один из проходов закрыт каменной плитой, другой залеплен глиной, третья пещера сквозная, другой ее вход нависает над горной речкой. В 1308 году во время осады замка защитники использовали вместо снарядов форель и швырялись ею в осаждавших, желая тем самым показать, что, сколько бы их ни держали в осаде, голодом уморить не удастся. Одна из пещер, самая маленькая (добраться до нее особенно сложно), приготовила исследователям самый впечатляющий сюрприз.

Вход в пещеру находится под развалинами квадратной башни, именуемой Башней дю Кампаналь (Колокольной). Чтобы попасть туда, необходимо преодолеть 10 м совершенно вертикальной стены, затем спуститься по камням, отдаленно напоминающим лестницу (расстояние между ступенями никак не меньше метра), и наконец проскользнуть в одну из двух лазеек, выходящих на склон горы. Оттуда узкие ступеньки естественного происхождения по отвесному и скользкому склону ведут во второе помещение, расположенное значительно выше и освещаемое светом, проникающим сразу с трех сторон. Это второе помещение напоминает небольшую часовню, в центре которой стоят саркофаг и скамеечка для молитв, высеченных прямо в скале. Молитвенная скамеечка находится напротив стены, украшенной поразительной фреской.

Справа изображены два квадрата, вставленные один в другой, у большего сторона равна 40 см, у меньшего — 35 см, контуры рисунка выполнены красным. Первый квадрат, являющийся рамкой для второго, украшен греческими крестами, чередующимися с крестами Святителя Андрея. В центральном квадрате изображены шесть красных капель крови, вокруг — множество маленьких крестиков. Слева от двух квадратов изображено копье с наконечником темно-бурого цвета, справа — круглое блюдо, которое вполне можно считать изображением чаши (вид сверху). Чаша эта желто-золотистого цвета. Нарисованные рядом шесть маленьких черных крестов не вписываются в общую композицию.

На рисунке мы находим все характерные символы Грааля: Святая Кровь, Святое Копье, Чаша, или блюдо (крышка), которое, если верить тексту Кретьена де Труа, ее накрывает.

Долгое время о существовании этой фрески было известно лишь избранным членам сект. Только благодаря признаниям одного розенкрейцера, сделанным им в 1930-е годы, ученые смогли ознакомиться с этим рисунком. Незадолго до войны граф Бегуэн, директор Музея древностей Южной Франции, поручил известному специалисту аббату Андре Глори исследовать его, но просил соблюдать всяческую осторожность. «Грааль, — писал он аббату, — отравленная чаша, коя уже свела с ума немало исследователей». Преодолевая многочисленные препятствия, аббат Глори прибыл на место и уверенно датировал фреску XIII веком. Впрочем, свои исследования и наблюдения он изложил в книге под названием «Как я пребывал в пещере и созерцал Грааль»…

Сотнями ученых по всему миру написаны тысячи научных трактатов об истории Крестовых походов. Но, наверное, неменьшее число исследователей посвятило свой ум и свое перо истории Священного Грааля. Если первые в своих изысканиях опираются на многочисленные документальные свидетельства — хроники, письма, дневники — то для вторых поистине бесценным источником информации стали средневековые романы. Вдохновленные примером Шлимана, который, начитавшись Гомера, откопал заметенную песками Трою, они не устают искать в них подсказки, способные пролить свет на их исследовательский фетиш.

Говорят, нацисты прослышали о загадке Монсегюра от человека по имени Отто Ран, автора двух бестселлеров: «Крестовый поход против Чаши Грааля» и «Суд Люцифера». Судьба его оборвалась неожиданно и нелепо — 13 марта 1939 года ученый замерз на Тирольской горной вершине…

А о планах Третьего рейха по поиску супероружия, каковым могла бы стать Чаша Грааля, еще долго будут ходить легенды и даже сниматься фильмы. Но симпатичный образ Индианы Джонса вряд ли можно считать серьезным доказательством того, что нацистские институты действительно занимались такого рода исследованиями. Правда, некоторые источники сообщают, что в 1944-м, в тот самый день, когда с момента монсегюрской трагедии минуло ровно 700 лет, немецкие самолеты были замечены над горой. Они летели странным построением, похожим на кельтский крест. Якобы сам Альфред Розенберг, идеолог нацизма, был на борту одного из самолетов. Так ли это — проверить не представляется возможным. И уж точно мы никогда не узнаем, был ли загадочный «парад» (если, конечно, он вообще имел место) как-то связан с поиском Святого Грааля…

Что же являет собой этот неуловимый объект, который уже почти тысячу лет является для любителей загадок неистощимым источником вдохновения? Почему он продолжает волновать воображение и тревожить душу, невзирая на явный недостаток доказательств того, что вообще существует?

«…Она была одета в аравийские шелка. На зеленом бархате она несла такой величественный предмет, равного которому не нашлось бы даже в раю, совершенную вещь, к которой нечего было прибавить и которая одновременно являлась корнем и цветком. Этот предмет называли Граалем. Не было на земле такой вещи, которую бы он не превосходил. Дама, которой сам Грааль поручил нести себя, звалась Репанс де Шой („Не знающая гнева“. — Е. М.). Природа Грааля была такова, что тот, кто о нем заботился, должен был быть человеком совершенной чистоты и воздерживался от всякой вероломной мысли…»

Это — опять знаменитый «Парцифаль» Вольфрама фон Эшенбаха, которому, как и его предшественнику Кретьену де Труа, автору первого романа о Граале, тоже не давал покоя заветный сосуд. Впрочем, сосуд ли это, средневековый романтик тоже точно не знал. В его романе Грааль чудесным образом перевоплощается. Из дивного цветка он превращается в рог изобилия, в мгновение ока извергающий любые блюда и драгоценности. Испивший из него излечивается; мертвых он пробуждают к жизни. Но это — далеко не последняя ипостась Грааля. «Доблестные рыцари живут в замке, где охраняют Грааль. Это тамплиеры, которые часто уезжают в далекие края на поиски приключений. Каков бы ни был исход их битв, слава или унижение, они принимают его с открытым сердцем, как искупление их грехов… Все, чем они кормятся, приходит к ним от драгоценного камня, сущность которого — чистота… Это благодаря камню феникс сжигает себя и становится пеплом; это благодаря камню феникс линяет, чтобы затем вновь появиться во всем своем блеске, прекрасным как никогда. Нет такого больного, который перед этим камнем не получил бы гарантию избежать смерти в течение всей недели после того дня, когда он его увидел. Кто видит его, тот перестает стареть. Начиная с дня, когда камень появился перед ними, все мужчины и женщины принимают тот вид, какой они имели в расцвете своих сил… Этот камень дает человеку такую мощь, что его кости и плоть тут же находят вновь свою молодость. Он тоже называется Граалем».

Так Грааль становится камнем.

Кто-то склонен видеть в этом образ апостола Петра (Петр означает камень), кто-то вспоминает о философском камне, вдыхающем в феникса новую жизнь. Собственно, Христос, распятый и вознесшийся, — это и есть феникс, способный возрождаться из пепла. По одной из теорий, именно кровь пригвожденного к кресту Иисуса наполняла заветную чашу Грааля. Кровь — основа жизни — отождествляется с сердцем; еще у древних египтян иероглиф, обозначающий его, имел форму сосуда.

Позже этот сосуд был сделан ангелами из изумруда, упавшего со лба низвергнутого Люцифера. Кровь Спасителя, наполнив чашу, искупила Люциферов грех… Врученный Адаму, Грааль был оставлен им в раю — и до сих пор находится там. Говорят, тот, кто отыщет его, подарит рай всему человечеству, — не о том ли мечтали за стенами своих высокогорных крепостей средневековые философы-еретики?

Что же касается тамплиеров, населявших литературный Мунсальваш, то именно эта строка фон Эшенбаха странным образом повлияла на многих исследователей. Один за другим они стали обнаруживать между рыцарями Храма и катарами некую тайную связь. Поговаривали даже, что катары входили в высшее руководство ордена — на том основании, что великий магистр Бертран де Бланшфор в молодости сражался против французских крестоносцев в знаменитой альбигойской армии Раймунда-Роже де Транкавеля. Да и обвинения, выдвинутые против тамплиеров на знаменитом процессе, до боли напоминают те, что предписывали тулузским еретикам.

Справедливости ради, отметим, что слово «templeise», которое использует Эшенбах, вовсе необязательно переводить как тамплиеры. С тем же успехом название придуманного им рыцарского ордена может звучать как «тамплисты» или «тамплирейцы». Надо сказать, что уже упоминавшийся выше Рихард Вагнер был осторожен более ученых. В ремарках, касающихся оформления своей оперы, он подчеркивает: «Костюмы рыцарей и слуг Грааля похожи на костюмы тамплиеров, но вместо красных крестов у них на плащах и щитах должны быть изображены голуби с развернутыми крыльями…»

Что же касается фактов исторических, убедительнее других высказался об этом Жерар де Сед:

«…Потомки катаров хорошо помнят, как тамплиеры и их покровители — цистерцианцы разгромили родной край, что в конечном счете стало одной из причин ареста рыцарей Храма и последующего суда над ними. Падение ордена началось из-за предательства одного из его членов, который выдал королю Франции Филиппу Красивому обряды — подлинные или мнимые, — совершаемые его собратьями. Предателя звали Эскью де Флуаран, он принадлежал к командорству Монфокона, в провинции Ажене. Он был из семьи катаров: Ж. де Флуаран до разрушения города Безье был замечен в сношениях с еретиками; погиб Ж. де Флуаран вместе с остальными жителями Безье 22 июля 1209 года. То же можно сказать и о Гийоме де Ногаре, советнике Филиппа Красивого, одном из наиболее активных сторонников уничтожения ордена тамплиеров; папа Бонифаций VIII как-то в гневе назвал его „патареном, сыном патарена“, то есть катаром, сыном катара.

Тезис, согласно которому между катарами и тамплиерами существовала более или менее тесная связь, исторически совершенно неоправдан…»

Что ж, пусть это останется еще одним мифом Монсегюра — мифом, на которые так богата древняя крепость…

После падения Монсегюра отдельные катарские крепости еще продолжали сопротивляться королевской власти. Дольше всех держался Юссон — до 1258-го. Катаров становилось все меньше. А когда были схвачены «совершенные» братья Отье, Гийом и Пьер, а следом за ними — Гийом Белибас, ересь в Лангедоке окончательно умерла. Он перешел под прямое королевское управление.

Позднее религиозная война еще раз осенила этот регион своим крылом — в XVI веке он был базой протестантов. Всем известный Генрих Наваррский был потомком некогда сочувствующего катарам семейства Фуа…

Неприступные крепости на скалах, чем-то напоминающие знаменитые греческие Метеоры, какое-то время были частью французской пограничной линии с Арагоном. Когда в 1659-м окончилась Тридцатилетняя война между Францией и Испанией, Людовику XIV отошла территория Руссилльона — узкой полосы вдоль Пиренеев. Сюда тут же прибыл ведущий инженер двора — Себастьян де Вобан. Он усилил укрепления вокруг Перпиньяна и нового города Мон-Луи — а каркассонские замки катаров были заброшены и забыты. Их останки и сейчас лепятся к отвесным утесам, словно орлиные гнезда, навсегда оставленные их гордыми обитателями…

«Русские скоро показали, что бороды у них опять отросли…»

Крестовые походы на Русь

1164–1351

Ария варяжского гостя

…В 1718 году во время раскопок в Вечном городе на свет божий извлекли Венеру — римскую копию древнегреческой статуи. Изгибы тела древней богини были совершенны, а сама работа столь великолепна, что слух о находке долетел и до Санкт-Петербурга. Царь Петр, большой любитель редкостей, предложил папе Клименту XI за нее немалую сумму. Но его святейшество и сам слыл ценителем старины. И получил Петр Алексеевич решительный отказ. Думал он думал, как заполучить драгоценную находку, — и надумал. Сделал папе предложение — обменять статую на мощи святой Биргитты. С той поры Венера прочно «прописалась» на берегах Невы. При Екатерине ее прибрал к рукам другой известный поклонник прекрасного — князь Григорий Потемкин. Стояла она в его Таврическом дворце, за что и стала зваться Венерой Таврической. А сейчас ее можно увидеть в Эрмитаже.

Кто же такая эта Биргитта, чьи останки были так драгоценны для папы? Католическая церковь причислила сию даму к лику святых, объявив одной из трех покровительниц Европы. За что? Да за то, что призывала короля Швеции Магнуса начать крестовый поход для распространения христианской веры среди русских соседей-язычников. Отечественные историографы щедры на определения — «шведский Распутин», «религиозная психопатка», «воинственная монашка»… Чего стоит один только призыв «начинать с увещаний, а в случае неуспеха действовать силой», произнесенный той, о ком одна из служанок вспоминала: «Она была доброй к каждой твари, и лицо у нее было такое улыбчивое…»

Говорят, видения начали преследовать ее еще в детстве. В семь лет сама Богородица возложила на голову девочки корону. А в 10 ее так тронула проповедь о страданиях Христа, что Биргитта наяву увидела его распятым. Легенда гласит, что на вопрос: «Кто так обошелся с тобой?» — Спаситель ответил: «Те, кто презирает меня и отвергает мою любовь». Эти слова на протяжении жизни она вспомнит еще не раз…

Вновь Христос явился Биргитте, когда она стала вдовой. И объявил, что именно она, мать четверых сыновей и четырех дочерей, избрана посредницей между ним и смертными.

Отказавшись от мира, Биргитта поселилась близ озера Веттерн. Вскоре там появится необычный монастырь: в одной обители жили 60 монахинь, а в другой — 13 монахов (земное воплощение 12 апостолов и святого Павла). Впрочем, вопреки пересудам, видеть друг друга монахини и монахи не могли даже в храме… А вскоре Биргитта получила повеление свыше — отправиться в Рим. Оттуда она писала папе письмо за письмом, призывая его навсегда покинуть Авиньон. Его миссия — не жить в изгнании, а примирить англичан и французов, уже не первое десятилетие воевавших друг с другом…

Увы, призыв шведской Жанны д’Арк не был услышан. Так и жила она в Риме вместе со своей дочерью Екатериной, выехав из него лишь однажды — в Святую землю. По дороге ее сын Карл познакомился с некой Джованной, и они влюбились друг в друга с первого взгляда. Биргитта молила Бога, чтобы тот послал какой-то выход, — ведь у Карла в Швеции была жена, а у Джованны в Испании — муж. Через несколько дней Карл заболел лихорадкой и вскоре умер. Несчастная мать пережила его на два года. И после смерти вернулась, наконец, на родину в монастырь у озера Веттерн… Храм, где она была захоронена, разрушат в 1577 году войска Ивана Грозного в ходе Ливонской войны — но в ставшей к тому времени протестантской стране до этого никому не будет дела…

Ее литературное наследие — книга, сюжетом для которой стали 700 видений, подробно описанных Биргиттой на родном языке и переведенных исповедниками на латынь. Их главный герой — разумеется, Христос, который представлялся будущей святой эдаким рыцаремкрестоносцем, горящим желанием во что бы то ни стало творить правосудие. Ее книгами зачитывались при шведском дворе — уже не вспоминая о том, как когда-то посмеивались над видениями, о которых она порою рассказывала… А богословы, внимательно проштудировав книгу, официально признали ее не еретической — хотя и отражающей скорее благочестие автора, нежели реальность…

…Среди бесчисленных толкований слова «Русь» есть одно совсем уж необычное. Якобы пошло оно от финского «routsi» — «гребцы». Стало быть, в незапамятные времена русью называли не землю, на которой обитало сухопутное племя, а летящую по воде дружину…

«…И не было среди них правды, и встал род на род, и была среди них усобица, и стали воевать сами с собой.

И сказали себе: „Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву“. И пошли за море к варягам. Те варяги назывались русью подобно тому, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а еще иные готладцы, — вот так и эти прозывались.

Сказали руси чудь, славяне, кривичи и весь: „Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами“. И вызвались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли к славянам, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, — на Белом озере, а третий, Трувор, — в Изборске…»

Эти строки из «Повести временных лет» давно стали хрестоматийными. Услужливое воображение рисует яркую картину — рыжебородые варяги в рогатых шлемах (их крошечных копий полным-полно во всех скандинавских сувенирных лавочках), стоя на палубах своих легкокрылых драккаров, напряженно вглядываются в морскую гладь… Мы привычно отождествляем их с викингами — скандинавскими морскими разбойниками, вплоть до X века наводившими ужас на страны Европы. Говорят, их корабли достигали даже берегов Америки — а вот проделать путь «из варяг в греки» было куда сложнее. По берегам русских рек подстерегали засады, кое-где суда и вовсе приходилось тащить волоком… Право, в таких условиях куда проще было ладить с местным населением — вот и пришли варяги княжить на славянские земли не захватчиками, а друзьями…

Впрочем, кое-кто из ученых до сих пор считает «призвание варягов» всего лишь красивой легендой — ведь нигде, кроме означенной летописи, никаких сведений о Рюрике нет. Другие отождествляют его с Рёриком Ютландским — датским конунгом, владевшим местечком Дорестад во Фрисландии. С 862 года его имя напрочь исчезает из западных хроник. Зато в русских появляется Рюрик, которому предстоит благополучно княжить еще много лет…

Впрочем, оставим эту стародавнюю историю. Как бы ни было соблазнительно увидеть в ней отголоски грядущих крестовых походов викингов на Русь. И века спустя русские князья сохраняли с норманнами (шведами, норвежцами и датчанами) вполне добрососедские отношения. Всем известный Ярослав Мудрый был даже женат на шведской принцессе Ингигерд. Говорят, когда своевольная принцесса решила сочетаться браком с сыном конунга, ее отец произнес: «Знаешь, Ингигерд, как бы ты ни любила этого толстяка, тебе не бывать его женой, а ему твоим мужем. Я выдам тебя замуж за такого правителя, который достоин моей дружбы…»

А уже зимой к конунгу шведов Олафу прибыли из Хольмгарда (Новгорода) сваты Ярислейфа (Ярослава). Как гласит «Сага об Олафе Святом», Ингигерд отвечала: «Если я выйду замуж за Ярислейфа конунга, то я хочу получить от него все владения ярла Алдейгьюборга (Старой Ладоги) и сам Алдейгьюборг».

Разумеется, Ярослав согласился. А когда в 1031 году на Русь прибыл сводный брат Олафа Святого, знаменитый Гаральд Гардрад, князь тут же назначил его вторым воеводой в русском войске. Если верить «Саге о Гаральде», он бился за русичей много и отважно — а перейдя на службу к византийской императрице Зое, все захваченное золото отсылал на хранение своему родственнику в Киев.

Судя по всему, Гаральд был настоящим «горячим шведским парнем» — ибо в один прекрасный день он, прихватив внучку византийского императора Марию, пытался бежать из Константинополя. Легенда гласит, что, когда галера натолкнулась на цепь, перегораживавшую пролив Золотой Рог, Гаральд приказал всем перейти на корму. Нос судна приподнялся, и галера заехала на цепь. Затем дружинники переместились вперед — и судно перевалилось через препятствие. А вскоре Гаральд повелел высадить императорскую внучку на берег и отправить домой.

Зато из Киева, куда он приплыл, дабы забрать «множество золота своего, которое раньше посылал из Византии», он уехал мужем дочери Ярослава Елизаветы — Эллисив. Вместе с ней он отправился в Норвегию, где вскоре был коронован. Так что участь стать королевой западной страны была уготована не только знаменитой «француженке» Анне Ярославне — на трон села и ее сестра Елизавета…

В 1066 году норманны завоевали Англию. С той поры их походы в страны Западной Европы почти прекратились, и в качестве новой «мишени» потомки викингов выбрали ближайших соседей. Тем более что к XII веку новгородцы уже плотно заселили берега Невы вплоть до устья. Согласно новгородским «старым книгам», на Охте находились пять деревень Тимофея Евтихиевича Грузбва с 32 дворами. Фомин остров (нынешняя Петроградская сторона) имел 30 дворов, нынешняя Адмиралтейская часть — 8, Васильев остров — 25, «частью пашенных, частью рыболовных». Разумеется, охочих до добычи шведов это не могло оставить равнодушными. Летопись гласит, как в 1142 году к устью Невы подошел шведский князь с полусотней шнеков (гребных судов). «Разбойники» атаковали три купеческих корабля, но, потеряв 150 дружинников, отправились восвояси.

В том же году из Финляндии нагрянула емь и «воевала область Новгородскую» — но все до единого захватчика были перебиты. Семь лет спустя емь снова двинулась на новгородскую волость — но новгородцы, отправив навстречу отряд из 500 человек, легко расправились с пришельцами. Увы, это не отрезвило ни сами финнов, ни их соседей-шведов…

«В 1164 году шведская флотилия через Неву прошла в Ладожское озеро, — рассказывает в своей книге „Северные войны России“ военный историк Александр Широкорад. — Шведское войско осадило город Ладогу. Ладожане сожгли свой посад, а сами с посадником Нежатою заперлись в каменном кремле и послали за помощью в Новгород. Шведы попытались взять кремль приступом, но были отражены с большими потерями. Тогда они отошли к устью реки Вороной и устроили там укрепленный лагерь. Через пять дней к лагерю шведов подошли воины новгородского князя Святослава Ростиславовича и посадника Захария. Атака русского войска оказалась для шведов неожиданностью. Большинство шведов было убито или взято в плен. Из 55 шнек сумели уйти лишь 12.

В 1188 году в Центральную и Северную Финляндию ходили новгородские молодцы под началом воеводы Вышаты Васильевича и „пришли домой поздорову, добывши полона“. В 1191 году ходили новгородцы вместе с карелами на емь, „землю их повоевали и пожгли, скот перебили“. В 1227 году князь Ярослав Всеволодович пошел с новгородцами на емь в Центральную Финляндию, „землю всю повоевали, полона привели без числа“.

В следующем 1228 году емь решила отомстить, пришла на судах Ладожским озером и начала опустошать новгородские владения. Новгородцы, узнав о набеге, сели на суда и поплыли Волховом к Ладоге, но ладожане со своим посадником Владиславом не стали дожидаться помощи из Новгорода, сами погнались на лодках за емью, настигли их и вступили в бой, который закончился только к ночи. Ночью гонцы от еми пришли просить мира, но ладожане не согласились. Тогда финны, перебив пленников и бросив лодки, бежали в лес, где большую часть их истребили карелы.

Сильнейший удар шведам русские нанесли в ходе таинственного похода на шведскую столицу Сиггуну в 1187 году. Флотилия кораблей с новгородскими, ижорскими и карельскими воинами скрытно прошла по шведским шхерам к Сиггуне. Столица шведов была взята штурмом и сожжена. В ходе боя был убит архиепископ Ион. Надо сказать, что как русские, так и карелы имели основания разделаться с этим духовным лицом, которое „9 лет воевало с русскими, ижорой и карелами ради Господа и святой веры“…»

Но что же таинственного было в этом походе? Да только одно — о нем нет никаких упоминаний в русских летописях. Зато прекрасно сохранилось куда более основательное доказательство — врата с бронзовыми барельефами, украшающие вход в новгородский храм Святой Софии. Их новгородцы вывезли из Сиггуны.

Надо сказать, что суеверные шведы не стали восстанавливать разрушенную крепость. Они заложили новую столицу — Стокгольм. Строительством руководили вдова архиепископа Иона и ярл Биргер — однофамилец того, что более полувека спустя пойдет войной на самого Александра Невского…

«Ту бысть велика сеча свеем»

…В 1240 году незваные католические «братья» вторглись на Русь. Шли они не с севера, а с запада, из «неметчины». Перед великим походом магистр наставлял их:

«Вам предстоит биться с язычниками, особенно с русскими еретиками — самым опасным и сильным нашим противником. Ибо руссы имеют склонность помогать и эстам, и литовцам, и ливам. Мы должны сокрушить их. И мы добьемся этого своим мечом. Действовать надо без пощады, чтобы никто не посмел поднять оружие против рыцарского воинства»… В ответ братья, издавая воинственный клич, потрясали мечами. Русских еретиков они будут разить без промаха! Не случайно их братство прежде звалось орденом меченосцев! На их рыцарских плащах красовались два скрещенных меча, острием вниз — как символ несокрушимой мощи. Второе название — «Братья Христова рыцарства» — было давно позабыто. Полно, до заповедей ли Божьих, когда речь идет о борьбе с неверными! И братья-рыцари дружно топтали всех, кто оказывался у них на пути. Казнили без разбора, обдирали без совести, брали в заложники…

«Междоусобия не перестают, кровь льется, набеги русских и впадения рыцарей в их границы пустошат оба края, ничтожат соседние племена… Крепости переходят из рук в руки, везде трупы, развалины, слезы от утешения, вопли от грабежа…» — напишет несколько веков спустя писатель и будущий декабрист Александр Бестужев, много путешествовавший в тех краях. «Буллы Ватикана, как театральные перуны, гремели, никого не пугая и не поражая. Должно, однако же, отдать справедливость папам, столь часто клеветанным, что они под проклятиями запрещали делать рабами новообращенных христиан в Ливонии, как и в Америке, и все напрасно. Свои выгоды были ближе к сердцу рыцарей, чем увещевания папы…»

Со временем орден превратился в анархическую вольницу, не признающую никаких законов. Доблестные рыцари сами решали, на кого и когда идти. И к 1229 году меченосцами были завоеваны Эстония, часть Курляндии и Ливония. Под именем Ливонии и объединились земли — как владение ордена, единое и неделимое. Сам же орден был измотан и унижен целым рядом крупных поражений. В 1236 году в битве при Сауле меченосцы потеряли треть своего войска, включая и самого магистра Волквина. О том, где проходило сражение, до сих пор спорят историографы двух прибалтийских стран. Латыши считают, что речь идет о Вецсауле, через который пролегал путь из Литвы в Ригу. Литовцы убеждены, что битва произошла у Шяуляя. Несмотря на разногласия, обе стороны не забывают подчеркнуть тот факт, что в составе трехтысячной армии меченосцев были две сотни псковичей. Судя по всему, устав от чрезмерной опеки новгородцев, они искали в Риге союзника — а нашли смерть на поле брани…

Захватчики попали в засаду. Это произошло настолько неожиданно, что рыцарская кавалерия даже не пыталась контратаковать. Большая часть воинов полегла в непроходимой топи литовских болот. Лишь каждый десятый псковитянин вернулся домой.

Снарядили посла в Рим — чтобы поведал папе о жалком состоянии братства. Слезно умолял он о соединении с сильным соседом — тевтонцами. И был услышан. Папа постановил: быть гроссмейстеру Тевтонского ордена сюзереном меченосцев. А им, раз квартируют в Ливонии, отныне называться Ливонским — орденом Святой Марии немецкого дома в Ливонии. И на груди рыцарей отныне рядом с мечами будет красоваться черный немецкий крест…

Рыцари легко захватили территорию к востоку от реки Наровы, «повоевавша все и дань на них возложиша». На землях, прилегающих к Финскому заливу, они создали крепость Копорье — важный плацдарм, позволявший контролировать торговые пути по Неве. И — дерзко вторгшись в самый центр русских владений, вторглись в новгородский пригород Тесово.

Теперь они беспрепятственно грабили новгородских купцов в 30 верстах от города. Богатый край постепенно превратился в пустыню: «Не на чем и орати по селам», — сообщает летописец. «Орати» означает «пахать», но вопль отчаяния и впрямь стоял в те дни по всей Русской земле. «Ни одному русскому не дали уйти невредимым. Кто защищался, тот был взят в плен или убит. Слышны были крики и причитания: в той земле повсюду начался великий плач…»

Вскоре пал древний Изборск. Тогда рыцарям «противу… выиде весь град» — Псков. Но и псковское ополчение потерпело поражение — почти тысяча убитых, бесчисленное множество пленных. Преследуя ополченцев, тевтонцы подступили к городу. С ними был и князь Ярослав Владимирович, сын псковского правителя, еще в 1232 году изгнанный за какие-то грехи новгородцами. Бежавшего приютило Дорпатское (ныне — Тарту) епископство. Разумеется, роль отставного князя была Ярославу не по душе, и он с упорством, достойным лучшего применения, подбивал новых союзников выступить против русичей. За помощь в возвращении княжеского трона местному епископу была обещана ответная помощь в борьбе с Литвой. А тут еще поступили обнадеживающие вести из бывшей вотчины отца Ярослава — часть горожан во главе с боярином Твердило Ивановичем обещала поддержку опальному правителю.

Ивот немцы уже под стенами Пскова. Горит посад, полыхают окрестные села. «…И зажгоша посад весь, и много зла бысть, и погореша церкы… много сел попустиша около Пскова. Истояше под городом неделю, но города не взяша, но дети поимаше у добрых муж в тали, и отъидоша прочее». Рыцари готовились к штурму — но его не последовало. Слово Твердило Ивановича и впрямь оказалось твердым: он сдал Псков немцам. «Великим плачем» наполнилась Псковская земля. Помните жуткий эпизод из черно-белого фильма «Александр Невский»? Закованный в железо рыцарь бросает в огонь рыдающего ребенка… И хотя я в детстве всякий раз крепко зажмуривала глаза, жалобный плач еще долго стоял в ушах. Разумеется, как настоящий октябренок, я и слыхом не слыхивала о библейском избиении младенцев. А вот Эйзенштейн, разумеется, Библию читал, и мрачная тень царя Ирода зловеще маячила «между кадров» фильма. Упоминания о сожжениях встречаются и в древнерусской «Повести о Довмонте». Там рассказывается, как тевтонские инквизиторы заживо сжигали монахов, а также женщин и детей, искавших убежища в монастырских стенах: «Изгониша немцы посад у Пскова марта в 4-й день, черноризиц и убогих избиша, и жены, и дети, и монастыри немцы пожгоша…»

Оставив в захваченном городе двух рыцарей и небольшой гарнизон, ливонцы отправились дальше — на Новгород. «Укорим словенский язык себе» — подчиним русский народ! И одновременно крестовым походом двинулись на Русь шведы. Еще два года назад римский папа Григорий IX «благословил» их короля Эриха Картавого на крестовый поход против Руси: «Воистину, если бы все поднялись против подобных людей и, невзирая на возраст и пол их, целиком истребили, то это не было бы для них достойной карой!» Тем, кто вернется домой, было обещано «отпущение грехов», а павшим — «вечное блаженство». Что ж — вполне достойная цена за «крещение» проклятых схизматиков! А заодно с выполнением этой святой цели не грех и прибрать к рукам балтийские земли. И вот в мае 1240 года в Новгород прибыли кардиналы Гальд и Гемонт. Выслушав их ультиматум, Александр отрезал: «От вас учение не примем!» Видимо, не зря Священное Писание еще в детстве было любимым чтением князя…

А еще, говорят, он до дыр зачитал «Александрию» — книгу о подвигах Александра Македонского. И, чтобы стать вторым Александром, княжич исправно учился — «вседше на коня, в бронех, за щитом, копьем биться». В 10 лет вместе с дядькой он поднимал на рогатину медведя, а когда подрос, участвовал в походах отца. В общем, что такое славный бой, он знал не понаслышке.

Александр Невский

Тем временем папские послы, несолоно хлебавши, отправились в Швецию. И в первых числах июля рыцари под командованием ярла Биргера, «в силе велице, пыхая духом ратном», вошли в Неву. Неприятеля сопровождали и католические епископы; они шли с крестом в одной руке и мечом в другой. Высадившись, шведы и их союзники раскинули свои шатры в устье Ижоры.

«С причаливших судов были переброшены мостики, на берег сошла шведская знать, в том числе Биргер и Ульф Фаси в сопровождении епископов…за ними высадились рыцари. В Новгород, где правил Александр Ярославич, полетело дерзкое послание: „Если можешь, сопротивляйся, но знай, что я уже здесь и пленю твою землю“. Впрочем, письмо запоздало — князь уже и так знал о вторжении врага. Ижорский старейшина Пелгусий, бывший язычник, крещенный в православие и нареченный Филиппом (ему была поручена „стража морская“), заметил корабли шведов и сообщил в Новгород. Летописи, впрочем, утверждают — дело тут вовсе не в бдительности Пелгусия. Просто накануне боя стражник имел видение: стоял „при крае моря, стрежашеть обою пути, и пребысть всю нощь во бденьи; яко же нача всходити солнце, и слыша шумъ страшенъ по морю, и виде насадъ (судно) един гребущь, посреде насада стояща мученику Бориса и Глеба в одеждах червленныхъ… и рече Борис: брате Глебе! повели грести, да поможемх сроднику своему Александру“…»

Так или иначе, реакция новгородцев была незамедлительной. Едва услыхав о появлении вражеских судов, Александр, по словам древнего жития, «разгорелся сердцем, вниде в церковь Святыя Софьи (в Новгороде), поде на колену перед олтарем, нача молиться со слезами… и восприим Псаломную песнь рече: суди, Господи, обидящим мя, возбрани борющимся со мною, приими оружие и щит, стань в помощь мне. Скончав молитву, встав, поклонися архиепископу, архиепископ же Спиридон благослови же его и отпусти». И двинулся в поход — «в мале дружине, не сождався со многою силою своею, но уповая на Святую Троицу». Войско свое он собрал всего за один день — никак нельзя было допустить шведов до города Ладоги, нельзя, чтобы разорили они земли русские вдоль Невы! Чтобы преодолеть путь быстрее, решили не плыть по Волхову, а идти «Водской дорогой» от Новгорода через Тесово. Примерно полторы сотни километров рать могла преодолеть дня за два.

15 июля 1240 года в 11 часов утра новгородцы атаковали шведов. Те, не подозревая о близости русских, даже не озаботились охраной своего стана. Неприятельские ладьи — шнеки покачивались на волнах; под лучами солнца ослепительно белели шатры. Златоверхий шатер Биргера был виден издалека. «В Ладожское озеро, оттуда по Волхову на Новгород — честолюбивый зять короля уже зрил себя на княжеском троне… Нападение русских было столь внезапным, что шведы не успели „опоясать мечи на чресла свои“.

И вот уже русская дружина гонит неприятеля к берегу. Пешие ополченцы рубят сходни, топят шнеки. „Ту бысть велика сеча свеем…“ Сам Александр рассказывал после о подвигах шестерых мужей из своей дружины. „…Один из них, Гаврило Олексич, прорвался вслед за бегущим Биргером до самого корабля его, был низвергнут и с конем в воду, но вышел невредим и опять поехал биться с воеводою шведским“. Этот воевода навсегда остался на поле боя, та же участь постигла от руки Гаврилы и епископа. Другой новгородец, Сбыслав Якунович, поразил всех „своею храбростию, не раз врываясь с одним топором в толпы неприятельские“. Рядом с ним княжеский ловчий Яков Полочанин с мечом в руках бросался на шведов… Четвертый новгородец, Миша, с отрядом своим „ударил на неприятельские корабли и погубил три из них“; пятый, отрок княжеский Савва, „пробился до большого златоверхого шатра Биргерова и подсек у него столп“; шестой, слуга княжеский Ратмир, „бился пеш, был окружен со всех сторон врагами и пал от множества ран…“»

От своих доблестных воинов не отставал и сам князь — «и самому королю възложи печать на лице острым своим копией». Вопрос о том, следует ли понимать эти слова буквально (мол, король был ранен в лицо), до сих пор остается открытым. Такое понимание, думаю, неверно. В описаниях того времени «сташа в лице» означало расположиться перед войском. «Печать на лице» вполне можно трактовать и как урон, нанесенный авангарду шведов. Впрочем, заслуг Александра это никак не умаляет.

Сражение затянулось до вечера. На ночь все стихло. Летопись сообщает, что шведы вывезли на двух кораблях своих погибших «вятших людей», а прочих «ископавше яму, вметаша в ню бещисла». А вот новгородские потери: «всех двадцать мужь с ладожанами, или мне, бог весть». И пусть вместе с простыми ратниками, потери были, вероятно, несколько большими — главное, что шведы позорно бежали вниз по течению Невы. А отважный князь получил свое второе имя — Невский…

Но в руках неприятеля по-прежнему оставались Псков и Копорье, откуда до Новгорода рукой подать. Вот почему Александр решает нанести первый удар на копорском направлении. Короткий переход — и русское войско овладело крепостью. «И изверже град из основание, а самих немец изби, а иных с собою приведе в Новгород, а иных пожалова отпусти, бе бо милостив паче меры, а вожан и чюдцу переветников извеша»… Правый фланг воинства новгородского, «водьская пятина», был в безопасности. А неутомимый полководец снова в походном седле. В марте 1242 года он уже под Псковом. На помощь спешит его брат Андрей Ярославич с «низовым» войсками — и вот орденские наместники в оковах отправлены в Новгород. 70 знатных братьев и много простых рыцарей полегло в том бою…

Но тевтонцы отнюдь не планируют сдаваться. Мейстер Ливонии Андреас фон Фельвен, брызгая слюной, приказывает готовить расправу: «Пойдем на Александра и победивше руками имам его!» В Дорпатское епископство стекаются рыцари «со всеми бискупы (епископами) своими, и со всем множеством языка их, и власти их, что ни есть на сей строне, и с помочью королевою». В один «один громящий кулак» собрались немецкие рыцари, эсты и войско короля шведского. Весной 1242 года из них формируется разведывательный отряд — прощупать силу русских войск. 20 км южнее Дерпта он наголову разбивает русский «разгон» под началом Домаша Твердиславича и Керебета — им доверил разведку Александр Ярославич… Те, кто уцелел, вернулись к князю. Темнее тучи сделался он. «И поиде, — сообщает летописец, — на землю немецкую, хотя мстити кровь христианскую». Русская рать выступила на Изборск.

А в ставке орденского командования ликовали. До утра не смолкали победные гимны, звенели кубки, горели огни. Победа над небольшим отрядом русских окрылила ливонского мейстера. Он принимает решение дать русским сражение — и сам встает во главе войска, выступившего из Дерпта на юг. Так закованные в броню рыцари сделали первый шаг по направлению к Чудскому озеру.

Тайны Ледового побоища

…Это место находится в стороне от больших дорог. Ничто, кроме птичьего пения, не нарушает тишины, которой овеяны древние курганы да дремучие леса. Разве что рыба плеснет хвостом — и уйдет на глубину… Там, на дне озера хранится немало тайн. Что ж — на то оно и Чудское, чтобы в его окрестностях творились чудеса. А их здесь случается немало. То под лопатой строителей обнаружится загадочное подземелье, то досужий грибник обнаружит в лесу следы «снежного человека», а то и вовсе по небу пролетит, разливая таинственный свет, летающая тарелка… Что из этого правда, а что лишь игра фантазии, не нам судить. В конце концов, любая раскрытая тайна становится всего лишь фактом — а это уже совсем не так интересно. Так почему уже много веков подряд исследователи всего мира стремятся сюда, чтобы узнать правду о самом таинственном событии этих мест — битве, известной нам по учебникам истории как Ледовое побоище?..

Сражение на Чудском озере оценивают по-разному. Для кого-то она вырастает до масштабов эйзенштейновской «битвы века», кто-то видит ее как ничего не решающую пограничную стычку. Некоторые исследователи и вовсе задаются вопросом: «А было ли вообще это сражение?» Версия о том, что побоище — не более чем красивая легенда, действительно существует. А между тем о нем сохранилось достаточно свидетельств. Почти современная сражению запись в Новгородской первой летописи старшего извода, описание в «Житии Александра Невского»:

«И наехаша на полкъ Немци и Чюдь и прошибошася свиньею сквозе полкъ, и бысть сеча ту велика Немцемь и Чюди. Богъ же и святая Софья и святою мученику Бориса и Глеба, еюже ради новгородци кровь свою прольяша, техъ святыхъ великыми молитвами пособи Богъ князю Александру; а Немци ту падоша, а Чюдь даша плеща; и, гоняче, биша ихъ на семи верстъ по леду до Суболичьскаго берега; и паде Чюди бещисла, а Немець четыреста, а пятьдесят руками яша и приведоша в Новъгородъ. А бишася месяца априля въ 5, на память святого мученика Клавдия, на похвалу святыя Богородица, в субботу».

Псковская летопись добавляет: «…и Чюди много победи, имь же несть числа, а иных вода потопи…»

Для русских летописцев битва на Чудском — почти героический эпос. Свидетелям со стороны «нападения» она видится несколько по-другому. По мнению автора немецкой «Рифмованной хроники», итоги сражения были куда более скромными: «С обеих сторон убитые падали на траву. Те, кто был в войске братьев, оказались в окружении. У русских было такое войско, что, пожалуй, шестьдесят человек одного немца атаковало. Братья упорно сражались. Всё же их одолели. Часть дорпатцев вышла из боя, чтобы спастись. Они вынуждены были отступить. Там двадцать братьев осталось убитыми и шестеро попали в плен».

Тевтонскому летописцу вторит калининградский историк и архивист Анатолий Бахтин, более 20 лет изучавший события по хроникам и летописям.

«Сама хроника битвы была фальсифицирована, — полагает он. — Не было там умопомрачительного столпотворения воюющих сторон, не было и массового ухода людей под лед. В те времена доспехи тевтонцев по своему весу были сопоставимы с вооружением русских ратников. Те же кольчуга, щит, меч. Только вместо традиционного славянского шишака головы братьев-рыцарей защищал ведрообразный шлем. Не было в те времена и латных лошадей.

Еще одна откровенная мистификация, которая оказала медвежью услугу, — это количество участников сражения. В составлении русских летописей того времени наверняка принимали участие имиджмейкеры, которые, для того чтобы признать значимость победы или объяснить причины поражения, не утруждали себя педантизмом. Количество воинов в те времена указывали одним словом „бещисла“, то есть несметное количество. Эта формулировка дала повод псевдоисторикам в советские времена увеличить на порядок количество участников битвы на Чудском озере. Как анекдот, звучали нереальные и необоснованные цифры: 18 тысяч со стороны русских, 15 — со стороны ордена. Между тем историческим фактом является то, что большинство рыцарей Тевтонского ордена в тот период проливали свою и чужую кровь в Палестине за Гроб Господень, а в целом орден состоял примерно из 280 братьев-рыцарей. Так что непосредственно на лед Чудского озера вышли биться не более двух десятков тевтонцев».

Ледовое побоище

Тайной является и само место Ледового побоища. Из летописей было известно, что оно произошло на льду Чудского озера «у Вороньего камня, на Узмени» и что разбитых немцев гнали оттуда семь верст «до Соболического берега». Казалось бы, три вполне точных географических ориентира. Но оказалось, что Вороньих камней около Чудского озера больше десятка, а никакого Соболического берега и вовсе нет. Узнали только, что деревня Мехикорма когда-то называлась Узменкой, — но точно такое же имя носил и узкий пролив между Чудским и Псковским озерами, и даже южная оконечность Чудского озера, в наши дни называемая озером Теплым.

Так что же подразумевал летописец?

В 60-х годах прошлого столетия к Чудскому озеру была отправлена научная экспедиция под руководством Г. Н. Караева. Ученым удалось выяснить, что среди небольших островов один носит название Вороньего. Причем окрестные жители называют его Вороньим Камнем! Дело в том, что прежде этот островок составлял единое целое с ближайшим островом Городец — там-то и стоял высокий утес, известный под названием Вороньего камня.

А еще оказалось, что в озере водится рыба соболек. Весной она кишмя кишит у западного берега, там, где в озеро впадает река Эймаыга, — рыбу и сейчас там ловят. Так был обнаружен Соболический берег, до которого от Вороньего камня ровно семь верст, как и сказано в летописи.

Казалось бы, вывод очевиден — битва «имела место» у восточного берега озера близ современного острова Городецкий. Но в 90-х годах группа археологов выдвинула новую теорию — побоище вообще произошло не на льду, а на суше, в треугольнике между нынешними селами Таборы, Кобылье городище и Козлово. Откуда иначе здесь появились захоронения средневековых воинов?.. Да и на миниатюре из Лицевого свода, изображающей войска перед началом битвы, хорошо видны оборонительные валы и строения. Сами летописи ни о каком острове Вороний тоже не говорят, да и о льде упоминается лишь в самом конце…

Ученые обнаружили, что в те далекие времена между деревнями Козлово и Таборы находился укрепленный форпост новгородцев. Он был скрыт за деревьями — идеальное место для засады! Здесь-то и попали рыцари в расставленные «сети». А к концу битвы, оттесненные на весенний лед Желчинской бухты, пошли на дно, где и сейчас в толще ила покоятся их останки… Нашелся и новый Вороний камень на окраине Таборы. Точнее, лишь его подземная часть — века не пощадили и утеса. По мнению исследователей, на летописном рисунке он изображен в виде стилизованного ворона. Магическое культовое место наших предков, символ мудрости и долголетия — нечто вроде легендарного Синь-камня, что находится на берегу Плещеева озера. Идеально круглый, похожий на кита валун когда-то служил для поклонения Яриле-солнцу — и по сей день, едва прикоснувшись к его поверхности, тают снежинки. Кстати, именно здесь, в городе Переславль-Залесском и родился Александр Невский…

Яростные споры о том, где именно он произнес исторические слова: «Разсуди, Боже, споръ мой съ этимъ высокомърнымъ народомъ!» — продолжаются и сейчас. Но где бы это ни произошло — без сомнения, именно Вороний камень придал князю мудрости и силы…

…Узнав, что навстречу движется огромный отряд ливонцев, новгородское войско повернуло («вспятися») на озеро, «немцы же и чудь поидоша по них». Новгородцы двинулись к Чудскому озеру, чтобы отразить обходный маневр немецких рыцарей. Здесь, у острова «Воронея Камени», встали лагерем русские ратники. Александр решил дать бой. «Воя великого князя Александра исполнишаяся духа ратна, бяху бо сердце их аки львом», они готовы были «положити главы своя»…

Еще и еще раз осматривал Александр позицию. За спиной — поросший густым лесом берег с крутыми склонами. Правый фланг защищен водным участком — Сиговицею. Сюда, в воду, теплую от ключей, зимой в изобилии собираются сиги — а лед бывает очень тонок… Не случайно жители приозерья всегда объезжают это место стороной. Стоит загнать сюда врага — ни один не уйдет живым! Камнем потянут на дно железные латы… Наконец, на левом фланге — высокий береговой мыс, откуда широко кругом видно.

Перед битвой Александр помолился в церкви Святой Троицы, получил благословение. Выйдя из храма, произнес: «Суди, Боже, и разсуди прю мою от языка валеречива: помози, Господи, яко же древле Моисеови на Амалика и прадеду моему, князю Ярославу, на окаянного Святополка…» Вставало солнце, алыми лучами рассекая белоснежную гладь льда. Темными рядами застыли пешцы. Щиты сомкнулись, образуя непроходимую стену, ощетинились длинные копья. Впереди построились лучники, на флангах — конные. Занималось утро 5 апреля 1242 года.

Но вернемся к тевтонцам. Как мы помним, автор «Рифмованной хроники» за каждым немецким участником сражения закрепляет 60 русских. Для большинства исследователей это выглядит всего лишь неубедительной попыткой оправдать собственное поражение. По подсчетам военных историков, ландмейстер фон Фельвен вывел на лед Чудского озера 10–12 тысяч воинов. Кроме ливонцев, там были отряды Дорпатского епископства и многочисленные датчане во главе с сыновьями короля Вальдемара II. Закованным в броню крестоносцам противостояло 15-тысячное войско Александра. Это было ополчение, набранное из посадских людей, — лишь малую часть составляла профессиональная княжеская дружина.

Рыцари прекрасно знали, как надо действовать против пехотных ополчений. Подобно мощному тарану они разбивали строй надвое. Дальше расколотое войско дробилось на мелкие группы и уничтожалось по частям.

Боевое построение крестоносцев — клин, или, как пишет летописец, «великая свинья», известно нам со школьной скамьи. Подобное построение немецкой рати детально расшифровывает уникальный документ — «Приготовление к походу», написанное в 1477 году для одного из бранденбургских военачальников. Три хоругви под типовыми названиями — «Гончая», «Святого Георгия» и «Великая» — должны насчитывать 466, 566 и 666 конных воинов. Во главе каждого отряда — знаменосец и рыцари, выстроенные в пять шеренг. Это была элита — самые опытные, тренированные и хорошо вооруженные воины. С флангов их прикрывали два ряда таких же отборных рыцарей. В «острие» — от 3 до 9 конных, в последней шеренге — от 11 до 17. Шеренги выстраивались таким образом, чтобы в каждой последующей было на два человека больше. Так крайние воины охраняли едущего впереди, что делало клин трудно уязвимым с флангов.

За клином, как хвост за кометой, тянулись отряды кнехтов-ополченцев, выстроенные четырехугольником.

Среди них находилась и боевая свита рыцарей: лучник или арбалетчик и оруженосец. Эта низшая войсковая единица — «копье» — экипированная не хуже своего господина, во время боя приходила ему на помощь.

В общем, убойная сила железного «клина» не подвергалась сомнению. Сплоченная, прикрытая с флангов колонна обеспечивала такую таранную силу удара, что перед ней не могло устоять ни одно войско. Но, как известно из одного замечательно старого фильма — у каждого свои недостатки. Были они и у рыцарской «свиньи». После нанесения удара хаос наступал не только в рядах противника. Сохранить боевой порядок зачастую не удавалось и самим крестоносцам — слишком уж громоздким и жестким был строй. Ни о какой гибкости маневра не шло и речи. Если бой затягивался, лучшие силы первыми выходили из строя. Кнехтам же зачастую и ударить в полную силу не удавалось. Эти слабые стороны хорошо знал Александр Ярославич. Ведь «свинью» на поле боя выводили не только немцы, но и литовцы, и поляки, и сами русичи. В Новгородской и Суздальской летописях встречается слово «клин». Боевой треугольник изображен также на 113 миниатюрах Радзивилловской летописи.

И все же обычным боевым порядком русских войск в те времена были три полка: в центре — «чело», по флангам — полки «правой и левой руки». Все три выстраивались в линию. Но новгородский князь решил поломать эту схему. Он соорудил на поле боя настоящие клещи. Раздвинувшись, они должны были охватить противника и, сжав, переломить ему хребет. Основные силы — конницу — Александр разместил на флангах, а в центре, щит к щиту, стояло новгородское ополчение. Ему предстояло принять на себя первый удар. Сам князь со своей дружиной укрылся в засаде — чтобы в нужный момент ударить ненавистной «свинье» в тыл.

Все произошло, как и замыслил Александр Ярославич. Едва из-за горизонта выкатилось круглое солнце, железный рыцарский клин двинулся в атаку. Русские лучники осыпали врага ливнем стрел. Закованным в латы тевтонцам они не причинили вреда, но рядом с крестоносцами наступала чудь — и эсты падали как подкошенные, один за другим… Русские лучники, теснимые вражеской конницей, пятились к рядам пехоты — и вот клин врубился в пешую рать: «И немци и чюдь пробишася свиньей сквозь полк…» Крестоносцы уже готовы были торжествовать победу, но неожиданно впереди вырос непреодолимый для конницы крутой берег. А сзади, не видя этого внезапного препятствия, напирали остальные… Тут-то и сомкнулись знаменитые русские клещи. Слева и справа на ливонцев обрушились оба крыла русского войска, а с тыла, совершив обходной маневр, ударила княжеская отборная дружина.

Окруженных рыцарей крючьями стаскивали с лошадей, а самих коней выводили из строя острыми ножами-засапожниками, спрятанными за голенищем. На земле неповоротливый крестоносец становился легкой добычей — подняться без посторонней помощи он не мог. Первыми дрогнули кнехты, следом обратились в бегство рыцари. Вот и Сиговица — хрупкий лед затрещал под многопудовой тяжестью… Первыми шли ко дну самые знатные: их доспехи были увесистей всех. «И бысть ту сеча зла и велика немцем и чюди, и бе труск от копии ломлениа, и звук от мечнаго сечениа, якоже озеру помрзшу двигнутись, и небе видети леду, покры бо ся кровию…» Остатки бежавшего в беспорядке войска новгородцы преследовали до противоположного берега. А потом 50 неприятельских гордых «нарочитых воевод» пешком брели за конями победителей до самого Новгорода…

Летом того же года «орденские братья» прислали в Новгород послов с поклоном: «есмя зашли мечем Псков, Водь, Лугу, Латыголу, и мы ся того всего отступаем, а что есмя изоимали в полон людей ваших, а теми ся розменим, мы ваших пустим, а вы наших пустите, и псковски полон пустим». Орден отказывался от всех притязаний на русские земли — и мир был заключен.

С той поры имя князя, как пишет автор Жития Святого Благоверного князя Александра Невского, «нача слыти… по всем странам и до моря Египетьского, и до гор Араратьских и об ону страну моря Варяжьского, и до великаго Рима. Глас его акы труба в народе, и лице его аки лице Есифа, иже поставил его Егупетьскый цесарь втораго цесаря в Егупте; сила бе его часть от силы Самсоня; дал бе ему Бог премудрость Соломоню, и храбрьство же акы цесаря Римьскаго Еуспасьяна, иже бе пленил всю Подъиюдейскую землю…Такоже и сий князь Олександр бе побежая, а не победим».

Ледовое побоище — первый в истории случай, когда тяжелая рыцарская конница была разбита войском, состоящим, по большей части, из пехоты. Но это — тема для теоретиков военного искусства. А Русская православная церковь заслуженно чтит подвиг православного воинства, разгромившего агрессоров в решающей битве. Древнее Житие сравнивает победу в Ледовом побоище с библейскими священными войнами. «И слышал я это от очевидца, который мне рассказал, что видел воинство Божие в воздухе, пришедшее на помощь Александру. И так победил их помощью Божией, и обратились враги в бегство, и гнали их воины Александровы, словно неслись они по воздуху…»

Годы спустя и сам Александр Ярославич стал героем Святого знамени. Перед Куликовской битвой в одну из ночей иноку владимирского Богородицкого монастыря привиделся давно усопший князь. Монахи разрыли его могилу и обнаружили там нетленные мощи…

Чем окончилось сражение, которое возглавил московский князь Дмитрий Иванович, праправнук Невского, известно каждому школьнику.

Постфактум

…Итак, крестоносцы больше угрожали западным границам Руси. Но, увы, всему хорошему быстро приходит конец. Миновало чуть более двух десятилетий — и уже не ливонцы или шведы, а датчане, захватив принадлежавшую Руси северо-восточную Эстонию, возвелили там замок Раковор (сегодняшний Раквере). Тут же выступившие в поход новгородские воины опустошили земли вокруг крепости, но самого замка взять не смогли. В начале 1269 года было решено повторить поход.

Силы собрались немалые. Плечом к плечу с новгородским ополчением встали псковские полки во главе с Довмонтом. Летописцы в один голос утверждают, что этот князь своими доблестями напоминал лучших представителей рода Рюриковичей — в том числе и Александра Невского. А ведь совсем недавно он и не помышлял о православии! Волынский летописец рассказывает, что Довмонт и великий князь литовский Миндовг были женаты на родных сестрах. Когда жена Миндовга умерла, он отправил гонцов к свояченице: «Приезжай сюда плакаться по сестре». Но едва та приехала, заявил: «Сестра твоя, умирая, велела мне жениться на тебе, чтоб другая детей ее не мучила», — и повел ее под венец. С этого момента Довмонтом владело одно желание — свершить месть. Когда год спустя Миндовг послал свои войска за Днепр, Довмонт, «усмотря удобное время… объявил другим вожакам, что волхвы предсказывают ему дурное, и потому он не может продолжать поход». Вернувшись домой, он тут же отправился ко двору Миндовга — и убил его вместе с двумя сыновьями. А вскоре вместе с дружиной отправился в Псков, где был крещен Тимофеем и начал княжить. Уже через несколько дней отправился он на Литовскую землю и «повоевал свое прежнее отечество, пленил родную тетку свою, жену князя Гердена, и с большим полком переправился через Двину». Часть дружины отправил восвояси, а с сотней человек вышел против 700 преследователей — и победил их.

В следующем, 1267-м, новгородцы вместе с Довмонтом вновь успешно ходили на Литву. А год спустя в составе большого русского войска он отправился в Ливонию на Раковер. Вместе с ним в поход выступил переяславский глава Дмитрий Александрович, сын Александра Невского. Великий князь Ярослав Ярославич отправил своих сыновей Михаила и Святослава с дружинами. Снаряжались с особой тщательностью — «изыскаша мастеры порочные и начаша чинити порокы во владычни дворе» (мастера начали строить стенобитные орудия на Епископском дворе). Озаботились и договором с ливонцами: русичи обязались не вторгаться в их пределы, а те — не мешать воевать с датчанами.

23 января три больших отряда подошли к Раковору. И — как это нередко случалось в русско-немецких отношениях — обнаружили, что союзники нарушили договор. Огромное войско во главе с магистром Отто фон Роденштейном было брошено на помощь датчанам. Как и во время Ледового побоища, немцы выстроились клином, тесно сомкнув ряды. Но теперь железная «свинья» уже не казалась непобедимой. Прямо напротив ее «пятачка» встало новгородское ополчение. На левом фланге расположился полк Михаила Ярославича, на правом — псковичи. Именно они, дабы поддержать стоявших насмерть новгородцев (по свидетельству летописи, люди падали целыми рядами), ударят с двух сторон в бока хваленой «свиньи». Рыцари смешались и, топча друг друга, бросились бежать. Говорят, русичи гнали их семь верст, до самого Раковора — аж кони спотыкались о трупы… «Ни отцы, ни деды наши, — говорит летописец, — не видали такой жестокой сечи». Три дня и три ночи победители «стояли на костях», но разбитое рыцарское войско так и не вернулось…

А тем временем Довмонт Псковский со своей дружиной «утюжил» Ливонию — и вернулся «с большим полоном». Когда же немцы, собрав в «громящий кулак» остатки сил, перешли границу и сожгли несколько псковских сел, князь погнался за ними — и вновь разбил. По свидетельству летописцев, соотношение сил было еще более неравным, чем прежде, — 60 русских против 800 ливонцев. В 1269 году магистр опять пришел под Псков «с силою тяжкою»: больше недели стояли немцы под городом и «с уроном» отступили… Последний раз Довмонт отбил их от Пскова в 1298-м — а через год умер, оставив после себя славу не только героя, но и «божьего человека» — был он «милостив безмерно, священников любил, церкви украшал…».

Что же касается «разных прочих шведов», память о доблестях Александра Невского надолго отбила у них охоту воевать с русскими. Вот что писал в своей булле римский папа:

«…Из писем дражайшего во Христе сына нашего Вальдемара, прославленного короля Швеции, стало известно неприятнейшее для нашего слуха и души сообщение о тягчайших и жестоких нападениях, которые очень часто переносят верноподданные этого королевства от врагов Христа, называемых обыкновенно карелами, и от язычников других близлежащих областей. Действительно, среди всех прочих опасностей, которые причинили названному государству коварство и жестокость этого племени, особенно в этом году, когда оно, неистово вторгнувшись в некоторые части данного государства, свирепо убило многих из верноподданных, пролило множество крови, много усадеб и земель предало огню, подвергло также поруганию святыни и различные места, предназначенные для богослужения, многих, возрожденных благодатью священного источника, прискорбным образом привлекло на свою сторону, восстановило их, к несчастью, в языческих обычаях и тягчайшим и предосудительным образом подчинило себе…»

Жестокое племя, о котором идет речь, — и есть русичи; в 1256-м крепко ударили они по шведам, вторгшимся на исконные земли еми. Это теперь шведский язык в Суоми — второй государственный, а тогда емь, как один человек, восстала против захватчиков.

Александр немедля отправился в поход. Увы, вернуть Новгороду землю еми не удалось — зато коренные новгородские владения вдоль берегов Финского залива агрессору не достались. Правда, граница земель еми и карел фактически превратилась в государственную границу Швеции и Новгорода. Она начиналась на берегу Финского залива, всего в паре десятков километров от устья Невы.

В те далекие времена от нынешнего благодушия не было и следа — порабощенная емь пылала по отношению к шведам лютой ненавистью. А последние, ощущая себя словно на пороховой бочке, стремились во что бы то ни стало отрезать финские племена от контакта с новгородцами. «Пощипывать» русичей словно бы входило у них в привычку. То шведские суда напали в Ладожском озере на новгородских купцов. То швед Трунда с отрядом попытался там же грабить карел — но получил отпор. То, как пишут хроники, 800 шведов с моря напали на ижорцев — но и они были отбиты.

Куда удачливее оказался Торгильс Кнутсон — марскалк (маршал) при короле Биргере, внуке ярла Биргера, того, что улепетывал под всеми парусами от доблестной дружины Невского. Полвека спустя, в 1290-м сел малолетний Биргер на шведский престол. Однако заправлял делами воинственный Кнутсон — и тут же объявил крестовый поход против карел. Будучи верными подданными Господина Великого Новгорода, они, в большинстве своем, оставались язычниками. Новгородцы никого креститься не принуждали — лишь засылали в глухие места священников да строили церкви и монастыри. Именно тогда был заложен, пожалуй, самый знаменитый из них, на многие века сделавший остров Валаам местом святого паломничества…

Начало похода ледунга (так называлось морское ополчение) шведы приурочивали к Троицыну дню. В 1293-м году он выпал на 17 мая. И вскоре там, где рукав Вуоксы впадает в Выборгский залив, высадилось вооруженное до зубов войско. «Хроника Эрика» свидетельствует:

В земли язычников двинулись шведы. Трудности ждали их, раны и беды. Дрались язычники, что было сил. Тех, кто в поход шел, конунг просил Крепость построить чтоб постарались Там, где чужие леса простирались…

Новую крепость назвали Выборг. И по сей день почти все путеводители дружно называют Кнутсона основателем города, а его главная улица долгое время носила имя марскалка — «одолеть» его смог лишь всем известный вождь мирового пролетариата. Памятник же гордому шведу до сих пор украшает самый центр Выборга. По странному стечению обстоятельств создал его финский скульптор Вилле Вальгрен — потомок той самой еми, что боролась когда-то против шведов. Установлен он был с высочайшего разрешения самого императора Николая II 4 октября 1908 года — и простоял на площади Старой ратуши ровно 40 лет. В 1948-м Торгильс Кнутсон был свергнут с пьедестала и вновь занял свое место лишь полвека спустя. Но и на этом его злоключения не закончились. Как-то ночью многострадальный маршал остался без шпаги. Правда, вскоре злоумышленники подкинули ее к подножию памятника, и реставраторы вложили ее в бронзовую руку того, кто, разрушив «до основанья» стоявший здесь карельский город, возвел на его обломках собственную крепость…

Шведская хроника безапелляционна: в 1293 году рыцари покорили все карельские земли общим числом 14 погостов. Под Кексгольмом (современный Приозерск) «много язычников было… побито и застрелено в тот самый день». Однако вскоре отряд новгородцев отбил крепость. Гарнизон, включая «воеводу Сига» — Сигге Лоне, — был безжалостно истреблен, в живых осталось лишь два шведских воина. А Кексгольм (русские летописи называют его Корела) так и остался за новгородцами — они «сильно укрепили его и посадили там мудрых и храбрых мужей, чтобы христиане не приближались к этому месту».

Пытались русичи взять и Выборг — но безуспешно. А шведы, железными засовами заперев выход к морю, предались пиратству на Балтике. Не только русские суда, но и всех, кто вез в Новгород и Псков товары, безжалостно грабили. Перепуганные ганзейские купцы даже вынуждены были пожаловаться германскому императору. Узнав об этом, король Биргер поклялся, что шведы не станут больше трогать немецких купцов — но при одном условии: чтоб не везли в Новгород оружия.

…В ожерелье петербургских мостов Большеохтинский — одно из самых необычных украшений. Но мало кто знает — там, где он «впадает» в левый берег и где должен появиться скандально известный небоскреб «Газпрома», стояла когда-то неприступная шведская крепость. Однажды летним днем 1300 года вражеская флотилия в полсотни кораблей вошла в Неву и стала на якорь там, где Нева сливается с Охтой. Охта была тогда куда шире, да и глубже, чем сейчас, — большие корабли вполне могли подойти прямо к берегу. И они подошли, встав «борт к борту и штевень к штевню». Больше тысячи рыцарей под командованием самого Торгильса Кнутсона сошли на неприветливую невскую землю… Начался новый крестовый поход на Русь. Вместе с крестоносцами приплыли лучшие европейские инженеры — папа Бонифаций VIII снял их со строительства своего дворца в Риме и отправил строить крепости на землях «русских язычников», пообещав за это, как водится, райское блаженство.

На земле, однако, о блаженстве не было и речи. Построить крепость надо было быстро — зимовать здесь Кнутсон не планировал. Хроника пишет — уже к концу лета между Невой и Охтой был прорыт глубокий ров, а над ним возведена стена, увенчанная восемью башнями. По берегам рек выросли укрепления. Крепость нарекли Ландскрона — «Венец Земли». Четыре века спустя именно здесь великий царь-реформатор прорубит «окно в Европу» — как ни странно, унылые невские пейзажи всегда располагали к пышным и громким названиям…

Работа шла своим чередом — но тут до шведов дошли слухи, что на одном из островов Ладожского озера, они называли его Белым, прячется отряд новгородцев, готовый напасть на Ландскрону. Около тысячи рыцарей отправились вверх по Неве. Однако Господь был явно не на их стороне — подул сильный ветер, и лишь близость Карельского перешейка спасла легкие шнеки от неминуемой гибели. Впрочем, шведы не пощадили приютившей их земли, привычно предавшись на ней грабежам и разбою. А пять дней спустя, когда ветер стих, они двинулись в обратный путь в Ландскрону, оставив на Ореховом острове отряд, дабы контролировать вход в Неву. И не зря — очень скоро дозорные заметили в Ладожском озере русские корабли, везущие, по утверждению шведской хроники, тысячу воинов. Ореховский отряд в ужасе ретировался в Ландскрону. Там готовились к бою — однако вместо русских ладей течение вынесло… плоты из сухих деревьев — «выше иного дома». Пылая, как факелы, они приближались с неумолимой быстротой — хорошо, шведские моряки успели спрятать корабли в устье Охты, вход в которое перекрыли огромной сосной. Впрочем, заперли они сами себя, и, воспользовавшись этим, русские ладьи подошли вплотную к Ландскроне.

«Русское войско прямо с кораблей двинулось на штурм Ландскроны, — пишет Александр Широкорад. — В бой шло не разношерстное ополчение, какое мы привыкли видеть на картинах художников XIX–XX веков, а профессионалы — „кованая рать“. Как гласит шведская хроника: „Когда русские пришли туда, видно было у них много светлых броней; их шлемы и мечи блистали“. И если шведы на Ореховом острове более-менее правильно оценили численность русского войска, то защитникам Ладскроны со страху показалось, что их атакуют свыше 30 тысяч русских воинов.

Русские стремительно преодолели ров и начали бой на стенах крепости. В этот критический момент две группы рыцарей под началом Матиаса Кетильмундсона и Хенрика фон Кюрна атаковали русских с флангов. После упорного боя обе эти группы с потерями отошли назад, но штурм они сорвали, русские войска отошли к опушке леса.

Согласно шведской хронике, через некоторое время из Ландскроны выехал совсем еще юный рыцарь Матиус Дроте, вместе с ним ехал переводчик. Толмач подъехал к русскому войску и сказал:

„Здесь благородный муж, один из лучших среди нас. Он здесь в полной готовности ждет и хочет побороться с лучшим из вас на жизнь, добро и плен. Как вы видите, он здесь близко. Если кто-нибудь из ваших его одолеет, то он сдастся в плен и войдет за вами. Если случится, что ваш будет побежден, то и с ним будет то же самое. Больше ему ничего не надо“.

Русские ответили:

„Мы видим, что он здесь и уж очень близко подъехал к нам“.

Русские переговорили между собой, и князь их сказал:

„Если кто-нибудь из вас хочет с ним побороться, то пусть подумает об этом. Мы видим, что он доблестный воин. Я хорошо знаю, что они посылали к нам мужа не из худших. Я уверен, что если кто-нибудь станет с ним биться, то мы получим весть, что ему пришлось плохо“.

Русские ратники отвечали:

„Мы за это не беремся. Здесь никого нет, кто хотел бы с ним биться“.

Молодой рыцарь стоял и ждал до самой ночи, а затем вернулся к своим».

Тут автор, зная новгородцев, позволит себе усомниться в правдивости хроники. В новгородском войске не мог не найтись какой-нибудь Васька Буслаев, и у юного шведа возникло бы много проблем. Тем более что простодушный автор хроники здесь же замечает, что Матиус Дроте через много лет стал шведским канцлером, а от себя добавим — фактическим правителем страны при несовершеннолетнем короле Магнусе Эриксоне. Дальше хронист без всякого перехода сообщает, что шведы заключили с русскими перемирие на один день.

Так или иначе, на следующую ночь, под покровом темноты, русские ушли. А шведы продолжали строить крепость. И вскоре войско Кнутсона со спокойной душой отправилось домой, оставив в Ландскроне небольшой гарнизон во главе с рыцарем по имени Стен. По пути пришлось задержаться — дул сильный встречный ветер. Бросив якоря, шведы «…велели свести на землю своих боевых коней» и, пройдя по южному побережью Финского залива, «жгли и рубили всех, кто им сопротивлялся»…

Фиаско под Ландскроной отрезвило, наконец, новгородцев. Уже зимой отправились во Владимир послы — бить челом великому князю Андрею Александровичу. Прозван он был Городецким, потому как более всех мест на Руси любил древний Городец. Здесь, по пути из Золотой Орды, скончался его великий отец, Александр Невский, завещав эти земли младшему сыну в удел… Здесь будет похоронен и сам Андрей. Это произойдет в 1304-м — а пока, в начале весны 1301 года, он немедля отправился с дружиной в Новгород. Одновременно с ним туда же прибыл посол из Любека — подтвердить «старый мир и старую правду». Ехал он посуху, через Ливонию — шведы по-прежнему не давали ганзийцам спокойно плавать по Ладоге. Новая навигация тоже обещала быть небезопасной, и новгородские власти, ответственные за безопасность купцов, постановили гнать шведов сразу после схода льда.

Если вы живете в Петербурге, вам хорошо известно место, в котором вышел к Неве небольшой русский конный отряд. Там сейчас пересекает реку Литейный мост. А тогда вместо его опор из воды торчали наскоро сооруженные надолбы, отрезавшие шведскому флоту путь к Ландскроне. Как ни пытался Стен помешать работе русских, ничего у него не вышло — его отряд попал в засаду, а сам рыцарь был тяжело ранен…

Штурм крепости начался с лета и продолжался, как гласит хроника, и днем и ночью. Зарево поднималось до неба, на стенах кипел рукопашный бой… Уцелевшие шведы во главе со Стеном заперлись в башне, но, увидев, что дело проиграно, сдались на милость победителя. А победитель, недолго думая, сравнял Ландскрону с землей — «град запалиша и разгребоша». Много лет спустя на этом самом месте все те же шведы построят еще одну крепость — Ниеншанц. Но это, как принято говорить, уже совсем другая история… А в истории Ландскроны жирную точку поставила бесславная кончина проштрафившегося марскалка Торгильса Кнутсона. В 1305 году он был отстранен от власти, а через год ему отсекли голову, похоронив на неосвященной церковью земле.

Крепость Ландскрона

Надо сказать, это не принесло стране покоя. Неутомимый Биргер воевал со своими братьями, герцогами Вольдемаром и Эриком (именно сын последнего, Магнус, в 1319 году сменит своего дядю на шведском троне). Тут уж было не до русских соседей — тем более что они, памятуя о недавней агрессии с севера, тоже не дремали. Еще в 1310 году «ходиша новгородци в лодьях и в лоивах в озеро, и идоша в реку Узьерву, и срубиша город на порозе нов, ветхый сметавше». Так на одном из островов Вуоксы появилась кекскгольмская крепость — «карельский городок». В приграничные земли был отправлен отпрыск тверской княжеской семьи князь Борис Константинович с дружиною — «…Бориса Константиновича кормил Новгород Корелою…» Однако вместо того, чтобы верой и правдой оборонять вверенный ему край от шведов, князь Борис силой захватил несколько богатых карельских сел, от души пограбив их жителей. «Униженные и оскорбленные» карелы не замедлили поднять восстание. В 1314 году они с позором выгнали князя Бориса обратно в Тверь. Судя по всему, разведка у шведов работала хорошо, потому что уже через несколько дней, вторгшись в приграничные земли, они взяли Корелу. Правда, по другим источникам, местные жители сами открыли им ворота, стремясь во что бы то ни стало избавиться от власти постылых тверичей. Слава богу, новый наместник, новгородец Федор, отбил крепость, сурово покарав всех шведов и изменников-карел.

Но шведов это не остановило. Потерпев поражение на суше, они пересели на суда. В Финском заливе, на Неве и Ладожском озере — повсюду реяли флаги викингов. Хронику их разбоя со скрупулезной точностью сохранили средневековые городские книги. В 1311 году у любекского купца Эгбертуса Кемпе шведы отобрали 23 предмета «прекрасной работы». И тут же ограбили еще одно немецкое судно на 5 тысяч марок. Два года спустя шведские корсары, пройдя по Волхову, «пожгеша Ладогу». А в 1317-м в районе Обонежья лютой смерти предали нескольких русских купцов, направлявшихся в Новгород…

Разумеется, русские не сидели сложа руки. Первым вышел на ушкуях в Финский залив князь Дмитрий Романович. Три дня и три ночи осаждал он Тавастаборг, но взять его так и не смог… В другой раз новгородцы поднялись до города Або (нынешний Турку) — тогда он был столицей Финляндии. Разрушили дома, спалили главный собор и, прихватив собранный за 5 лет церковный налог, готовый к отправке в Рим, «приидоша в Новгород вси здорови». А когда в 1322 году шведские войска попытались взять приступом Корелу, терпению новгородцев окончательно пришел конец. Собрав войско, двинулись они к вражьему гнезду — Выборгу. Как пишет шведская хроника: «Георгий, великий король Руссов, осадил замок Выборг с великой силой в день святой Клары». Под именем Георгия скрывается не кто иной, как незадачливый московский князь Юрий Данилович, которого родной брат Иван только что прогнал с московского престола. Поход на Выборг был для Юрия хорошим способом реабилитироваться — и он был полон решимости сделать это. 12 августа заполыхали городские предместья. Шесть метательных «пороков» денно и нощно осыпали замок многопудовыми ядрами. Хронисты писали, что подступили к нему больше 20 тысяч человек — но у страха, как известно, глаза велики. Будь русское войско и впрямь таким огромным, не пришлось бы князю снимать осаду и отправляться восвояси. Впрочем, поговаривают, причиной тому был близкий ледостав на Неве, а вовсе не яростное сопротивление шведов…

Год спустя, чтобы преградить вход в Ладожское озеро, на Ореховом острове в истоке Невы возвели крепость. «В лето… была построена новгородским князем Юрием Даниловичем, внуком Александра Невского, деревянная крепость, названная Ореховой». Остров делит Неву на два широких рукава. Течение здесь настолько сильное, что вода не замерзает здесь и в самые сильные морозы. Треугольник крепостных стен покрыл собой весь остров. По периметру выстроились пять крепких башен, внутри высилась цитадель. Годы спустя Орешек все-таки почти на столетие перейдет к шведам по Столбовскому мирному договору — и вернуть ее для великого воителя Петра I станет делом чести. Готовясь к штурму Нотебурга — так теперь называли Орешек, — государь прикажет построить в Архангельске 13 кораблей. Два из них — «Святой дух» и «Курьер» — через болота и тайгу дотащат до Онежского озера… В сентябре 1702 года начнется осада. На предложение «сдать крепость на договор» шведы ответят отказом. И — после штурма, который будет продолжаться 13 часов, Нотебург вновь станет русской крепостью. Петр запишет: «Правда, что зело жесток сей орех был, однако же, слава Богу, счастливо разгрызен». Отныне крепость будет зваться Шлиссельбург — «Ключ-город». На Государевой башне закрепят ключ от главных ворот: Орешек — это всего лишь ключ, открывающий путь к победам в Северной войне…

В июле 1323 года в новую крепость прибыли шведские послы Эрик Турессон и Хеминг Эдгислассон. Протокол сохранил и других действующих лиц переговоров: князь Юрий Данилович, посадник Варфоломей Юрьевич и тысяцкий Авраам. В роли наблюдателей выступали весьма заинтересованные лица — купцы с острова Готланд Людовик и Фодру, представляющие интересы Ганзейского союза.

Ореховецкий договор был подписан 12 августа 1323 года — «вечный мир», скрепленный «крестным целованием»: «Се яз князь великыи Юрги с посадником Алфоромеием и с тысяцким Аврамом с всем Новым городом докончали есм с братом своим с князем Свеискым с Манушем Ориковицем.

А приехали от Свеиского князя послове Герик Дюуровиць, Геминки Орисловиць, Петр Юншин, поп Вымундер. А ту был от купець с Готского берега Лодвик и Федор, и докончали есмы мир вечный и хрест целовали; и да князь великий Юрги со всем Новымгородом по любви три погосты Севилакшю, Яскы, Огребу — Корельскый погосты, а розвод и межя от моря река Сестрея, Крестовый камень от Сестрее мох, середе мха гора, оттоле Сая река, от Сае Солнычныи камен, от Солнычнего камени на Чермьную Щелю, от Чермной Щелье на озеро Лембо, оттоле на мох на Пехкей, оттоле на озеро Кангас иерви, оттоле на Пурноярьви, оттоле… на Янтоярви, оттоле Торжеярви, оттоле Сергилакши, оттоле Самосало, оттоле Жити, оттоле Кореломкошки, оттоле Колемакошки, оттоле Патсоеки, оттоле Каяно море, а что наших погостов Новгородских воды и земле, и ловит: у Уловежи половина во всем, Ковкоукали половина, Ватикиви половина, Соумовиси половина, Уксипя половина, Урбала половина, Кедевя шестая часть бобров, Коуноустани шестая часть бобров за рубежем, а то все к Новугороду…

Гости гостити бес пакости из всей немъцискою земле: из Любка, из Готского берега и Свеискои земле по Неве в Новгород горою и водою, а Свеям всем из Выбора города гости не переимати, тако же и нашему гостю чист путь за море; по сем миру городов не ставити ко Корельской земле ни вам, ни нам.

А должник, и поручник, и холоп или хто лихо учинит, а побегнет или к вам или к нам, выдати его по исправе.

А земле и воды у новгородской Корелы не купити Свеям и выборяном. Аже имуть занаровце не правити к великому князю и к новугороду, а Свеям им не пособляти, а что ся учинит в том миру обидное или от вас или от нас, миру не порушити, всему тому исправа учинити, а где учинится тяжь ту нъ кончати по Божии правде, а Новугороду мир и пригородом всем и всей волости Новгородскои, тако, же и всей земле Свеискои.

А взял князь великий мир и весь Новгород со Свеиским князем и со всею Свеискою землею и с Выбором в пятьницу за три дни передь Успением Святая Богородиця. А хто изменит хрестеноие целование, на того Бог и Святая Богородиця».

В переводе на язык современной дипломатии эта витиеватая старорусская вязь означает следующее. Новгородско-шведская граница делила Карельский перешеек с юга на север: от берега Финского залива вверх по течению реки Сестры, через болото, откуда она брала свое начало, до устья реки Сая. Дальше — вниз, туда, где она перетекает в Вуоксу, — до священного места древних, где у крутого поворота на север и по сей день лежит гигантский валун — «Солнечный камень». За Новгородом оставались ловища — угодья, богатые рыбой и бобрами на отошедшей к Швеции территории. Как далеко простирались русские владения на север, в договоре указано не было. Однако, судя по более поздним летописям, новгородцы считали своими владениями территорию современного Суоми вплоть до Рованиеми — и, сохранись эта граница до наших дней, возможно, этот край считался бы вотчиной не финского бородача Йоллопукки, а самого настоящего русского Деда Мороза.

Итак, мир между Швецией и Новгородом был установлен. Четверть века на границе царило спокойствие. До той поры, пока на шведском троне не оказался уже известный нам король по имени Магнус — тот самый, которого вдохновит на крестовый поход святая Биргитта. Было ему в ту пору от роду три года — но так уж случилось, что в том же, 1319 году скончался его дед, норвежский король Хакон V, и наш мальчик унаследовал еще один престол. При этом в Швеции он числился Магнусом II, а в Норвегии, вполне официально — Магнусом VII.

Личность этого монарха всегда притягивала исследователей. Среди них — уже знакомый нам Александр Широкоград.

«…В далеком 1974 году мне в первый раз довелось побывать в Валаамском монастыре. Правда, в ту пору древняя обитель была превращена в дом инвалидов. Однако старое монастырское кладбище уцелело, и один из жителей острова на Ладоге привел меня на могилу со старой треснувшей плитой, сказав, что под ней покоятся останки шведского короля Магнуса II. Честно скажу, что я эту информацию пропустил мимо ушей, посчитав ее местной легендой.

Спустя четверть века, работая над книгой „Северные войны России“, вспомнил о той поездке и решил упомянуть об услышанном предании, далее написав примерно следующее: „…а на самом деле шведский король был похоронен…“ Но выяснилось, что королевской могилы в Швеции нет. Точнее, была в виде нагромождения больших камней на берегу моря, и в XIX веке туда водили туристов. Но позже, раскопав могилу, археологи пришли к заключению, что это захоронение бронзового века. Согласно же норвежской хронике, король Магнус утонул в море близ Бергена».

Однако кто такой король Магнус, и что с ним приключилось? В 1316 году в Швеции в семье герцога Эйрика Магнуссона и принцессы Ингеборг, дочери норвежского короля Хакона V, родился сын, названный Магнусом. В 1319 году был свергнут с шведского престола Биргер, родной дядя Магнуса, и трехлетний ребенок стал королем… Поначалу мать Магнуса была регентшей. Но в 1327 году она вышла замуж за герцога Готландского Кнута Порзе, потеряла власть в обоих королевствах и влияние на сына. Теперь за юного короля правил совет опекунов, руководимый Биргером Персоном. В год воцарения Магнуса дочь Персона, 16-летняя Биргитта вышла замуж за принца Альфе. После смерти мужа Биргитту охватила религиозная экзальтация. На всю оставшуюся жизнь безутешную вдову обуяли две мании — крестовый поход на Восток и создание «смешанных монастырей».

На протяжении многих-многих веков христианские обители были или женскими, или мужскими. Биргитта же считала, что вера поможет человеку «победить свою природу». В основанных ею монастырях женщины и мужчины селились примерно поровну. Что там творилось — предлагаю судить самим читателям.

Простой человек в XIV веке за пропаганду подобных идей мог легко угодить на костер. Но у Биргитты были три важных козыря: во-первых, огромное состояние; во-вторых, влияние на молодого короля и, наконец, завладение землями Господина Великого Новгорода было давней мечтой большинства шведских феодалов…

Магнус собрал большое войско, в значительной степени состоявшее из датских и немецких рыцарей. В 1348 году шведская флотилия пересекла Балтийское море, вошла в Финский залив и остановилась у Березовых островов вблизи русской границы. Обычно шведские войска при нападениях на русских использовали фактор внезапности, но на этот раз Магнус остановился на границе и отправил послов в Новгород. Послы объявили вечу от имени короля:

«Пришлите на съезд своих философов, а я пришлю своих, пусть они поговорят о вере. Хочу я узнать, какая вера будет лучше: если ваша будет лучше, то я иду в вашу веру, если же наша лучше, то вы ступайте в нашу веру и будем все как один человек».

Владыка Василий, посадник Федор Данилович, тысяцкий Авраам и все новгородцы, подумав, велели ответить Магнусу: «Если хочешь узнать, какая вера лучше, наша или ваша, то пошли в Царьград к патриарху, потому что мы приняли от греков православную веру, а с тобою нам нечего спорить о вере. Если же тебе есть какая-нибудь от нас обида, то шлем к тебе на съезд», — и послали к нему тысяцкого Авраама с боярами.

Русские послы прибыли к Магнусу, и тут король сменил тон и предъявил ультиматум: «Обиды мне от вас нет никакой. Ступайте в мою веру, а не пойдете, так иду на вас со всею моею силою…»

Стоит ли говорить, что ультиматум был отвергнут? И флотилия Магнуса двинулась по Неве к Орешку. Тогда крепость еще не покрывала собой весь остров, и шведы без труда установили осадные машины прямо под ее стенами. А пока готовились к штурму, разбойничьи отряды грабили села по берегам Невы. Пленных крестили в католическую веру, бороды брили, а тех, кто сопротивлялся, — казнили.

В Москву полетела грамота от новгородцев. Великий князь владимирский и московский Симеон Гордый обещался помочь. Но — скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается — пока собирал войско, пока шел до Торжка, пришло время и назад поворачивать: прибыли послы из Орды. Тогда отправился на подмогу меньшой брат Симеона, Иван Иванович. Да вот, дойдя до Новгорода, тоже остановился. А потом и вовсе отправился восвояси, «не приняв владычня благословенна и новгородчкого челобитья»…

6 августа Орешек был взят. Собственно, крепость сама сдалась — на условии, что гарнизон свободно ее покинет. Летописцы записали: 500 воинам удалось уйти, а бояре Кузьма Твердиславович, Авраам и еще восемь человек были увезены в Швецию.

Но, как известно, русские просто так не сдаются. Пока шведы в крепости торжествовали победу, четыре сотни новгородцев под началом боярина Онцифора Лукича наголову разбили большой вражий отряд, разбойничавший на Ижорской земле. На Жабче поле, как гласит летопись, полегло полтыщщи «немцев», а русичей — только три человека. Лукич был неумолим — повелел казнить всех, кто принял католичество и подрядился служить шведам. Шведская хроника пишет об этом сражении весьма остроумно: «русские скоро показали, что бороды у них опять отросли».

Зимовать на Неве Магнус побоялся. И не зря — едва его величество отбыл в Швецию, в этих краях появилось тысячное новгородское войско. Задержавшихся подле Корелы рыцарей перебили вместе с их «воеводой Людкой». А 24 февраля запалили деревянные стены Орешка. Кто из шведов не сгорел, тот пал в бою, а остальные оказались в плену…

То, как развивались события дальше, многие серьезные историки считают легендой. Русские летописи о Втором крестовом походе Магнуса вообще молчат. Лишь в новгородском своде есть туманное сообщение: «А рать немецкая истопе в море». Шведские источники едва ли многословнее: в начале лета 1350 года флот Магнуса прибыл к устью реки Наровы и, выйдя в Финский залив, почти целиком погиб в шторме. А вот на острове Валаам считают по-другому: Магнус один спасся после шторма, и его подобрали и выходили русские монахи. Он постригся под именем Григория и четверть века спустя почил в бозе в чине схимонаха в знаменитой обители на Ладожском озере. Проверить достоверность этой версии, увы, невозможно — проводить ДНК-экспертизу шведские ученые категорически отказались.

…Напрасно папа Климент VI возвещал новый поход на Русь. В один прекрасный день, 14 марта 1351 года, он издал сразу шесть булл, призывающих жителей Норвегии, Дании и Швеции идти походом на «язычников»! Еще одну получил магистр Тевтонского ордена. Но как раз в это время огромное новгородское войско подступило к Выборгу. 21 марта новгородцы спалили посад. И воинственные «варяги» запросили мира. В мае в Дерпте встретились шведские и русские послы и в очередной раз подтвердили все условия Ореховецкого договора. Обменялись пленными. И начали возводить на Ореховом острове новую, теперь уже каменную крепость…

Что же касается Биргитты, после истории с Венерой в Риме о ней надолго забыли. Лишь в ноябре 1999 года Иоанн Павел II освятит в Ватикане ее статую, назвав святую ангелом-хранителем Европы. Пятиметрового «ангела» установят в одной из ниш базилики Святого Петра. А в 2003-м, в ее семисотый день рождения году в Швеции в основанном ею монастыре Вадстена соберутся полторы тысячи гостей из разных стран. Среди них — президенты Финляндии, Латвии, Эстонии. И, конечно, его величество Карл XVI Густав, нынешний правитель Швеции — одной и самых мирных стран на планете.

«…Пес, разжиревший от литовской крови…»

Северные крестовые походы

1193–1410

Легенды и предания

…На острове посреди озера Гальве возвышается замок Тракай. Стены красного кирпича безмятежно отражаются в прозрачных зеркальных водах… Говорят, когда умер первый владелец замка, литовский князь Витаутас, озеро три дня и три ночи было кроваво-алым. А еще рассказывают, что крепость эта оказалось неприступной для врага — за всю историю никому так и не удалось ее завоевать. Небывало богат был замок — даже седла у княжеских коней сделаны из чистого золота! Сам московский князь Василий I дивился, получив такие седла в подарок…

Долгие годы — до самой смерти — проработал здесь сторожем некий Антони. Это сейчас в замке-музее установлена новейшая охранная система. А когда-то, сменяя друг друга, работали здесь всего два сторожа. В сумерках обходили они каждый зал, каждую галерею. Гулко отдавались под сводами шаги…

Когда вечером не было дежурства, Антони укладывал спать свою дочь, маленькую Галину. И вместо сказок ей частенько приходилось слушать рассказы о таинственном Тракайском замке и его невидимых обитателях…

«Однажды летним вечером небо затянулось черными тучами, поднялся сильный ветер. Во дворе замка что-то сильно скрипело. Я вышел во двор и увидел, что ворота замкового двора открыты, а ветер болтает их из стороны в сторону. Странно — я хорошо помнил, что закрывал ворота…

Тогда я решил проверить и входные ворота. Они тоже оказались распахнутыми. Такого просто быть не могло — за многие годы не было случая, чтобы я не закрыл на ночь все засовы!

И только я достал из кармана ключ от входных ворот и вставил его в замок, как прямо перед собой над пенящимися волнами озера увидел белое свечение. Чтобы лучше рассмотреть его, я подошел к самой воде. О, ужас: свечение постепенно превратилось в огромную, белую, неподвижную, парящую над черными волнами озера голову в рыцарском шлеме…

Хотел я было бежать, но ноги словно приросли к берегу. Повернулся к замку и увидел столб света, а в нем — контуры другого рыцаря в длинном одеянии, с поднятым мечом. Вместо лица белое пятно… Не иначе как сам князь Витаутас: уж больно похож…

Вдруг столб света стал медленно рассеиваться, и фигура князя плавно опустилась на землю и через открытые ворота вплыла в замок. И страх, охвативший меня, мигом куда-то исчез. Решил я пойти за привидением. Да вдруг почувствовал, что меня одолевает сон. Едва успел добраться до своей каморки — и заснул мертвым сном. Лишь на рассвете разбудил меня стук во дворе: это уборщицы гремели ведрами и щетками. Сначала подумал, приснилось, но плащ-то мокрый, словно я только что с улицы пришел…

Вышел во двор — все спокойно. Буря стихла, повсюду лужи, небо ясное, солнышко светит. Вдруг, глядь — а в замке-то ключ торчит! Подошел к озеру и вижу — в зарослях тростника моя шапка, вся мокрая, непонятно как здесь оказавшаяся…

Больше ни разу голова эта мне не являлась. Но я так решил — видно, великий князь Витаутас и впрямь отрубил голову своему лютому врагу — рыцарю и бросил ее в воду. Вот она и всплывает, стоит лишь разыграться сильной грозе. А озеро так и зовется Гальве — „голова…“».

Тракайский замок

…В 1291 году последние крестоносцы ушли из Святой земли. Где теперь бороться с язычниками во имя Господа? В какие земли направиться в поисках рыцарской славы? Твердая рука в железной перчатке вытянула указующий перст на север. Точнее, на северо-восток, туда, где обитали загадочные голубоглазые пруссы и летты — будущие литовцы.

«…Люди весьма доброжелательные. Они протягивают руку помощи тем, кто подвергся опасности на море или испытал нападение пиратов. Тамошние жители очень низко ценят золото и серебро, а чужеземных шкурок, запах которых донес губительный яд гордыни в наши земли, у них в избытке… Тамошние жители употребляют в пищу мясо лошадей, используя в качестве питья их молоко и кровь, что, говорят, доводит их до опьянения. Обитатели тех краев голубоглазы, краснолицы и длинноволосы.

Можно было бы указать многое в нравах этих людей, что достойно хвалы, когда бы только они уверовали во Христа, проповедников которого ныне жестоко преследуют…» — писал хронист Адам Бременский, побывавший в конце XI века на прибалтийских землях.

Как видно, рыцари из Западной Европы захаживали в эти края и раньше. В истории европейских государств Балтийское море играло заметную роль. Благодаря ему тесными узами были связаны Германия, Дания, Швеция, Польша, Россия, Финляндия. По его берегам раскинулся поистине благодатный край. «Вся страна изобилует множеством дичи — оленей, диких быков и коней, медведей, вепрей, свиней и иных всяких зверей, — писали германские первопроходцы-миссионеры. — Там множество масла от коров, молока от овец, жира от баранов и козлов, обилие мёда, пшеницы, конопли, всякого рода овощей, фруктовых деревьев».

Однако до поры до времени настоящей Меккой для освободителей Гроба Господня была Палестина… Час пробил, когда пала Акра — последний оплот крестоносцев в Святой земле. «Дранг нах остен» — поход на восток был неизбежен. Польша, Скандинавия, Голландия, Фландрия, Лотарингия, Франция, Англия, Шотландия дружно устремились в сторону Прибалтики. В авангарде выступали немецкие рыцари. Именно они с незапамятных времен вели здесь захватнические войны на востоке — большая часть германских княжеств и королевств образовалась на бывших землях славян. Недаром кто-то метко подметил, что Германия — не что иное, как огромное славянское кладбище…

Исторические хроники донесли до нас леденящие душу подробности средневекового немецкого геноцида. Вот король Генрих I Птицелов, в первой половине Х века взявший городок Гану, приказывает: всех взрослых жителей перебить, а детей превратить в рабов… Вот Оттон I, провозглашенный императором Священной Римской империи, повелевает увечить пленных: им вырывают языки, выкалывают глаза. В октябре 955 года на берегу моря была сложена гора из 700 трупов, которую венчал череп князя Тога. Пустые черные глазницы, устремленные вдаль, казалось, видели мрачное будущее этих земель…

«Наши немецкие князья так нас гнетут, наши налоги и рабство так велики, что нам ничего не остается, как живыми лечь в гроб. Ежедневно нас тиранят до полусмерти. Как вы хотите, чтобы мы исполняли обязанности, налагаемые на нас новой религией, когда нас ежедневно вынуждают к бегству? Если бы только нам найти место, куда скрыться…» — слова одного из языческих вождей, обращенные к католическому епископу, — самый подходящий эпиграф к кровавой летописи немецкой экспансии на восток.

Великому противостоянию германцев и народов Восточной Европы суждено будет затянуться на века. «Окончена прусская война, начинается литовская война», — сообщает хроника. Только против Великого княжества Литовского рыцари предпримут более 300 походов…

…Непроходимы жмудские леса. В топких болотах вязнут ноги одетых в железо коней, непреодолимым препятствием встают на пути реки. Вот почему походы на Литву совершались обычно зимой, когда ударяли морозы. Но, прежде чем ступить на заветную землю, надо было пройти морским путем по Балтике. Предпринять такое путешествие могли лишь знатные сеньоры. В отличие от предыдущих крестовых походов, эти были уделом исключительно дворянства. Один за другим здесь перебывали германские родственники великого магистра ордена тевтонцев фон Книпроде, представители немецкого рода фон Эльнер, фламандского фон Гистель… Дважды навестил жмудь граф Дерби — будущий английский король Генрих IV. Его превзошел Вильгельм IV, граф Голландии и Геннегау, совершивший опасный вояж целых три раза. Трижды участвовал в походах и рыцарь Дитрих фон Эльнер — в 1348-м вместе со шведским королем Магнусом он штурмовал крепость Орешек на Неве, а затем выступил с тевтонцами на Литву…

На надгробных плитах многих рыцарей того времени — полустертые тексты, подобные тому, каким почтили после кончины французского дворянина Жана де Рубо, кавалера ордена Золотого Руна: «Был в сражениях против неверных в Венгрии, в Тунисе, на Кипре и дважды в Пруссии». Посещение последней было в те времена для настоящих рыцарей поистине делом чести. Ведь во время этих походов можно было не только получить духовное спасение, но и показать рыцарскую удаль. А повезет — еще и заполучить неплохие трофеи… Тех, кому средств на путешествие не хватало, финансировали тевтонцы. В этом случае захватить военную добычу было для «гостя» (так именуют вооруженного паломника тевтонские хроники) делом чести — кредит, выданный орденом на дальнюю дорогу, необходимо возвращать. Любопытно, но странная война, больше напоминавшая грабительские набеги, временами казалась более эффективной, чем кровопролитные битвы или многодневные осады. Можно было разорить город — и, не дав противнику опомниться, напасть снова… «Гости» подходили для таких целей как нельзя лучше. Проведя в землях неверных предписанный обетом год, они возвращались в Мариенбург или в Кенигсберг. Здесь рыцарей ожидали вещи куда более приятные, чем война, — турниры, охота, всевозможные увеселения. Что-то вроде куртуазных рыцарских забав при дворе короля Артура с его знаменитым Круглым столом… Женщин на увеселения не приглашали — известен лишь один эпизод присутствия на танцевальном вечере некоей дамы, которая его и открывала. Но это скорее исключение, чем правило. Зато орден покровительствовал искусствам: жонглеры и шуты, певцы и музыканты до утра развлекали присутствующих. Записи о щедрых выплатах сохранили казначейские книги. Нередко артистов для празднеств привозили с собой и сами гости из Европы — многие крестоносцы отправлялись в поход со своими лучшими музыкантами и певцами. Трудно было даже представить, что все это происходит на земле монашеского ордена, — настолько далеки от монастырского аскетизма были эти приемы!..

Между тем сам орден все основательнее укреплялся на прибалтийских землях. «Из крестоносной псарни прибыл тать, пес, разжиревший от литовской крови!» — это о них, тевтонцах, скажет несколько веков спустя романтик Адам Мицкевич. Правда, «псами-рыцарями» они станут еще позже, с легкой руки советских переводчиков, работающих над одной из статей Карла Маркса. Одна неверная буква — и «рыцарские союзы» (Ritter — «рыцарь», Bund — «союз») превратятся в «рыцарских собак» (Hund по-немецки означает «собака»)…

Впрочем, литовским крестьянам эта ошибка вряд ли показалась бы такой уж крамольной. Дьявол во многих литовских сказках — немец в черных одеждах. Ничего удивительного — в борьбе с язычниками тевтонцы использовали поистине «дьявольские» средства, которые церковь официально запрещала. На границах литовских территорий они создавали искусственные пустыни, «огнем и мечом» опустошая землю, полностью истребляя местных жителей… Одна из самых страшных страниц тех лет — оборона города Пиленай в феврале 1336 года.

«…В воскресенье они окружили крепость Пуллен, или Пуллевен, несколько дней, один за другим, штурмовали её со всей силы, — рассказывает хроника. — Литовцы мужественно защищались; их, могущих держать оружие и меч, там было около четырех тысяч из всех соседних окрестностей. Услышав о приближающихся братьях Ордена, с женщинами, детьми, животными, богатством и пожитками вбежали в замок, как в надежное прикрытие. Войско Ордена жаждало добычи, поэтому оно сделало все, что было возможно, чтобы взобраться на стены крепости; со своей стороны, литовцы были готовы дождаться последнего, нежели сдаться со своей крепостью и попасть в руки врага, особенно из-за религии, которой они не терпели, так что легче было им умереть. Это они в этот раз по-настоящему нечеловеческим способом выполнили и доказали. Когда они увидели, что не могут больше удерживаться, и что их башни и заграждения из-за постоянной и непрекращающейся атаки проломаны, а в некоторых местах вообще разрушены, они разожгли большой костер, бросили туда все богатство и пожитки, потом задушили женщин и детей, после этого начали убивать один другого. Большая часть согнула шею вождю, чтобы он одного за другим рубил. Также здесь была одна старая язычница, которая своим топором отрубила головы ста мужчинам; они по собственному желанию приняли смерть из ее рук. В конце концов, когда ворвались враги, она тем же топором отрубила голову себе. Братья ордена не без слез и боли могли наблюдать большую часть этого страшного зрелища. Поэтому их войско еще быстрей спешило, чтобы спасти еще оставшихся от меча и огня. Когда они уже смогли спасать, остался только вождь со своими слугами, которые еще немалое время храбро защищались в одном укреплении, из них большинство было убито, и мало кто отдался в плен. Вождь Маргирис, как большой сильный великан, нечеловечески защищался и отрубил не одну голову, прежде чем захотел отказаться от своей. Когда уже больше не мог, он быстро выпрыгнул в темный подвал, где спрятал свою жену, и мечом разрубил ее пополам. После этого то же оружие вонзил себе в живот, так что оттуда кишки вылезли, упал к жене и отпустил несчастную душу. Крепость была сожжена, разрушена до основания и сравнена с землей…»

И все же, несмотря на яростное сопротивление, количество новообращенных христиан постепенно росло. Впрочем, сделавшись христианином, уважающий себя летт продолжал столь же сильно ненавидеть немцев, как и его сосед-язычник «…Когда хоронили литовца или прусса, плакальщики пели над ним: „Ступай, горемыка, из этого скорбного мира в лучший, где не хитрые немцы будут властвовать над тобой, а ты над ними…“» — пишет Мицкевич.

Немцы были не только хитры, но и жестоки. Двигаясь на восток, рыцари возводили все больше замков и крепостей. Вчерашних крестьян силой сгоняли в гарнизоны, лишая возможности работать на собственных полях и фермах. Молодых сотнями вербовали в солдаты — и плохо вооруженные пехотинцы погибали в бою первыми…

Любое восстание против правления рыцарей кроваво подавлялось. Его участников ожидала либо зверская казнь — либо пожизненное рабство. Быть может, именно поэтому, крестоносцы, как полагают многие исследователи, не слишком сильно усердствовали в вопросе обращения язычников — правоверный уже не мог быть рабом. А раб — прекрасное приобретение; он может трудиться до седьмого пота на черной работе, его можно отдать в уплату долга или продать… В результате и десятилетия спустя после официальной христианизации этого края многие новообращенные католики продолжали тайком посещать священные рощи предков.

…В современной детской книге о Тракайском замке рассказывается, как в подземном ходе, что тянется под озером Гальве, мальчик и девочка встречаются с ужасными монстрами. Перепуганные насмерть дети бросились наутек. И вдруг — о чудо! — крылатые чудовища превратились в братьев-рыцарей Тевтонского ордена.

«Дойдя до ниши, где спрятались девочка и мальчик, крестоносцы остановились. Как по команде, все рыцари обернулись к детям и присели на одно колено. Испуганные и удивленные дети жались к стене. Тогда из ряда коленопреклоненных воинов встал один, видимо, старший, и обратился к ним:

— Спасибо, что спасли нас! Мы — рыцари-крестоносцы. Мы совершили много преступлений, ибо убивали и грабили ваш народ. Один из литовских жрецов проклял нас, чтобы мы за свои злые поступки не имели покоя после смерти. Он превратил нас в слепых крылатых чудовищ и загнал в это подземелье… Благодарим вас!

Бряцая доспехами, призраки рыцарей поднялись и… исчезли. Только вверх устремились легкие облака и скрылись в открывшемся своде тоннеля, проходящем под озером Гальве…»

Давайте же и мы перенесемся на несколько веков назад, в то время, когда литовский жрец еще не произнес своего страшного проклятия. Ну а братья-тевтонцы и не помышляли о завоевании балтийских земель, настоящими хозяевами которых им так и не суждено будет стать…

Тяжело в учении — легко в бою

…Если среди покорителей Палестины иоаннитов и тамплиеров были «дети разных народов», то Тевтонский орден был образованием сугубо национальным. Чтобы вступить в него, нужно было обязательно говорить по-немецки. Хотя формально в уставе это правило отсутствовало, но выполнялось неукоснительно — насчет правил у германских рыцарей вообще было строго. Каждое их действие регламентировал свод строгих законов. Они вместе спали на простых лежаках, вместе ели в столовой, имели денег лишь на самые необходимые нужды. Доспехи тевтонцев были просты и практичны. С утра до вечера они занимались военной подготовкой, чистили амуницию, тренировали лошадей.

Сама история создания ордена вполне традиционна. Его предтечей стала больница, основанная немецкими паломниками где-то между 1120 и 1128 годами. Увы, после падения Иерусалима во время Второго крестового похода она была разрушена. Казалось, орден умрет, так по-настоящему и не родившись, — но тут грянул Третий поход. В нем, как мы помним, пал краснобородый император Фридрих Барбаросса, и на место отца заступил его сын — тоже Фридрих, но Швабский.

Легенда гласит, что однажды, проходя по морскому берегу близ Акры, он увидел большую палатку, сшитую из паруса стоящего рядом корабля. Заинтересовавшись, герцог приоткрыл полог. Его взору предстали десятки раненых и больных, за которыми ухаживали люди, облаченные в белые одежды с черными крестами на груди. Оказалось, что это паломники из Бремена и Любека, которые не в силах были больше смотреть на страдания своих соотечественников. Пилигримы пожаловались, что госпитальеры не слишком охотно помогали немцам, отдавая предпочтение французам. Уже на следующий день герцог объявил о создании нового немецкого госпиталя и утвердил медицинскую форму — белый плащ с черным крестом.

«…После размещения больного в госпитале за ним должно ухаживать прилежно, и к больным должно относиться сострадательно и любовно заботиться о них, согласно суждению лекарей, и каждый день им должно давать пищу перед тем, как братия садятся за стол, и по воскресениям Послания и Евангелия должно читать им и окроплять их Святой Водой и братии должно в шествии следовать к ним…» — строки из устава станут для братьев милосердия своеобразной «Клятвой Гиппократа».

Прямого отношения к Иерусалиму новая больница не имела, но вдохновленные германцы все же использовали имя священного города в названии своего детища. Его нарекли Госпиталем святой Марии в Иерусалиме, и вскоре римский папа Клемент III утвердил новое учреждение как духовный орден, входящий в уже существующий Оорден иоаннитов. Папская булла, увидевшая свет 6 февраля 1191 года, закрепила его название — «орден тевтонцев при госпитале святой Марии в Иерусалиме». А незадолго до этого, в январе, скончался от тяжелой болезни Фридрих Швабский — на руках тех самых пилигримов, которых он столь активно поддержал. Случается, что смерть основателя становится и для его дела началом конца — но кончина герцога лишь вдохнула в орден новые силы. Дело в том, что умирающий завещал ему почти все свое имущество, включая несколько больших зданий в Акре. Когда 12 июля 1191 года крепость, наконец, пала, члены братства тут же справили новоселье… В результате через пять лет германцы имели в Святой земле шесть собственных центров и вооруженные силы, вполне сопоставимые с госпитальерскими. И в орденской верхушке очень скоро возникла крамольная мысль об отделении от иоаннитов. Что ж, немецких крестоносцев вполне можно понять. Если раньше абсолютное большинство паломников составляли французы, то начиная с времен Второго крестового похода именно немцы составляли едва ли не половину воинства. И вот 5 марта в храме Акры состоялась церемония реорганизации ордена — из духовного он превратился в духовно-рыцарский. Папская булла определила задачи ордена: защита паломников, лечение больных, борьба с врагами церкви — все вполне в духе времени. Орден подчинялся папе римскому и императору Священной Римской империи.

«Я приношу обет и обещаю блюсти невинность, отказаться от собственности, быть послушным Богу и благой Деве Марии и тебе, брат такой-то, магистр Тевтонского ордена, и твоим преемникам согласно Уставу и Статутам ордена и буду послушен тебе и твоим преемникам до самой смерти…» Братья клялись каждый день не менее пяти часов проводить в молитвах, не участвовать в турнирах и в охоте, 120 дней в году соблюдать строжайший пост. Посол прибалтийских язычников, как-то раз посетивший орденский замок, с удивлением сообщил соплеменникам: «Крестоносцы, как и их боевые кони, питаются травой!» За нарушения самой страшной карой был запрет носить знаменитый белый плащ с черным крестом — этот позор можно было смыть только кровью…

«…Молитесь за тех, кто впал в смертный грех, чтобы Господь помог им в милости своей и они избегли вечного проклятия.

Молитесь за земли, что лежат подле земель язычников, чтобы Господь пришел к ним с помощью, со своей мудростью и силой, чтобы вера в Бога и любовь могла распространиться там и они смогли противостоять всем своим врагам.

Молитесь за друзей и сторонников ордена и за тех, кто творит добрые дела и жаждет совершать их, дабы Господь вознаградил их.

…Молитесь за всех верующих, дабы дал Господь им вечный мир. Да пребудут они в мире. Аминь!»

Новое духовно-рыцарское братство набрало силу. Новые комтурства и госпитали росли как грибы после дождя. 1199 год — комтурство в Швейцарии, 1200 — госпиталь в Тюрингии, 1202 — госпиталь в Южном Тироле, 1204 — комтурство в Праге…

Перешагнув границы, орден уверенно оккупировал континент. География особенно расширилась при четвертом магистре Германе фон Зальце, уроженце города Мейсена, который чуть позже прославится, как родина знаменитого фарфора. Благодаря фон Зальце влияние ордена простиралось от Нидерландов к Италии и Сицилии, от Франции и Швейцарии до Пруссии. Безусловно, гроссмейстер не собирался отказываться от священной войны за Гроб Господень — впрочем, и устав ему этого не позволил бы. Но интуиция подсказывала, что судьба его ордена лежит не в палестинских пустынях. Слишком уж велико было здесь влияние храмовников и иоаннитов. Да и число паломников, рвущихся с оружием в руках в Святую землю, сокращалось год от года. Полным крахом обернулся для крестоносцев Третий крестовый поход — так стоило ли рваться в далекие земли, где уже сложили голову сотни братьев по вере?

Новый тевтонский магистр решил поискать счастья поблизости от милой его сердцу Германии. И это несмотря на то, что в начале его правления по Европе было разбросано не более десятка комтурств. Три-четыре госпиталя, меньше сотни рыцарей — не такое уж и завидное наследство… Но, как учит нас старая сказка про Кота в сапогах, — важно, как наследством распорядиться. Ловко лавируя между римским папой и императором Священной Римской империи, он обеспечивал ордену покровительство обоих. При этом фон Зальца был не только умен, но и отважен. Золотой крест из рук короля Иерусалима — знак признания заслуг главнокомандующего при штурме Дамьетты в 1219 году.

Но, геройствуя в Святой земле, мудрый гроссмейстер продолжал поглядывать в сторону Европы. Он хорошо понимал, что господство крестоносцев в Палестине не вечно. Оставалось умело направить их энергию в русло, близкое рыцарской идеологии, — выгодное, в первую очередь, немцам.

Направлением «главного удара» он выбирает Германию. С 1209 года именно здесь оседают деньги ордена, строятся комтурства, возводятся храмы, вербуются новые братья. В Венеции — всего в паре шагов от Германии фон Зальце основывает новую штаб-квартиру, юридически не подчиненную прежней резиденции в Акре. Теперь гроссмейстеру куда легче контролировать ситуацию в Европе. При этом никто не заподозрит его в том, что он отринул интересы Святой земли, — ведь долгий путь паломников начинается именно в Венеции…

Итак, блестящий дебют разыгран. Новая линия священной войны проляжет по Европейскому континенту. Либо на юг — где давно уже ждут своего часа погрязшие в расколе схизматики. Либо северо-восток, где до сих пор поклоняются своим языческим идолам жители Пруссии и Литвы. А там уж рукой подать и до православной Руси… Гроссмейстер строил смелые планы, а жизнь между тем вносила свои коррективы. В 1221 году король Венгрии Андрей пригласил тевтонских рыцарей разместиться на границе Трансильвании, где Византийской империи досаждали воинственные гунны. Вроде бы южное направление одерживало верх — но венгерскому королю Андрею запросы немецких миссионеров в латах показались чрезмерными, и он потребовал от рыцарей покинуть его земли.

Молниеносная рокировка — и вот уже объявлен крестовый поход против прусских язычников. Плацдармом для борьбы должна была стать Польша. Пруссы издавна досаждали этой стране, совершая опустошительные набеги, опустошая и разоряя Поморье и Мазовию. Пограничная Кульмская земля была превращена в пустыню — в руинах лежали 250 церквей, горели часовни и монастыри… Чтобы остановить варваров, необходимо было наладить постоянную охрану границы. Польский князь Конрад Мазовецкий даже создал для этой цели собственный рыцарский орден — Добринский или Добжинский (Добжин — маленький городок на берегу Вислы). Магистром стал он сам, а помимо местной шляхты в орден было нанято полтора десятка германских рыцарей.

В 1237-м Конрад предпримет попытку укрепить орден, пожаловав ему замок Дрогичин на восточном берегу Буга. Правда, некоторые полагают, что Конрад «пожаловал» рыцарям то, что никогда ему не принадлежало (во всяком случае, хроники умалчивают о том, что Дрогичин был владением мазовецкого князя). Но — дело сделано, и рыцари Дрогичина, близ которого сходились польские, русские и прибалтийские владения, встали на их защиту, как от набегов язычников, так и от посягательств русских схизматиков. Именно последние, под предводительством Даниила Галицкого, нанесут полякам решающий удар, наголову разбив орден и отвоевав Дрогичин. После этого судьба добринцев теряется во мгле веков. По мнению одних, они примкнули к ордену иоаннитов в Зоннебурге. По мнению других — осели в одном из монастырей тамплиеров в Мекленбурге. Так или иначе, конец этого «кукольного» ордена оказался бесславным, а сам он — абсолютно беспомощным. Несмотря на рыцарскую защиту, положение Польши все ухудшалось, и Конрад пребывал в отчаянии. Похоже, у него просто не осталось сил сопротивляться напору пруссов. Как-то раз их отряд, подойдя к замку, в котором князь пировал со знатными панами, потребовал от него лошадей и одежду. Конрад, не смея отказать, обобрал своих гостей и отослал их имущество врагам…

Неожиданный выход подсказал князь Генрих Бородатый. Он предложил обратиться к тевтонцам. И вот, в 1226 году, орден получил приглашение от мазовецкого князя осесть на 20 лет в Кульмской земле для «умиротворения и христианизации» местного населения. За помощь во владение магистра должны были отойти города Кульм и Добрин. Герман фон Зальца предложением заинтересовался, князю посочувствовал, но, помня о провале орденской миссии в Венгрии, соглашаться не спешил.

Но не только Конрад пытался продвинуть немецких рыцарей в Пруссию. Папа Гонорий III и император Священной Римской империи Фридрих II тоже всеми правдами и неправдами поощряли орден на этот поход. На землях неверных должны взойти «ростки добродетели во имя славы Божьей, и даст сие обильные плоды»… Судя по всему, эти плоды стали падать в орденскую корзину еще до начала похода. Во всяком случае, дав таки согласие и получив от Конрада Кульмские земли, фон Зальца тут же обратился к императору Фридриху с просьбой закрепить их за орденом навечно. Фридриха нимало не смутил тот факт, что эта земля ему не принадлежала. И в 1226 году император направил гроссмейстеру Золотую буллу. Свиток был действительно скреплен золотой печатью. Он не только утверждал сделку с Конрадом, но и априори отдавал во владение ордена любые земли, захваченные им в будущем. Именно на этих землях должно было появиться тевтонское государств на прусской земле — государство, в котором роль короля отводилась великому магистру.

Для решения столь амбициозных задач необходимо было наращивать «мускулы». В общем-то, число самих рыцарей-тевтонцев было невелико. На помощь пришли братья по «бундес-вере» — многие германские государства отправили в Пруссию свои лучшие силы. Маркграф Генрих Мейсенский, подарив два военных корабля «Пилигрим» и «Фриделанд», сам, во главе рыцарского отряда, выступил в поход. Его примеру последовали маркграф Бранденбургский, ландграф Тюрингский, епископ Мерзебургский и другие германские феодалы. Как мы помним, пилигримы в латах прибывали обычно в начале весны, когда на Балтийском море открывалось судоходство. А спустя год отбывали обратно, с тем чтобы на их место встали новые бойцы, — в отличие от ближневосточных, этот крестовый поход не прекращался ни на сутки.

Была и другая разница. Несмотря ни на что, римские папы отнюдь не ставили знака равенства между Палестиной и Прибалтикой. Все-таки одно дело — защита Гроба Господня и совсем иное — обращение язычников где-то «на севере диком»! Так, в послании, отправленном Гонорием III в ответ на прошение князей Гнезненского архиепископства, загоревшихся желанием вместо Палестины отправиться в соседние прусские земли, четко указано, что судьба Святой земли несравненно важнее дела крещения пруссов. А когда в первой половине 1216 года немецкий феодал Альберт фон Орламюнде решил-таки посетить Ливонию, то он не смог отыскать и десятка рыцарей, не успевших уже дать обет отправиться освобождать Гроб Господень. Графу пришлось апеллировать к папе — тот благословил поход, но отметил, что все же «большему благу не стоит предпочитать меньшее».

Правда, по свидетельству хрониста Генриха Латвийского, еще первый ливонский епископ Мейнгард ухитрился добиться от Целестина III буллы, в которой «гостям» Балтии было обещано полное отпущение грехов, — но сам документ, увы, не сохранился. Подобную буллу получил от Иннокентия III в 1199 году и рижский епископ Альберт. Рыцарские действия в Ливонии вроде одобрены — но ни слова о том, что они приравнены к походам в Святую землю. Более того, папа полагал, что ехать в Ливонию могли лишь рыцари из ближайших к ней Саксонии и Вестфалии. И это, кстати, не снимало с них обязательства посетить-таки Восток. Исключение делалось для больных и неимущих…

А каша в Ливонии заваривалась весьма крутая.

Согласно вездесущей энциклопедии Брокгауза и Эфрона, «первое появление немцев в Ливонии относится к началу второй половины XII века… Сношения немцев с туземцами имели сначала характер исключительно торговый; первые наскоро сколачивали свои лавочки и выставляли в них разную мелочь. Торговля была меновой. Те из немцев, которые оставались в Ливонии, поддерживали деятельные сношения со своими соотечественниками; немецкая колонизация принимала все более и более широкие размеры. С торговлей вскоре соединилась и миссионерская деятельность Мейнгарда, в конце XII века. Он был первым епископом Ливонии (1186–1196); столицей его был Икскуль (Икескола). Новая епископия находилась в зависимости от бременского архиепископа. Распространение христианства встречало в Ливонии большие препятствия со стороны язычников-туземцев. Мейнгарду оказывал покровительство полоцкий князь Владимир.

В 1188 году Мейнгард строит первую церковь и укрепляет Икскуль. Неоднократно обращался он за помощью к римскому папе; Целестин III обещал ему свое покровительство, проповедовал крестовый поход против ливонских язычников, обещал всем участникам в походе полное отпущение грехов, но из этого ничего не вышло. Более успешной была сначала деятельность второго епископа Ливонии, Бертольда (1196–1199). В 1198 году большое крестоносное войско высадилось у устьев Двины и успешно повело борьбу с язычниками. В следующем году счастье изменило немцам: они были разбиты, епископ пал. Немцы жестоко отомстили туземцам за его смерть. Водворение христианства выпало на долю третьего епископа Ливонии, настоящего основателя Ливонского государства, Альберта фон Буксгевден или Аппельдерн (1199–1229). Вооруженный апостол ливов, как называли Альберта, заручился помощью и дружбою датского короля Канута и вступил на ливонскую территорию, имея в одной руке меч, в другой распятие. Ему без особенного труда удалось смирить ливов. Весною 1201 года он основал новый город — Ригу; первым жителям ее он даровал преимущества и перенес туда епископский стол…»

Надо сказать, что за скупым сообщением о том, что ливы были усмирены епископом Альбертом «без особого труда», стоят его колоссальные усилия. Все свободное от церковных дел время он посвящал «рекрутскому набору». К его огорчению, прибывавшие на помощь ливонцам отряды были не столь уж и многочисленны. Исключением было лишь первое появление Альберта в Ливонии — тогда он привез с собой почти 2,5 тысячи рыцарей. В другие же годы удавалось завербовать лишь несколько сотен крестоносцев — так хроника Генриха Латвийского сообщает, что в 1201-м «епископ… возвратился в Ливонию с пилигримами, каких сумел собрать»… Помощь местных князей, уже обращенных в христианство, тоже проблемы не решала. При малейшей опасности плохо обученные воины бежали с поля боя, как зайцы жмудских лесов. Нет, для покорения язычников нужна была надежная военная сила.

И вот, как мы читаем в энциклопедии Брокгауза и Эфрона:

«…для утверждения и распространения христианства и немецкой культуры на востоке Балтийского моря Альберт основал здесь духовно-рыцарский Орден, названный Орденом меченосцев. Рыцари нового Ордена давали клятву безбрачия, послушания папе и епископу и обязывались всеми силами распространять христианство. Во главе Ордена становился магистр, или мейстер; следующую иерархическую ступень составляли комтуры, или командоры, ведавшие военное дело, сбор десятины, светский суд, наблюдение за орденскими землями и вместе с магистром составлявшие капитул. Отношения магистра и епископа были вначале самые дружественные; в отсутствие одного другой замещал его должность. Но при ближайших преемниках Альберта между двумя властями возникает соперничество и борьба…»

Так на свет появились «Братья Христова рыцарства», или попросту — меченосцы. Справедливости ради заметим, что орден основал не сам Альберт (он в это время как раз находился в Германии), а замещавший его священник Теодерих.

«Предвидя вероломство ливов и боясь, что иначе нельзя будет противостоять массе язычников, для увеличения числа верующих и сохранения церкви среди неверных он учредил некое братство рыцарей Христовых, которому господин папа Иннокентий дал устав храмовников и знак для ношения на одежде — меч и крест, велев быть в подчинении своему епископу…»

Первое упоминание об участии меченосцев в военных операциях против язычников относится к 1205 году — вместе с епископской дружиной они разбили литовский отряд. В следующем году, собираясь в поход на ливов, Альберт вновь «созвал братьев-рыцарей» под свои знамена. 4 июня в схватке при Гольме особенно отличился некий Арнольд, первым бросившийся в атаку. В 1207-м меченосцы участвовали в разгроме литовцев у Ашерадена, в 1208-м — при Сельбурге… Меч, зажатый в одной руке, явно перевешивал крест, зажатый в другой. Впрочем, и сами язычники не отставали от рыцарей — эсты, ливы, летты налетали на селения друг друга, грабили и жгли, уводили в рабство женщин… Хроника Генриха Латвийского описывает зловещий случай: как-то раз эсты вторглись в землю ливов, привязали одного из вождей к шесту и стали вращать его у костра, аки барашка на вертеле, требуя рассказать, где несчастный схоронил свое золото…

Романтическому сердцу декабриста и писателя Александра Александровича Бестужева была близка несчастная судьба ливонских крестьян, притесняемых безжалостными рыцарями. Во всяком случае, за последние четыре года перед арестом он создает четыре «Ливонских повести» — «Замок Нейгаузен», «Ревельский турнир», «Замок Эйзен» и «Замок Венден». Древняя орденская крепость, Венден, бывшая резиденция великих магистров, особенно его заинтересовала. В мае 1821 года, отправившись из Петергофа в заграничный поход и проезжая через Лифляндскую губернию, он специально побывал в Цесисе, где стоят развалины Венденского замка.

«…Итак, я увижу столичный город древнего ливонского рыцарства, искони знаменитый битвами, осадами, усеянный костями храбрых, запечатленный кровью основателя. Винно фон Рорбах, первый магистр меченосного ордена, построил Венден, первый замок в Ливонии. Любуясь величавыми его стенами, он не мыслил, что они скоро обратятся в его гроб…»

Так начинается повесть. На титульном листе подзаголовок — «Отрывок из дневника гвардейского офицера. Мая 23, 1821 года». Но мы не станем излагать сюжета книги — тем более что история эта произошла на самом деле и вписала, пожалуй, самую зловещую картину в хронику Ливонского ордена. О чем же повествует хроника?

…В Ливонию из крошечного германского городка Сузат прибыл рыцарь Вигберт Серрат. Юноша благочестивый и смирный, превыше всего он желал служить Господу, как предписывали данные им обеты. Серрата направили в крепость Венден.

То, что он там увидел, повергло рыцаря в настоящий шок. Что именно его огорчило: притеснение ли несчастных ливов, царившая среди братьев коррупция или их звериная жестокость, — неизвестно. Факт остается фактом — Вигберг бежал из Вендена, мечтая встретиться с епископом Альбертом, дабы тот перевел его в Ригу. Но на лихих конях по его следу бросились меченосцы, схватили беглеца, заковали в цепи и бросили в каменную башню… Кстати, его темница сохранилась и поныне — там даже летом не больше восьми градусов, и экскурсанты, поеживаясь, стремятся поскорее выбраться наружу. Так бы и погиб наш герой — да за него неожиданно вступился сам епископ.

Беглеца отправили в Ригу. После долгой беседы с ним магистр Винно фон Рорбах снял-таки обвинение в дезертирстве. Стало быть, жалобы молодого человека показались ему не лишенными оснований. А вот что дальше делать — магистр не знал. Слишком серьезны были обвинения — начни их расследовать, и придется весь орден привлечь к ответу! В общем, дело решили замять. И замяли бы — но не таков был наш рыцарь. Он посчитал, что, потворствуя грабителям и убийцам, Винно порочит саму Пресвятую Деву. Он, как правоверный христианин, не в силах был с этим мириться! И Вигберт задумал кровавую месть. Однажды, когда братья отправились на богослужение, он передал магистру фон Рорбаху и главному священнику Рижского замка Иоанну, что хочет открыть им страшную тайну. Мол, узнал он ее случайно в Венденском замке, и от этой информации зависит судьба всего ордена. Магистр и святой отец тут же направились в келью рыцаря. Едва за ними затворилась дверь, Вигберт выхватил секиру, которую всегда носил с собой, — и в мгновение ока главу меченосцев постигла участь несчастного Берлиоза. Вторым ударом рыцарь покончил с Иоанном.

Поэтический взгляд Александра Бестужева увидел эту сцену несколько по-другому. Его Серрат сам пробирается в комнату магистра, чтобы совершить месть. Под покровом ночи бросается он в крепостной ров и гребет что есть силы, пытаясь уйти от преследовавшей его стражи…

«Но рыцарь выплыл и, вонзая кинжал в пазы, уже взбирается на стену, лепится по неровностям камней, и вот висит под верхним поясом. Силы ему изменяют, нога скользит, еще миг — и он оборвется; но он уже наверху.

Проснись, Рорбах, или час твой близок! Ужели не слышишь крика ласточки над окном твоим, не слышишь граяния ворон, тучей поднявшихся с башен замка?

Нет! пагубный сон теснит магистра в объятиях. Оконницы вырваны с петель, холодный воздух свевает пыль с завесы, и пламя лампады трепещет, шаги убийцы звучат, — но он спит, и железная перчатка Вигберта упала на плечо его прежде, чем открыл он глаза свои; открыл — и веки, будто свинцовые, снова закрылись. В волнении ужаса и надежды ему кажется бледное лицо Серрата будто в сновидении или в мечте; но зловещий голос, как звук судной трубы, возбудил и омертвил его разом.

— Мщение и смерть магистру! — прогремел Серрат, стаскивая его с постели. — Смерть, достойная жизни! Напрасно блуждаешь ты взорами окрест — помощь далека от тебя, как от меня сострадание. Отчего ж трепещешь ты, подлый обидчик, воин среди поселян, бесстрашный с своим капелланом? Для чего пресмыкаешься, гордец, перед врагом презренным? Меня не смягчат твои просьбы, не поколеблют угрозы — ты не вымолишь прощения! Да и стоит ли его тот, кто дважды лишил меня чести, а детей моих — доброго имени. Пусть я умру на плахе убийцею; зато щит мой не задернется бесчестным флером на турнирах и мой сын, не краснея за трусость отца, поднимет наличник для получения награды. Ты презрел вызов мой, не хотел честно преломить копья с обиженным — узнай же, как платит за обиды Серрат!

С сим словом ринулся он на магистра; но отчаяние зажгло в нем мужество, и ужасный вопль огласил своды. Смело схватил он грозящее лезвие и сдавил Серрата мощными руками. Цепенея от ярости, грудь на груди смертельного врага, рыцари душат друг друга. Месть воспламеняет Вигберта, страх смерти сугубит силы магистра — они крутятся, скользят и падают оба! Идут, идут спасители — оружие гремит, крики их раздаются по коридорам; с треском упали двери, воины магистра с мечами и факелами ворвались в комнату… но уже поздно! Кровь Рорбаха оросила помост — преступление свершилось!..»

Рассказывают, что рыцарю все же удалось покинуть келью и забежать в замковую церковь — возможно, он надеялся, что Пресвятая Дева, во имя которой он исполнил свой страшный приговор, защитит его… Но братья навалились и выволокли убийцу из храма. Очень скоро суд приговорит его к ужасной казни — колесованию. Последнее, что услышит Вигберт перед смертью, будет хруст его собственных костей…

Впрочем, довольно «страшилок». Поговорим о прекрасном — ибо край, в котором кипели столь нешуточные страсти, вполне заслуживает самых изысканных и возвышенных слов…

Долгая дорога в дюнах

…Задолго до прихода «псов-рыцарей» в недрах земли, которую станут называть Пруссией, жили-были маленькие бородатые человечки — барздуки. Иногда они вылезали на поверхность и раскидывали под кудрявой бузиной скатерть-самобранку. Сами собой появлялись на ней мягкий хлеб да веселое хмельное пиво. Край этот носил тогда имя Самбия — что означает на давно уже мертвом языке не то «община», не то «братство», не то — «простой народ»…

Первые представители «простого народа» появились здесь еще в III тысячелетии до нашей эры. И то понятно, благодатный был край: леса, в которых зверья без счета, песчаные косы, уходящие в море… Опусти в него корзину — и она тут же заполнится сельдью, угрями, осетрами да семгой. Последней ловилось столько, что ее разрешено было продавать лишь дважды в неделю, чтобы не сбивать цену. Говорят, однажды (когда на этих берегах уже «прописались» тевтонцы) вместе с семгой в рыбацкую сеть попался водяной в одежде епископа. Взглянуть на диво дивное собрались рыцари со всей округи. Морской епископ ничего не ел — и тлел на глазах. Через пару дней его решили отпустить в море. Водяной перекрестился, низко поклонился и ушел на дно…

…Давным-давно жители этих мест были совсем не похожи на современных прибалтов. Темноволосые смуглые арии, благородные воины добрались сюда из северной Индии и Ирана. Мастерски лепили они сосуды из глины, украшая их оттисками витых шнуров. Причудливые орнаменты стерегли содержимое горшков от злых сил… А еще, как и пруссы, арии поклонялись богу молний. Звался он у них Индрой, и символом бога был огромный дуб, растущий на вершине холма…

Потом сюда пришли кельты. С той поры представители местных племен стали носить гривны — тяжелые шейные украшения, которые кельты называли «торквес». Их надевали лишь по особым случаям, каковых выпадало два-три раза за всю жизнь…

Однажды облаченные в торквес самбы отправились к вещим воинам Брутену и Видевуту с просьбой возглавить их народ. Видевут стал королем, Брутен — наместником богов, властелином живых душ. Время от времени Брутен или Криве-Кривайтис (так его стали называть соплеменники) созывал подданных на священную гору к бессмертному дубу. Прямо к звездам взметались искры жертвенного костра. Через него бросали куски мяса только что заколотого козла. Пока мясо жарилось — каялись в грехах да лупцевали друг друга что есть мочи. А потом пировали, потягивая священные напитки — молоко и мед…

После боевой вылазки место козла занимал плененный враг. Вайделоты, хранители огня, сжигали его дотла — вместе с конем и воинским снаряжением. На том же костре обращалась в пепел и треть захваченной добычи. Ополчение самих пруссов было вооружено, в основном, дубинами. Они свято верили, что оружие им ни к чему, ибо боги не допустят их поражения. И до поры до времени боги им помогали — юный вояка Потримптс, покровитель молний Пэркунис, седобородый хозяин смерти Патолс. И невдомек им было, что после распятия и воскресения Христа прошло уже более тысячи лет… Жители Самбии по-прежнему обожествляли таинственную силу природы — землю и солнце, гром и огонь, цветущую липу и даже безобразных жаб. Еще бы — ведь они твердо знали, что после смерти непременно воплотятся в одно из этих существ…

Последний языческий ритуал, который зафиксировали хроники, состоялся аж в 1520 году. Тогда к берегам давно уже христианской Пруссии направлялись корабли из Польши, которая вела перманентные боевые действия с крестоносцами. Не желая новой схватки, народ всем миром отправился к колдуну Вальтину Суплиту. Тот потребовал привести к нему быка да прикатить бочку пива. Целую ночь в присутствии мужчин он жег внутренности и кости жертвенного животного, отчаянно жестикулируя и читая молитвы. А утром суда поляков неожиданно развернулись и отправились домой — по какой-то необъяснимой причине эти берега показались им сущим адом на земле.

Разумеется, на самом деле это было далеко не так. Особое северное очарование Прибалтики и сейчас пленяет наше воображение. Как и застывшая древняя смола — янтарь, который добывали здесь с незапамятных времен. Желтые кругляши самбам выносило море. Долгое время «глэзум», как они их называли, россыпями валялся на берегу — пока красоту камня не оценили римляне. Они-то и проложили великий Янтарный путь в древнюю Самбию — и нарекли ее поэтическим именем Глэзария… При Нероне в столицу империи было доставлено столько морского самоцвета, что вся арена Колизея была выложена им. Боевое снаряжение гладиаторов и даже носилки, на которых уносили убитых, — все было янтарным. Сами самбы поначалу из янтаря ничего не мастерили. Просто собирали, относили на рынок и с удивлением обнаруживали, что за него дают неплохую цену. Торговля шла настолько успешно, что сведения о поселениях древних пруссов даже попали в сочинения арабского географа Идриси. Он называл это место Гинтийар, от «гинтарс» — янтарь: «Большой, цветущий город, находящийся на вершине неприступной горы, где жители укрепились от нападения викингов…»

Но явился враг пострашнее викингов. Спустя годы право на торговлю янтарем присвоят себе тевтонцы. Чудодейственные свойства, которые приписывали камню, станут приносить им баснословные барыши. Всякий стремился купить украшение, способное избавить от душевного расстройства или мигрени, сердечной болезни или подагры. Измельчая лучезарную смолу в порошок, лекари готовили целебные снадобья, а за кражу янтаря карали с особой строгостью.

На ночь выход из порта в реку, по которой шли торговые суда, перекрывали два огромных древесных ствола. Как и пруссы, немецкие рыцари торговали необработанным камнем. Лишь изредка мастера — исключительно для личных и дипломатических нужд орденской «верхушки» — создавали шедевры, равных которым не было во всей Европе. Вернемся в те времена, когда Александр Ярославич еще не похоронил ливонцев подо льдом Чудского озера, а в Пруссии в помине не было никакого короля. Но крестовый поход на север уже был объявлен — и вот ранней весной 1230 года на границе Польши и Пруссии появился тевтонский магистр Герман фон Бальк, призванный возглавить вторжение. Вместе с ним прибыл маршал ордена Дитрих фон Бернхайм, а также группа отборных рыцарей со своими оруженосцами.

Разумеется, пруссы об их приезде ничего не знали. Как-то раз один из их отрядов, переправившись через Вислу, привычно принялся грабить польские земли. Получив донесение разведки, братья-тевтонцы, давшие слово защищать поляков от варварского разбоя, кинулись в погоню. Увидев за спиной группу вооруженных до зубов рыцарей, пруссы очень удивились — и в растерянности отступили. Но… Хороший прусс — мертвый прусс, и маленький отряд стал первой жертвой этой войны. Война не на жизнь, а на смерть — невиданные доселе грабежи, кровавые оргии и казни станут обычной практикой для обеих сторон. В результате к концу XIII века едва ли не половина коренных обитателей Пруссии будет уничтожена…

В 1230 орден построил на Кульмской земле замок Нешаву, где разместились первые 100 рыцарей-миссионеров. Год спустя они перейдут на правый берег Вислы и, сломив сопротивление прусского племени памеденов, возведут в устье реки замок Торн. Его руины и сейчас красуются неподалеку от Старого города. А рядом с ратушей стоит памятник, на котором написано по-латыни: «Николай Коперник, торунянин, сдвинул Землю, остановил Солнце и Небо». Первые торуняне — тевтонские рыцари — были далеки от столь высоких целей. Единственное, во что они по-настоящему верили, — исключительность орденской миссии. Без покорения ненавистных язычников само их существование теряло смысл. Они воевали не в силу обязательств и не за деньги — за идею. На подвиги тевтонцев благословлял сам Господь, и за такого сюзерена они готовы были драться до конца. Вечная война, в которой все средства хороши, а злодеяние, совершенное во имя исполнения «миссии», вполне может быть оправдано. Впрочем, в этом тевтонцев вряд ли можно назвать оригинальными — ведь о том, что никакое дело, совершенное во имя ордена, не является грехом, сказал еще незабвенный идеолог тамплиеров Бернар Клервосский…

Воинами рыцари были отменными. Готовые по первому сигналу обнажить мечи, они служили пожизненно. Универсальные солдаты, чем-то напоминающие роботов-андроидов из современных голливудских блокбастеров, они могли равно драться конными и пешими, штурмовать и обороняться. В перерывах между походами они постоянно оттачивали мастерство. Прибавим к этому жесточайшую дисциплину — и вот вам секрет их головокружительных успехов на Балтике. Между прочим, именно из прусского воинства вышли родоначальники многих русских дворянских фамилий — Романовы, Шереметевы, Яковлевы… Были и среди них блестящие офицеры — но это уже совсем другая история.

Тактика ордена в Пруссии до боли напоминала тактику крестоносцев на Ближнем Востоке. Из вновь отстроенных замков братия нападала на соседние земли. За долгие годы все было отработано до мелочей. С границы уже освоенной территории рано поутру отправлялась вооруженная группа. Едва солнце начинало клониться к закату — всадники спешивались. Здесь закладывалась следующая крепость.

Обыкновенно кампания по освоению новых территорий разворачивалась летом — на зиму рыцари возвращались по домам. Прусские племена бились отчаянно, но поделать ничего не могли. Вслед за памеденами пали пагудены, затем эрмландцы. А в 1238-м воины Христовы во главе с Дитрихом Бернхаймом напали на опорный пункт пруссов — Хонеду. Два года держалась крепость — высокий каменный вал, обмазанный глиной, да частокол в два ряда. Между бревнами — слой мелких камней и земли. Во время штурма на вал лили воду, чтобы глина, которая связывала камни, становилась скользкой. Из-за частокола защитники городища могли видеть все, что происходит снаружи. Похоже, сама родная земля помогала защитникам — топкие болота, дремучие леса да воды Фришес Хафф, ныне именуемого Калининградским заливом… Но настал день, когда из-за голода они больше не могли сопротивляться. Тогда в Хонеде вспыхнул мятеж, и пруссы зверски убили своего вождя — Кодруна…

Хонеда пала — крестоносцы тут же взялись за топоры. На глазах выросли укрепления из дерева, затем на их месте зодчие возвели неприступный каменный замок. Первыми строителями у тевтонцев были монахи. А позже за дело взялись артели вольнонаемных каменщиков. Они хранили тонкости своего мастерства в строжайшей тайне.

Только современным исследователям удалось разгадать некоторые их секреты. В нижнюю часть стен укладывались известняковые глыбы и неотесанные камни. Когда кладка достигала человеческого роста, начинали строить из кирпичей ручной формовки — значительно крупнее и прочнее нынешних. Туда, где сушились кирпичи, часто забегали дикие звери, залетали птицы, оставляя отпечатки лап. До сих пор эти следы, словно магические обереги, красуются на крепостных стенах…

В честь Германа фон Балька новый замок назвали Бальгой. Суров и величествен он был. Дом Конвента нависал над заливом на высоте 25 м. Высокие, узкие бойницы, длинные галереи с амбразурами… Под полом первого этажа находилось помещение, подобное которому есть только в замке ордена Монфорт в Сирии — квадрат с центральной колонной, на которую опираются ребра четырех сводов. Два глубоких рва окружали Бальгу, непоколебимой твердыней стояла крепостная стена. Выход закрывался подъемными воротами из дуба. Ни разу этот замок так и не был взят. На его стенах сохранились имена магистров Тевтонского ордена. Все они написаны красной краской, и только имя Ульриха фон Юнгингена — черной: именно он был ответствен за позор под Грюнвальдом…

В XVIII–XIX веках, когда земли Пруссии станут активно заселять иммигранты из чужих земель, дом Конвента превратят в каменоломню. Не пощадят и старинное кладбище с надгробиями из гранита, мрамора и даже обсидиана. Что же — строительный материал был необходим переселенцам. Туристам будущего останутся лишь рвы с подъемными мостами, крутые береговые откосы да деревья, чуть позже привезенные сюда из Южной Америки, Японии и Скандинавии… В 1945-м их нашпигует свинцом — немцев, прижатых к заливу, расстреливали из тяжелых орудий четыре дня кряду… Огонь корректировался с помощью аэростата, поднятого над Бальгой. 49 тысяч немецких солдат навсегда полегли в эту землю… А когда после войны здесь решат создать лесопильный завод, стволы деревьев будут ломать даже самые мощные пилы. И по сей день древние поля и холмы буквально пропитаны тоннами взрывоопасных материалов — по непонятной причине разминирования в крепости проводить не стали. Несмотря на это, Бальга, словно магнит, до сих пор притягивает к себе искателей сокровищ. Поговаривают, что во время войны немцы завозили сюда ящики с неизвестным содержимым. За крепостной стеной ящики навсегда исчезали в разветвленной системе подземных ходов и колодцев…

Последний раз организованные поиски проходили здесь в 80-х годах прошлого века. Когда один из участников экспедиции погиб, подорвавшись на мине времен Второй мировой, поиски были приостановлены. Но аура тайны и сейчас витает над развалинами Бальги, вписавшей одну из первых глав в историю Прусского государства.

…Уже через неделю после того, как пала Хонеда, тевтонцы заложили новый замок и назвали его Бранденбург: выходцев из этого славного немецкого города в ордене было немало. Постепенно Пруссия покрывалась паутиной крепостей — всего их будет ровно сотня. Вокруг замков возникают поселения, которые обживают колонисты, спешащие сюда из всех уголков Римской империи. Разоренные территории заново обживаются. За расселением вновь прибывших зорко следит орденский лектор. Он же ответствен и за то, как будут осваиваться распределенные участки земли.

Казалось, Пруссия покорена — приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Но не такого мнения были сами пруссы. Они словно ждали нужного момента, чтобы подняться против своих поработителей. И он настал. В начале 40-х годов XIII столетия на крепком теле Тевтонского ордена появилась брешь. Все началось с того, что русские разбили шведских крестоносцев в Неве. Одновременно Чингисхан опустошил Польшу, Чехию и Венгрию — в битве при Легнице полегло немало тевтонцев. И в довершение — сокрушительное поражение ливонских рыцарей на льду Чудского озера…

Тут-то пруссы и нанесли удар. Формально поводом к восстанию явилось нарушение орденом договора, по которому представители коренных народов имели право участвовать в управлении делами своих земель. Но из этой искры разгорелось пламя настоящей войны. Восставшие заключили союз с князем Свентопелком (Святополком) Поморским, который когда-то энергично содействовал укреплению ордена в Пруссии. К счастью для вчерашних язычников, он быстро понял, что скрывалось за миссионерскими помыслами тевтонцев. Был у него в этом деле и личный интерес — помешать захватить дельту Вислы, что серьезно угрожало бы целостности Гданьского Поморья. С 1242 года начинается борьба Святополка с орденом. Ей будет суждено затянуться на 10 лет.

«Сын дьявола… исполненный вероломства и обмана», Святополк начал перехватывать немецкие суда в нижнем течении Вислы. А летом, вторгшись в Пруссию, устроил такую бойню, что «вся почти Пруссия окрашена была христианской кровью». Устояло лишь несколько крепостей, за стенами которых и укрылись рыцари. Оттуда они нанесли несколько контрударов. Молниеносным кровопролитным штурмом была захвачена резиденция Святополка — замок Сартовице. Пять дней поморцы пытались отбить замок — тевтонцы стояли насмерть… Вслед за Сартовице был взят Вышеград. Но противник продолжал теснить — и теперь уже тевтонцам пришлось просить помощи у мазовецких князей. Рать поляков двинулась на Поморье, и Святополк запросил мира. В залог мирного договора он даже передал немцам своего старшего сына Мстивоя. Но тут же и нарушил княжеское слово, вторгшись в самое сердце орденских владений — Кульмскую землю. Как скошенная трава, полегли рыцари у Рейзонского озера — потери были столь огромны, что, по словам хрониста, женщинам после этого разрешено было выходить замуж за рабов, «дабы совсем не погибло дело веры»…

Справедливости ради отметим, что восставшие пытались решить дело не только огнем и мечом.

На лионском соборе 1245 года их представители потребовали у папского престола, чтобы католическая церковь перестала поддерживать небогоугодное дело немецких крестоносцев. Однако церковь не вняла их просьбам.

Два года спустя огромное рыцарское войско прибыло в Пруссию. Одновременно орден сумел поднять против Святополка его младших братьев Самбора и Ратибора. Пришлось поморскому князю в очередной раз заключать с немцами перемирие. Разменной монетой в нем опять стал отданный в заложники Мстивой.

Святополк потребовал возвратить ему сына, но немцы наотрез отказались. Тогда воинственный князь в третий раз поднялся против них. Снова стоном наполнилась Кульмская земля. По словам летописца, немецкие рыцари стали даже подумывать об уходе из Пруссии — но тут вмешался папа, потребовавший от славянского князя, чтобы он сложил оружие.

Святополк был непреклонен: ни папа, ни император не заставит его прекратить войну: «Верните мне сына моего, если желаете иметь мир со мной!» В планы немцев, однако, это не входило. Вместо этого они вторглись в Поморье и «на протяжении девяти дней и ночей так его опустошили, что не осталось ни одного угла, в каком бы они не побывали с грабежом и поджогами». Несколько дней полыхал знаменитый Оливский монастырь, а рыцари «ушли с большой добычею». И все-таки в 1248 году Мстивой наконец был освобожден. Святополк заключил с орденом мирный договор.

Соглашения удалось достичь и с вождями большинства восставших племен.

7 февраля 1249 года помощник гроссмейстера Генрих фон Виде и прусские повстанцы в замке Христбург подписали бумагу. Пруссы обещали впредь не воевать против ордена и участвовать во всех его походах. В обмен на это всем обращенным в христианство папа римский даровал свободу и право называется священниками — а феодалам даже и рыцарями. Отныне пруссы могли подавать в суд, а также наследовать, приобретать и менять собственное имущество.

Правда, заключая сделку, следовало оставить ордену залог, чтобы продавец не сбежал к язычникам. Если у кого-то не было наследников, его земля переходила в собственность ордена (кстати, законным наследником считался только ребенок, рожденный от церковного брака). Почетной обязанностью пруссов стало строительство кирх, для каждой местности было определено необходимое их число. Они также обязались каждую церковь обеспечить восемью убами земли, платить десятину и в течение месяца поголовно креститься. Кара за отказ от обряда была более чем строгой — у родителей некрещеного ребенка конфисковывалось все движимое и недвижимое имущество.

А взрослых, не окунувшихся в купель, навсегда выгоняли из мест, где живут христиане.

…С недавнего времени на лобном месте Калининграда, рядом с областной думой высится трехтонный валун диаметром 1,5 м. Нашли его в Чкаловском лесу местные историки-краеведы. Говорят, что был он заложен при строительстве Кенигсберга в основание орденского замка. В прошлом веке замок был разрушен — восстановить его планируют только сейчас. После того как в самом сердце города вырастут крепостные стены, реликвию возвратят на прежнее место. А пока стоит он памятником тому, кому приписывают честь основания города, — чешскому королю Оттокару Пшемыслу II. Это его герб — корона и крест — глубоко впечатан в шероховатую поверхность древнего камня…

Отряд под предводительством Оттокара ворвался в Самбию огненным вихрем. Да и могло ли быть по-другому, если за меч взялся внучатый племянник самого Фридриха Барбароссы? Кстати, у 25-летнего короля Богемии борода была не хуже, чем у деда, и так же горела на солнце жарким пламенем. И в битве он был не менее горяч. Подобно стопудовому тарану, теснил он пруссов, загоняя их все дальше и дальше, в глубь лесов и болот. Там, где останавливался со своим войском грозный монарх, — вырастали замки. Первым стал Меденау — земляной вал, окруженный частоколом. И по сей день кажется, будто 15-метровую насыпь возвели вчера…

Следом появился Варген — единственное сохранившееся деревянное тевтонское укрепление. Варгенау — так пруссы называли ручей неподалеку — был перекрыт плотиной. Искусственное озеро надежно предохраняло замок от вражеских поползновений. Несколько лет назад искатели водолазы-любители спускались на дно обмелевшего теперь водоема. Говорят, под водой вдоль плотины стоят четыре военных немецких грузовика, сброшенных в воду во время отступления. А вот рыцарских сокровищ нет и в помине.

Если судить по размерам крепости, в ней зимовали не меньше пяти тысяч рыцарей кряду. Набирались сил после лихих боев — а чтобы согреться, жгли окрестные прусские поселения да потешались, глядя на то, как мечутся на снегу насмерть перепуганные самбы… Перезимовали — и ушли навсегда, никогда больше так и не посетив основанную ими крепость… Но, как это случается в истории, трагедия нередко оборачивается фарсом. Много веков спустя в Варгене организуют «Ярмарку дураков» — «Наренмаркт». В середине XIX века толпы кенигсбергцев станут приходить сюда, чтобы, накупив разноцветных свистулек и трещоток, отправиться пешком в город, оглашая окрестности развеселыми звуками…

История возникновения самого Кенигсберга необычна. В 1255 году король Оттокар с братьями-рыцарями захватил прусское городище Твангсте над Прегелем. Через него по реке проходил Великий Янтарный путь. Чистые и светлые воды Прегеля издревле несли в себе какую-то тайну. Древние греки полагали, что именно он есть не что иное, как Кронус — река времени и забвения… По прусскому преданию, здесь утонула жена племянника верховного жреца, которому тот отдал священные земли у Хроно и Халибо — то бишь у Балтийского моря. Несчастную звали Преголла — отсюда и пошло название Прегель. А до этого река называлась Скара — «изогнутая». Потом пруссы нарекли ее Претора — «бездна». То ли потому, что она была глубока, как море — кое-где глубина достигает 22 м, — то ли оттого, что не понимали, куда она все-таки течет: то ли в небеса, то ли в пропасть…

Рядом с Твангсте крестоносцы возвели деревянный замок. Когда-то давно, в пустынях Сирии, Тевтонский орден владел крепостью Монт Рояль — Королевская гора. Увы, в ходе войны с «неверными» форпост был навсегда утерян. Новую крепость тоже нарекли Королевской горой. Только звучало это на немецкий манер — Кенигсберг. Утверждают, что сам Оттокар указал место, где надо заложить первый камень. Указал — и отбыл на родину. Через пять лет после основания Кенигсберга за разгром венгров и половцев он получит прозвище Железный. Государство Железного Короля станет сильнейшим в Европе, а сам он едва не сядет на престол Священной Римской империи — да будет предательски убит… Но нам нет сейчас дела до бесславной кончины Оттокара. Нам интересно другое — будущую столицу Пруссии и самый западный город России заложил славянский король.

Кенигсберг

Годы спустя деревянная крепость превратилась в грозный замок с башней, что, по свидетельству очевидцев, застила солнце. Здесь выбирали гроссмейстеров, короновали королей, встречали русских царей и французских солдат — кого «за здравие», а кого и «за упокой». Под защитой крепких стен росли города. Сначала появился Альштадт. Клеточки на плане города заполнялись быстро. Каждая из них — новый двор. Заштрихована последняя клетка на плане — город построен. Тут на улицах появлялся всадник с длинным копьем наперевес. От основания до острия — расстояние между домами; заденет копье стену — придется хозяину ее ломать или платить штраф…

В 1300-м в деревянном соборе отслужили первую мессу. Ландмайстер Конрад фон Тирберг вручил альтштадцам грамоту об основании города, долгие годы служившую им конституцией. И — едва смолкли праздничные трубы, рядом был заложен Лебенихт. Он расположился далеко от реки, поэтому его жителям волей-неволей пришлось заниматься ремеслами и возделывать землю. В «городе мастеров» появились первые гильдии солодильщиков, сапожников, кузнецов, землепашцев… Возник даже союз нищих — заплатив налог, они могли спокойно просить милостыню.

Укрепления Лебенихта были невысоки — младший брат могущественного Альштадта. Но — Бог любит Троиц у, и в 1327 году возник третий город. Его называли то Прегельмюнде, то Нойштадт — однако в историю он вошел под именем Кнайпхоф, по названию острова, на котором появился.

Кнайпхов был настоящим купеческим поселением. Папа Александр IV еще в XIII веке предоставил ордену торговые привилегии, и новый город тут же вошел в торговый Ганзейский союз. В одночасье был построен порт со складами — ластади, оборудованными по последнему слову средневековой механики. Склады стоят и по сей день. Древесина, смола, хмель, сало, соль, оленьи и медвежьи шкуры — Пруссии было чем удивить соседей. Одна только Россия потребляла пятую часть всей селедки, добываемой в здешних водах. А из России сюда везли лен, пеньку, древесину — любому товару расторопные прусские купцы находили применение.

Собственной церкви в городе не было, и набожные жители вскоре затеяли строительство кафедрального собора. Его посвятили Деве Марии и Святому Адальберту, первому крестителю Пруссии, которого язычники принесли в жертву своим божествам. Через 50 лет храм распахнет двери для первых прихожан. Не такой уж долгий срок, если учесть, сколько времени возводились в те годы церкви и в более богатых городах. Собор простоит невредимым до 1944 года…

Несколько веков три города развивались самостоятельно: у каждого свой совет, свой приход, свои школы и торговля. И все-таки наступил момент, когда отношения между ними стали настолько тесными, что оставалось только законодательно оформить союз. В 1724 году три города были официально объединены в один. Он получил название, придуманное еще королем Оттокаром, — Кенигсберг. По столь торжественному случаю была выпущена бронзовая медаль. На ней четыре изображения: молодой человек с мечом в руках — могучий Альштадт, женщина в бусах — роскошный Кнайпхоф, бородатый старик с морковкой — плодородный Лебенихт. Четвертый персонаж — маленький мальчик с камнем в руке — символизировал окраину Кенигсберга — Закхайм, где жили только пьяницы и хулиганы.

В том же году, когда возник объединенный Кенигсберг, в семье Кантов на свет появится мальчик. Будущего отца немецкой классической философии крестят Иммануилом в кафедральном соборе Девы Марии. В 16 лет Кант поступит в Кенигсбергский университет — на какой факультет, до сих пор тайна для его биографов…

Но то будет уже в XVIII, просвещенном веке. А в веке XIII жители этих мест и не помышляли о том, что когда-нибудь их потомки будут гордиться своим городом как центром наук и изящных искусств. Ими владели совсем иные чувства. Главным из них оставалась ненависть. Кровавой поступью продолжали марш по прусской земле тевтонцы. Не желали склонять голову свободолюбивые самбы. 20 сентября 1260 года вспыхнуло великое восстание. Как огонь по сухому вереску, распространилось оно на все прусские земли. Плечом к плечу встали против завоевателей Самбия, Земландия, Эрмландия, Погезания, Бартия… Одна Померания оставалась верна ордену. Полыхали немецкие усадьбы, церкви, замки. Держались лишь стратегические форпосты немцев — Торн, Кенигсберг, Кульм, Бальга. Судя по всему, пруссы оказались неплохими учениками. Не раз они торжествовали победу над братьями-рыцарями: 22 января 1261 года — под Кенигсбергом, 13 июля 1263-го — при Лебау… Помимо 40 рыцарей и несчетного количества пехотинцев-кнехтов в этом бою сложил голову сам вице-магистр Гельмерих…

Дивонис Локис, Ауктума, Гландас, Глапас — о бесстрашных вождях повстанцев ходили легенды. Но настоящим «Спартаком» стал Геркус Мантас из Натангии.

Генрих Монте Натангенский, как его обычно называют, получил воспитание в Магдебурге. Там он и крестился — но зов предков оказался слишком силен. Генрих вернулся к языческой вере. Отринув религиозные взгляды крестоносцев, он, тем не менее, перенял от них много практических знаний. Как выстраивать боевой порядок, как мастерить осадные орудия — вся тактика и стратегия рыцарей была ему знакома. Его лесные братья часто возводили неподалеку от неприятельских укреплений временные деревянные крепости, блокируя пути, по которым шли обозы с продовольствием. Цель была одна — взять неприятеля измором. Иногда, правда, немецким гарнизонам удавалось выйти из окружения. Пруссы преследовали беглецов с поистине звериной жестокостью. Так, при попытке прорваться пали почти все защитники Крейцбурга.

«…Братья с дружиной своей после многих славных битв, совершенных здесь, когда у них кончились припасы, незаметно ночью ушли из замка, — читаем в „Хрониках земли Прусской“. — Когда это узнали пруссы, они погнались за ними и всех, кроме двух братьев, предали мечу…»

А вот гарнизону крепости Визенбург улыбнулась удача. «Этот замок осаждался пруссами почти три года, и поставили они три камнемета, которыми ежедневно штурмовали замок. Наконец братья, быстро похитив один из них, доставили в замок и долго им оборонялись. Вскоре, когда у них иссякли припасы, братья со своими оруженосцами, покинув замок, незаметно ушли, в год от Рождества Христова 1263, держа путь в княжество Мазовии. Когда об этом стало известно, Диван, бывший тогда вождем бартов, погнавшись за ними со многими оруженосцами, не мог настигнуть их, ибо их уже усталые кони отказались идти; он, взяв с собой 13 человек на более быстрых конях, повел их за собой, и когда они приблизились, то нашли братьев, уже обессилевших от голода и не в силах сражаться от усталости, и он мощным ударом обрушился на них и в первой схватке убил троих. Прочие, обороняясь, тяжело ранили упомянутого Дивана, и тогда он прекратил битву, а братья со своими людьми ушли в мире».

Число преследователей — чертова дюжина — не столько символично, сколько показательно. В те годы количество защитников крепостей, как, впрочем, и нападающих, нередко исчислялось десятками. Маленькие сражения большой войны, в которой, впрочем, и слезы, и кровь были вполне настоящими…

Четыре года удерживали замок защитники Бартенштейна.

«Во время осады в замке Бартенштейн было 400 братьев и прочих оруженосцев, а пруссы соорудили три укрепления вокруг замка, в которых постоянно находились 1300 отменных воинов. Но в упомянутом замке Бартенштейн был один человек по имени Милигедо, который был таким смелым, что, убив его, пруссы сочли бы, что убили половину осажденных. Посему они совещались, как бы хитростью заманить и убить его, и, измышляя разные хитрые способы, они начали следующим образом. Устроив сперва засады, они послали одного человека, доблестного воина, на посрамление военной силы осажденных, как Голиафа — на посрамление полков сыновей Израиля. Он воскликнул громким голосом, сказав: „Если есть кто-нибудь в замке, кто дерзнет вступить в поединок со мной, пусть выходит!“ Услышав это, Милигедо, испросив разрешения братьев и получив его, вышел и погнался за ним. Но когда он увидел, что, выйдя из засады, появилось огромное полчище врагов, он, убив того, бежал в лес и тайными путями вернулся в замок Бартенштейн. Не раз и так и этак подступались они к нему, так что в конце концов, обманув, убили его… От смерти этой была великая радость в народе прусском и, напротив, великая скорбь охватила братьев. Но чтобы обратить их радость в скорбь и печаль, братья повесили на виселице, поставленной у ворот замка, 30 прусских заложников, которых они держали в плену. Отчего случилось, что, когда пруссы увидели сыновей и сородичей своих повешенными, заплакали и они тоже горьким плачем…»

На исходе четвертого года в крепости закончились припасы. Перед тем как покинуть ее, осажденные несколько дней не показывались на стенах. Пруссы, решив, что рыцарей уже нет в Бартенштейне, приблизились к замку. И тут на них обрушился такой град стрел и камней, что все поле в мгновение ока было покрыто убитыми…

«Наконец после бесконечных стычек и битв один благочестивый брат воззвал к Богу, чтобы он явил ему, что надлежит делать при таких обстоятельствах. Глас небесный ответил ему: „Иуда и Иерусалим! Не бойтесь и не ужасайтесь. Завтра выступите, и Господь будет с вами; будьте стойкими; вы увидите, что помощь Господа с вами“. Услышав это, на другой день братья, разделившись и разделив дружину свою на две части (одна из них пошла в замок Кенигсберг, другая — в Эльбинг) и захватив святые мощи и оставив в замке одного брата, старого, дряхлого и слепого, который не мог идти с ними, ушли. А этот брат, что остался в замке, как обычно, каждый канонический час подавал колоколом сигнал. Наконец, когда он не мог долее скрываться, враги подобрались к замку и, когда увидели, что никто не сопротивляется им, вошли и, убив брата и сохранив для себя замок, вели из него многие сражения с братьями».

В эти же годы отряд наместника Тевтонского ордена Дитриха Лиделау предпринял поход к восточным рубежам Пруссии. Год за годом крестоносцы оттесняли ненавистных язычников туда, где темнели непроходимые леса, сохранившиеся с ледникового периода. Рыцари захватили прусскую крепость Саминис Вике — «Каменное жилище», но под натиском ополчения, грудью вставшего на защиту своих земель, вынуждены были отступить…

В следующий раз крестоносцы появятся здесь только через полвека. И 10 лет будут безуспешно пытаться закрепиться в этих местах. Даже строительство крепости не прекратит постоянных набегов литовцев на земли, которые орден считал своими. Деревянный Инстербург перестроят в камне — но литовцев и это нисколько не смутит. В 1369-м их князь Кейстутис напал на Инстербург столь внезапно, что стражники едва успели поднять мост… Еще через шесть лет сын Кейстутиса воинственный Свидригайло все же спалил Инстербург. Восстановив крепость, тевтонцы сделают ее совершенно непреступной…

Именно здесь, в Инстербурге, была уничтожена последняя в Пруссии ведьма — так гласит древняя сага. В ней рассказывается о девочке-сироте по имени Верона, которую взяла на воспитание семья местного кузнеца. Со временем малышка превратилась в красивую девушку, мимо которой не мог спокойно пройти ни один мужчина. Немало разрушилось крепких семей, и неизвестно, что бы ожидало город, — да старейшины решили расправиться с Вероной. Они прорубили лед на реке и утопили коварную деву в проруби. С тех пор она стала появляться в крепости каждую ночь — и уводить по одному молодому мужчине. Утром несчастного находили повешенным на окраине города… На этом сага обрывается — но, судя по всему, какой-то способ избавиться от напасти был все-таки найден.

…Одна за другой крепости оказывались в руках повстанцев. К счастью для тевтонцев, портовые города Мемель, Бальга, Эльбинг, Торн и Кульм по-прежнему держались. Особенно тяжелой была осада Кенигсберга. Чтобы отрезать его от моря, пруссы навели мост на реке Прегеле, «…а на каждом конце моста — прочное укрепление наподобие башни, и так можно было бы отбирать все, что ни отправлялось по реке в замок Кенигсберг. Когда братья в упомянутом замке, уже полумертвые от голода, узнали об этом, они, предпочтя погибнуть в сражении, чем так жалко умереть от голода, отправились во всеоружии на судах, и, когда приблизились к месту и уже встали на якоря, подул сильный ветер и быстро понес их к мосту, что было сделано провидением Божиим, и, подойдя к мосту, они обнаружили на нем в укреплениях по концам его много вооруженных людей; находившиеся на мосту и в укреплениях оказывали им мужественный отпор; и завязалась между ними такая жестокая битва, какой никогда не было видано в этом веке между немногими бойцами. Наконец послал им Бог помощь и защиту свыше, чему, несомненно, следует верить, ибо человеческой силе было почти невозможно противостоять такому множеству, так что, когда враги бежали, братья до основания разрушили и уничтожили мост и укрепления. В этом сражении некий брат Гевехард, выходец из Саксонии, преследуя некоторых бежавших пруссов, одному из них одним ударом меча отсек голову; а тот, раненный этим ударом, не упал тут же на землю, но без головы пробежал с остальными еще небольшое расстояние и лишь потом упал. Братья и прочие видевшие чрезмерно удивились этому, уверяя, что никогда еще такого не видывали…»

Главы «Хроники земли Прусской» похожи на кадры старого кинофильма. И пленка выцвела, и звук не тот — а мы все равно следим, завороженные, как из глубины веков встают непримиримые враги, тевтонцы и пруссы…

Об авторе хроники известно немного. Из его послания великому магистру Вернеру фон Орзельну, предваряющего книгу, известно, что был Петр из Дусбурга орденским священником. Все остальное — лишь домыслы да предположения. Никто не знает, как он вступил в орден; как оказался в Пруссии; в каком монастыре жил. Не исключено, что местом его пребывания был Кенигсберг. Во всяком случае, в грамоте от 26 декабря 1327 года комтур города Готфрид фон Хеймберг, подтверждая получение 600 марок от епископа Самбии Иоганна, среди свидетелей называет священников Петра и Гюнтера. Исследователи полагают, что первый вполне мог быть автором знаменитой летописи.

Другие историки полагают, что Петр создавал свой труд в Мариенбурге, в резиденции великого магистра, на суд которого он и отдал свое сочинение. Судя по всему, ему была предоставлена возможность рыться в нескончаемых архивах ордена, откуда и перекочевали на страницы героической летописи описания битв и осад, щедро сдобренные средневековой мистикой и чудесами. «Труд, завещанный от Бога» был завершен в 1326 году.

…Меж тем осажденный Кенигсберг взывал о помощи. Прибывшие из Германии на судах отряды графов Юлиха и Берга были наголову разбиты пруссами. Только три года спустя, когда на подмогу осажденным прибыла целая армада рыцарей во главе с герцогом Брауншвейгским и ландграфом Тюрингским, осада была снята. Тевтонский орден молниеносно перешел в наступление. Предводители повстанцев, в их числе и непобедимый Генрих Монте Натангенский, были схвачены и казнены. Другой военачальник, вождь племени зудавов, Скуманд увел своих людей в Литву… Совсем скоро он вернется, примет христианство и признает власть Тевтонского ордена. Его примеру последуют и другие прусские вожди. Самые стойкие из них присягнут на верность ордену в 1283 году, навсегда занеся его в скрижали истории как год окончательного покорения Пруссии Тевтонским орденом.

Так и появилось на карте средневековой Европы новое государство, которое позднейшие исследователи назовут «гораздо лучше управляемым и значительно более развитым, чем современные ему Германия и Польша». А что до пруссов — их племенная верхушка плавно перетечет в состав германского дворянства. Потомки голубоглазых язычников, перемешавшись с тевтонцами, образуют новую прусскую народность, говорившую уже на немецком языке. Ну а в нашем сознании слово «прусский» навсегда будет связано не с янтарем и хлебосольными бородатыми гномами, а с военной агрессией и муштрой.

Призраки Мальброка

…Только что окончилась служба в высоком замке Мальброка. Магистр Вернер фон Орсельн неспешно выходил из костела. Вдруг из толпы метнулась чья-то тень. Взметнувшийся клинок был неумолим и точен. Бездыханное тело магистра беззвучно оползло вдоль стены…

В тевтонском государстве это убийство наделает много шума. Злоумышленника схватят — им окажется рыцарь из богатой семьи, снискавший изрядное число нареканий по службе от командиров. Его отправят на высший суд, к папе римскому. Тот признает, что рыцарь невменяем.

Но для Вернера фон Орсельна все это уже не будет иметь ровным счетом никакого значения. Его погребут здесь же, в замке, в усыпальнице великих магистров. Срок его служения ордену оборвет рука коварного убийцы. Собственно, из-за дворцовых заговоров редко кому из магистров удавалось дожить до убеленной сединами старости. Их правление продолжалось по два-три года — притом что устав определял его как пожизненное. Если в Новгородском княжестве за неудачный военный поход вече могло легко отправить князя в отставку, то тевтонский магистр покидал свой пост только в гробу. Увы, глухие стены Мальброка не так уж и редко становились свидетелями подобных печальных церемоний…

…В прусских хрониках укрепления тевтонцев называются красивым словом — иладия… Трудно и вообразить, что за этим поэтичным созвучием скрывается неприступная цитадель, способная в минуты опасности ощетиниться тысячами стрел и копий. Тевтонцы знали толк в строительстве крепостей. В основе каждой лежал квадрат — так делали римляне, а они не знали поражений. Высокие стены и глубокий ров были для обитателей замков надежной защитой. Между двумя соседними был один день пути — около 20 км. С главной башни можно было видеть несколько ближних крепостей. Стоило к стенам одной приблизиться противнику — с помощью специальных сигналов связисты предупреждали об опасности остальных. Так же передавались и приказы. Если на части тевтонских земель хозяйничал враг — сообщения шли в обход захваченных территорий. Благодаря отлично отлаженной системе оповещения тевтонцы почти всегда появлялись в нужное время и в нужном месте, одерживая верх над куда более многочисленным противником.

В замке, о котором пойдет речь, тоже было немало новшеств. В его внутреннем дворе орденские умельцы соорудили колодец с хитрым подъемным механизмом. Он обеспечивал гарнизон питьевой водой. Стратегический запас зерна мог храниться годами благодаря специальной вентиляции. Сама система стен, башен, ворот, каналов и мостов была продумана столь хитро, что гарнизон из нескольких сотен человек мог обороняться от целой армии. Бойницы сужались уступами таким образом, что у стрелков был максимальный обзор. Все они были проделаны выше человеческого роста, чтобы влетавшие в них стрелы не могли ранить тех, кто находился в комнате. В стене одного из залов и сейчас торчит пушечное ядро — послание от осаждавшего Мальброк польско-литовского войска. Оно попало в окно во время заседания военного совета и просвистело через комнату, едва не сбив единственную колонну, поддерживающую свод. Но никого из присутствующих ядро не задело…

Особой гордостью средневековых инженеров была система отопления. В огромных каменных помещениях крепостей мало домашнего уюта, промозглые и сырые комнаты нагреть сложно. А в этом замке не только полы, но и потолки были с подогревом. Гигантские печи, устроенные в подвале, разветвлялись сетью дымоходов. Эта «теплоносная система» пролегала везде — под полом, в стенах, над потолком… Чтобы в нее не попал угарный газ, были сооружены специальные заслонки. Мощные валуны в девяти печах, нагреваясь, аккумулировали тепло. Всю зиму температура воздуха в помещениях замка была постоянной — может быть, этому мы отчасти обязаны тем, что он прекрасно сохранился? В келье магистра выходы отопления находились прямо под кроватью. А вот в соседней комнате атмосфера была куда более бодрящей. Гораздо большая по размеру, она была снабжена таким же числом отопительных отверстий. Секрет прост — помещение предназначалось для охраны, и рыцари должны были постоянно бодрствовать, поддерживая огонь в камине, чтобы не замерзнуть… Сон на посту отменялся еще и потому, что в караульных помещениях напрочь отсутствовали какие бы то ни было сиденья. Так что проклинать магистра за подобные условия труда стражники могли только стоя. Но делать это было опасно — в стене начальственной кельи были проделаны незаметные отверстия, чтобы глава ордена мог беспрепятственно слышать разговоры подчиненных. Была в его келье и крошечная потайная. Магистр мог, сделав вид, что заперся для молитвы, неожиданно обнаружиться совсем в другом месте…

Мальброк (или Мариенбург, как называли его тевтонцы) возвышается на правом берегу реки Ногат, на высоком холме. Рядом — река, вокруг — топкие болота, через которые трудно пробраться неприятелю. Самая большая кирпичная крепость в мире, оккупировавшая 20 с лишним гектаров, непоколебимо стоит уже семь столетий. Вначале четырехсторонний замок был предназначен для заседаний конвента. С северной стороны к нему прилегала укрепленная территория — предзамок. В центре двора высился донжон. Именно в нем с 1280 года стал жить орденский магистр. Тогда крепость ничем не отличалась от прочих пограничных укреплений Пруссии. Но символическое название — замок Марии — по определению не могло не придать ему особенную значимость в судьбе ордена, который назывался «Орденом Святой Марии в Иерусалиме»…

В 1309 году под железной пятой рыцарей пало Гданьское Поморье. Тогда же столица ордена была перенесена в Мальброк. Он начал стремительно расти, и вскоре грандиозный оборонительный ансамбль состоял уже из трех частей.

Массивная громада, в которой располагался конвент, — Верхний Замок. Все четыре его крыла были перестроены. В старейшем, северном, увеличили крепостную капеллу — теперь к ней примыкала многосторонняя пресвитерия. Расширился и Зал конвента. Его стены были расписаны в изумрудных тонах. Зеленая краска в те времена изготавливалась из очень редких морских моллюсков и была фантастически дорогой — подобную роспись стен мог позволить себе только очень богатый и могущественный орден. Кстати, во время заседаний монахи, сидящие в молельне, расположенной по соседству, должны были громко петь псалмы. С одной стороны, благодаря их благочестивому пению святые способствовали принятию правильных решений, а с другой — никто в соседних комнатах не мог подслушать, о чем идет речь на совете…

Поистине роскошно было убранство костела. Изящные скульптурные изображения, великолепная настенная роспись — все говорило о том, что ты вступаешь под стрельчатые своды главного орденского храма. Подле костела была выстроена высокая колокольная башня. На звоннице оборудовали наблюдательный пункт. Там, где прежде был предзамок, вырос Средний Замок с Дворцом великих магистров. Сам же предзамок переехал ниже, на речной откос — теперь его называют Нижним Замком.

Крепость могла выдержать самый грозный натиск. Несколько колец каменных стен окружали ее. Ворота и переходы были укреплены по последнему слову оборонительной техники тех лет. Была здесь и тюрьма. Казематы для простолюдинов находились под землей. Для знатных заключенных была оборудована отдельная камера. Ходили слухи, что убежать из нее невозможно. Но однажды произошел случай, о котором долго вспоминали. Захваченному в плен великому князю литовскому Кейстуту приносил пищу тюремщик по имени Адольфо. Он и сам был родом из Литвы — когда-то его ребенком взяли в плен, дали латинское имя. Работал он добросовестно, и о его происхождении все постепенно забыли. Менялись магистры, но Адольфо исправно продолжал обслуживать заключенных. И как-то раз, когда в замке шло пиршество, он помог Кейстуту бежать. Стоит ли говорить о том, сколь жестоко расправились с ним грозные обитатели Мальброка…

Замок был не только грозен — но и красив. Его башни и башенки, зубцы и бойницы, шпили и подвесные мосты наполнены особым рыцарским гламуром. Особенно великолепен он в солнечный день, когда изящный силуэт полыхает всеми оттенками красного на фоне голубого неба… По крепостным стенам сейчас бегают белки. А можно спуститься в ров и побродить среди могильных плит, обломков статуй и барельефов. Здесь мрачновато и тянет думать о вечном. Возможно, именно такие мысли посещали когда-то и братьев-рыцарей. Прекрасное место для подобных дум — стоящая особняком башня Гданиско. Когда-то она служила туалетом. В каменном полу был проделан ряд дырок, а воды канала, протекавшего под башней, уносили нечистоты. Современные исследователи обнаружили механизм, с помощью которого из соседнего с кабинками помещения открывался люк в полу. Стоило неугодному зайти сюда по нужде — механизм приводился в действие, и несчастный падал в бурный поток…

По уставу замка, башня Гданиско была еще и последним рубежом обороны. Узкая и длинная галерея, ведущая к ней, при необходимости уничтожалась. Приставить осадные лестницы из канала было невозможно. А вот зачерпнуть ведром на веревке проточную воду для питья — вполне. Так осажденные могли бы продержаться несколько дней до подхода помощи — даже если бы весь замок был взят. Проверить, так ли это, тевтонцам не удалось — при них все осады заканчивались еще под стенами крепости. Впервые она покорилась шведам уже в XVII веке, когда появилась новая осадная артиллерия. А весной 1945-го наши войска смогли выбить из нее немцев только после того, как «катюши» сровняли с землей половину крепостных укреплений…

Покончив с непокорными пруссами, Орден вовсе не собирался вкладывать мечи в ножны. Новым объектом для нападений стала Польша. В те годы, когда столица тевтонцев торжественно переезжала в Мальброк, было захвачено Восточное Поморье с Данцигом, вскоре — добжинские земли и Куявия. В 1328-м Ливонский орден передал братьям по вере Мемель и его окрестности. Вскоре судьба Польши постигла и Литву. Литовско-Русское государство в те годы занимало огромную территорию с выходом к Балтийскому морю. В ее состав входили Полоцк, Елец, Великие Луки, Смоленск, Ржев — лакомый кусочек для алчных тевтонцев!

Новая кампания, как и прусская, шла с переменным успехом. Литовцы отчаянно оборонялись, а нередко совершали и ответные вылазки против ненавистного врага. В конце января 1348-го войско ордена, то ли 800 человек, то ли 40 тысяч, вторглось в Аукштайтию и разграбило ее. Когда крестоносцы возвращались с добычей, на них напали литовцы. Но вскоре, подобно ливонцам на Чудском озере, они уже бежали по скованной льдом реке Стрева…

Еще одно крупное сражение произошло в Самбии, когда 17 февраля 1370 года литовцы заняли крепость Рудау. На следующий день к ее стенам подошло войско Тевтонского ордена под командованием знаменитого гроссмейстера Винриха фон Книпроде. Кровью окрасилась земля вокруг замка, несколько тысяч леттов полегло в той битве — и с ними самогиты, русские и татары… Боевой штандарт великого литовского князя Олгерда стал трофеем крестоносцев.

Владислав Ягайло

Более всего на свете Олгерд любил Литовскую землю. А еще своего сына — Владислава Ягайло, рожденного от тверской княжны Ульяны Александровны. Умирая, он взял со своего брата жмудского князя Кейстута слово: великокняжеский престол достанется только Ягайло.

У Кейстута было шестеро сыновей. Среди них — тот самый Витаутас, чей призрак являлся по ночам сторожу Тракайского замка. Отец мечтал о том, что именно он станет великим литовским князем. Но — не решился нарушить слова, данного брату в присутствии литовских панов и русских бояр. Он своими руками надел на голову Ягайло великокняжескую шапку и набросил на его плечи горностаевую мантию… Несколько лет спустя Ягайло сполна отблагодарит своего дядю, захватив его в плен вместе с женой Бирутой и сыном Витаутасом. В Кревском замке Кейстут то ли сам наложит на себя руки в припадке отчаяния, то ли будет задушен по приказу племянника… Рассказывали, что Ягайло приказал утопить и Бируту — лишь Витаутасу удалось спастись. Он бежал к великому магистру Тевтонского ордена, чтобы не на жизнь, а на смерть начать борьбу с проклятым братом. Орден в этой борьбе будет поддерживать то одного, то другого, но более всего — себя, и вскоре под его опекой окажутся жемайтийские земли…

А честолюбивый Ягайло обратит свой взор к западу. Без тени сомнения примет он крещение. И — 18 февраля 1386 года новоиспеченный католик, король Владислав II вступит в законный брак с польской королевой Ядвигой I. Отныне Польша и Литва — единое государство. Правда, вопрос о том, был ли Ягайло польским королем — или только венценосным супругом, — обсуждался учеными еще в XIX веке. Но факт остается фактом — 200 лет на польском троне восседали представители династии Ягеллонов…

Обретя истинную веру, Ягайло взялся за массовое крещение соотечественников. Одновременно он помирился со своим многострадальным кузеном, и Витаутас наконец сел на княжеский престол. Казалось бы, после крещения Литвы у ордена больше нет повода для агрессии. И — 12 октября 1398 года великий князь Витаутас и гроссмейстер Конрад фон Юнгинген на острове Салине, что в устье Невежиса, заключили перемирие. В обмен на поддержку великий князь отдавал тевтонцам Жемайтию и половину Судувы. Увы, в те времена добрая ссора была лучше худого мира. В 1401-м восставшие жемайтийцы выгнали со своих земель немецких рыцарей. Снова взялись за мечи братья-рыцари, снова полетел по литовским селениям «красный петух»… Войну остановило лишь вмешательство Святого престола — в 1403-м папа римский Бонифаций IX запретил ордену воевать с Литвой.

А год спустя польский король Ягайло, литовский князь Витаутас и немецкий гроссмейстер Конрад фон Юнгинген заключили новый мирный договор, по которому орден отказывался от всех претензий на литовские земли. Единственной областью, которой управлял вместе с Литвой и Польшей, была Жемайтия.

«Призрак» христианства больше не бродил по Европе. Он основательно поселился в ней, обрастя плотью и кровью. Само существование Тевтонского ордена, казалось, теряло смысл — ведь обращать в веру Христову было больше некого. Конечно, орден был еще силен — у него оставалась Пруссия, на территории которой проживало больше двух миллионов человек. Но рядом была куда более могущественная Польша — и это не давало великим магистрам покоя. Необходимо было искать союзника — и вскоре таковой был найден. Им стал венгерский король Сигизмунд Люксембургский. В 1392 году между ним и Тевтонским орденом был заключен договор о совместном ведении войны против Польши и Великого княжества Литовского. Предполагалось, что после победы — а в ней псы-рыцари ни на минуту не сомневались — орден получит Жемайтию, Белую и Литовскую Русь, Полесье, Мазовецкое княжество, псковские и новгородские земли. Сигизмунд обретал южную Польшу, Волынь и Подолье.

Говорят, хочешь мира — готовься к войне. Похоже, воинственные тевтонцы никогда не искали мира, втягивая в огненную круговерть вооруженных конфликтов всех, кто вольно или невольно оказывался на их пути… А тут еще в 1409-м восстали жемайтийцы. По приказу Витаутаса напали они на рыцарские земли, жестоко расправляясь с крестоносцами. Тевтонские послы, как сообщает хроника, тотчас обратились к Ягайле: «Отчего, мол, твой литовский брат отнял у нас землю жемайтийскую, хотя открытой грамотой сам записал ее в вечный дар Ордену? А наместников перебил или захватил в плен с позором и срамом?..»

Поляки лишь усмехнулись: «Перестань, магистр, страшить нас, что пойдешь войной на Литву, так как, если ты решишь это сделать, то не сомневайся, что, лишь только ты нападешь на Литву, наш король вторгнется в Пруссию».

Арбитром в споре Польши и ордена взялся выступить чешский король Вацлав. Его решение должно было быть оглашено в Праге 9 февраля 1410 года. Ни Ягайло, ни Витаутас не сомневались, что оно окажется в пользу ордена. Пороховая бочка на северо-востоке Европы готова была вспыхнуть в любой момент…

…Каждый вечер с наступлением темноты возле замка в Мальброке начинается представление, посвященное душевным терзаниям рыцаря Конрада фон Валленрода. Актеров нет — только вспышки и звуки. Голоса теряются в громе разрывов. Их гром нарастает, готовый поглотить все живое, потопить в крови, растоптать, не зная пощады…

«Силен и славен» был могущественный клан Валленродов! Сколько существовал орден — столько и воевали его представители на прибалтийских землях. Но не из этого рода происходил Конрад — хотя и пытался всю жизнь это доказать. Кенигсбергская хроника указывает: «Он был сыном церковного служителя». Увы, хроники того времени, часто отрывочные, неизбежно должны быть дополнены домыслами — разумеется, такими, которые не будут противоречить исторической правде…

Доподлинно известно, что долгое время Конрад был советником великих магистров. Говорят, получив приглашение на свадьбу Ягайло с принцессой Ядвигой, он пришел в неописуемую ярость: спустился в подземелье Мариенбурга и собственноручно перебил несколько десятков пленных литовцев… Любые преступления блекли перед жестокостью Валленрода. Однажды, разбив ополчение маленького городка Вентспилс, он на коне, закованном в броню, ворвался в толпу безоружных жителей. А устав избивать беззащитных, приказал женщин предать поруганию, а затем повесить рядом с детьми и стариками…

В 1390-м Валленрод сам был избран великим магистром. Первым же распоряжением он покарал одного епископа, который не раз возмущался зверствами его людей. Отдав приказ отрубить правые руки всем епископским крестьянам, он первым приступил к его исполнению. Его жертвами стали личные слуги святого отца…

Вскоре до гроссмейстера-палача дошел слух о том, что Ягайло признал за Витаутасом право владеть Литвой. О, с каким наслаждением повелел он расправиться с оставшимися в Мальброке женой и сыновьями нового князя! Дикие оргии творили его рыцари: мужчин предавали мучительным казням, женщин насиловали, а после сжигали заживо. Сам папа римский высказал свое возмущение подобной жестокостью. Неизвестно, сколько человек пало бы еще от безжалостной руки, — но, к счастью для литовцев, в 1394 году Валленрода настигла внезапная кончина. Обстоятельства его смерти столь же туманны, сколь и история его рождения.

Считается, что в одной из стычек он был ранен ржавым серпом и вскоре скончался от заражения крови. Как повествует хроника, «он умер в помешательстве, без последнего миропомазания, без пасторского благословения». Посетила ли его в последний час святая Варвара — остается только гадать. А вот этот факт известен совершенно точно. Перед смертью по приказу магистра его брат Генрих фон Валленрод перебил всех томившихся в подземелье Мальброка литовцев. Сделать это лично ему недостало сил…

Пройдет совсем немного времени — и Генрих фон Валленрод сложит голову в роковой для тевтонцев Грюнвальдской битве. Что ж — от Мальброка всего полчаса езды до Грюнвальда.

«О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями…»

«…В большом светлом зале одного из крупных зданий Люблина лежит огромный кусок холста, подернутый плесенью. Под плесенью едва проступают неясные очертания фигур. Это — знаменитая картина художника Яна Матейко „Грюнвальдская битва“. В 1939 году, когда немцы ворвались в Варшаву, картина исчезла. Многие думали, что она погибла.

„Грюнвальдская битва“ находилась в Национальном музее в Варшаве. В последние дни обороны города группа польских патриотов проникла в здание, упаковала картину и вывезла. Три года о картине ничего не знали, и вдруг прошел слух, что она цела. Немцы переполошились. Они обещали 10 миллионов марок тому, кто укажет место ее хранения. Много раз картину перевозили, за это время двое из хранивших ее людей были замучены немцами, но последние по-прежнему не могли найти картину. Когда Красная Армия освободила Люблин, оставшиеся в живых четыре патриота, знавшие, где хранится картина, сообщили об этом Польскому Комитету Национального освобождения. Ее нашли в одном из сараев с цементированным полом, глубоко под землей. От долгого пребывания в земле картина попортилась, имеются большие разрывы, лак потрескался и потерял прозрачность, краски поблекли.

Недавно в Люблин прибыл научный руководитель реставрационной мастерской Третьяковской галереи профессор А. А. Рыбников. Он сообщил следующее: „Общее состояние картины — очень тяжелое. Несмотря на тщательную и умелую упаковку, холст весь распался. Однако я убежден, что при надлежащем реставрационном вмешательстве картина будет восстановлена. Уже сейчас удалось восстановить отдельные фрагменты“».

Эту почти детективную историю хранят пожелтевшие страницы послевоенных «Известий». Когда она отправлялась в набор, еще никто не знал, что какие-то четыре года спустя отреставрированное полотно вновь займет свое место в Национальном музее. За судьбу изуродованной картины переживала вся страна. Ведь для поляков «Грюнвальдская битва» — почти национальная святыня. Когда художник в 1878 году впервые выставил ее в Кракове, домой его несли на руках. Ликующая толпа до глубокой ночи вызывала Матейко на крыльцо — как прославленного актера в театре на поклон. И дело тут вовсе не в размере полотна — почти 10 м на 4 с лишним…

Между прочим, весит шедевр без малого 1,5 тонны. Именно поэтому действия сотрудников музея вполне можно считать подвигом. Запросто картину не «упакуешь», не спрячешь. Сняв с подрамника, ее намотали на специально выточенный вал, уложили в пятиметровый узкий ящик — и увезли под видом хозяйственной утвари.

По дорогам, забитым беженцами, конная платформа продвигалась с трудом. Добраться удалось лишь до Люблина. В местном музее ящик погребли под полом библиотеки. А когда в 1941-м немцы решили забрать здание под собственные нужды, музейщики отыскали подходящий сарай за городом. Всю ночь рыли яму, выстилали ее толем, отводили грунтовые воды… За сведения о картине немцы действительно обещали богатый выкуп — это не миф. Но никто из посвященных не выдал тайны. Да и могло ли быть иначе, если речь шла о судьбе полотна, на котором сражались и гибли их предки. Гибли — и побеждали, навсегда прославляя величие Польской земли…

…В ночь на 15 июля грянула буря. К утру ветер стих, но моросящий дождь продолжал идти. Ягайло стоял на холме. Где-то за спиной дотлевали вражеские селения. Впереди, в мокро посверкивающей летней зеленью роще, пряталось его войско. Серое небо, стесненное тучами, отражалось в водах озера Любен… Здесь, на высоком холме над озером, он повелел раскинуть шатер часовни. Только что закончилось утреннее богослужение. Он еще раз вознес молитву за успешный исход сражения с ненавистным врагом. Что ж — откладывать начало битвы более не имело смысла…

«…Между тем, когда король уже хотел надеть шлем на голову и ринуться в битву, вдруг возвещают о прибытии двух герольдов… Герольды выступили из вражеского войска, неся в руках два обнаженных меча без ножен, требуя, чтобы их отвели к королю, и были приведены к нему под охраной польских рыцарей во избежание оскорблений. Магистр Пруссии Ульрих послал их к королю Владиславу, чтобы побудить его немедленно завязать битву и сразиться в строю, прибавив к тому же еще дерзостные поручения… Оказав королю подобающее уважение, послы изложили на немецком языке цель своего посольства, причем переводил Ян Менжик таким образом: „Светлейший король! Великий магистр Пруссии Ульрих шлет тебе и твоему брату два меча как поощрение к предстоящей битве, чтобы ты с ними и со своим войском незамедлительно и с большей отвагой, чем ты выказываешь, вступил в бой и не таился дальше, затягивая сражение и отсиживаясь среди лесов и рощ. Если же ты считаешь поле тесным и узким для развертывания твоих отрядов, то магистр Пруссии Ульрих, чтобы выманить тебя в бой, готов отступить, на сколько ты хочешь, от ровного поля, занятого его войском; или выбери любое Марсово поле, чтобы дольше не уклоняться от битвы…“»

Владислав Ягайло, молча выслушав столь заносчивую речь, принял мечи из рук герольдов… И съехал вниз. Тысяча шляхтичей ожидала его, чтобы перед битвой пройти обряд посвящения… Обет давали один — победить или умереть. Прозвучал короткий приказ войску привязать к правой и левой руке по пучку соломы.

Знаете ли вы о Варфоломеевской ночи? Ну, разумеется, знаете. И наверняка помните о том, что в Париже, в 1572-м, чтобы отличаться от французов-протестантов, французы-католики будут привязывать к шляпам клочки сена — подобно тому, как делали это на Грюнвальдском поле польские рыцари.

На средневековых картах нет че границы между орденскими землями и соседними Польшей и Литвой. Тевтонские и польские замки расположены вперемешку. Так и на поле брани — различить своих и чужих было невозможно. Среди захваченных орденских знамен немецкие составят абсолютное меньшинство — остальные окажутся бело-красными, польскими. Славянская речь звучала на поле боя с обеих сторон. Во времена, когда у пушек дальность стрельбы не превышала 400 м, а основным видом оружия были мечи и копья, противники прекрасно слышали друг друга. Потому-то и требовались дополнительные знаки различия.

Тем временем небо прояснилось. Зазвучали трубы, воинский хор стройно затянул старую боевую песню. Крестоносцы дали залп из бомбард, но каменные ядра, перелетев через ряды поляков, не причинили им вреда. Начинался бой…

…Еще полгода назад, в декабре, Витаутас и Ягайло встретились в Бресте. Прежние обиды были окончательно забыты — голос крови и общие политические интересы взяли верх. План летнего похода на крестоносцев обсудили в деталях. На совет был приглашен и хан Джелаладдин, сын Тохтамыша, которому подчинялось немалое золотоордынское войско. За участие его конницы в битве Витаутас обещал после войны помочь хану вернуть отцовский престол, захваченный одноглазым Тимуром.

И вот в последних числах мая в Гродно стали стягиваться литовские полки. Отсюда тронутся они к истокам Нарева, чтобы, пройдя сквозь мазовецкие земли, встретиться на Висле с польскими отрядами. Каждый город, каждая деревня снарядили воинов на смертный бой.

Великое княжество Литовское выставило 40 хоругвей, воинских соединений, над каждым из которых развевалось собственное знамя. Их численность была разной — от 60 до 600 копий. Копье — боевая единица из трех воинов: рыцарь, оруженосец и лучник. Случалось боярам победнее сражаться и в одиночку — но всякий стремился окружить себя верными людьми, поскольку именно от них зависела безопасность в бою…

С Витаутасом пришла и отчаянная конница хана Джелаладдина. Татарские предания гласят, что было в ней 40 тысяч всадников. Мнения исследователей расходятся: одни считают, что в походе участвовало около 30 тысяч татар, другие — что не более 15. Третьи и вовсе называют цифру в одну-две тысячи. Опираясь на косвенные свидетельства, будем считать, что все же их было не менее пяти. Понятно, что смуглоликий хан жаждал победы. Но о его возвращении на трон Золотой Орды почти столь же сильно мечтал и Витаутас. Мирные границы с татарской империей, в случае прихода туда Джелаладдина, превращали Великое княжество в сильнейшую державу. Только для этого вначале необходимо было разгромить орден. И Витаутас кинул в битву все свои полки: 20 тысяч конных, несколько тысяч пеших, тысячи три обозных и коноводов. В литовском войске было и 36 русских хоругвей.

Примерно такое же войско привел его брат Ягайло.

Кроме поляков, литовцев, русских и татар в состав союзного войска входили жемайтийцы, армяне, волохи и наемники из чехов, моравов, венгров. Разноплеменная армия, вооружение и выучка которой по всем статьям проигрывали громящему совершенству тевтонцев. Их войско, несомненно, было одним из сильнейших в Европе. Точная численность самих членов ордена на Грюнвальдском поле, к сожалению, неизвестна. Обычно говорят о 800 братьях-рыцарях и 6,5 тысяч кнехтов. Их поддерживали ополченцы — поляки и пруссы, проживавшие на захваченных землях. Удивительно, но во время сражения последние бились со своими братьями по крови не на жизнь, а на смерть. И неудивительно — многим знатным пруссам было за что благодарить своих немецких покровителей.

Еще Петр из Дусбурга писал об этом так: «Кто бы (из пруссов) ни обратился к вере Христа, оставив идолопоклонство, братья милостиво обращаются с ним, и вот как. Если он происходит из рода нобилей, то ему даются земли в свободное владение и в таком количестве, что он может жить приличествующе положению своему…» Именно представители прусских «вольных» обязаны были служить ордену — и надо сказать, делали это с честью.

Кроме светских дворян, воинскую повинность в ордене несли четыре прусские епископства. Со школьной скамьи памятная скороговорка — «Вассал моего вассала — не мой вассал» — именно здесь превращалась в руководство к действию. Те, кто проживал на землях епископов, не считались орденскими вассалами. В случае войны каждый из них должен был двинуть в бой собственную хоругвь. Та же почетная обязанность была возложена и на каждый прусский город. Военная подготовка была едва ли не любимейшим занятием бюргеров. Все представители сильного пола, способные носить оружие, стремились попасть в так называемые стрелковые сообщества — что-то вроде элитных клубов боевых искусств. Феерические праздники, которые они проводили, напоминали турнир лучников из мультика о Робин Гуде. Судя по всему, не прочь они были при случае подраться и серьезно. Во главе таких отрядов стояли ратманы — чиновники городской администрации.

Плечом к плечу с ними сражались наемники — те, кто профессионально ставил против звонкой монеты собственную жизнь. Они готовы были воевать столь долго, сколько им платили. На каких полях обнажать клинки — им было, по большому счету, все равно. Сколько окажется в армии нанятых воинов — зависело исключительно от состояния кошелька сюзерена. У Тевтонского ордена проблем с деньгами не было. Собственно, это и спасет орден после грюнвальдского разгрома — крестоносцам не составит труда увеличить плату своим наемникам, дабы они не разбежались. А вскоре наемные отряды и вообще потеснят привычные рыцарские войска. Увы, в Тринадцатилетней войне с Польшей (1454–1466) это сыграет с тевтонцами злую шутку — наемные гарнизоны с легкостью сдавали крепости врагу…

Впрочем, на Грюнвальдском поле германские и чешские конные арбалетчики покажут себя вполне достойно. Как и балтийские корсары. Балуясь в северных морях, захватывая острова и корабельные конвои, они замахнулись было и на орденские земли, проникнув по рекам в сердце Ливонского ордена и напав на Дерпт… Тевтонцам удалось пресечь амбициозные планы пиратов — и получить в их лице сотни отменных воинов. Кстати, численность наемников известна нам доподлинно — братья вели образцовые бухгалтерские книги. В начале лета 1410-го в рядах немецкой армии числилось 3712 наемников. Всего в бою при Грюнвальде над войском крестоносцев развевалась 51 хоругвь.

…Грюнвальд, Танненберг, Жальгирис… В общем — Зеленый Лес, в котором так замечательно удалось укрыться союзным войскам. До сих пор не утихают споры о том, почему моногоопытные в военных науках тевтонцы решили дать бой на собственной территории. Ударь они по войскам Польши и Великого княжества еще на Висле — и наверняка победа была бы за ними. Но орден позволил противнику пересечь границу. Принимая это решение, великий магистр еще не знал, пойдут ли Ягайло и Витаутас общим фронтом. Вполне возможно, он рассчитывал истребить их по одному. А когда осознал, сколь велика опасность, оказалось, что неприятель уже движется к бродам на Дрвенце. За ними был прямой путь в глубь орденских земель… Ульрик фон Юнгинген решил, что решающее сражение будет здесь, — и опять промахнулся. Броды, ощетинившись частоколами и арбалетами, ждали врага — а враг, хорошо понимая, что поражение в этом месте неминуемо, просто свернул, решив обойти Дрвенцу у истоков…

Неслыханная дерзость! Надо во что бы то ни стало остановить братьев-разбойников — теперь это дело чести. Путь, по которому двигались польско-литовские войска, должен пройти через деревню Грюнвальд. Здесь и будет бой.

Немцы оказались в этих местах на день раньше. Их обоз расположился подле селения, а отряды заняли боевые позиции между соседними Танненбергом и Людвиково. Поле, которому суждено обагриться кровью одной из величайших битв в истории Средневековья, лежало к югу. Обычная равнина с грядами невысоких холмов да узкими оврагами… На рассвете за лощиной показался враг. Поляки зашли с левой стороны озера, литовцы — с правой. Несколько дней тому назад король Владислав Ягайло произвел смотр войск — и остался доволен. Сразу после смотра был взят и первый немецкий замок Лаутенбург. На следующий день его судьбу разделил Гильбенбург. Разграбив город, войско союзников двинулось дальше к озеру Любен… Зындрам, командовавший поляками, выслал несколько разъездов в сторону деревни. Выбравшись на опушку, разведчики замерли: всего в полуверсте стояли закованные в железо немецкие рыцари.

Крестоносцы тоже видели противника. Вопреки всем законам, он расположился в лесу и как будто не собирался покидать укрытия. Ульрих срочно собрал совет. И вот уже Владислав Ягайло принимает из рук гарольдов два меча. Начинается боевое перестроение войск…

Поляки и литовцы вытянулись на 2 км, тремя линиями. Правый фланг — русские, литовцы и татары. Левый — поляки. Рядом с новогрудцами стала волынь, а за ней — волковысцы. Они прямо-таки рвались в бой, памятуя о том, как треклятые немцы напали на их город в Вербное воскресенье… Крестоносцы тоже вначале построились в три линии. Но после, дабы удлинить свой фронт, встали в две. Впереди, под прикрытием арбалетчиков, — окованные железом бомбарды. На правом фланге находилось 20 хоругвей под командованием Лихтенштейна, на левом — 15 знамен Валленрода (того самого, что без жалости истребил пленных литовцев в подвалах Мальброка). В резерве — отряды самого Ульриха фон Юнгингена.

Пара мгновений — затишье перед бурей. Спустя несколько часов братья-рыцари будут торжествовать победу. В клочья разорвать разнуздавшегося врага, могучим «девятым валом» прокатиться по полю битвы, сметая все на своем пути… Первыми дрогнули татары. Их сабли без смысла чиркали о доспехи, стрелы отскакивали, не причиняя вреда. А от длинных рыцарских мечей не было спасения…

«Поднялся такой шум и грохот от ломающихся копий и ударов о доспехи, как будто рушилось какое-то огромное строение, и такой резкий лязг мечей, что его отчетливо слышали люди на расстоянии даже нескольких миль… Было даже невозможно ни переменить места, ни продвинуться на шаг, пока победитель, сбросив с коня или убив противника, не занимал место побежденного. Наконец, когда копья были переломаны, доспехи с доспехами настолько сомкнулись, что издавали под ударами мечей и секир, насаженных на древки, страшный грохот, какой производят молоты о наковальни, и люди бились, давимые конями…»

В бой пошли вторая и третья линии литовско-русского войска — на помощь отступавшим татарам. Но и они были смяты железной волною. Только три смоленских полка Юрия Мстиславского оставались на поле боя, но их теснили шесть хоругвей Валленрода… Целый полк полег на сырую землю, а два других с яростью пробились к правому флангу поляков и прикрыли его.

«…Сойдясь друг с другом, оба войска сражались почти в течение часа с неопределенным успехом. И так как ни то ни другое войско не поддавалось назад, с сильнейшим упорством добиваясь победы, то нельзя было ясно распознать, на чью сторону клонится счастье или кто одержит верх в сражении. Крестоносцы, заметив, что на левом крыле против польского войска завязалась тяжелая и опасная схватка, обратили силы на правое крыло, где построилось литовское войско. Войско литовцев имело более редкие ряды, худших коней и вооружение; и его, как более слабое, казалось, легко было одолеть. Отбросив литовцев, крестоносцы могли бы сильнее ударить по польскому войску… Когда крестоносцы стали теснить, литовское войско вынуждено было снова и снова отступать и, наконец, обратилось в бегство.

Великий князь Александр тщетно старался остановить бегство побоями и громкими криками. В бегстве литовцы увлекли с собой даже большое число поляков, которые были приданы им в помощь. Враги рубили и забирали в плен бегущих, преследуя их на расстояние многих миль, и считали себя уже вполне победителями. Бегущих же охватил такой страх, что большинство их прекратило бегство, только достигнув Литвы; там они сообщили, что король Владислав убит, убит также и Александр, великий князь литовский, и что, сверх того, их войска совершенно истреблены…

Александр же Витовт, великий князь литовский, весьма огорчаясь бегством своего войска и опасаясь, что из-за несчастной для них битвы будет сломлен и дух поляков, посылал одного за другим гонцов к королю, чтобы тот спешил без всякого промедления в бой; после напрасных просьб князь спешно прискакал сам, без всяких спутников, и всячески упрашивал короля выступить в бой, чтобы своим присутствием придать сражающимся больше одушевления и отваги…

Чтобы загладить это унижение и обиду, польские рыцари в яростном натиске бросаются на врагов и всю ту вражескую силу, которая сошлась с ними в рукопашном бою, опрокинув, повергают на землю и сокрушают.

После того как литовское войско обратилось в бегство и страшная пыль, застилавшая поле сражения и бойцов, была прибита выпавшим приятным небольшим дождем, в разных местах снова начинается жестокий бой между польскими и прусскими войсками. Между тем как крестоносцы стали напрягать все силы к победе, большое знамя польского короля Владислава с белым орлом… под вражеским натиском рушится на землю…»

Вот она, победа! И рыцари, прорвавшиеся к вражескому обозу, ринулись за добычей. Но тут непролазным частоколом выросли впереди тысячи пеших ратников, с цепами, кистенями, рогатинами. Такого боя крестоносцы еще не видели. Их били как зверей — наотмашь валя шипастыми шарами лошадей, дробя закаленные огнем доспехи… Вот уже и знамя вражье поднято и водружено на место… И хотя враги еще некоторое время оказывали сопротивление, однако, наконец, окруженные, были повержены и раздавлены множеством королевских войск; почти все воины, сражавшиеся под 16 знаменами, были перебиты или взяты в плен».

Пленных рыцарей сотнями сгоняли к польской и литовской стоянкам — за них можно было испросить неплохой выкуп. Всю ночь возвращались преследовавшие беглецов полки. А на рассвете, когда хоругви построились, увидели, сколь многих не хватает в рядах… Цифры неумолимы — пятая часть тех, кто ступил на Грюнвальдское поле, остался на нем навсегда. А орден, который еще утром был одним из самых могущественных государств Европы, к вечеру превратился в очередного колосса на глиняных ногах…

Поляки и литовцы предали земле убитых — и двинулись к Мальброку. Сколь стремительно шли к Грюнвальду — столь медленно передвигались теперь. 100 км преодолевали более недели. Это позволило крестоносцам наладить защиту своей столицы. Через полтора месяца бесплодной изнурительной осады войска Витаутаса первыми отправились зимовать на родину. А вслед за ними сняли блокаду и поляки.

…Рассказывают, что, когда поражение стало неминуемо, приближенные Ульриха фон Юнгингена предлагали ему бежать. Он остался непреклонен: «Не дай Бог, чтобы я оставил это поле, на котором погибло столько мужей, — не дай Бог». Конечно, он не мог не видеть, что битва проиграна. И все-таки — это казалось невозможным. Невозможно, чтобы его отборные рыцари, которые рубились как никогда прежде, были бессильны под вражьим напором… Один за другим, как подкошенные, падали они; казалось, земля уже хлюпает кровью под копытами тяжелых коней. Он и сам вовсю орудовал мечом, ожидая, что еще мгновение — и все повернется вспять: это его воины погонят ненавистных поляков, их черной кровью смывая свой нечаянный позор… И вдруг все стихло. Сверкнуло что-то — то ли шишак золоченого шлема, то ли срез боевого топора — и душа великого магистра навек соединилась с теми, кто столетия до него воевал за Гроб Господень в выжженных зноем пустынях Палестины…

В орденских хрониках записано: великий магистр Ульрик фон Юнгинген погиб от руки татарского хана Багардина. Ирония судьбы — его убийцей стал язычник. Впрочем, так ли важно, чья рука сжимала разящую сталь? На известной картине «Грюнвальдская битва» Яна Матейко не видно, раскосы ли глаза человека, наносящего великому магистру смертельный удар. Он просто одет в красное — средневековую униформу палача.

15 июля 1410 года приговор ордену был приведен в исполнение.

Первое, что проделал коварный Ягайло, после того как летние ливни смыли кровь с Грюнвальдского поля, — отказался освободить пленных. Выкуп, который он требовал — 50 тысяч флоринов, — не предвещал ордену ничего хорошего. Как, впрочем, и мирный договор, заключенный 27 сентября 1422 около озера Мельн в лагере литовских и польских войск. Карта северо-востока Европы была основательно перекроена: орден окончательно отказался от Занеманья, Жемайтии, нешавских земель и Поморья. В его владении оставались лишь земли по правому берегу Немана, Мемельский край, Кульмская и Михалавская земли. Огромное государство съежилось, как путник на холодном балтийском ветру. Похоже, удача окончательно отвернулась от тевтонцев — многочисленные военные стычки с Литвой, Польшей и Чехией оканчивались не в пользу рыцарей, налоги в стране росли, а вместе с ними — и недовольство орденской властью. В 1440 году светские рыцари и горожане, объединившись в так называемый Прусский союз, подняли народ на восстание. Долой тиранов! Отныне все прусские земли будут находиться под покровительством польского короля Казимира. За несколько недель восставшие овладели важнейшими городами и замками Пруссии и Поморья. Казалось, Орден вот-вот рассыплется в прах — однако война затянулась надолго. Только через 13 лет несгибаемые тевтонцы признали свое поражение. Торуньский мир, заключенный 19 октября 1466 года, отобрал у них Померанию, Кульмскую землю, Эльбинг, Вармию — все, что было завоевано в ходе затянувшегося на века крестового похода. За орденом сохранилось приблизительно 60 городов и крепостей, но сердце немецкого рыцарства — Мариенбург — перестало биться. Гроссмейстер Генрих фон Рихтенберг перебрался в Кенигсберг. Здесь, в новой столице, он окончательно признает власть польского короля.

…А про поражение в Грюнвальдской битве в Германии помнят и до сих пор. А когда в 1914 году, во время Первой мировой, немецкая армия снова сражалась под Танненбергом — на этот раз с одними лишь русскими, — маршал Ван Гинденбург заявил генералу Людендорфу, что это их последний шанс взять реванш за 1410 год. Пять сотен лет спустя немцы отомстили за свой позор. Цифры бесстрастны: свыше 90 тысяч русских попали в плен, около 30 тысяч были убиты или ранены. Командующий армией генерал Самсонов покончил собой во время отступления. Что ж — возможно, нечто подобное сделал бы в свое время и великий магистр тевтонцев, не настигни его на поле боя карающая рука.

Вместо заключения

…Среди тех, кто воевал на Грюнвальдском поле в составе союзной армии, был никому не известный рыцарь, слепой на один глаз. Кто бы мог подумать, что столетия спустя его конная статуя станет одним из символов Праги, а сам он будет «по праву считаться самым выдающимся военным талантом в чешской истории»! Этого рыцаря звали Ян Жижка.

Когда национальное телевидение несколько лет назад объявило зрительское голосование под девизом «Величайший из чехов», он занял в рейтинге знаменитостей почетное пятое место, опередив даже Карела Чапека и Яна Гуса. Впрочем, без одного Яна, скорее всего, не было бы и другого. Ведь именно Гус дал свое имя так называемым «гуситским войнам», признанным большинством историков как последний крестовый поход.

…Новый ректор Пражского университета был вольнодумцем. «Верный христианин, ищи правду, слушай голос правды, учись правде, люби правду, говори правду, держись правды и защищай правду до смерти», — к этому профессор-проповедник призывал своих прихожан. Обожающие его студенты жарко спорили об отделении церкви от государства, о стяжательстве духовенства, о затянувшейся немецкой «экспансии» в духовную жизнь страны… Надо сказать, что кризис католицизма к концу XIV века достиг апогея. Двоепапство уже не казалось злом — теперь на Святой престол претендовали одновременно три папы! Были придуманы индульгенции — отныне грехи отпускались за деньги. Гус клеймил эти странные нововведения на родном чешском языке. Что такое церковь? Это не ее служители, погрязшие в разврате, — а некое высшее мистическое тело, состоящее из всех прихожан, говорил он. Как ни странно, крамольными мыслями проникся и тогдашний монарх Вацлав IV, принявший беспрецедентное по тем временам решение: отныне на университетских выборах голос чеха был равен трем голосам студентов других национальностей.

Оскорбленные немецкие профессора отбыли в Германию. Дальше — больше, и вот уже папу римского, пытавшегося вступиться за них, клеймят как антихриста. Его святейшество не остался в долгу. Церковный собор, наскоро созванный в германском городе Констанце, принял решение: мятежного профессора сжечь. На предложение отречься от своих убеждений Гус не ответил отказом. На костер он взошел в колпаке шута с надписью «Еретик» — в подобном виде принял когда-то мученическую смерть последний великий магистр ордена тамплиеров, прах которого был развеян над Сеной… Что касается Гуса, то его обугленное тело для верности расчленили, кости перемололи и закопали. А сердце проткнули колом и сожгли отдельно — так в нынешних фильмах о Средневековье обычно поступают с вампирами. Но в памяти современников Ян Гус остался отнюдь не «графом Дракулой», а святым, чьим заветам они с готовностью продолжали служить, придав новому учению самое радикальное толкование.

22 июля 1419 года в столице началось восстание. Новоместскую ратушу, служившую одновременно и пражской Бастилией, окружила разъяренная толпа. Свободу собратьям-гуситам! Члены магистрата отказались отпереть засовы — и были немедленно выброшены из окон прямо на копья восставших. Историки назовут это событие «Первой дефенестрацией», то есть «Первым швырянием из окна». Хроника сообщает: «…А Ян Жижка, слуга и приближенный короля Вацлава, был при этом выбрасывании и неслыханном убийстве…»

Ян Жижка

Легенда гласит, что мать произвела его на свет во время страшной бури прямо под огромным дубом. «Ян Жижка из Троцнова, слепец недоброй памяти, здесь народился» — такая надпись была сделана в небольшой часовне, стоявшей на этом месте. Разумеется, часовня была католической — у правоверных католиков не было оснований хранить добрую память о еретике. Говорят, до того, как стать еретиком, он был разбойником. В те времена немало лихих банд промышляло на дорогах королевства. В судебной книге князей из Рожмберка за 1406 год можно прочитать: «…А о Жижке Ян Голый говорил, что Жижка, некий Йиндржих и брат Жижки взяли рыбу и другой груз из обоза… А Матей у купцов отобрал деньги, а Жижка убил одного из слуг». В 1409 году жителям города Ческе-Будейовице удалось поймать и повесить многих налетчиков. Жижке помог уйти от виселицы сам король Вацлав. Почему — никому не известно. Именно после этого счастливого избавления одноглазый Ян (говорят, первый глаз он потерял еще в детстве) уезжает в Польшу, чтобы участвовать в битве при Грюнвальде. А разгромив тевтонцев и вернувшись на родину, Жижка начинает придворную карьеру в свите супруги Вацлава IV — Софии. Каким ветром занесло его к Новоместской ратуше, неизвестно, но, судя по всему, он был одним из лидеров восстания, ибо в скором времени его назначают предводителем пражского войска.

Вскоре Вацлав IV умирает. Королем становится Сигизмунд Венгерский по прозвищу Рыжий Лис. Жижка покидает Прагу. Столицей гуситов становится город Табор. Когда-то в далеком пионерском детстве я переписывалась с девочкой из Чехословакии по имени Яна — ее адрес мне выдали в школьном клубе интернациональной дружбы. Она жила как раз в этом городе и в каждом письме присылала мне открытку с заманчивыми видами. Эти открытки хранятся у меня до сих пор. Разумеется, я (да, наверное, и она) и слыхом не слыхивала о том, что этот древний город был назван так по имени горы, где Господь предстал перед учениками в божественном ореоле. Ничего не знала я тогда и о деятельности гуситов. О том, что в стародавние времена крестьяне бросали жать и сеять, чтобы послушать священников, читавших проповеди, как некогда это делали альбигойцы. Прямо под открытым небом стояли каменные столы для причастия. Оно было непривычным — не только хлебом, но и вином, как это было принято лишь в православии. У католиков к «крови Христовой» прикладывались только священники. Отсюда, с холмов Табора, и пошло название «чашники» — так стали называть мятежников.

У реки Лужнице вырос «святой город» — очередная попытка создать на земле «Царство Божие». Тот, кто желал вступить в коммуну, должен был продать все свое имущество, а деньги вручить местным проповедникам. Все в Таборе было общим — иметь что-то «свое» считалось смертным грехом. Придерживался этих неписаных правил и Ян Жижка. Поговаривали, впрочем, что солидную часть трофеев полководец все же прятал где-то в подземельях Табора, прорытых на случай осады города крестоносцами. Так это или нет, судить сложно, поскольку никому еще не удавалось исследовать все подземные коридоры, растянувшиеся на 100 с лишним километров. Известно лишь, что, отойдя в мир иной, Жижка не оставил после себя никакого имущества…

В Таборе все были чисты душой и телом — лгуны, воры, игроки, пьяницы, сквернословы, прелюбодеи безжалостно изгонялись. Скоро не будет ни королей, ни слуг — лишь братья и сестры во Христе!.. Гуситы ждали явления Христа, которое возвестит о начале «времени отмщения». А чтобы приблизить его, решили, как водится, разрушить «весь мир насилья» — и сжигали деревни дотла, громили поместья, а заодно и монастыри, забирая все их имущество на «правое дело». Статуи и иконы в храмах безжалостно уничтожались как предметы роскоши. Священников, равно как и помещиков, безжалостно убивали — на пути к великой цели все средства хороши. В конце концов, Иисус на кресте искупил все прошлые и будущие грехи человечества — почему бы не делать теперь все, что захочется? Так рассуждали экстремалы-адамиты, вскоре выделившиеся из среды повстанцев. Они ходили голышом, называли себя именами пророков, устраивали оргии, растлевали детей — ведь дети в невинности, утверждали они, есть дети в грехе…

Справедливости ради отметим: Жижка перебил всех адамитов. Новоиспеченный полководец требовал беспрекословного подчинения. За серьезное нарушение дисциплины следовала немедленная смерть через повешение. Возможно, именно эта непреклонность помогла ему лишить Германию более 30 тысяч отборных рыцарей, отразив три крестовых похода из пяти, что были развернуты против гуситов с одобрения папы Мартина V.

«Восстань, восстань, великий город Прага…» — торжественный хорал возвещал о начале очередной битвы. Новоявленным еретикам сопутствовал успех. При Судомерже, укрывшись за составленными вместе поваленными повозками, они наголову разбивают королевские войска, почти вдвое превосходящие их по силе. Спустя несколько месяцев неожиданной контратакой обращают противника в бегство на том самом Витковском холме, где сейчас высится памятник Жижке. А он, будучи в июне 1421 года при осаде городка Раби ранен в единственный глаз, окончательно ослеп. Ему уже за 60 — по тем временам глубокая старость. Но он по-прежнему во главе войска — то отражает вторжения рыцарских отрядов из Саксонии и Баварии, то сам ведет своих людей в поход. Его имя наводит ужас — порой, едва заслышав его, противник предпочитает бежать, даже не вступая в бой. В июне 1424 года у Малешова Жижка мощным ударом разбивает преследующую его армию католиков, дотла спалив Кутну Гору — один из крупнейших центров ремесел и торговли. И отправляется в Моравию, которой правит маркграф Альберт Габсбург — союзник и зять Сигизмунда. Этот поход становится для Жижки роковым — увы, даже самый великий полководческий талант бессилен против чумы… Во время осады города Пржебыслав 11 ноября 1424 года он умирает — так и не проиграв ни одной битвы.

А его осиротевшее войско еще доброе десятилетие будет щекотать нервы католической Европе. Когда в 1426 году против восставшей Чехии начнется Третий крестовый поход, табориты под предводительством Прокопа Голого обратят в бегство саксонского курфюрста Фридриха неподалеку от Усти-на-Лабе. И, воодушевленные, двинутся в Австрию. Их блестящие победы не отрезвят немецких феодалов — и Четвертый поход закончился для последних столь же бесславно. Хроники описывают, как у города Тахова, едва заслышав гуситские песни, крестоносцы в панике бросились бежать… А гуситы, разгромив князей в Силезии, вторглись в Германию и в феврале 1430-го вернулись домой с богатыми трофеями.

В 1431 году был объявлен Пятый, самый крупный крестовый поход. Завершился он так же позорно, как и предыдущие. Пришлось его организаторам срочно собирать в швейцарском Базеле церковный собор. В начале 1433-го на него прибыл Прокоп Голый. Переговоры окончились ничем, и 30 мая 1434 года у деревни Липаны близ Праги произошла последняя битва этой затянувшейся войны. По какой-то причине гуситы потерпели в ней сокрушительное поражение.

Последний крестовый поход в истории Средневековья был окончен. Гуситы согласились признать Сигизмунда своим королем — но право мирян на причащение из чаши осталось с тех пор незыблемым…

Отголоски крестовых походов еще долго звучали в Европе. Когда в XVI веке османы подступили к Вене, друг кардинала Ришелье, капуцинский патер Жозеф выдвинул идею нового похода. Этому плану не суждено было сбыться — как и тому, что полвека спустя предложит «королю-солнце» Людовику XIV немецкий философ Готфрид Вильгельм Лейбниц. В его мечтах вновь замаячил Египет — эта, как он его назвал, «Голландия Востока». Но министр Помпонн ответил, что крестовые походы со времен Людовика IX не представляют более интереса для Франции…

Эпоха Просвещения развенчала крестовые походы, определив их как «странный памятник человеческой глупости». Тем не менее даже столь суровый приговор не похоронил крестоносной идеологии. «Чувство истинной веры, побуждающее христианина стремиться в ту сторону, где жил и страдал Спаситель, почти совершенно исчезло в так называемых высших классах, — станет сокрушаться в конце XIX века кайзер Вильгельм II. А 29 октября 1899 года, въехав в Иерусалим, добавит: — С пустыми речами здесь, на Востоке, нечего делать».