sci_history Виталий Гладкий Киллер ru rusec lib_at_rus.ec LibRusEc kit 2013-06-10 Mon Jun 10 22:09:46 2013 1.0

Гладкий Виталий

Киллер

ВИТАЛИЙ ГЛАДКИЙ

КИЛЛЕР*

Повесть

Я смотрю через пыльиое оконное стекло на улицу, к мне до чертиков хочется выйти в наш старый убогий диор, сесть за столик под тополями и до полуночи забивать "козла" в компании таких же, как и я, неприкаянных. А потом, выпив на сон грядущий стакан кефира, лечь на чистые с крахмальным хрустом простыни и уснуть... И спать долго-долго... и проснуться где угодно, только не в этой мерзкой коммунальной дыре, где меня недоношенного родила мать-алкоголпчка. Или не просыпаться вовсе...

Спокойно, спокойно, дружище... Не дави себе на психику без нужды. В нашем деле мандраж перед работой может стать началом финишной прямой в этой жизни. А будет ли другая? Ученые умники обещают, да вот только на кой она мне? Я и этой сыт по горло...

Наган почистил и смазал еще вчера, но проверить лишний раз не помешает. Хорошая безотказная машинка, и калибр что надо. В прошлом году "Макаров", сволочь, подвел, патрон заело, едва ноги унес.

Попрыгали, попрыгали... Нигде не звенит, не шебаршится... Кроссовки "кошачий ход", брюки в меру просторны, куртка... Куртку сменить, чересчур приметна. И карманы, карманы проверь, обалдуй! Ни единого клочка бумаги чтобы не было.

Похоже, все и ажуре. Готов. Время еще есть, нужно теперь себе алиби сотворить. Оно вроде и ни к чему, но береженого бог бережет.

- Петровна! - кричу, это я соседке по коммуналке.

Она на кухне, что-то стряпает: как обычно, вонючее невероятно.

- Чаво тебе, паразит?

- Разбудишь меня через часок, - как можно строже говорю, высунув только голову из двери своей комнаты - чтобы, случаем, не увидела, что я одет по-походному.

Впрочем, опасения мои беспочвенны: Петровна подслеповата, а засиженная мухами маломощная лампочка в захламленном коридоре едва высвечивает кусок потолка в ржавых разводах потеков.

- Мине больше делов няма! - визжит в ответ Петровна, или Хрюковна, по-нашему, по-дворовому. - Пайшов ты!..

- Старая лярва! Твою... нашу... богородицу! - Это уже я, иначе Хрюковну ничем не проймешь. - Если не разбудишь ровно через час, то я тебя... и твою маму... Дошло.

- Так бы сразу и сказал... - шипит подколодной Хрюковна и переспрашивает: - Во скоки? - И добавляет, но тихо: - Паразит...

- В одиннадцать нуль-нуль! - кричу как можно громче. - Сегодня "Взгляд" смотреть буду!

- Будя тебе згляд... - снова матернулась Хрюковна. - Сполню...

Исполнит, в этом у меня нет ни малейших сомнений, разбудит точно в срок, уже проверено. На кухне висят старинные часы с пудовыми гирями, ничейные, и теперь Хрюковна будет следить за ажурными стрелками, как кот за мышью. Конечно, вовсе не из уважения к моей персоне, а чтобы в одиннадцать вечера, подойдя к замызганной двери, пинать ее изо всех сил, хоть так вымещая годами накопленную злобу на соседей, которых, кроме меня, было еще три семьи.

Удовлетворенный, я замыкаю дверь изнутри и падаю на скрипучую кровать. Хрюковна уже под дверью, подслушивает, стерва старая. Впрочем, зачем я... Ее уже не изменишь. Старый кадр эпохи культа личности...

Наконец шлепанцы Хрюковны удаляются от двери, и я осторожно встаю. На улице уже темно. Смотрю на часы-в моем распоряжении час и четыре минуты.

Это было больше чем достаточно. Открывая окно, взбираюсь на подоконник. Третий этаж, в общем-то невысоко, но случись промашка... А, что об этом думать-не впервой. Становлюсь на карниз и, цепляясь за щербатый кирпич стены, медленно трюхаю к пожарной лестнице. Стена увита плющом, все легче...

Лестница. Теперь быстро, быстро! Двор, проходной подъезд, переулок. Трамваи. Так надежней: "леваки" и таксисты имеют глаз наметанный, а мне лишние свидетели нужны как зайцу стоп-сигнал...

Парк. Темные аллеи. Пока пустынные. Пока. Через полчаса закончатся танцы в ДК, и здесь появится городская шелупонь со своими шмарами. Надеюсь, им будет не до меня...

"Дубок". Ресторан из разряда престижных. Абы-кого сюда на пушечный выстрел не подпускают. Только высокое начальство и "деловых" людей с приличной мошной. Богатый выбор вин, икорочка, белорыбица.

И путаны на заказ.

Швейцар, морда барбосья, жирная, глаза рыбьи, легавый на пенсии, стоит, закрыв брюхом всю входную дверь. А мне она и не нужна. Я обхожу ресторан с тыла, натягиваю тонкие лайковые перчатки, поспешно вынимаю несколько кирпичей из стены, вырываю решетку и спускаюсь в полуподвал. Это подсобка, в ней складируют тару. Весь маршрут мной продуман и разработан самым тщательным образом. Кирпичи и решетка - мои вчерашние ночные труды.

Поднимаюсь по лестнице. Теперь главное-проскочить незамеченным узкий коридорчик. Дверь, еще одна дверь... Комната-каморка. Ведра, тряпки, швабры - здесь ютятся уборщицы. Сейчас здесь пусто. Закрываюсь изнутри на задвижку. Нужно передохнуть и подготовиться.

Подставляю стул, взбираюсь на него, выглядываю в крохотное оконце под самым потолком. Лады, "наводка" не подвела - за столиком в нише сидит мой "клиент". Он в добром подпитии, хихикает. Ему за пятьдесят, он чуть выше среднего роста, слегка располневший, в костюмчике французском тыщи за полторы, на левой руке перстень с черным бриллиантом. Шикует кандидат... Рядом с ним, покуривая длинные черные сигареты, кривляются две встрепанные шалавы, корчат из себя пай-девочек - видно, их, за неимением лучшего, подсунул моему "клиенту" толстый барбос-швейцар из своего НЗ.

Про девок ладно, хрен с ними, а вон те два хмыря за его столиком, телохранители с тупыми рожами, - это да-а... Я пас этих бобиков неделю по городу, знаю все их ухватки. Серьезные ребята. "Перышки" и кастеты и карманах точно имеются, за "пушки" не ручаюсь, но подозреваю, что могли и их прихватить с собой. А чего и кого им бояться? В ресторане все свои, все куплено и схвачено. Дежурные менты при встрече с моим "клиентом" едва не кланяются ему, губы до ушей растягивают...

Ладно, все это шелуха, время уже поджимает. Пора.

И плевать я хотел на его дуболомов. Знал, на что шел.

Десять "штук" за мякину не платят. Интересно, что они там не поделили между собой - мои "благодетель" и этот шикунчик?

Надеваю черную вязаную шапку-маску с прорезями для глаз, достаю наган из-за пазухи, сую его за пояс.

Так удобней. Выхожу из каморки. Коридор пустынен.

Он ведет в кафетерий, который работает только днем.

Еще одна дверь, дубовая, прочная, заперта. За нею слышен ресторанный гам и звуки оркестра. Ключ от этой двери у меня есть, добыл с великим трудом. Приоткрываю дверь. Все точно, вот она, ниша, за портьерой, рукой подать. В щелку виден мой кандидат в покойники с фужером в руках. Держит речь. Извини, дорогой, времени у меня в обрез, доскажешь на том свете.

Достаю наган, рывком отдергиваю портьеру и выскакиваю перед честной компанией "клиента", как черт из табакерки. Стреляю в голову почти в упор... Два раза - для верности. Вполне достаточно. Вижу, как дуболомы от неожиданности шарахаются в сторону, один из них валится со стула. Секунд пять-семь у меня есть в запасе, пока они очухаются, поэтому я спокойно возвращаюсь за портьеру и запираю дверь на ключ. А теперь - ходу, ходу! Бегу по коридорам, спускаюсь в полуподвал. Вот и мой лаз. Выбираюсь наружу и бросаюсь в кусты.

Снова бегу, не выбирая дороги. Наконец впереди блеснул свет фонарей. Аллея. Прячу в карман оружие, шлем, перчатки и неспешным шагом иду к выходу из парка. Человек гуляет, вечерний променад...

- Эй, парень, дай закурить!

Компашка, человек семь. Расфуфыренные крали, раскрашенные, как индейцы сну на военной тропе, и - один, второй... - точно, четыре лба, два из которых росточком под два метра. Акселераты хреновы...

- Не курю, - бросаю на ходу и уступаю им дорогу.

- Как это не куришь? Ну-у, парень...

Начинается обычный в таких случаях базар-вокзал.

Матерюсь втихомолку: остолоп, нужно было кустами до самого выхода из парка чесать, а теперь стычки не миновать, сопляки на подпитии. Или накололись, что все едино. Мне разговаривать недосуг, надо рвать когти отсюда, и поскорее, но они уже окружили меня, ржут в предвкушении спектакля. Эх, зеленка, молокососы...

Бью. Удары не сдерживаю, но стараюсь не уложить кого-нибудь навеки. Мне перебор не нужен, да и дерусь не со зла, а по необходимости: к тому же не за зарплату.

Все. Кончено. Один, сердешный, ковыляет в кусты, трое лежат. Кто-то из них подвывает от боли. У-шу, детки, не игрушка... Крали стоят в стороне, нервно повизгивая.

- Привет... - машу им рукой и исчезаю...

Двор, лестница, карниз... Немного побаливает рука, на тренировке ушиб, сегодня добавил. Ладно, до свадьбы заживет. Главное, заказ выполнен, десять тысяч в кармане. Теперь мотать нужно отсюда на месяц-два.

Но - не сразу. Через неделю - в самый раз.

Закрываю окно, раздеваюсь. И все-таки устал.

Чертовски устал. Спать...

На кухне бьют часы. Одиннадцать. И тут же в дверь моей комнаты забарабанила Хрюковна.

- Вставай, паразит! "Згляд" ужо...

Выдерживая положенные полминуты, жду, пока Хрюковна не выстучит мне алиби. Дверь ходит ходуном, даже старая краска осыпается, а старая ведьма молотит не переставая. Ладно, пусть порадуется, горемычная...

Наконец послышались голоса остальных соседейвыползли из своих щелей, ублюдки. О, как я их ненавижу. Ерошу волосы, отмыкаю дверь и выскакиваю в одних плавках в коридор, пусть все посмотрят на меня, "сонного".

- Ты что, сбрендила?! - ору на Хрюковну и усиленно тру глаза.

- Сам просил... - довольно растягивает она свои лягушачьи губы. "Згляд" смотреть. Тютелька в тютельку...

- А-а... - мотаю головой, прогоняя остатки "сна", и шлепаю в ванно-сортирную комнату - умываться.

День прошел - и ладно...

ОПЕРУПОЛНОМОЧЕННЫЙ

Горячий, сухой воздух схватывает клещами. Пыль, густо настоянная на пороховом дыму, рвет легкие на мелкие кусочки, но кашлять нельзя, собьется верный прицел, и тогда амба и мне, и Косте, и Зинченко, и командиру, который ранен в голову и лежит за камнями. Душманов много, они окружают нашу высотку, и я стреляю, стреляю, стреляю...

Они пошли в очередную атаку. Огромный бородатый душман бежит прямо на меня. Я целюсь ему в грудь, , пули рвут одежду, кровь брызжет из ран, но он только ускоряет бег как ни в чем не бывало, и лишь страшная, злобная ухмылка появляется на его бронзовом лице.

Я вгоняю в его волосатую грудь весь боекомплект, пулемет разогрелся так, что обжигает ладони, а он все еще жив и бежит, бежит... Вот он уже рядом, его заскорузлые пальцы, извиваясь змеями, подбираются к моему горлу. Я задыхаюсь, пытаюсь вырваться из крепких объятий, кричу...

И просыпаюсь. За окном рассвет, чирикают воробьи.

Тихо, спокойно. Отворяется дверь спальни, входит мама, склоняется над моей постелью.

- Ты снова кричал... - говорит она, вздыхая.

- Сон, все тот же сон... - бормочу я в ответ и невольно вздрагиваю.

Сколько лет прошло с той поры, а Афган все не отпускает мою память, является ко мне в кошмарных снах, будь он трижды проклят. В кошмарных снах, которые были явью...

- Мама, я уже встаю... - глажу ее руки.

Она, скорбно поджав губы, качает головой и уходит.

Господи, как она сдала за те два года! Совсем седая стала...

Зарядка желанного спокойствия и сосредоточенности не принесла. На душе почему-то сумрачно. Быстро проглатываю завтрак и едва не бегом спускаюсь по лестнице в подъезд. До управления минут десять ходьбы, если напрямик через парк.

Парк еще безлюден, дремлет в полусне при полном безветрии... Свежеокрашенные скамейки, словно плоскодонки, плавают по обочинам аллеи в голубоватом утреннем тумане. На душе становится легко и прозрачно, но уже возле входа в здание горУВД я чувствую, как благостные мысли исчезают, оставляя после себя тлен хандры.

Кабинет уже открыт.

- Привет! - с наигранной бодростью в голосе говорю я Славке Баранкнну, своему напарнику, белобрысому крепышу, - у нас кабинет на двоих.

- Умгу... - отвечает он, дожевывая бутерброд.

Славка, как и я, холостяк, но в отличие от меня живет в милицейской общаге, похожей на СИЗО, - на первом этаже решетки, двери обиты железом, гнусносиней окраски панели в коридорах, и дежурные у входа с непрошибаемо-дубовыми моральными устоями первых коммунаров, когда женщина считалась просто гражданкой, а мужчина должен был засыпать ровно в одиннадцать вечера и непременно с единственной мыслью о светлом будущем.

- Тебя ждет Палыч. Справлялся раза два, - Славка крупными глотками пьет чай.

- С чего бы? - бормоча себе под нос, будто ктонибудь может мне ответить.

Понятно зачем. Палыч - наш шеф, начальник отдела уголовного розыска, подполковник. И если с утра пораньше интересуется моей особой, значит, мне светит новое дельце.

- Сводка есть? - обращаюсь к Баранкину.

- Держи, - протягивает он машинописный листок. - Свежатинка.

Да уж, свежатинка... За сутки три разбойных нападения, пять квартирных краж, изнасилование с отягчающими, четыре угнанные машины, восемнадцать карманных краж (только заявленных), две новые группы наперсточников объявились... В принципе, конечно, меньше, чем обычно, но работенки вполне достаточно.

Ага, вот, по-моему, "изюминка". Убийство в "Дубке".

Применено огнестрельное оружие. Убийцу задержать не удалось. Интересно, когда-либо удавалось? Что-то не припоминаю...

- Серега, шеф ждет, - напоминает мне Баранкин, постукивая ногтем по циферблату часов.

- Готов к труду и обороне, - уныло отвечаю и нехотя отправляюсь на свидание с Палычем.

Палыч сегодня непривычно хмур, смотрит на меня исподлобья. Ему давно пора на пенсию, но, слава Богу, новое начальство, не в пример прежнему, не спешит расставаться с Палычем, чтобы заполнить вакантное

место своим челонеком. Палыч - "зубр" уголовного розыска, Дока, каких поискать. Знает всех и вся. Работать с ним-одно удовольствие. Ходячая энциклопедия уголовного мира и его окрестностей.

- Кх, кх... - прокашливается Палыч. - Поедешь...

э-э... и ресторан "Дубок". Знаешь?

Палыч немногословен, в общем - не оратор, свои мысли вслух он формулирует с трудом, будто выдавливая слова.

- А как же, конечно, знаю, - отвечаю я быстрее, чем следовало бы.

Палыч с подозрением смотрит на меня поверх очков с толстыми линзами. Горячительных напитков он не принимает совершенно, поэтому подчиненных на сен счет держит в жесткой узде.

- Живу я там, неподалеку, - делая невинные глаза, тороплюсь объяснить.

- А-а... Ну да... - Палыч, кряхтя, устраиваете. - поудобней и продолжает: - В общем... э-э... убийстно.

Займешься ты...

- Товарищ полковник! - прерываю я его занудную тираду. - Почему я? У меня на шее четыре незаконченных дела ьисят. И потом, с какой стати этим убийством должны заниматься мы? Это ведь территория Александровского РОВД. Вот пусть и... А то все на нас валят.

- Б-будешь ты... - твердо чеканит Палыч, и я сникаю.

Если он еще и заикаться начал, значит, дело весьма серьезное и моя кандидатура стоит в списке под номером первым.

- Дела передашь... э-э... Баранкину.

Вот это уже новость! Такое мне не приходилось слышать никогда. Интересно, кого это там прихлопнули?

Видать, фигура...

- Дело на контроле у генерала...

Эка невидаль. Это не так страшно, как кажется на первый взгляд. Контроль так контроль. В угрозыске я уже не новичок, подконтрольные дела мне приходилось расследовать не раз. Но Палыч, по-моему, что-то недоговаривает... Или мне показалось?..

- Можно идти, товарищ подполковник? - подчеркнуто официально обращаюсь к Палычу.

Тот молчит, на меня не глядит, шевелит беззвучно губами. Ну говори же, говори, старый хрыч! Мямля...

- Ты там смотри... поосторожней... Не наломай дров... - выдавливает наконец шеф. - Если что... э-э... приходи, посоветуемся....

Ухожу со смутным чувством тревоги. Да уж, денек начинается славно...

В "Дубке" похоронная тишь. Все ходят едва не на цыпочках, говорят шепотом, почему-то жмутся поближе к стенкам. Следователь прокуратуры мне знаком. Иван Савельевич, добродушный увалень в годах. Звезд с неба не хватает, но свое дело знает туго.

- Ну? - спрашиваю, пожимая его пухлую лапищу.

- Дви диркы в голови, - басит он,

Ивана Савельича года два назад перевели в наш город с Западной Украины, с русским языком он не совсем в ладах и нередко, забываясь, шпарит на своем родном.

Он водит меня по ресторанным закоулкам, показывает полуподвал с вынутой оконной решеткой.

- Профессиональная работа. Следов нэма... - осторожно сообщает он мне эту "потрясающую" новость.

Что работал "профи", мне и так ясно. Все продумано до мелочей. И только один вопрос вертится у меня на кончике языка, но отчего-то боюсь задать его.

Впрочем, все равно нужно:

- Личность убитого установлена?

- А что ее устанавливать? Тебя разве не проинформировали?

Я выразительно пожимаю плечами и наблюдаю за реакцией Ивана Савельевича. Он явно обескуражен, но с присущей хохлам хитринкой делает простодушную мину и говорит небрежно:

- Та якыйсь Лукашов... Геннадий Валерьянович...

Ох, Иван Савельевич, Иван Савельевич... И чего это ты, старый лис, под придурка решил сыграть? Можно подумать, тебе был неизвестен Лукашов, глава треста ресторанов и столовых, депутат, орденоносец и прочая...

И если до этого во мне теплилась скромная надежда, что убит какой-нибудь урка в законе - не поделили чего, свели счеты, дело привычное, не из ряда вон выходящее, - то теперь я вдруг осознал, какую свинью подложил мне наш Палыч. Ах ты, старый хрен! А Иван Савельич, между прочим, глазом косит, просекает мои душевные коллизии.

- Ну что же, Лукашов так Лукашов, - спокойно встречаю любопытный взгляд следователя.

Иван Савельевич, дорогой ты мой, а ведь и твоя душа не на месте. Тебя, похоже, "подставили". Но с тобой ладно, это ваши прокурорские делишки, но вот меня зачем?

- Ничего, распутаем, - эдак бодренько говорю я Ивану Савельевичу. Вместе распутаем, - подчеркиваю. - Я рад, что мне придется работать именно с вами...

Увы, ответной радости прочитать на широком лице Ивана Савельевпча не могу. Я ему прощаю, не во мне причина.

- Я тут кой-кого поспрашувов... - Иван Савельевич сокрушенно качает головой.

Понятно. Чего и следовало ожидать. Героев-добровольцев в наше время среди свидетелей найти трудно, а в ресторане-тем паче: нюх на "жареное" у ресторанно-торговых работников отменный.

- Нужно допросить тех, кто был с Лукашовым... - осторожно намекаю я.

- Они здесь.

Это уже обнадеживает. Больше всего я боялся, что Лукашов ужинал с чинами высокого ранга. А к ним подступиться не так просто.

Опрос свидетелей меня вымотал дальше некуда. Все оказалось гораздо сложнее, чем я ожидал. Ну на кой ляд Лукашов поперся туда, где его знает каждая собака? Почему не закрылся в отдельном банкетном зальчике, отделанном в стиле шик-модерн, для особо важных гостей? Кстати, стол был накрыт на шесть персон, так приказал Лукашов. Кого он ждал? И наконец, два его собутыльника, Руслан Коберов и Борис Заскокин.

Что было общего между влиятельным чиновником Лукашовым и двумя этими мордоворотами, которые являлись членами торгово-закупочного кооператива "Свет"?

Вопросы, вопросы... Девиц, напуганных до полусмерти, которые плели черт знает что, мы не стали долго задерживать. А вот Коберова и Заскокина мы с Иваном Савельевичем попытались "прокачать" на всю катушку.

Но не тут-то было: держались они уверенно, солидно, даже с наглецой. На вопрос, каким образом очутились за одним столом с Лукашовым, отвечали как по писаному: дело случая, оказались свободные места. Явная ложь, и они знали, что нам это известно, но в протоколе опроса пришлось записать их показания именно в таком виде. А как бы мне хотелось вернуть время вспять и поговорить с ними сразу после убийства! Увы...

Когда мы с Иваном Савельевичем остались одни, он сокрушенно покачал головой:

- Цэ гиблэ дило...

- Но работать надо.

- А як же.

И такой у него в это время был несчастный вид, что мне стало его искренне жаль. А себя? Если честно, то тогда я об этом не задумывался, хотя стоило бы...

- Что будем предпринимать? - спросил я его, насколько мог, сухо и официально.

Как-никак задание на розыск мне должен давать следователь прокуратуры. Но Иван Савельевич не принял предложенный мною тон. Он посмотрел на меня с мягкой укоризной и сказал:

- Брось. А то ты не знаешь...

- Да знаю... - вздохнул я. - Связи, знакомства Лукашова, мотив преступления.

- Связи, знакомства, - повторил Иван Савельевич и стал суетливо тереть носовым платком свою лысину-его в этот момент даже пот прошиб.

- И нужно повнимательней присмотреться к этим двум наглецам.

- Хамлюги, - согласился со мной Иван Савельевич, что-то сосредоточенно обдумывая.

Я с надеждой выжидательно смотрел на него: по прежним нашим встречам знал, что круглую, как капустный кочан, голову Ивана Савельевича нередко осеняют толковые мысли.

- Оци два бугая... щось тут нэ тэ... - Иван Савельевич достал блокнот и что-то записал. - Отой кооператив... Надо ОБХСС подключить. Пусть проверят.

- Иван Савельевич, только без шума и пыли! - взмолился я, быстро смекнув, о чем речь.

- Ага, всэ будэ тыхэнько... - - хитро сощурил глаза следователь. - У меня есть на примете гарный хлопец из той конторы.

- И мне, с моей стороны, не мешало бы повнимательней присмотреться к Заскокину и Коберову, - испытующе глядя на него, сказал я.

- Ой, смотри... Они мужики серьезные. Щоб нэ выйшло чого...

- Так ведь и я не подарок им, - облегченно вздохнул я-ответ следователя был согласием на "разработку" Коберова и Заскокина...

Я приехал к дому, где жил Лукашов, под вечер. Тело его пока находилось в морге. Как я успел выясни гь, Лукашов сменил двух жен и жил с третьей, двадцатнсемилетней Тиной Павловной. Детей у них не было.

Тина Павловна была одета в какую-то импортную хламиду наподобие кимоно, которая вовсе не скрывала ее женские прелести. А она была женщина видная: полногрудая, длинноногая, с удивительно прозрачными голубыми глазами, в которых почему-то не просматривалось должное страдание. Некоторое время мы молчали: я с интересом осматривал интерьер комнаты (а там было на что посмотреть), хозяйка с любопытством и ке таясь изучала мою персону. Первой нарушила молчание она:

- Хотите кофе? С коньяком?

- Спасибо, с удовольствием, - отказаться я просто был не в состоянии-ее удивительно мягкий, приятный голос вдруг заставил трепыхнуться мое холостяцкое сердце, к тому же мой рабочий день уже закончился...

Кофе был великолепен. Такой у нас днем с огнем не сыщешь, не говоря уже о французском коньяке. Не спрашивая моего согласия, Тина Павловна палила коньяк в две серебряные рюмашки и с женской непосредственностью объяснила:

- Я люблю так. И вам советую. Кофе бодрит, а коньяк успокаивает.

- Понимаю, вам необходимо успокоиться...

- Вы так думаете? - с неожиданной иронией в голосе спросила она, заглядывая мне в глаза. - Или советуете по долгу службы?

Я невольно смутился:

- Извините, я... в общем, такое горе...

- Горе... - Тина Павловна медленно, врастяжку выпила. - Вам-то что до этого? Горе... - повторила она. - А если нет? Бывает такое? Ну вот нет горя, нет страданий-н все тут? Черствая я, бездушная, да?

Простите за возможно нескромный вопрос - сколько вам лет?

Я ответил.

- Мы с вами почти одногодки. И в то же время я старше вас минимум вдвое. Почему? Хотите начистоту?

Я, естественно, не возражал, только изобразил приличествующую моменту мину глубокого сочувствия и понимания.

- Вышла я замуж за Лукашова, надеюсь, вы понимаете вовсе не по любви. Он меня просто купил.

Вот так - взял и купил, как красивую безделушку, отвалив моему папеньке за меня "Волжанку" и новую квартиру в центре города. С гаражом. Калым, бакшиш, или как там это все называется... Нет, нет, я с себя вины не снимаю! Двадцать три года - возраст для девушки-невесты приличный, предполагает некоторою самостоятельность в мышлении и поступках. Но я была тогда студентка, заканчивала экономический факультет университета, ждала распределения в какую-то тмютаракань, уезжать из города не хотелось... Вот так все и вышло... просто...

- Тина Павловна... - начал я с отменнои вежливостью.

- Прошу вас, очень прошу - зовите меня просто Тина. Иначе я чувствую себя старухой.

- Хорошо, Тина, у Геннадия Валерьяновича были враги.

- Сережа... можно я буду вас по имени? Сережа, скажу вам откровенно: он никогда и ни при каких обстоятельствах не посвящал меня в свои проблемы.

Правда, я ими и не интересовалась. А последние год-два мы и виделись редко-заседания, совещания, когда он приезжал домой, я уже спала. Потом командировки... В общем - перестройка...

А вот это уже зря, Тина Павловна. Ну зачем же мне, извините, лапшу на ушк вешать? Ведь лежит в моей папочке записка, которую мы нашли в бумагах покойника в его рабочем кабинете: "Ген! Тебя разыскивал В. А. Срочно позвони ему. Очень важное Дело. Т.".

И почерк, Тина Павловна, между прочим, ваш. Мы ведь тоже не лыком шиты, не лаптем щи хлебаем. Кто такой В. А.? Ладно, с записочкой повременим. Будем "качать"

дальше...

- Тина, если можно... - выразительно показал я глазами на бутылку "Камю".

- Конечно, конечно. И кофе?

- И кофе - не сопротивлялся я: урезать так урезать, как сказал японский самурай, делая себе харакири. Увидел бы эту картинку Палыч...

Коньяк на Тину Павлоану подействовал обнадеживающе. Для меня. Она раскраснелась, стала раскованней, и во взгляде, в котором прежде проскальзывало беспокойство, а временами и холодная настороженность, появилось нечто, льстящее моему мужскому самолюбию.

- Тина, скажите, за день-два до смерти Геннадия Валерьяновича не случилось что-либо неординарное, из ряда вон выходящее? Ну, например, некое событие, возможно, неприятное известие...

Она ответила чересчур быстро:

- Нет, нет, что вы! Все было... как обычно...

Вот и не верь медикам, когда они говорят о вреде алкоголя. Тина Павловна на некоторое время совершенно потеряла над собой контроль, и выражение испуга, даже, я бы сказал, ужаса, появилось на ее внезапно побледневшем лице.

Что за всем этим кроется? А ведь дата на записке - день, предшествующий убийству... Кстати, нужно узнать, есть ли у Лукашова дача.

КИЛЛЕР

Это море и эта орава людей, с утра до вечера галдящая и что-то жующая, и озверевшее солнце, от которого нет спасу даже в тени, в конце концов сведут меня с ума. Я боюсь сорваться, из последних сил сдерживаю себя в мелких конфликтах, порой случающихся в бесконечных очередях за жратвой, иногда мне хочется выхватить наган и стрелять, стрелять в эти потные, самодовольные рожи отдыхающих, а последней пулей разнести вдребезги свою башку, наполненную не мозгами, а, как мне кажется, горячей, клокочущей грязью.

Деньги... Их у меня много. Больше чем достаточно.

Можно купить все, что душа пожелает. Но что у нас купишь? И зачем, кому? Одеваюсь я просто, мне особо "светиться" незачем, кутежи в ресторанах не по моей части, потому как спиртного в рот не беру, а женщины... Они у нас бесплатные. За исключением путан, но на этих крыс у меня душа не встанет, я ими брезгую.

К спиртному у меня отвращение сызмала. Пьяные гульбища моей матери, забулдыжного вида хмыри, от которых за версту перло сивухой и грязным бельем, напрочь отшибли желание хотя бы попробовать этого зелья. Видимо, из-за упрямого неприятия того шабаша, который годами не прекращался в нашей коммуналке, я и начал заниматься дзюдо. Учился на удивление хорошо, меня даже как мастера спорта приняли в институт физкультуры. Все могло быть совершенно иначе в моей жизни, не случись стычки с очередным "папашей".

которому вздумалось поучить меня уму-разуму. Я его так отходил, что он месяц валялся в реанимации. Из института меня, конечно же, выперли...

Ее я заметил сразу. Ужинал я обычно в ресторане, был один из порядком надоевших мне угарных кабацких вечеров, она пришла с шикарной подругой в "фирме", лупоглазой и нахальной. Я как увидел ее, так и прикипел к ней взглядом, хотя "фирмовая" деваха тоже была вполне ничего.

Интересно, почему я люблю таких незаметных, серых мышек? Красота их неброская, по натуре они добры и чертовски наивны. Эта была к тому же еще и стеснительная до невероятия. Видно, чтобы уговорить ее пойти в ресторан, лупоглазой выдре пришлось немало потрудиться.

Их столик находился неподалеку, до меня даже изредка долетали обрывки разговоров. Говорила больше лупоглазая, а "мышка" только кивала растерянно и сжималась в комочек, когда подходил очередной кавалер приглашать на танец. Она отказывала всем подряд, не поднимая глаз, что вызвало прямо-таки водопад гнева ее шустрой подруги, возле которой крутились два грузина.

- Дурочка... шикарные ребята... Чего тебе еще нужно? - зло бубнила лупоглазая в перерывах между танцами. - Так и останешься старой девой... Корчишь из себя недотрогу...

"Мышка" кивала, соглашаясь и едва сдерживая слезы, но проходила минута-другая, и очередной фрайер топая от нее несолоно хлебавши.

Конечно, подойти к ней я не решился, знал что откажет. Вышел из ресторана раньше, чем они. Рассудил так: поначалу узнаю, где она живет, а потом...

Впрочем, что будет "потом", мне представлялось весьма смутно. Вскоре появились и они в компании -- трех грузин. Лупоглазую обнимали сразу двое, а третий чтото квохтал, бегая вокруг "мышки", видимо, уговаривал.

Но она упрямо мотала головой и не спешила к автостоянке, где горделиво сверкала лаком машина "тружеников Востока", японская "тоёта".

- Ну чего ты? - цыкнула на нее лупоглазая.

Едем. И точка. Решено.

- Извини, но я остаюсь-впервые услышал я ее голос, он был тих, но ясен и мелодичен, как звон хрусталя.

- Э-э, нэт, зачэм так гаварищ? Подруга зовет-нэ хочэш, да? На руках понэсу... - ухажер "мышки" сгреб ее в охапку.

Но она неожиданно резким и сильным движением для довольно хрупкого тела освободилась из объятий и попыталась уйти. Тогда на помощь ее ухажеру пришел его товарищ, и вдвоем они потащили "мышку" к машине.

- Я буду кричать. Отпустите меня. Сейчас же отпустите! - взмолилась она.

-Молчи, дурочкам-прикрикнула на нее лупоглазая. - Иначе сейчас получишь от меня по башке.

Я подошел к компании, когда "мышка" начала плакать.

- Отпустите девчонку, генапвале, - как мог спокойнее обратился я к главному, здоровенному горбоносому бугаю. - Хватит вам и одной.

Он молча, даже не глядя в мою сторону, оттолкнул меня и открыл дверцу машины.

- Садитесь, - сказал он компании. - И поехали...

Судя по всему, это были "кидалы", наши доморощенные гангстеры автомобильных рынков, и в другое время, при иных обстоятельствах я бы не рискнул с ними связываться. Но неделями копившаяся злость затуманила мне мозги. Я решительно шагнул вперед и оттер от них девчонку, которая тут же спряталась за мою спину.

- Вы поедете, она останется, - твердо сказал я, едва ворочая непослушным от ярости языком.

Я видел, как главный лениво повел бровью, и один из них, высокий, худощавый, с родинкой под глазом, молниеносно выбросил вперед кулак, целясь мне в челюсть.

И попал в пустоту. Но удивиться этому не успел:

мой ответный удар опрокинул его на землю, где он и затих.

Все на какое-то мгновение остолбенели. Первым пришел в себя горбоносый бугай:

- Мы тэбя сейчас рэзать будэм...

В этом у меня сомнений не было, такие ребята зря не суетятся и слов на ветер не бросают.

- Не советую... - я взвел курок нагана и направил ствол в толстый живот бугая. - Свинец чересчур вреден для пищеварения...

Они как-то одруг отрезвели и сникли. Ребята были битые, сразу поняли, что у меня в руках не детский пугач, а настоящая "пушка", потому пробовать судьбу нa авось не стали.

- Мы с тобой еще встретимся... - выдавил из себя горбоносый, садясь за руль.

- Лады, - ответил я, кипя от злобы и едва сдержиживая палец на спусковом крючке. - Готов а любое время.

А сейчас проваливайте.

Oни затащили пришедшего в себя забияку на заднее сиденье и уехали, увозя с собой и лупоглазую.

- Пойдем... - пряча наган, обернулся я к "мышке", которая тихо всхлипывала позади. - Теое куда?

- Т-туда... - показала она в темноту.

Некоторое время мы шли молча, а затем вдруг она остановилась и пролепетала в отчаянии:

- Heт, туда... туда не пойду.

- Почему?

- Они могут быть там, на квартире, где мы с Инкой живем...

- Ты здесь отдыхаешь?

- Делала... - задумался я. - Вот что... Как тебя зовут?

- Ольга...

- Значит, так, Ольга, как я понял, ночевать тебе негде. Поэтому пойдем ко мне.

- Но... - робко пискнула она.

- Никаких "но", - как можно строже прервал я ее. - У меня в комнате две кровати, есть комплект чистого белья. И не дрожи ты, все позади...

Так она и вошла в мою неприкаянную жизньнечаянно, негаданно, не сказал бы, что тихо и незаметно, но по-будничному просто, будто я и она ждали этого момента долгие годы, ждали наверняка, не разменивая свои чувства на житейские мелочи, а храня их, как скупец свои сокровища.

ОПЕРУПОЛНОМОЧЕННЫЙ

Вид Ивана Савельевича не сулил мне ничего хорошего. Настроение у него было хуже некуда, и я прекрасно понимал, по какой причине, по отступать не собирался - не приучен.

- Дачу Лукашова я нашел. Она записана на имя его матери.

- Ото новына... - безразлично буркнул Иван Савельевич, не поднимая головы.

- Мне нужна санкция на обыск, - упрямо гнул я свое.

- С какой стати? - взвился, будто ужаленный, следователь. - Ты в своем уме? Лукашов тебе шо, преступник? Цэ бэззаконие.

- И квартиры тоже, - жестко отчеканил я. - Закон как раз и предусматривает подобные действия. И я требую...

- Ц-ц-ц... - зацокал Иван Савельевич. - Якэ воно упэртэ... Я тебе говорю - нет. И точка.

- Иван Савельевич, - тихо и доверительно спросил я, - звонки были? показал глазами в потолок.

Иван Савельевич замахал руками, будто увидел нечистую силу.

- Ш-ш... - зашипел он испуганно, невольно посмотрев в сторону приставного столика, где были телефоны и селектор.

Я едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Ох уж эта наша боязнь подслушивающих устройств, которые, по мнению обывателей (и не только), некая секретная служба понатыкала везде, вплоть до туалетных комнат...

Но в том, что на Ивана Савельевича надавили сверху, у меня уже сомнений не было.

Иван Савельевнч и впрямь нашел мне в помощники "гарного хлопца", капитана ОБХСС Хижняка, который обложил интересующий нас кооператив "Свет" по всем правилам стратегии и тактики. Выяснилось, что Коберов и Заскокин исполняли в кооперативе роли охранников.

Но кого они охраняли, вот в чем вопрос. И уж, конечно, не председателя, некоего Фишмаиа, который старательно изображал фигуру большой значимости, а на самом деле был подставным лицом, пешкой в крупной игре. Месячный оборот торгово-закупочного кооператива "Свет" составлял полмиллиона рублей, в основном за счет перепродажи импортной видеоаппаратуры и компьютеров. Но это была только верхушка айсберга, что и раскопал неутомимый и цепкий Хижняк: большая часть сделок совершалась тайно, минуя бухгалтерские документы. Кто-то ворочал бешеными деньгами. Но кто?

И чья фигура стояла за зицпредседателем Фишманом?

Посоветовавшись, мы решили для начала подключить финорганы- очередная ревизия, не более того. Но вот тут-то и началось...

Во-первых, Хижняку влетело от начальства за "самодеятельность", и его срочно отправили в командировку на периферию в сельский район. Во-вторых, Ивана Савельевича вызвал прокурор области и так вздрючил за какие-то мелочи, что тот неделю валидол из-под языка не вынимал. А в-третьих... уж не знаю, кто там и что говорил Палычу, но он на оперативников был чернее грозовой тучи и носил нас по кочкам с таким остервенением, будто собирался не на пенсию, а на повышение, где требуется не столько ум, сколько начальственный кулак...

Мне так и не удалось уломать Ивана Савельевнча.

И я пошел к Палычу.

- Прошу подключить к расследованию седьмой отдел, - без обиняков заявил я ему.

- Зачем?

- Нужно понаблюдать за Коберовым и Заскокиным.

Мне они не по зубам. У них машина, а я пехом.

- Основание?

- Следователь дал "добро"... - уклончиво ответил я.

Палыч изучающе осмотрел меня с ног до головы.

Я терпеливо ждал.

- Ладно.., - наконец сказал он почему-то с обреченным видом. - Пойду... э-э... к генералу.

Я облегченно вздохнул: значит, Палыч принял решение и теперь от него не отступит, чего бы это ему ни стоило.

- И еще, товарищ подполковник, у меня есть предложение... В общем, нужно ускорить события, подтолкнуть кое-кого к активным действиям.

- Как?

- Хочу запустить в работу записку, наиденную в кабинете Лукашова. Думаю, что пора, в самый раз.

- Записка... - Палыч покачал головой. - Это мина...

- Да. Уверен, что она заставит их принять какие-то контрмеры.

- Их? - как бы про себя тихо переспросил Палыч.

- Мне кажется, в этом сомнений нет...

- Может быть, может быть... Хорошо, будь по-твоему. Но мне не хотелось бы... э-э... чтобы жена Лукашова... В общем, ты сам понимаешь...

Да уж, я понятливый... И если по моей вине заштормит, то Тину Павловну следует поберечь...

Тина Павловна встретила меня как старого доброго приятеля. Прошло уже две недели после похорон Лукашова, на которых побывал и я, естественно, по долгу службы. Конечно, я не вышагивал в длиннющей похоронной процессии, а скромно наблюдал со стороны, запоминая участвующих в траурном шествии безутешных сограждан. И все потому, что меня не покидала надежда вычислить неизвестного мне В. А.

- Тина, вас трудно узнать, - невольно восхитился я при виде жены покойного Лукашова.

Она и впрямь выглядела эффектно: длинное узкое платье, выгодно подчеркивающее ее по-девичьи тонкую талию и открывающее мраморной белизны плечи с безукоризненной кожей, свежее, пышущее здоровым румянцем лицо, искрящиеся от радостного возбуждения глаза...

- Я вам нравлюсь? - с обезоруживающей непосредственностью спросила она.

- В общем... да.

- Так в общем или да? - смеется звонко и зовуще.

Это уже слишком! В конце концов я на службе и пришел сюда по делу. Я мотаю упрямо головой и говорю:

- Тина, у меня к вам есть один вопрос...

- Очень важный? - лукаво спрашивает она. - Может, ваш вопрос подождет? А мы тем временем выпьем кофе.

- Спасибо, нет, - решительно жгу я мостик, который она пытается проложить между собой и мной. - Кофе как-нибудь в следующий раз.

- Я вас внимательно слушаю, - с легкой обидой отвечает она.

- В первую нашу встречу я спросил вас, не случились ли какие важные события за день-два до смерти вашего мужа. Помните?

- Припоминаю... - она вдруг напряглась, посуровела.

- Ну и?

- Я ведь вам тогда ответила.

- Ваш ответ я не забыл. Но тогда, как мне кажется, вы находились ну, скажем, в шоке и просто не могли все вспомнить...

Я бросаю ей спасательный круг. Ну возьми же его, возьми! Не нужно лезть в дебри лжи и недомолвок.

Мне этого почему-то так не хочется.

Нет, она не приняла мою жертву. Или не захотела, или просто не поняла.

- Это допрос? - вдруг резко спрашивает она.

Нечто подобное я предполагал. По женской логике, если хочешь скрыть смущение или промах, нужно сразу переходить в атаку. Ах, Тина Павловна, какая жалость, что я не пришел к вам просто в гости, попить, к примеру, кофе с коньяком... А что касается вашей "атаки", так ведь не зря мне пять лет кое-что вдалбливали в голову на юрфаке университета и уже три года натаскивает Палыч.

- Что вы? - неискренне, с отменной фальшью в голосе отвечаю я. - Мы просто беседуем...

Фальшь она ощущает мгновенно, а потому постепенно теряет самообладание. Простите, Тина Павловна, я не хотел, не я предложил эту игру...

Глядя на нее суровым, "милицейским" взглядом, я достаю из кармана известную записку, сложенную вчетверо, и медленно разворачиваю. Тина Павловна смотрит на записку как загипнотизированная.

- Это вы писали? - официально и строго спрашиваю я.

Тина Павловна переводит взгляд на мое лицо и вдруг...

Нет, с женщинами работать просто невозможно!

Она падает в обморок!

Я долго привожу ее в сознание, бегая вокруг кресала, где она лежит, как спящая царевна, и обливая водой шикарный ковер под ногами, ищу валерьянку или нашатырный спирт. В общем, нежданные хлопоты с червонной дамой при поздней дороге...

Потом, уже на диване, куда я уложил ее с мокрым полотенцем на голове, она начинает плакать. А больше всего я не переношу женский плач. Конечно же, продолжать какие-либо расспросы просто бессмысленно, что меня больше всего бесит. Не оставаться же мне на ночь, чтобы подождать, пока Тина Павловна успокоится.

Как бы там ни было, я ухожу, провожаемый всхлипываниями. Обещаю завтра позвонить, на что в ответ слышу не очень внятное: "Звоните..." И на том спасибо. Значит, есть надежда на продолжение диалога в непринужденной домашней обстановке. А мне очень не хотелось бы, Тина Павловна, вызывать вас в наши казенные стены...

На улице уже стемнело. Удрученный неудачей, я медленно бреду по тротуару, стараясь разобраться в своих чувствах. Неожиданно загораются автомобильные фары, и серебристая "Лада", которая до этого стояла неподалеку от подъезда Тины Павловны, взревев форсированным двигателем, проносится мимо меня и исчезает за поворотом.

"Клевая машинка... - думаю я, подходя к автобусной остановке. Интересно, хотя бы к пенсии скоплю деньжат, чтобы купить такую же?"

Мог ли я предполагать, что и в эту ночь мне не удастся как следует отоспаться? Что события, которые я сам поторапливал, так скоро тропическим шквалом обрушатся на мою бедную голову? Увы, не мог. Я уже догадался, с кем имею дело, но чтобы они сработали так оперативно... Этого я не предполагал.

Телефон зазвонил где-то около трех часов ночи. Я нехотя снял трубку и тут же, будто мне вогнали гвоздь пониже спины, выметнулся из теплой постели - Иван Савельевич!

- Она жива?! - заорал я, пытаясь одной рукой натянуть брюки.

- Бу-бу-бу... бу-бу... - отвечала мне телефонная трубка на украинском языке.

- Еду! Уже еду! - не дослушав следователя, бросил ее на рычаги.

Жива! Слава тебе, господи, жива... И это главное.

А там... там видно будет...

Оперативная машина на этот раз прибыла вовремя.

Когда я, застегивая на ходу куртку, выскочил из подъезда, желто-голубые "Жигули" уже нетерпеливо фыркали у тротуара. Скорее! Скорее! - мысленно подгонял я молоденького сержанта-водителя, хотя тот и гнал лихо, с шиком закладывая крутые виражи на поворотах, почти не сбавляя скорости...

Иван Савельевич непривычно суетлив. Завидев меня, он вцепился в мою руку мертвой хваткой и принялся торопливо объяснять. Я его слушал вполуха, пожирая глазами дверь гостиной, где неторопливо и обстоятельно работали эксперты-криминалисты ЭКО.

- Санкцию! Я требовал санкцию на обыск! - с бешенством, уже не сдерживая себя, рявкнул я прямо в лицо следователю. - Черт бы вас всех побрал, законники хреновы... А теперь что? Сосать лапу на нижней полке? Ищи-свищи ветра в поле! Собирай по крохам то, что можно было взять в одночасье?

- Моя вина, моя вина... - сокрушенно забормотал сникший Иван Савельевич.

- А! - махнул я рукой. - Моя - твоя, ваша-наша... Разве в этом суть? Нас как пацанов в лапти обули. Стыдоба...

Я едва не вбежал в гостиную.

- Э-эй, Серега, поосторожней! Ходи слева...

Это эксперт-криминалист Кир Кирыч, или Кирилл Кириллович по фамилии Саленко, мой приятель.

- Привет, Кир... - не глядя на него, на ходу бросаю я, забираю влево и прохожу вдоль стены к дивану, где лежит, закрыв глаза, Тина Павловна. Рядом, у ее изголовья, сидит врач опергруппы, недавний выпускник мединститута, худой и длинноносый Савельев в темных очках. Он спит, откинувшись на спинку кресла и чуть приоткрыв рот. Я не могу удержаться и сильно щелкаю пальцами у самого уха врача.

- А! Что? - вскидывается Савельев, пытаясь выбраться из удушающе-мягких объятий глубокого арабского кресла.

Я помогаю ему встать. Савельев наконец приходит в себя, привычным жестом поправляет очки и изрекает:

- Придурок...

- А меня зовут Сергей, - церемонно жму ему руку. - Рад был познакомиться.

- Иди ты...

- Не могу-служба. Ладно, будет... - суровею я. - Рассказывай, Миша, отвожу в сторону.

Он еще злится на меня, но мой серьезный вид не располагает к конфронтации.

Итак, теперь я могу соединить сведения Ивана Савельевича и врача в некое единое целое, насколько это возможно. На Кир Кирыча надежда слабая.

К Тине Павловне они заявились сразу после полуночи. Их было трое или четверо, она не может вспомнить, что и немудрено. Дверные замки открыли или дубликатами ключей, или превосходной отмычкой, цепочка перекушена кусачками. Тину Павловну до поры до времени оставили в покое, только закрыли в ванной и приказали молчать, если дорога жизнь, пригрозив пистолетом. Что уж они там искали, одному аллаху ведомо, но все комнаты выглядели так, будто по ним прошелся ураган. Особенно тщательно рылись они в кабинете Лукашова, где взломали вмонтированный в стену сейф, который теперь пуст.

После шмона они принялись за Тину Павловну.

Ее привязали телефонным шнуром к дивану, разорвали ночную рубаху и включили в электросеть утюг. Можно только предполагать, что они собирались с ней сделать, по тут, но ее словам, как передал мне Иван Савельевич, в гостиную вбежал еще один из них и крикнул: "Смываемся! Минуты через три они будут здесь". А затем он что-то прошептал главарю, и тот, не мешкая ни секунды, указал всем на выход.

А случилось так, что непрошеных ночных "гостей"

заметили соседи из квартиры напротив, подсмотрев в глазок, как они управлялись с дверными замками.

У соседей телефона не было, поэтому, подождав с полчаса для перестраховки, они поднялись этажом выше к приятелю и позвонили дежурному по горУВД. Выслушав рассказ немолодых людей, сообразительный дежурный тут же решил направить на место происшествия не патрульную машину, а спецгруппу захвата.

Это заняло немного больше времени, но было вполне оправданно: у патрульных выучка не та, ребята там собраны по принципу - с миру по нитке, а оперативники - "волкодавы" и вооружены соответственно, и натасканы весьма прилично.

И все же они опоздали, хотя счет шел на минуты.

Почему? Кто-то предупредил? Но кто?

Оставив все еще обиженного на меня Савельева у двери, я поспешил к дивану-Т-ииа Павловна открыла глаза и зашевелилась.

- Сережа... - тихо прошептала она, заливаясь слезами.

- Ну будет, будет... - как только мог, нежно заворковал я, поглаживая ее руки. - Все окэй.

- Это ужасно... Это ужасно... Эти люди...

-Тина, успокойтесь, мы их найдем, - чересчур бодро пообещал я. - Как они выглядели?

- Бр-р... - вздрогнула Типа Павловна, непроизвольно сжав мою руку. Они были в масках. Я... я не помню...

В "Дубке" убийца был в маске, здесь - то же самое... Не из одной ли компании? Не знаю, не знаю...

"Почерк" схож: продуманность, наглость, безбоязненность и, наконец, оперативность действия. Что они искали? Нашли или нет? Из вещей ничего не пропало, забрали только деньги, около тысячи рублей остались от похорон, А взять будь это простые грабители, было что: импортная видеоаппаратура, норковая шуба, редкий фарфор соответствующей цены золотые украшения в шкатулке на немалую сумму, серьгк с бриллиантами в ушах хозяйки.. Не успели? Ну уж, времени у них было вдоволь. А вот деньги прикарманили.. Вопреки приказу? Деньги не пахнут... Кто отдал приказ? И что, что хотели они от вдовы Лукашова?!

- Тина, эти типы вас о чем-либо спрашивали?

- Нет, - ответила она, не задумываясь.

Ее глаза смотрели на меня с такой кротостью, что я на этот раз ей поверил. Не спрашивали... Это значит, что о существовании тщательно замаскированного сейфа-тайника, который был прикрыт массивным книжным шкафом, им было известно давно. Тогда выходит, что они ничего не нашли? И хотели "поспрашивать" Тину Павловну на свой манер, но им помешали...

- Сергей Петрович! - вывел меня из задумчивости голос Ивана Савельевича. - Ходь сюды...

- Я сейчас, - мягко отстранил я руку Тины Павловны и подошел к следователю.

- Оцэ я тут кой-кого поспрашував... - зашептал он мне на ухо. Суседей... Так они видели, шо эти уехали на "Ладе" новой модели.

"Лада"! Уж не та ли, которую я видел, когда возвращался от Тины Павловны? А если так, значит... Значит, они вели за домом наблюдение! И мое посещение вдовы Лукашова не осталось незамеченным. Вот почему они проникли в квартиру почти сразу после моего уходабоялись, что опоздают...

- Чп ты заснув? - теребил меня за рукав Иван Савельевич. - Ото я и кажу, можэ, воны и дачу... того...

Дача! Какой я осел! А ведь все так просто...

- Иван Савельевпч! Ты тут сам... крутись, а я помчал.

- Кудьт? - вытаращился на меня следователь.

- На... На кудыкины горки... - едва не сорвался я, чтобы ответить совершенно народной мудростью, - вовремя вспомнил о присутствии Тины Павловны.

- Проснись! Да проснись, чтоб тебя! - едва растолкал я сержанта-водителя, который сладко посапывал на разложенном сиденье. Поехали, ну! Жми на всю железку...

КИЛЛЕР

Если и есть земной рай, то я изведал его за эти две недели здесь, в этом прокаленном насквозь бешеным южным солнцем аду. До меня Ольга не знала мужчин. Каким неизъяснимым блаженством полнилось все мое естество, когда я сжимал ее в объятиях! Она что-то робко лепетала, а я целовал ее, целовал...

Во мне что-то сломалось, какой-то очень важный стержень, на который была нанизана вся моя сущность.

Почему я такой? Неужто мне на роду написано быть убийцей, человеческим отбросом, способным из-за денег на все? Неужели я настолько пропащий, что мне уже не узнать никогда простого человеческого счастья быть любимым и любить, стать мужем и отцом?

Эти проклятые вопросы доводили меня едва не до умопомрачения, по ночам я стал мучиться бессонницей.

И когда мне уж совсем становилось невмоготу, я с неистовством приникал к губам Ольгушки, словно страждущий путник к роднику, и упивался ее свежестью и безгрешной чистотой...

Все это было... Теперь мне кажется, что это был сон...

Все закончилось в одночасье, когда постучала в дверь нашей комнаты субботним вечером чья-то уверенная рука. В это время мы лежали в постели, воркуя, как два голубка.

- Кто? - спросил я как можно спокойнее, прижимаясь спиной к стене у двери.

- Свои... - скрипнуло ржаво за дверью.

- У меня нет своих, - упавшим голосом ответил я, стиснув зубы до скрежета.

- Не дури. Открывай. Мне некогда тут трали-вали разводить.

Этот ржавый скрипучий голос я бы узнал из тысячи других в любой толпе. Я даже замычал от ненависти к этому человеку.

- Смотри не пальни, - из-за двери. - С тебя станет...

- Погоди чуток... Оденься... - обернулся я к Ольге, которая, затаив дыхание, смотрела на меня исподлобья.

Трус я поганый, сморчок, сявка! Не хватило у меня духу признаться... нет, хотя бы намекнуть, кто я на самом деле, когда она спросила, почему я ношу оружие.

Сказал, что сотрудник... уже и не помню каких органов, отдыхаю после опасного задания. Эх! А ведь она все поняла бы и простила, скажи я ей всю правду. И уехать нужно было из этих мест, не медля ни дня. Куда глаза глядят уехать. Главное-вдвоем...

Теперь- поздно...

- Заходи, - щелкаю я замком и поднимаю наган.

- Ну-ну, не балуй, красавчик! - с настороженным прищуром глядя на меня, входит, пнув дверь ногой, широкий, как шкаф, Додик. - Спрячь "пушку".

Додик смотрит на Ольгу, которая сидит в халатике на краю кровати, зажав кулачки между колен.

- Недурно устроился... Отдых по первому классу... - скалит зубы.

И умолкает, натолкнувшись на мой взгляд. Вовремя-скажи он сейчас хоть одно поганое слово в ее адрес, лежать бы ему тут вечным молчальником с пулей в фиксатой пасти.

- Нужно поговорить... - хмуро бросает он. - Выйдем...

Я успокаивающе улыбаюсь Ольге и выхожу вслед за ним, стараясь скрыть клокочущий во мне гнев. Мы садимся на скамью у ворот, я снимаю комнату в частном секторе на окраине городка.

- Тебя вызывает шеф, - тихо скрипит над ухом Додик. - Возьми... - сует мне в руки кусочек картона.

- Что это?

- Ты еще сонный? - ехидно интересуется Додик. - Билет. На поезд. Отправление через два часа. Так что поторопись.

- Почему такая спешка? - едва выговариваю яперехватило горло.

- Спросишь у шефа. Мое дело - обеспечить тебе билет и прикрытие. Вон мои ребята... - с многозначительной ухмылкой кивает Додик на двух парней, которые фланируют неподалеку.

Все, я в "клещах". Додик с его "прикрытием" - конвой. Шеф что-то заподозрил? Возможно-я не подаю вестей уже больше двух недель, не звоню, как было условлено, по известному номеру. Непростительная глупость! К сожалению, понимаю это слишком поздно.

А может? Я оценивающе гляжу на парней, затем перевожу взгляд на Додика. Он, сволочь, понятливыйотодвигается поспешно и показывает свои золотые фиксы в волчьем оскале:

- Хе-хе... Не советую упрямиться. Ты ведь знаешь, что шеф не любит чересчур самостоятельных...

- Лады... Ждите меня. Соберу вещи...

Я бы этих двух угрохал, как птенчиков, влет. А Доднку размозжил бы ногой его тупую башку, не вставая со скамьи. Но странная слабость вдруг охватила меня, пригушила гнев. Шеф... Шеф не любит.

Ольга все поняла без слов. Она даже не заплакала, только глядела на меня широко открытыми глазами, в которых плескалась смертная печаль.

- Надо... Так надо... Это тебе, - я сунул ей в карман халатика две пачки червонцев в банковской упаковке.

- Зачем? - тихо и безразлично.

- Ты моя жена. Клянусь, я к тебе приеду! Не знаю, как скоро, но приеду. Жди.

- Я буду ждать... Сколько нужно... Хоть всю жизнь...

- Всю жизнь не придется. Я ненадолго. Приедупоженимся.

- Поженимся... - как эхо повторила она, безвольно откинув голову, пока я ее целовал.

Прочь, прочь отсюда! Спотыкаясь, я выскочил на улицу и, словно в тумане, поплелся на станцию.

Видимо, на них я наТкнулся случайно-на трех грузин, "кидал", у которых я отбил свою Оленьку.

- Вот, кацо, мы и встрэтились... - загородил мне дорогу горбоносый бугай, поигрывая велосипедной цепью.

Два других уже обходили меня с тыла.

Они меня не боялись. Похоже, думали, что днем я оружие не ношу. Но как некстати они появились. У меня совершенно пропала злость, и только глухая тоска кровожадно терзала мою опустошенную душу. Первым порывом было достать наган, чтобы припугнуть их, потому как драться я не мог, не тот настрой. Но тут мне, когда я оглянулся, попался на глаза Додик, который топал со своим "прикрытием" метрах в двадцати сзади.

Тогда я постарался, как мог, миролюбиво улыбнуться и сказал, чтобы потянуть время:

- Знаешь, что я тебе посоветую, генацвале?

- Гавары, дарагой... - поиграл бугай. - Я сегодня добрый. Пока добрый.

- Есть хорошая поговорка: "Не зная броду, не суйся в воду". Слышал?

- Приходилось... - осторожно ответил горбоносый, не понимая, к чему я клоню. - Ну и что?

- А то, что и сегодня я тебя и твоих корешей прощаю. Но уже в последний раз. Если мы еще когда встретимся по вашей милости, то тогда вас унесут вперед ногами. Усек? Нет? Додик, объясни гражданину, что я лицо неприкосновенное.

- О чем тут трали-вали? - поинтересовался Додик-шкаф, протискиваясь между мной и грузином.

Остальные два мои "опекуна", сунув руки в карманы, отсекли от меня товарищей горбоносого.

Бугай смерил Додика с ног до головы и, видимо, остался удовлетворенным, потому как что-то невразумительно буркнул и молча порулил в переулок. За ним потянулись и его кореша.

- Покеда - не без грации сделал ручкой Додик, и мы снова зашагали к станции, которая была уже неподалеку...

В эту ночь я так и не смог уснуть. Временами мне хотелось выть, и тогда я с остервенением грыз подушку и рычал, как затравленный зверь...

ОПЕРУПОЛНОМОЧЕННЫЙ

И все-таки я опоздал. На полчаса раньше бы...

Они уже выезжали из ворот дачи Лукашова. когда мы вписывались в поворот, откуда можно было наконец разглядеть и высоченный дощатый забор, и красныи кирпич фасада, и флюгер на остроконечной крыше двухэтажного строения, выполненного с претензией на прибалтийскую старину. Все это великолепие окружал заповедный хвойный лес, а тропинка от калитки сбегала прямо в небольшое озеро, обрамленное камышами.

Рассвело. Вот-вот из-за дальних лесов должно было показаться солнце. В низине стелился туман, и их серебристая "Лада", "девятка", казалось, начала в нем растворяться, теряя четкость очертаний. Нас они заметили сразу, потому скорость набрали максимальную, сколько могла позволить дорога.

- Дай! - потянул я к себе микрофон. - Включи. - показал водителю на громкоговоритель.

- Остановитесь! - как можно внушительнее прорычал я в микрофон. - ГАИ! Приказываю-остановитесь!

Как же, так они и послушались...

Мой сержант был молодчина, вел наш видавший виды "Жигуленок" с уверенностью гонщика-аса, потому мы и держали "Ладу" в пределах видимости до самого шоссе. Но на асфальте преимущество в скорости сказалось сразу, и мы начали отставать.

- Жми, дорогой, ну! - подгонял я раскрасневшегося сержанта.

Toт отмалчивался, только желваки гонял под румяной кожей - злился. И неизвестно на кого больше - на меня или на свою таратайку.

Я включил рацию, надеясь выйти на связь с оперативным залом горУВД. Трубка хрипела несвязными обрывочными фразами, но голоса дежурного по управлению я так и не услышал-чересчур велико было расстояние.

Неожиданно сержант резко вывернул руль, и "Жигули" вспороли шинами пушистые пыльные пласты проселочной дороги.

- Ты что, чокнулся?! - рявкнул я на ухо сержанту. - Куда?!

- Шоссе тут делает петлю... - сквозь зубы процедил он внимательно следя за дорогой. - А мы напрямик... Им деваться некуда, только по шоссе, ответвлений там нет. Перехватим...

Мне осталось одно-ждать скрепя сердце...

Тем временем, проскочив неглубокую балку с шатким деревянным мостком, под которым журчал ручей, мы наконец выползли на безлесый пригорок, откуда была хорошо видна окрестность.

- Есть! - радостно вскричал водитель. - Вон они голубчики!

И дал газ. "Жигуленок" запрыгал по кочкам, как горный козел, но мне уже было наплевать на эти неудобства-даже по самой примерной прикидке выходило, что мы перехватим "Ладу" перед мостом через неширокую речку.

На этот раз удача была на нашей стороне. Когда наш "Жигуль" затормозил у моста, "Лада" еще была километрах в двух от берега.

Я приготовил оружие и кивнул сержанту:

- Давай...

И мы медленно двинулись навстречу "Ладе" с таким расчетом, чтобы встретиться посреди моста.

"Лада" выметнулась из-за поворота на большой скорости. Они нас увидели тотчас, но их водитель, видимо, ошалел от неожиданности, потому как только прибавил газу. Чтобы еще больше усилить эффект от нашего появления, я включил громкоговоритель:

- Остановитесь! Вы окружены!

"Лада" на какой-то миг притормозила, но тут же снова ринулась вперед, будто собираясь пойти на таран.

А в открытое окно почти до пояса высунулся человек в маске, который держал в руках автомат.

- Тормози! - заорал я водителю. - Прыгай!

И я еще на ходу вывалился на шершавые доски настила.

Эх, сержант, сержант... Ну почему ты не прошел растреклягую школу Афгана, где малейшее промедление всегда было смерти подобно? Не успел, замешкался с непривычки... Автоматная очередь вспорола утреннюю тишину, и лобовое стекло наших "Жигулей" сверкающими брызгами осыпалось на капот. Мне почудился сдавленный крик или стоп, и машина ткнулась бампером в перила. Эх, пацан...

Я перекатился за "Жигули". Но перед этим, использовав некоторое замешательство бандитов, успел всадить две пули в то место, где должен был находиться водитель "Лады". И попал! "Лада" вильнула, резко притормозила, а затем на малой скорости притерлась к перилам моста. Правда, мне от этого легче не сталоавтомат бил короткими очередями не переставая. По звуку я определил, что это не наш АК, калибр поменьше, видно, что-то заграничное, малогабаритное. Я лежал, стараясь как можно плотнее вжаться в настил, ждал.

А что еще оставалось делать? Я был у них как на ладони: шевельнись - и точка. Ждал я одного - когда у этого сукиного сына кончатся патроны и он начнет менять магазин. И дождался. Пауза в гулкой трескотне очередей хлестнула меня будто кнутом. Я ни на миг не усомнился, что магазин у него пуст: кто прошел нелегкую школу войны, тот кожей ощущает эту спасительную передышку, которую упустить никак нельзя - это шанс, возможно, единственный, выжить и победить.

Я рывком выкатился на середину моста и начал палить из своего "макарова", стараясь достать автоматчика.

Я услышал крик, затем увидел, как они сыпанули из салона и спрятались за "Ладу". Сколько их было/ Кажется, четверо-в такой спешке ошибиться можно запросто. Одного из них, по-моему, я все же достал, когда он открывал дверцу машины, но насколько серьезно, судить было трудно. Снова затявкала эта подлая иностранная штуковина, и я поспешил укрыться за "Жигулями".

Наконец наступило затишье. Подозрительное затишье. Я осторожно выглянул из-за своего весьма ненадежного укрытия и похолодел: сволочи, нашли выход! - "Лада", подталкиваемая сзади, медленно двигалась в мою сторону. Вот этого я уже не ожидал и в отчаянии пальнул в их сторону наобум. Но, получив в ответ очередь из импортного шавкунчика (кажется, это был израильский "узи" - знакомая штуковина), я снова ткнул голову за колесо. Все, амба, приехали...

Думай, Серега, думай! Пора на что-то решаться.

Пора!

Если откровенно, этот вариант я вычислил, едва вывалился из машины. Опять-таки армейская привычка, которая вошла в кровь и плоть, - наступая, не забудь, куда драпать будешь, приготовь путь к отходу покороче да без ухабов.

Шуршанье шин "Лады" приближалось, я уже явственно слышал тяжелое дыхание бандитов. Ну, держись, Серега! Слабо?!

Во мне словно пружина сработала: оттолкнувшись от настила, я вскочил на ноги и выпустил остаток патронов в автоматчика. Видимо, он не ожидал от меня такой прыти и потому промедлил. От чрезмерного волнения, я, конечно же, смазал, но и он оказался не на высоте: нажал спусковой крючок только тогда, когда я ринулся через перила вниз головой в реку.

Река оказалась довольно глубокой, по крайней мере я не достал дна. Течение было слабым, я без труда доплыл под водой к одному из баков, где и спрятался под ледоломом, копьеобразной двухскатной крышей из толстенных брусьев.

Я слышал, как они матерились, бегая по мосту, пытаясь высмотреть меня. Но я сидел тихо, как мышка, до боли в суставах сжимая бесполезный пистолет. Их беготня продолжалась недолго: как я и предполагал, им было недосуг спускаться под мост, чтобы поискать меня там.

- Хрен с ним... - матернулся хриплый бас. - Кажись, я его срезал. Рвем отсюда...

И только после этих слов я почувствовал, что у меня болит левая нога. Осторожно ощупав бедро, я едва не охнул - зацепило все-таки! Ну да ладно, главноежив...

- Машина! - крикнул кто-то из бандитов. - Смываемся!

- Не паникуй дура! - отозвался хриплый бас. - Это как раз то, что нам надо. Не видишь, в кабине только водило.

Теперь и я услышал шум мотора.

Машину они "сняли" элементарно. Уж не знаю, что они там сотворили с водителем, но вскоре шум мотора стал удаляться. Выждав еще минут пять, я, набрав побольше воздуха, нырнул.

Выбрался я на берег метрах в тридцати от моста по тернию в чахлой осоке. Ковыляя к дороге, мокрый, весь в тине и уставший донельзя, я думал, почему-то совершенно не ощущая радости: "Опять я не дался ей, безносой... В который раз... Поживем..."

День выдался пасмурным, время от времени накрапымл мелкий занудливый дождь. И настроение у меня было под стать погоде, скверное: сержант-водитель в реанимации, неизвестно, выживет ли, хозяин "Волги", захваченной бандитами, на ладан дышит, саму машину нашли в яру и полусотне километров от моста, опергрупa застала на даче Лукашова полный разгром и труп его матери. Судмедэксперты установили, что у нее не выдержало сердце - еще бы, при виде этих вооруженных "горилл" в масках. И опять они что-то искали...

Единственной зацепкой была "Лада" и ее мертвый водитель, личность которого я установил без особого труда: некий Осташко Леонид Петрович по кличке Лабуx бас-гитарист оркестра ресторана "Дубок", отсидевший четыре года за угон автомашин. "Лада" была тоже ворованная и находилась в розыске с прошлого года, но тем не менее документы на нее были в полном ажуре, а номера выданы на вымышленную фамилию.

Обыск в квартире Осташко-Лабуха оказался очередной пустышкой. Жил он после отсидки замкнуто, к нему никто не ходил, комнату снимал у чужих людей, пенсионеров родители его проживали в деревне. Комната была чисто прибрана, ухоженная-и никаких бумаг, кроме паспорта...

Я шел по кривым закоулкам Ганзовки (поселка на окраине города), которая издавна пользовалась дурной славой среди горожан. Новостройки постепенно поглощали безобразное и хаотическое скопление довоенных бараков и мазанок, местами полуразваленных и вросших в землю почти по окна, крытых только кусками ржавой жести. Но все же Ганзовка не сдавалась, упрямо цепляясь за лысые бугры и поросшие чертополохом канавы, жила своей жизнью, темной, тайной и жестокой к чужакам, которые по недомыслию или случайно забредали на ее грязные колдобистые улочки без названий.

Искал я пристанище дружка Лабуха, адрес которого под большим секретом подсказала мне уборщица ресторана, рано состарившаяся женщина с испуганными глазами. "Только никому не говорите, что это я... Христа ради... Очень прошу..." - шептала она мне, дрожа всем телом...

Убогую покосившуюся развалюху, где жил дружок Лабуха, я нашел не без труда. Хорошо, помогли всезнающие мальчишки. На мой стук долго никто не откликался, и я уже было засомневался в благоприятном исходе моей "экспедиции", как вдруг за дверью послышался кашель, и хриплый голос спросил:

- Кто?

- Открывай, увидишь...

- Какого хрена... - проворчал хриплый голос, и дверь отворилась.

На пороге стоял худой человек в давно не стиранной голубой майке и "семейных", в цветочек трусах.

- Я тебя не знаю, - подозрительно глядя на меня, сказал он и попытался закрыть дверь.

- Погодь, Лузанчик, - я придержал дверь. - Разговор есть...

Лузанчик-кличка дружка покойного Лабуха. Фамилию и имя его я так и не смог выяснить, этого никто не знал. Все с незапамятных времен кликали его только так.

- Мент? - хмуро поинтересовался Лузанчик.

- Угадал.

- Имею право не пустить в свою квартиру, - нахально заявил Лузанчик, с воинственным видом загораживая вход.

- Имеешь, - согласился я, широко улыбаясь. - Но не стоит...

- Пугаешь?

- Чего ради? Я же тебе сказал - хочу поговорить.

Важное дело, Лузанчик. Очень важное...

- Убедил... - как-то сразу боевой пыл Лузанчика рассеялся, и он, опустив плечи, поплелся, шаркая рваными шлепанцами по грязному полу, внутрь своей "квартиры".

- Ну? - исподлобья глядя на меня, спросил он, усаживаясь на кровать, кое-как прикрытую дырявым пледом.

Я не торопился: нашел себе стул, застелил его газетой, сел стараясь поудобней устроить раненую ногу, которая уже подживала, осмотрелся. Пыльно, неуютно, грязно На плите металлическая коробка из-под шприца, несколько игл лежат на пожелтевшей марле там же Перехватив мой взгляд, Лузапчнк поторопился надеть пиджак, чт.бы спрятать сколотые руки - он наркоман со стажем, это мне тоже рассказала уборщица.

Пауза несколько затянулась, и Лузанчнк не выдержал.

- Говори, чего надо. И уходи - я отдохнуть хочу.

- После каких трудов? - ехидно поинтересовался я.

- Не твоя забота.

- И то правда... - согласился я, если честно, мне почему-то было жалко этого изможденного, больного человека. - Ты знал Леху Осташко?

- Нет, - не глядя на меня, отрезал Лузанчик.

- Лабуха... - добавляю я.

Лузанчик упрямо молчит. Затем, видимо, кое-что начинает соображать.

- А почему - знал? - встревоженко интересуется он.

- Потому - отвечаю, пытаясь поймать тусклый ускользающий взгляд Лузанчика. - Чего же здесь непонятного?

- Леха... помер? - наконец поднимает на меня округлившиеся глаза Лузанчик.

- Не то слово...

- Кто? - понимает меня Лузанчик.

- Это и я хотел бы знать, - осторожно отвечаюне говорить же ему, что именно благодаря мне его дружок отправился в мир иной, правда, вины своей почему-то не чувствую.

- С-суки... - шипит Лузанчпк, вскакивает, что-то ищет.

Находит брюки. Торопливо натягивает на свои худые журавлиные ноги и снова усаживается на постель.

Надолго умолкает, о чем-то сосредоточенно размышляя.

Острый большой кадык Лузанчнка, как ткацкий челнок, быстро снует вверх-вниз по тонкой жилистой шее.

- Спрашивай... - через какое-то время совсем охрипшим голосом отзывается Лузанчик. - Я им этого не прощу... - С угрозой добавляет: Терять мне нечего...

Я понимаю его - Лабух был единственным другом Лузанчика. Это мне тоже известно.

- На кого он работал в последнее время?

- А ты меня на понт не берешь, случаем? - вдруг просыпаются подозрения у Лузанчика. - Не верю я тебе, понял - нет?! - кричит он в истерике.

Я молча достаю из кармана фотографии, отснятые на мосту экспертами ЭКО, и сую под нос Лузанчику.

Он жадно рассматривает их, затем резко отворачивается и закрывает лицо руками.

- Так на кого Леха работал? - снова спрашиваю я.

- Этого я не знаю... - глухо отвечает Лузанчик. - Леха всегда был скрытным. А я нелюбопытен. Но уверен, что это штучки Додика. Собака...

- Кто такой Додик? Где живет?

- Если бы я знал...

- Тогда где можно разыскать? И как он выглядит?

- Жирная скотина метра под два ростом... - с ненавистью хрипит Лузанчик и довольно толково обрисовывает внешность Додика. - Oн часто бывает в "Дубке"

и в пивбаре "Морская волна"...

Лузанчика начинает пробирать озноб. Он ерзает по кровати, нервно потирая ладони, и часто посматривает в сторону плиты, где лежат иглы. Похоже, пришла пора впрыснуть очередную дозу отравы.

- Уходи, я все рассказал, - в конце концов умоляюще просит Лузанчик.

- Спасибо, - благодарю я и поднимаюсь. - Всего...

- Найди Додика... Это все он... Найди... - исступленно хрипит мне вслед Лузанчик.

Я киваю в ответ и стараюсь побыстрее выйти на свежий воздух. Едва уловимый запах наркотического зелья, который был так знаком мне по афганским духанам и который витал в развалюхе Лузанчика, еще долго преследует меня. Помочь бы Лузанчику, но как? Со слов уборщицы я знаю, что его принудительно лечили раза четыре. И без толку. Конченый человек...

КИЛЛЕР

Шеф встретил меня на удивление любезно. Я не видел его чуть больше месяца, но за это время он здорово похудел и осунулся, хотя и до этого был похож на трость с набалдашником в виде птичьей головы с большим клювом.

- Здравствуй, здравствуй, курортник, - шеф изобразил подобие улыбки, отчего морщины обозначились еще резче. - Наслышан, наслышан о твоих приключениях.

- О чем это вы? - безразлично поинтересовался я.

- Ну как же - любимая женщина... Это всегда приятно. В свои молодые годы я тоже был далеко не безгрешен, хе-хе... - будто не замечая моего скверного настроения, игриво продолжал шеф. - Симпатичная мордашка... - Он достал из письменного стола пачку фотографий и протянул мне. - Возьми. На память.

Я посмотрел на фотографин и от неожиданности вздрогнул: ах, сволочь, пустил по моему следу шакалов!

На снимках красовались мы с Ольгушкой.

- Спасибо, - сдержанно поблагодарил я, хотя внутри все закипело.

Шеф внимательно наблюдал за моей реакцией на "подарок".

- Но впредь прошу этого никогда не делать, - продолжал я. - Вычислю и шлепну. Будь то фотограф или "хвост", любого.

- Серьезная заявка. Верю, - благодушно согласился шеф, меня его тон насторожил.

Он встал, прошелся по кабинету, где мы расположились, и вдруг резко обернулся ко мне и зашипел, брызгая слюной:

- Пацан, желторотик! С бабой связался, мозги сразу набекрень съехали! Да тебя можно было голыми руками брать, ходил, будто слепой, на столбы натыкался.

Я тебе свою жизнь доверяю, а она у меня одна. Слышишь, одна!

Я молча, с отсутствующим лицом, смотрел в окно, где виднелись стволы столетних сосен в солнечных веснушках - мы находились на даче шефа, в сосновом бору.

- Понял ты наконец или нет?! - шеф выкрикнул эти слова прямо мне в лицо.

Я брезгливо отодвинулся-от него разило перегаром. Сегодня он явно был с глубокого похмелья, что для меня внове - шеф никогда не злоупотреблял спиртным. Что бы это могло значить?

- Надоело... Все надоело... - Полнейшее безразличие вдруг овладело мной, я ссутулился в кресле, будто

мне на плечи лег стопудовый груз. - Будь я проклятнадоело...

Шеф выпрямился и некоторое время пристально изучал мою физиономию. Затем, коротко вздохнув, сел и закурил.

- Тебе, я вижу, отдых не пошел на пользу. Только расслабил. Учтем на будущее. А пока... - Голос шефа стал жестким, неприятным, как крупный песок на зубах. - Пока есть одно дельце по твоему профилю.

Серьезное. Оно поможет тебе снова набрать форму.

Я отрицательно помотал головой:

- Нет. С меня довольно. Сыт по горло.

- Удивил... - Шеф поморщился, будто жевал лимонную дольку без сахара. Решил завязать?

- Возможно...

- Хорош гусь... - Шеф покривил свои тонкие, злые губы, - Почуял, что паленым запахло, - и в кусты?

- Просто устал... От всего устал...

- Ну тогда еще можно с тобой разговаривать... - Он открыл сейф, вмонтированный в тумбу письменного стола, достал пачку полусотенных и кинул ее на стол. - Это задаток. По окончании получишь вдвое больше.

Похоже, дело и впрямь не из легких. Такую сумму мне предложили впервые, а шеф особой щедростью не отличался. Деньги хорошие... Но я снова упрямо мотнул головой.

- Послушай... - шеф нервно пригладил седые виски. - Я не хочу что-либо от тебя скрывать. У меня сейчас серьезные осложнения и могут быть большие неприятности. Которые затронут, случись что, и тебя. Поверь, я говорю правду. Нужно выпутываться. Я все продумал, рассчитал. И очень на тебя надеюсь. Мы можем выплыть или утонуть только вместе. Другого не дано. Решай.

- Почему не Додик, почему я?

- Додик... - пренебрежительно махнул рукой шеф. - Тупоголовое быдло. А здесь нужен ум, опыт, смекалка. Ты просто незаменим.

- Кто? - Грубая лесть шефа меня не тронула, но, похоже, дело действительно дрянь, коль он так запел.

- Твои знакомые, Коберов и Заскокин.

- Ну? - удивился я, и впервые за все время моей работы на шефа поинтересовался: - Это за что же им такой приговор?

- Резонный вопрос... - бесстрастно посмотрел на меня своими серыми холодными глазами шеф. - За них мертвой хваткой вцепился угрозыск. А им кое-что известно такое...

- Откуда известно, что их "пасут"?

- У нас есть свои люди и там, - покривился в улыбке шеф. - Мы проверили. Все точно. Обложили их по всем правилам.

- Надо предупредить?

- Зачем? И как? Они теперь будто инфузории под микроскопом. Но так продолжаться не должно! Иначе это дубье приведет уголовку куда не следует. Если уже не привели... А потом прихватят их и расколют, как гнилой орех. Тогда хана всему и всем. Теперь понял, что только ты способен спасти нас?

Понял, понял... Впрягся ишак в телегу - тяни...

Кому какое дело до моих переживаний? И вообщечего я скис? Шеф хорошие деньги платит...

- Если потребуется, я тебе дам ребят для прикрытия, - кольнул меня острым взглядом шеф.

- Не нужно. Вы ведь знаете, что я работаю всегда один.

- Вот таким ты мне нравишься, мой мальчик, - благосклонно похлопал он меня по плечу. - А теперь давай перекусим...

Что Коберова и Заскокина "пасли", я убедился только на вторые сутки после разговора с шефом. Наблюдение было поставлено на высоком уровне, не мог я не отдать должное своим "конкурентам": за моими клиентами и днем и ночью шли спецмашины, замаскированные под такси, продовольственные фургоны, "скорую" и частников. Машины постоянно менялись местами, и временами мне было трудно определить, кто есть кто.

А это уже опасно...

Все это время Коберов и Заскокин мотались по городу с утра до ночи, как мне показалось, совершенно бесцельно. Неужто они чуяли "хвост"? А если нет, то что им давали эти гонки? Увы, выяснить это я не мог, ведь в моем распоряжении были только две машины шефа - "Волга" и "Лада", и "засветиться" мне не позволяла элементарная осторожность. И все-таки, как мне казалось, я нашел уязвимое место у моих конкурентов по слежке за Коберовым и Заскокиным. На этот раз я вооружился до зубов: кроме нагана и десантного ножа, прихватил и презент шефа - пистолет, "ламаавтомат" с глушителем. Где уж шеф откопал эту заграничиую штуковину, трудно сказать, нo пистолет мне понравился своим внушительным видом.

Торговое помещение кооператива "Свет" было построено год назад на месте пивного ларька, по которому "отцы" города в ретивой спешке прошлись бульдозером, чтобы он не портил общую картину отчетности в период глобальной трезвости населения. Сложенное из красного кирпича с двумя или тремя оконцами, забранными решетками, и металлической входной дверью, довольно просторное помещение кооператива напоминало хорошо подготовленную к длительной осаде крепость.

Внутри всегда толпились люди, в основном глазели на импортную электронику баснословной цены. Большая часть людей толклась у прилавков с комиссионной одеждой и тканями заграничного происхождения. Здесь торговля шла живее.

Я вошел в торговый зал, чуть опередив Кобсрова и Заскокина. С трех часон пополудни пришел их черед сменить напарников по охране кооператива, двух тяжеловесных апатичных верзил, изнывающих от скуки у входа. Не задерживаясь в зале, я неторопливо и деловито, как свой, прошел мимо довольно миленьких продавщиц в глубь помещения, туда, где находились подсобки и контора кооператива.

Дверь кабинета председателя Фишмана была приоткрыта. 0.н сидел вполоборота и что-то быстро говорил в телефонную трубку, энергично взмахивая рукой.

Был он тучен, лысоваг. чернокудр. Я бьгстро натянул свой шлем-маску и неслышно проскользнул внутрь.

И все же он меня заметил боковым зрением:

- Одну минуту... - в трубку и, поворачиваясь ко мне: - Вы к кому?

Не знаю, какие мысли появились у него в голове при виде моей особы, но он выпучил мгновенно остекленевшие глаза и беззвучно зашевелил большими полными губами. Я несильно ударил Фншмана йогой в висок, чтобы только оглушить на некоторое время-за его жизнь мне зарплата не причиталась. Он задергал ногами, будто кролик на бойне, и ткнулся лицом в бумаги на столе. Не теряя ни секунды, я подхватил его под МЬЕШКИ, оттащил в угол кабинета, к массивному сейфу, а сам спрятался за дверью. В коридорчике уже звучали шаги-это топали Коберов и Заскокин. Я знал, был уверен, что это именно они: за неделю распорядок их рабочего дня мне пришлось изучить досконально. Перед тем как занять свой пост у входа, они обычно заходили минут на пять к Фишману...

"Ну, не подведи..." - мысленно взмолился я, сжимая в руке пистолет. Наган я тоже приготовил, но стрелять из него было равносильно смертному приговору самому себе - такой грохот услышат не только в торговом зале, а и менты, которые окружили со всех сторон эту мышеловку.

- Пора его за жабры брать... - послышался мне голос, кажется, Заскокина.

- Сволочь... - согласился Коберов. - Сколько можно нас за нос водить. Вот и поговорим...

- Угу...

Первым зашел в кабинет Коберов.

- Где его нечистая носит? - проворчал он, подходя к столу.

- Наверное, в подсобке товар получает. Подождем... - Заскокин прикрыл дверь и увидел меня.

Я нажал на спусковой крючок. Конечно, "лама-автомат" - машинка что надо: раздался тихий хлопок, Заскокина будто кто сильно толкнул в грудь, он отшатнулся и сполз по стене на пол.

Нельзя не отдать должное реакции Коберова, еще звучал в ушах выстрел-хлопок, а он уже выбросил кулак, целясь мне в скулу. И достал бы, в этом нет сомнений - уйти в сторону мне мешала стена, а сблокировать я уже не успевал. Оставалось одно: резко мотнув головой назад и подогнув колени, я упал на спину.

И уже в падении вогнал ему пулю меж глаз...

В торговом зале все было спокойно: галдели покупатели, на экране японского телевизора полицейские в каком-то видеофильме ловили гангстеров, щебетали улыбчивые продавщицы, зевали охранники, одуревшие от теплого спертого воздуха... Не останавливаясь, я прошел мимо них с группой студентов, которые живо обсуждали последние видеоновинки, и очутился на улице. Некоторое время я шел рядом с ними, а затем, когда они свернули за угол, направился к своей машине.

ОПЕРУПОЛНОМОЧЕННЫЙ

В пивбаре "Морская волна" штормило-привезли свежее пиво. Этот бар был одним из последних островков прежнего пивного изобилия, влачащих жалкое сущестгювание после известных указов и постановлений.

Любители пива всех возрастов, от юнцов с нежным пушком на щеках до стариков пенсионеров с орденскими планками на потертых пиджаках, брали приступом массивный дубовый прилавок, за которым с невозмутимостью старого морского волка важно "правил бал"

знакомый доброй половине города Жорж Сандульский.

Основная масса страждущих, получив вожделенный напиток, толпилась у длинных стоек, сверкающих удивительной, немыслимой для наших баров чистотой. Две или три девушки в белоснежных халатах словно пчелки сновали по залу, убирая пустые кружки и рыбьи остатки в рваных и мокрых газетах-Жорж терпеть не мог грязи и беспорядка. Приколотый на видном месте призыв "У нас не курят" здесь исполнялся неукоснительно. Редких нарушителей этого правила (в основном приезжих)

сначала вежливо предупреждали, а затем брали под локотки и выводили вон. И после такому горемыке путь в "Морскую волну" был заказан-у Жоржа была отменная память.

Меня Сандульский узнал сразу - мы учились в одной школе, только Жорж на два класса старше. Знал он, и где я теперь работаю. Любезно улыбнувшись, Жорж кивнул, приветствуя меня. Но его глаза вдруг стали холодными, а взгляд - жестким и вопросительным. Я показал ему на дверь подсобки. Он понял.

- Вера! -позвал Жорж одну из девушек. - Смени...

Подсобка оказалась весьма уютным кабинетом с мягкой мебелью, цветным телевизором и импортным видеомагнитофоном.

- Шикарно живешь... - не удержался я, усаживаясь.

- Ты по этому поводу пришел? - насмешливо посмотрел на меня Жорж.

Я неопределенно пожал плечами. Жорж несколько изменился в лице, хотя по-прежнему держался раскованно, по-хозяйски.

- Пива выпьешь? - спросил он. - Есть свежая тарань.

- Увы, не могу. На службе.

- Пренебрегаешь?

- Что ты, Жора... Просто через часок мне надобно появиться на глаза шефу, а он у нас мужик принципиальный. Не ровен час, учует запах...

- И то... - согласился Жорж, испытующе глядя на меня.

Я рассмеялся:

- Не узнаю тебя, Жора. Ты стал похож на Штирлица во вражеском тылу. Расслабься, меня твои пивные нюансы не щекочут.

- Будешь тут Штирлицем... - Сандульский с видимым облегчением откинулся на спинку кресла, - Проверки да комиссии через день. Замахали. Тяну на голом энтузиазме. Жду лучших времен.

- А они предвидятся?

- Тебе лучше знать. Ты ведь в начальстве ходишь.

А мы народ простой.

- Да уж... Ладно, не про то разговор, Жорж. У меня к тебе один вопросик имеется. Но только чтобы между нами...

- Обижаешь, - серьезно ответил Жорж. - С длинным языком в торговле не держат, ты должен бы об этом знать.

- Надеюсь... Жорж, тебе известен некто Додик?

Сандульский вдруг побледнел. Он быстро встал, подошел к двери, приоткрыл ее и выглянул в зал. Затем не спеша вернулся на свое место и осторожно спросил:

- Какой... гм... Додик?

- Не темни, Жора, ты знаешь, о ком идет речь.

Мой уверенный тон смутил Сандульского.

- В общем... конечно... Приходилось видеть...

- Выкладывай, - требовательно сказал я. - Все, что тебе о нем известно. Что слышал, что народ говорит

- А что я могу знать? Ну иногда заходит в пивбар с компашкой. Пьют пиво. Не дебоширят, солидные ребята...

- Маловато. Другому бы, может, и поверил, тебе - нет. У тебя глаз наметан, ты своих постоянных клиентов наперечет знаешь, всю их подноготную. Не так?

Убеди меня в обратном, если сможешь.

- Не хочу я о нем говорить! - окрысился Жорж, потеряв на миг самообладание. - Не хочу, не буду! И не заставишь.

- Своя рубаха ближе к телу - это мне понятно...

Вот что, Жорж: или мы с тобой здесь, так сказать, не для прессы, побеседуем, или я тебе повесточку в зубы - и в управление. А там официально: вопрос-ответ.

С твоей личной подписью. Устраивает такой вариант?

- Ну и что? Да знаю, на какую статью УК намекаешь. А я ничего нe видел, не знаю, не помню!

- Смел ты, однако... - прищурился я. - Раз ты стал такой непонятливый объясню. Расскажешь что-либо интересное для нас или нет - не суть важно. Додика мы и без тебя вычислим. Но это, видимо, будет уже после того, как до Додика дойдет слушок о наших с тобой посиделках. А слухи, сам понимаешь, бывают разные...

- Не просекаю твою мысль.

- Это на тебя и вовсе не похоже. Не строй из себя умственно недоразвитого. Короче - кто такой Додик и где он обретается? И учти, Жорж, времени у меня в обрез.

- Нет покоя честному человеку в этой стране... - Сандульский страдальчески скривился. - Линять нужно отсюда... Да понял я твои намеки, понял! С какой стороны ни подойти, а я окажусь крайним. Право выбора, так сказать... Если Додик случаем узнает, что я тут язык распустил, он мне его вырвет с корнем. И никакая милиция меня не спасет.

- Если узнает... Не волнуйся, Жора, тайну исповеди я тебе гарантирую. Даю слово.

- Слово к делу не пришьешь. - Сандульский мрачно, с явным сомнением посмотрел на меня. - Да и знаю я, в общем, всего ничего.

- А что знаешь, то и выкладывай.

- Опасные это люди, Серега. У Додика такие связи и такие знакомства. Ого! Большими деньгами ворочает. А эти его мордовороты... Бр-р! - Жоржа передернуло. - Тут их всe стороной обходят, боятся связываться, даже самые отпетые.

- Фамилия?

- Дергачев... Эдуард Дергачев... Где живет - не знаю. По-моему, на Лиговке. Извини, за достоверность не поручусь.

- Он сидел?

- Черт его знает. Шарит под "делового", но, думаю, это просто поза.

- Почему?

- Те, кто тянул срок, не общаются с ним. Побаиваются, это, конечно, факт, но и презирают. Сам слышал, как они его в разговоре между собой обзывали. Короче, у Додика с ними нейтралитет...

Побеседовав с Сандульским еще минут пять, я поспешил в управление.

- Серега женюсь! - встречает меня сияющий Баранкин. - Деваха - во! показывает большой палец - Одевается - закачаешься. Вчера с ее стариками познакомился. Мать - завмаг, папахен - в райисполкоме...

- Будущий зять в милиции, - прерываю я его щенячьи восторги. - Все при дефицитах. Дружная советская семья, в которой полный ажур я благоденствие.

Поздравляю. Карьера тебе обеспечена. И жратва

- Ты... ты что, Серега? Какая тебя муха укусила? Я ведь не на деньгах женюсь. И на кой ляд мне все эти дефицита. Ну нравится она мне, влюбился.

- Это твои дела, Славка. А сейчас вали отсюда.

Смойся с моих глаз. Дан мне возможность спокойно поработать. Кстати, Слав, не в службу, а в дружбу, выпа-ни мою просьбу. Запиши, будь добр. Дергачев Эдуард, примерно тридцать лет, предположительно живет в районе Лиговки. Нужен точный адрес и прочие данные, если они имеются. Зайди в картотеку, может, он уже проходил по нашему ведомству.

- Сделаю... - Баранкин торопливо собирает бумаги, запирает сейф и уходит.

Я закрываю дверь на ключ, раскладываю свои записи: Лукашов, Коберов, Заскокин. В. А., Додик, лабух... Пасьянс. Но для начала неплохо.

Рапортички службы наблюдения. Фотографии, Коберов и Заскокин, так сказать, в препарированном виде Какие-то девицы, пивбар "Морская волна", грильбар ресторан. Но это не. "Дубок". Понятное дело, воспоминания о нем не из приятных. Далее, ресторан мотеля. А вот это уже интересно. Если верить рапортичке Коберов и Заскокин явно кого-то ждали. Дождались ли? Непонятно. К ним подсел незнакомый мужчина с девушкой. Незнакомый? Фотографии ответа не дают, но седьмой отдел утверждает, что, судя по поведению, встретились впервые. Эта парочка за столиком вела себя отчужденно, ворковали только друг с дружкой. Правда, когда девушка выходила из зала по своим делам, "объект № 2", то есть Коберов, все же перекинулся несколькими ничего не значащими фразами с незнакомцем. Потом заиграл оркестр. А девушка нe возвращалась долго... Ничего странного. Если не считать маленькой, но весьма интересной подробности: незнакомец с девушкой, не дожидаясь закрытия, буквально испарились из ресторана. Случайность? Или низкий профессиональный уровень сотрудников седьмого отдела? Поди разберись.

И все-таки, кого он мне напоминает, этот незнакомец? Это лицо... Где-то, когда-то... Нет, не вспомню.

Нужно увеличить изображение.

Звонит телефон.

- Слушаю?

- Старший лейтенант Ведерников? - Голос совершенно незнакомый, слегка глуховатый, но солидный, обстоятельный.

- Так точно. С кем имею честь?

- Вот что, опер, послушай добрый совет: не копай так глубоко, иначе себе могилку выроешь. Понял, о чем речь?

- Кто это, черт возьми?

- Неважно. Доброжелатель... - в трубке смешок. - Случай на мосту мы тебе прощаем. Что поделаешь, ты выполнял профессиональный долг, покашливание. - Но впредь умерь свой пыл и служебное рвение. Мы знаем, что ты не трус, но жизнь так коротка и так прекрасна...

Гудки. Все, разговор окончен. Я ошеломлен, взбешен. Ах, сволочи! Быстро накручиваю телефонный диск.

- Алло! Говорит Ведерников, горУВД. Проверьте срочно, кто только что звонил по номеру... - диктую. - Записали? Да, срочно. Жду.

Ну и дела. Даже в пот бросило. Открываю окно, дышу глубоко, стараюсь успокоиться. Кто бы это мог быть? Глупый вопрос. Но откуда им известен мой номер телефона? Моя фамилия и звание?

Снова телефон.

- Да! - слушаю, а на душе становится совсем муторно. - Понятно, спасибо. Хорошо, звоните.

Подключение к линии где-то в районе цирка. Выехали, чтобы проверить на месте. Час от часу не легче. Фирма веников не вяжет... Мертвого осла уши они там найдут, мне уже известно, как работают эти мерзавцы, наши "мафиози".

Замигала сигналка селектора. Я нажимаю на клавишу.

- Ведерников! - это Палыч.

- Я, товарищ подполковник.

- Срочно ко мне, выезжаем.

- Куда?

- Коберов и Заскокин убиты.

- Что?!

- Не кричи. Лучше поторопись.

Некоторое время я сижу будто пришибленный. Затем достаю авторучку и ставлю против фамилии Коберова и Заскокина в своих записях два крестика.

В кабинете председателя кооператива "Свет" эксперты ЭКО. Коберов и Заскокин лежат валетом, у Заскокина открыты глаза, и от этого мне почему-то становится жутко.

- Гильзы нашли? - спрашиваю у Кир Кирыча, который с лупой ползает по полу.

- Чего нет, того нет...

Снова наган? Не похоже. Значит, гильзы даже не забыл подсобрать. Опять "профи"?

Прибыл следователь прокуратуры. Новенький, видно, только с университетской скамьи. Салага. Иван Савельевич после моих приключений слег в больницу.

Сердце, говорит, пошаливает. Микроинфаркт. Поди проверь... Похоже, хитрит, хочет дело сбагрить этому ретиному да молодому несмышленышу. Хитер бобер...

Фишман охает и ахает. Голова его обмотана мокрым полотенцем.

- ...Нет, нет. ничего не помню... - со стонами рассказывает он мне. Обернулся, смотрю - стоит такой огромный, в маске... И все...

- Как - все?

- Что-то мелькнуло - и все... - Фишман нервно потирает пухлые короткопалые руки.

Я уже слышал разъяснения врача опергруппы, поэтому мне состояние Фишмана понятно. Убийца, без всякого сомнения, прекрасно владеет приемами каратэ или у-шу - с того места, где он стоял, нанести такой точный и молниеносный удар может только незаурядный мастер. Но почему он оставил в живых именно Фишмана?

- Наблюдение "засветилось"... - хмуро буркает Палыч, будто подслушав мои мысли.

Да уж, в седьмом отделе траур - пролетели они со своими подопечными, как фанера над Парижем. А такие "проколы" у них случаются очень редко, и бьют за них очень больно. Представляю, что сотворит с их шефом генерал...

Я ловлю взгляд Палыча - он, сощурив и так узкие глаза, будто держит на прицеле Фишмана. И я понимаю "зубра".

- Мне нужно задержать потерпевшего, - говорю я следователю вполголоса, отведя его в сторонку.

- Зачем? - тот удивлен. - К тому же он не совсем здоров...

- Хотя бы на сутки, - умоляюще шепчу.

- С какой стати? - колеблется салажонок. - И под каким предлогом?

- Предлог будет, - подходит Палыч. - Ты пока его поспрашивай, - говорит он мне, кивая на Фишмана. - Заболтай. А я... э-э... поищу Хнжняка.

Ах, "зубр" - голова! Нет, я в старика все-таки влюблен.

Через полтора часа все уладилось. На нашу удачу Хижняк вернулся из своей "ссылки" и подбросил нам кое-какие документы по торгово-закупочному кооперативу "Свет", которых оказалось достаточно для задержания Фишмана (правда, с большой натяжкой, ну да семь бед - один ответ) Конечно, Ивана Савельевичц нам уломать бы не удались ни под каким предлогом.

Но молодой его коллега просто не мог представить, в какую кашу он может угодить по нашей милости.

КИЛЛЕР

Я паковал чемоданы, когда в дверь постучала Хрюковна.

- Что нужно? - спрашиваю я не очень дружелюбно.

- Гы... - осклабилась Хрюковна. - Там к тебе морда ящиком пришел. Пущать?

Это Додик. Я ждал, что он припрется: вчера у меня был по телефону неприятный разговор с шефом.

- Впусти.

Додик как всегда с дебильной ухмылкой от уха до уха.

- Во овчарка, - кивает он на дверь, за которой топталась Хрюковна. - Ей бы зэков в зоне сторожить.

- Зачем пришел? - не поддерживаю треп Додика и включаю телевизор почти на всю громкость.

- Шеф кличет. Срочно. Едем. Прямо сейчас.

- Никуда я не поеду. У тебя все? Тогда топай.

- Не дуркуй, красавчик. - Додик напирает на меня своим брюхом. - Мне приказано тебя доставить обязательно. Живым... или мертвым. Усек?

- Убирайся... - цежу я сквозь зубы.

- Красавчик, к чему эти трали-валн? Без тебя мы не уедем. Посмотри... подходит к окну.

Я смотрю. Еще довольно светло, и я вижу, как во дворе расположилась компашка - три лба, и каждой - косая сажень в плечах. Думаю, что это еще не все в сборе.

- Уже иду - смиряюсь я и начинаю одеваться.

Додик прислоняется к дверному косяку, цепким взглядом шарит по комнате. Конечно же, мои чемодана с барахлом не остались незамеченными...

- Жди... - Додик останавливает машину за городом неподалеку от бензозаправки.

Он вытаскивает ключ зажигания и уходит вместе со своими хмырями, которые всю дорогу хлестали баночное чешское пиво на заднем сиденье и дышали мне и спину перегаром. Они вооружены, по крайней мере Додик и его помощник по кличке Феклуха: пока мы усаживаемся в машину, я успеваю их "прощупать".

Шеф возникает из темноты неслышно, как привидекпе. Он усаживается рядом на месте водителя.

- Свое решение менять не собираюсь, - упреждаю и его вопрос. - Я завязал.

- Хочешь уехать? - спокойно говорит шеф, располагаясь поудобней. - У меня нет возражений.

- Тогда что вы от меня хотите?

- Выручи. В последний раз.

- Нет!

- Я так не говорил, когда вытаскивал тебя из весьма щекотливых положений. Ты неблагодарный человек...

Это правда. Я ему многим обязан. Впервые он меня выручил, когда я едва не отправил на тот свет очередного отчима. Мне грозило как минимум лет пять колонии, но шеф "смазал" где надо, и я отделался лишь Исключением из инфизкульта. Второй раз, уже перед тем, как я начал на него работать, поддержка шефа пришлась очень кстати: я, к тому времени прозанимавшись почти три года в одной подпольной шарашке у-шу, влип в драку на танцплощадке. Меня пытались пырнуть ножом, пришлось защищаться жестоко, и парень, который решил побаловаться "пером", остался калекой на всю жизнь. Доказать свое право на самозащиту я не смог, потому как танцплощадка находилась в другом районе города, где у меня не было ни друзей, ни сочувствующих. Свидетели клепали на меня, что только могло им в голову взбрести. Шеф опять не поскупился, купил всех свидетелей на корню, в суде они отказались от своих показаний, и я остался на свободе.

- Отпустите меня, - прошу я. - Поверьте, я и впрямь больше не могу. Дошел до точки.

- Я тебя не держу. Мы просто работали вместе.

И ты не был ни в чем обижен. Ты волен поступать как тебе заблагорассудится. Но ты забыл, что долг платежом красен.

- Свои долги я вам уже вернул. С лихвой. Если вы считаете, что платили мне слишком много, я верну вам деньги.

- Деньги... Мальчик мой, разве это деньги? Так, шелуха, мизер... Ты еще только на подступах к настоящим деньгам. К большим деньгам. И ты будешь их иметь, сколько захочешь: сто, двести тысяч, миллион.

Выполни мою последнюю просьбу - даю слово, что последнюю! - и я возьму тебя в компаньоны. Голова у тебя работает прилично, человек ты надежный, проверенный - лучшего помощника трудно сыскать.

А "чернухой" заниматься больше не будешь. Для этой работы люди всегда найдутся...

- Спасибо за доверие, но я не хочу. Плевать мне на большие деньги. Они меня к "вышке" приведут.

- Ну этого я, предположим, не допущу, - мягкий, убаюкивающий голос шефа вдруг стал скрипучим, неприятным. - "Вышка" предполагает судебное разбирательство...

Я понимаю и чувствую холодок под сердцем. Значит, дорога у меня теперь только одна...

- Кончать меня сейчас будут или как? - спрашиваю я сквозь зубы.

- Предположим, это совсем непросто сделать...

Не возражаю, тут я согласен.

- Но зачем ты так плохо обо мне думаешь? - продолжает шеф. - Или я тебе дал повод?

Я не отвечаю, смотрю, стиснув зубы, в ночную темень. Вот он, финиш... Возможно, я приду к нему и позже, все зависит от моего согласия. Какая разница?

- Кого на этот раз? - глухо бормочу, не глядя на шефа.

Он некоторое время колеблется, пытаясь заглянуть мне в лицо, хотя что можно увидеть при мельтешений светящихся фар редких легковушек, которые проносятся мимо? Затем решается и, придвинувшись поближе, тихo говорит мне на уxo... Ну, это уже слишком! Видимо он прочитал мои мысли, потому что резко отстранился и надолго умолкает. Я тоже молчу. Первым заговаривает он:

- Я тебе доверил... большую тайну. Надеюсь, ты это понимаешь. И чтобы между нами не было недомолвок, должен сообщить: в случае чего - ты знаешь, что я имею в виду, - мы "позаботимся" и о твоей любимой девушке.

Мир обрушивается на меня, давит под своими обломками Мерзавец, как он посмел?! Ольга - заложница?

Я даже не понял, как очутился в моей руке наган.

Ярость захлестнула меня, лишила разума.

- Убью... - хриплю я. - Сейчас, здесь...

- Я тебе сказал - в случае чего... - голос шефа дрогнул - Ты должен и меня понять...

Стрелять! Выпустить весь барабан в него. затем кончить Додика... а потом себе пулю в лоб... А Ольга? Она ведь ничего не знает, ни в чем не виновата. Мои грехи, мне и расплачиваться...

- Оставьте ее в покое... - снова хриплю я. - Иначе я за себя не ручаюсь...

- Ладно, ладно, все, - торопливо говорит шеф и мягким движением отодвигает дуло нагана в сторону. - Извини, я переборщил. С кем не бывает. Успокойся, с ее головы и волос не упадет.

Не верю я ему, не верю! Но делать нечего - киваю и прячу наган. Шеф быстренько прощается, хлопает меня по плечу и исчезает. Минуты через две появляется Додик и компания.

- Поехали, - улыбается мне рожа неумытая. Я стою возле машины.

- Без меня... - отвечаю ему.

- Это почему? - удивляется Додик.

- Ну как знаешь... - косится на мою руку, которую я держу на поясе поближе к оружию.

Они уезжают. Я облегченно вздыхаю и вдруг сажусь прямо на асфальт ноги стали ватными.

ОПЕРУПОЛНОМОЧЕННЫЙ

Фишман защищался с упорством, которое трудно было предположить в человеке такого склада характера.

И все же Хнжняк "дожал" его - мрачные стены следственного изолятора и дикие нравы сокамерников-уголовников оказались весьма действенным средством.

Фишман начал давать показания, когда ему пообещали отдельную камеру. Известно ему было немного, но вполне достаточно, чтобы представить картину тотальной системы коррупции, которая опутала город и область. Кооператив "Свет" был создан для легализации торговли импортной видеоаппаратурой, компьютерами и прочей электроникой, которую поставляли зарубежные партнеры по подпольному бизнесу. Контрабанда доставлялась в город частично транзитными рейсами в автофургонах, но больше железной дорогой в ящиках с импортным оборудованием для строящегося завода по производству магнитофонов. Расплачивался за заграничный товар преимущественно антиквариатом и золотыми изделиями.

По самым скромным подсчетам, месячный оборот торгово-закупочного кооператива "Свет" составлял около полутора миллионов рублей. В чьих карманах оседали эти деньги? Фишман, увы, этого не знал - зицпредседателя в такие подробности не посвящали. Он лишь передавал выручку от тайных операций в условленном месте некоему молодому человеку без имени, молчаливому и угрюмому. А перед этим обычно звонил шеф и назначал дату, время и место встречи. Шефа Фишман в глаза не видел...

Новость принес Баранкин.

- Ты слышал, что случилось в СИЗО? - спросил он, передавая мне оперативные сводки.

- Не приходилось, - буркнул я в ответ, не придав должного значения словам Баранкина.

- Вчера поздним вечером подследственные захватили заложников! Требуют, чтобы им дали оружие, деньги, машину. Генерал вызвал группу специального назначения.

Некоторое время я сидел спокойно, "переваривая"

услышанное. Новость, конечно, была из разряда редких, но, собственно говоря, мне-то что... И вдруг меня словно током ударило - Фишман!

Я включил селекторную связь.

- Товарищ подполковник! СИЗО...

- Знаю, - перебил меня Палыч. - Только что звонил. Спецназ готовится к атаке. Договориться... э-э... не удалось. Выезжаем туда. Поторопись...

В СИЗО хаос: расщепленные взрывом двери, куски отбитой штукатурки, кислый дым от взрывчатки, который еще не успел выветриться. Ребята из спецназа курят, устроившись на каких-то ящиках у ворот. Только некоторые сняли бронежилеты, остальные отдыхают в полной экипировке, до боли знакомой мне по Афгану.

Начальник следственного изолятора бледен и не выпускает из зубов сигарету, дымит, как заводская труба.

- Из-за этих сволочей чуть кондрашка меня не хватил, - жалуется он подполковнику. - Теперь комиссии забодают - такое ЧП...

- Ты мне вот что скажи - убитые есть? - нетерпеливо спрашивает Палыч.

- Один. Всего один. Подследственный.

- Из тех, кто брал заложников?

- Нет. Этих молодчиков взяли живьем.

- Фамилия? - не отстает Палыч.

- Не помню. Зачем тебе?

- Нужно.

- Сейчас справлюсь...

Начальник СИЗО подзывает кого-то из своих сотрудников, спрашивает, тот разводит руками, при этом глухо ухмыляясь. Мне его состояние понятно радуется, что в такой передряге жив остался.

- Где труп? - наконец теряет терпение Палыч. - Веди к нему...

Убитый лежит на затоптанном полу одной из камер.

Он прикрыт какими-то тряпками, кажется, старыми простынями. Палыч, кряхтя, присаживается на корточки и открывает лицо покойника. Смуглая кожа, черные, чуть тронутые сединой кудри, крупный нос... Фишман!

- Как это случилось? - глухим голосом спрашивает

- Когда спецназ вышибал дверь взрывом, Фишману размозжило голову, отвечает начальник СИЗО

- А как он оказался под дверью? Ведь он не был... э-э... с теми, кто брал заложников.

Начальник СИЗО, как перед этим его подчиненный, в недоумении разводит руками.

- Ты предполагал нечто подобное? - усталым, бесцветным голосом обращается ко мне Палыч, когда мы усаживаемся в машину.

Я совершенно разбит, подавлен: похоже, все наши усилия и старания теперь не стоят выеденного яйца.

- Угу... - единственное, на что у меня хватает духу.

Мы молчим всю обратную дорогу. И только у входа в управление меня прорывает:

- Товарищ подполковник! Чем я провинился, что вы именно меня на это дело сосватали? Ведь вы знали, знали, чем оно пахнет!

- Знал... - угрюмо соглашается Палыч. - Потому тебя и выбрал...

- Спасибо за доверие, - что-то мутное, нехорошее поднимается из глубины моей души, и необъяснимая злость охватывает меня. - Между прочим, моя жизнь мне пока еще не наскучила.

Палыч вдруг сутулится, становится как бы ниже ростом. Не глядя на меня, он тихо роняет:

- Жаль... Мне бы твои годы...

И, чуть прихрамывая, он поднимается по лестнице.

Я остаюсь. Мне нужно немного прогуляться, чтобы привести в порядок свои мысли и чувства. Неужто я трус? Теперь уже просто не знаю... Но что прикажете делать, если передо мной резиновая стена? Я ее бодаю изо всех сил, упираюсь, как вол, она вначале поддается, а затем пружинит и, больно пнув, отбрасывает на прежние позиции.

Фишман был уже мертв, когда специазовцы вышибали взрывом дверь СИЗО. Такое заключение дал судмедэксперт. Допросы взбунтовавшихся подследственных ничего не прояснили. Тупик.

Что-то во мне надломилось. Это заметил даже счастливый Баранкин, который совершенно ошалел от своей любовной эпопеи.

- Серега, ты болен? - спросил он участливо.

- Я не болен... Я уже мертв... - мне не хотелось даже языком шевелить я как раз сидел за своим столом и бесцельно листал дело Лукашова. Морально мертв...

- Ну ты даешь... - озадаченный Баранкин подошел ко мне и принялся рассматривать фотографии, разбросанные по столу, украдкой поглядывая в мою сторону - хотел продолжить разговор, но не решался. - Серега, а Лозовой тебе зачем? - наконец спросил он после довольно длительной паузы, ткнув пальцем в один из снимков.

Я невольно опешил - это были фотографин, полученные мною из седьмого отдела. А на снимке, который заинтересовал Славку, был изображен таинственный незнакомец из ресторана при мотеле.

- Кто такой Лозовой?

- Мы вместе учились в школе милиции. Только Лозовой на курс выше.

- Где он сейчас?

- Ты что, не помнишь? Служит у нас в управлении, в дежурной части. Старший лейтенант.

В дежурной части! В моей голове будто кто щелкнул выключателем, и мрак хандры тут же рассеялся.

- Погоди... Я быстро набрал номер дежурного по управлению. - Алло! Говорит Ведерников. Кто дежурил?.. - я назвал дату. - Жду... Понял, спасибо.

Именно Лозовой дежурил в ту ночь, когда бандиты ворвались в квартиру Лукашова, к Тине Павловне! И спецгруппа захвата опоздала... Потому что кто-то предупредил. Вывод напрашивается однозначный, но я все равно не могу поверить.

- Как тебе Лозовой? - спрашиваю Славку, который напряженно смотрит на меня.

- Здоровый... Мы с ним мало общались. Жлоб...

- Почему жлоб?

- Любитель выпить на дармовщину. А у самого снегу прошлогоднего не выпросишь. За копейку удавится. Так зачем тебе Лозовой?

- Интересуюсь, - неопределенно ответил я и стал складывать бумаги в сейф. - Извини, тороплюсь. Будет спрашивать меня Палыч, скажешь, что появлюсь часа через два.

Я спешил в парк ресторана "Дубок", где меня уже должны были ждать.

- Вот здесь он стоял, - долговязый юнец топнул ногой об асфальт аллеи.

- Я даже нe успел заметить, куда он бил, - явно смущаясь, добавил второй, ростом пониже.

Он был бледен и немного прихрамывал. Собственно говоря, благодаря ему я и вышел на эту историю, которая случилась в вечер убийства Лукашова. Парень после драки попал в больницу с тяжелыми травмами ноги и ребер, а его мать, недолго думая, заявила в райотдел милиции о "хулиганах, избивающих наших деток...

В РОВД происшествие расследовать не спешили, хотели, видимо, спустить его "на тормозах" - такие драки случались через день, а эта, к счастью, обошлась без поножовщины. Но мать пострадавшего обладала уникальной настойчивостью и добилась приема у самого генерала, после чего дело "повесили" на Баранкина.

Вот тут-то и выяснилось, что четверых здоровенных парней избил всего лишь один человек.

Я слушал объяснения юнцов и гх подружек и все больше убеждался, что это именно тот человек, которого я ищу: роста выше среднего, широкоплеч, быстр в движениях, очень силен, отлично тренирован, в совершенстве владеет приемами цосточных единоборств. Л значит, он должен был где-то тренироваться. И если он не приезжий, не "гастролер"...

- Словесный портрет незнакомца из парка, составленный мною с помощью компашки потерпевших, оставлял желать лучшего. Что и немудрено достоверносгь словесных портретов, за редким исключением, не рыдерживает никакой критики. Это как раз тот момент, когда теории не в ладах с практикой...

- Зайди к старику, - благоухающий Баранкин терпеливо чешет свои непокорные вихры, глядясь в карманное зеркальце. - Просил.

- Пижон, - отвечаю я и поправляю узел пестрого галстука, который идет ему, как корове седло. - Фрайер деревенский.

- На свадьбу придешь? - осторожно интересуется Славка, все еще не веря, что я в настроении.

- Куда денешься... Придется. Пора уже и мке заводить полезные знакомства.

Баранкин скалится, а я отправляюсь к Палычу.

В кабинете "зубра" полнейший кавардак: везде валяются бумаги, книги, а сам он, скинув пиджак, усердно копается в ящиках письменного стола.

- Звали?

- Садись... Сережа...

Ошеломленный, я медленно опускаюсь на стул: впервые за три с лишним года нашей совместной работы Палыч обращается ко мне по имени.

- Будем прощаться... - продолжая свои изыскания, негромко говорит он, не глядя на меня.

- Как... прощаться?

- Ухожу. Пора, брат, пора... На пенсию ухожу.

Я молчу. Что-то внутри оборвалось, и как-то нехорошо заныло сердце.

- Вот так... - Палыч поднимает на меня глаз.

Только теперь я замечаю, как он сдал за последний месяц. Передо мною сидел старик с потухшим взглядом, болезненный и вялый.

- Ты себя побереги, Сережа... Я перед тобою виноват... Ты был прав. Не надо было путать тебя в это дело.

- Иван Палыч, о чем вы? - И я впервые называю его по имени-отчеству, Это наша работа. Не я, так другой.

- Другой, может, и не полез бы на рожон. Видно, ты копнул чересчур глубоко. Особенно кое-кому не поправились твои разговоры с друзьями покойного Лукашова. Возможно, и не стоило с ними так...

Да уж, разговоры... Век бы мне с ними не говорить, не видеть их холеные рожи и пустые циничные буркалы.

Хорошо, что я не сказал старику о звонках "доброжелателя".

- Иван Палыч, вас "ушли"? - прямо спрашиваю я.

Старик не выдерживает моего взгляда и опускает глаза. Его молчание красноречивее любых слов.

- Из-за меня, значит... Но я все равно доведу дело до конца! - едва не кричу я. - Чего бы мне это ни стоило! Я не позволю этим подонкам творить их черные делишки! Я не боюсь их.

- Знаю... Потому и... Эх! - машет Палыч рукой. - Пропади оно все...

- Значит, именно вас избрали козлом отпущения?

- Вроде того... Зря мы Фишмана арестовали...

- И теперь на всех перекрестках будут кричать, что мы применяли недозволенные методы, что он оговорил себя и других... Попробуй опровергни. Снова концы в воду и на трибуны, чтобы в который раз поклясться в верности перестройке.

- Опровергнуть трудно, это верно... Они уже накатали "телегу" в обком и... э-э... выше...

Мне почему-то в этот момент вспомнился Иван Савельевич и его молодой коллега. Да, им тоже не позавидуешь.

- Едва не забыл... - Палыч хмурится еще больше. - Наблюдение за квартирой Лукашова снято.

Вот это уже совсем плохо Теперь Тина Павловна осталась одна, как перст. Помощи ждать неоткуда...

Я смотрю на Палыча, он виновато отводит взгляд.

Я знаю, что он отстаивал до последнего наш план перед начальством. Увы.

Он смотрел на меня настороженно и с некоторой опаской. Я его понимал, лишь совсем недавно вышло постановление об официальном признании восточных единоборств в нашей стране, до этого гонимых и преследуемых, ютящихся в подвалах и развалюхах, подальше от глаз милиции. И нашей вездесущей общественности.

- Басков... - представился тренер и, помедлив чуток, добавил: - Олег...

Был oн уже немолод, лет под сорок, худощав, жилист и как-то по-особенному собран.

- ...Да, этого человека я знаю. - Басков долго рассматривал фоторобот, над которым мне пришлось изрядно потрудиться вместе с компашкой из парка. - Он здесь, правда, не очень похож. Но, судя по вашему описанию, - это Карасев. Редкий талант, доложу я вам.

Настоящий боец, великий мастер.

- Вы с ним давно знакомы?

- Как вам сказать. Не так чтоб уж очень. Он тренировался у меня.

- Здесь? - показал я на приоткрытую дверь спортзала.

- Нет, - хмуро улыбнулся Басков. - В другом месте... Это когда мы, извините, в подполье ушли. По инициативе, между прочим, вашей конторы.

- Что он собой представлял? - Я не отреагировал на выпад тренера. -- Вы ведь с ним общались - сколько? - почти три года.

- Неразговорчив, скрытен. Но заводной. Нервишки у него шалят, это точно. Очень обязательный. Если пообещал - разобьется, но исполнит. Вот, пожалуй, и все.

Из спортзала я не шел, а летел, будто за полчаса у меня прорезались крылья. Карасев! Не думаю, что теперь установить его место жительства будет архитрудной задачей.

Адрес Карасева я получил за считанные минуты. И сразу же, не мешкая, отправился к нему домой, на всякий случай, для подстраховки, захватив с собой Баранкина.

Дверь коммуналки, где жил Карасев, открыла приземистая старуха.

- Чаво? - переспросила она, приставив ладонь к уху, тем не менее в мое удостоверение впилась цепко и что нужно вычитала вмиг. - А, Карасев... Ентот паразит... Вона евойная дверь. Нетути Карасева.

- Не знаете, когда придет?

- Гы... - открыла щербатый рот старуха. - Он мине не докладывает. А нетути его ужо неделю.

Не меньше.

Новость для меня малоприятная. Что делать? Не думаю, что мне удастся быстро получить санкцию на обыск: Иван Савельевич все еще по больницам прохлаждается, а его молодой коллега, завидев меня, зеленеет от испуга и старается побыстрее сбежать куда-нибудь "по делам". А что, если?..

- Рискнем? - тихо говорю Баранкину, показывая глазами на дверь комнаты Карасева.

- Ты что, того?.. - хотел покрутить он пальцем у виска, но, заметив любопытный взгляд старухи, быстро опустил руку. - Серега, у меня свадьба через три дня... - взмолился он. - Кто капнет - нас со свету сживут, по высоким кабинетам затаскают...

- Могеть, вам зглянуть на евонную комнату надыть? - робко спросила старуха.

- Не мешало бы... - переглянулся с Баранкиным, он только потупился безнадежно.

- Чичас... - Старуха зашлепала по коридору.

Через минуту она возвратилась и протянула мне ключ.

- Евойный, запасной... - Глаза ее забегали.

- Откройте, пожалуйста, - с официальной сухостью сказал я.

Старуха помялась немного, но не возразила.

Комната Карасева поражала убожеством: давно не беленные стены, слой пыли на столе и телевизор старой модели, простыни не первой свежести на довоенного образца кровати с медными шишечками... Я чувствовал себя неловко и ругался последними словами - а дальше что? Обыскать - значит, нарушить закон, уйти просто так - а вдруг в комнате есть что-нибудь такое... Короче, мы с Баранкшшм топтались у входа, а затем он меня потянул за рукав к выходу. И тут я увидел! В другое время, при иных обстоятельствах я, возможно, прошел бы мимо, ничего не заметив, но в этот неприятный для нас с Баранкиньш момент все мои чувства были обострены...

Через полчаса я уже стоял на пороге ЭКО.

- Здорово, Кир Кирыч! Колдуешь?

- А, Серега. Наше вам... - Мой приятель-эксперт оторвался от окуляра микроскопа и вяло пожал мне руку. - Садись. Хлебнешь? - показал на колбу, до половины наполненную прозрачной жидкостью.

- Спиритус вини?

- Извини, Серега, коньяк для опытов нам не положен. Чем богаты...

- Увы, не могу. Как-нибудь в другой раз. Тороплюсь. Я к тебе за помощью. Нужно срочно определить, что это за следы, - и я протянул Кпр Кирычу полиэтиленовый пакет с тряпкой, которую выудил из картонного ящика с мусором в комнате Карасева.

- Старик, для тебя сделаю. Посиди. Я в лабораторию. Вот журнальчик итальянский для мужчин. Поразвлекайся. Да не вздумай увести. Вещдок...

Вскоре Кир Кирыч возвратился.

- Ну, это просто... Сам, наверное, знаешь. На этой тряпке следы порохового нагара, оружейного масла и чешуйки свинца. Короче, этой тряпкой чистили ствол, похоже, револьвера.

- Чешуйки свинца... Слушай, Кир, а нельзя проверить, не из этого ли оружия застрелили Лукашова?

- Можно. Но на это потребуется значительно больше времени. Нужно провести спектральный анализ чешуек и пуль.

- Кио, голубчик, постарайся! С меня причитается.

- Да ладно, сочтемся. К вечеру заключение будет готово. - Поздним вечером я позвонил в ЭКО.

- Обрадую тебя, Серега, - ответил на другом конце провода усталый голос Кир Кирыча. - Именно из этого нагана был застрелен Лукашов. За бумагами зайдешь?

- Спасибо, Кир! Ну ты молодец... Бумаги завтра.

Будь здоров!

КИЛЛЕР

Как я по-глупому влип, простить себе не могу! Попался на элементарную уловку, как молокосос. Взяли меня Додик с Феклухой в тот момент, когда я помогал подняться старушенции, ни с того ни с сего рухнувшей прямо передо мной. Это я уже потом понял, что старая стерва была "подсадной уткой", когда меня притащили к ней на "хазу" в пригородном поселке, Додик и Феклуха ржали, как помешанные.

Шеф появился на вторые сутки моего заточения.

- Ну, здравствуй, мой мальчик, - он уселся на табуретку, развяжите ему ноги, пусть сядет, - приказал он Додику.

Я лежал на кровати, связанный по рукам и ногам, - эти поганцы боялись меня, как огня, конечно, в данной ситуации это обстоятельство было слабым утешением.

- Шеф, да он... - Додик скорчил глупую гримасу.

- Два раза я не повторяю...

Додик поспешил исполнить приказание.

- Ты голоден? - участливо поинтересовался шеф.

Я молчал, с ненавистью глядя на его тщательно выбритое лицо.

- Не сердись. Ты сам виноват. То, что надумал завязать - ладно. С кем не бывает... А вот то, что осмелился водить меня за нос, - это уже наказуемо, и со всей строгостью. Тебе было поручено ликвидировать жену Лукашова. С некоторых пор она стала для нас опасна. Я тебе объяснил почему. Для тебя ее кончить... тьфу!

И нет. Невелика сложность. А ты все ходил вокруг да около, глаза мне замыливал, а сам лыжи вострил: билет на самолет прикупил, денежки припрятанные откопал. Те, что я тебе платил. Я! Не скупясь платил. К бабе своей собрался по-шустрому да втихаря? Ну это еще полбеды. Но за то, что ты пожалел жену Лукашова - пожалел ведь, а? - и не выполнил мой приказ, ответ держать придется. Молчишь?

Шеф закурил и некоторое время смотрел на меня задумчиво, пуская дымные кольца.

- Выйди. - указал он Додику на выход. - Оставь нас одних.

Подождав, пока Додик плотно прикроет дверь, он начал:

- Как ты думаешь, зачем я тебя спасал, вытаскивал из всех твоих историй, приблизил к себе? За как!,е такие заслуги? Не знаешь. И мать твоя тебе этого не рассказывала... Впрочем, когда я с тобой познакомился, она уже была полностью деграднрованной. Водка, пьянки-гулянки... Значит, не знаешь? А я тебе расскажу. Она была моей любовницей, стала ею в четырнадцать лет.

Нe исключено, что ты мой сын, - он гнусно ухмыльнулся. - Хотя... нет, не похож, совсем не похож... Видно, нагуляла тебя с каким-нибудь ублюдком. Такие дела, мой мальчик.

Он поднялся.

- Но будь ты и моим сыном, простить тебя все равно не имею права. Таковы наши законы, и они незыблемы. Мы тебя будем судить. Чтобы другим неповадно было... - Он прошелся по комнате. - А бабу эту, Лукашову, мы сейчас поедем кончать. Без тебя обойдемся, слабонервный. Но прежде мы с нею побеседуем кое о каких вещах. Жди.

- Я тебя... и на том свете... найду... - Мне казалось, что я схожу с ума: голову, словно раскаленным обручем схватило, в глазах потемнело, а по жилам будто расплавленный свинец прокатился.

Он посмотрел на меня с брезгливым сожалением и молча вышел.

Вскоре от дома отъехала машина.

В комнату вошел Додик.

- Балдеешь, красавчик? Вот, оставили меня тут сторожить. А как по мне, то тебя нужно было сразу в расход пустить, не разводить трали-вали. Лишняя морока только. Подумаешь, фигура... Давай сюда свои лапы, я их веревками забинтую. В сортир, гы-гы, и стреноженный попрыгаешь...

Всю свою ненависть я вложил в этот удар ногой, мне даже послышался хруст височной кости. Додик завизжал, как заяц-подранок, упал и забился в конвульсиях, из его ушей потекла темная кровь.

Я вышиб плечом дверь и прошел в грязную крохотную кухню, где возилась старушенция.

- Режь, стерва старая, иначе зашибу... - едва сдерживая бешенство, показал я на свои связанные руки. - Ну!

Старуха что-то прошамкала и покорно перерезала кухонным ножом веревочные узлы.

Я выскочил на улицу с единой мыслью - догнать, опередить! Подняв руку, остановил голубые "Жигули".

- Тебе куда, парень? - спросил водитель.

- В город...

- Не по пути... - И водитель хотел закрыть дверцу - видно, что-то во мне ему не понравилось.

Тогда я рванул дверцу на себя и уселся на сиденье.

- Поехали, - сквозь зубы процедил я. - Прошу тебя... Нужно человека спасать... Я заплачу...

- Да пошел ты... - И водитель потянулся за монтировкой, которая лежала у него на подхвате.

Я достал свой наган, который отобрал у Додика.

- Выметайся. Быстро! - взвел я курок.

Перепуганный водитель не выскочил, а вывалился на шоссе. Я сел на его место и дал газ. Вскоре поселок остался позади.

ОПЕРУПОЛНОМОЧЕННЫЙ

Карасев. Все, что я смог собрать о нем, лежит у меня на столе: характеристика, справки, свидетельские показания. Есть и фотографии, правда, десятилетней давности: настороженный взгляд, упрямо сжатые губы, квадратный подбородок. Симпатичное лицо. Убиица - "профи"... Он? В тот вечер, когда был убит Лукашов, алиби у Карасева почти стопроцентное. Во всяком случае, если судить по показаниям его соседей. А не верить им невозможно - особой любви к Карасеву они не питали. Но не мог же он быть одновременно в своей комнате и в парке у ресторана "Дубок"?!

Избитые неизвестным юнцы не смогли с полной уверенностью ответить на вопрос, когда им показали фото Карасена: не тот ли это человек? "Вроде похож... Как будто он... А может, и ошибаюсь... Вот если бы увидеть его в натуре, да в полный рост..."

Если бы... Исчез Карасев, испарился. Бесследно. Примерно через неделю после убийства Лукашова. Впрочем, судя по рассказам соседей, такое за ним замечалось и раньше-случалось, не бывал дома по два-три месяца.

Был на заработках, "шабашил", объяснял, когда спрашивали. Весьма вероятно. Но как истолковать присутствие на тряпке следов порохового нагара и свинца?

Мои размышления прервал телефонный звонок:

- Ведерников? А ты, оказывается, упрямый... Слышишь меня, алло?

- Слышу, - отвечаю, с трудом сдерживая внезапную дрожь-это снова "доброжелатель".

- Фишман - последнее предупреждение. Забудь о том, что он наболтал. А убийцу Лукашова, хе-хе, - снисходительный смешок, - мы тебе на блюдечке с голубой каемкой преподнесем. Услуга за услугу. Идет? Что молчишь?

- П-паскуда, - хриплю я, от бешенства заикаясь. - Я до вас все равно доберусь, - добавляю совершенно непечатное.

- Жаль, - голос на другом конце провода становится жестче. - Жаль, что не удалось договориться стобой по-хорошему. Надеешься на своих "стукачей"? Напрасно, считай, что их уже нет. До скорой, встречи, опер... Хе-хе...

Я медленно кладу трубку на рычаги. В глазах какаято муть, трудно дышать. Встаю, с силой распахиваю окно и хватаю воздух широко открытым ртом. Хаотическое движение мыслей постепенно упорядочивается, и одна из них вдруг огненным всплеском озаряет мозг: "Тина Павловна! Ей угрожает опасность!" Снова хватаюсь за телефонную трубку, накручиваю диск, но мембрана отвечает только длинными гудками вызова. Ее нет дома?

Но я ведь, черт побери, просил по вечерам не выходить на улицу!

Туда, немедленно к ней! Я выскакиваю в пустынный коридор управления и мчусь к выходу. Только бы успеть, не опоздать...

Такси, в котором я ехал, еще не успело развернуться, а мои ноги уже стремительно отсчитывали последние ступеньки лестничного марша, в конце которого солидно высится дубовая резная дверь квартиры покойного Лукашова.

Звоню. Еще и еще раз. За дверью ни шороха, ни звучка. Хотя что можно услышать, если на полу прихожей пушистый болгарский ковер ручной работы, в котором ноги утопают по щиколотки, а дверь такой толщины, будто ее сняли с бомбоубежища?

Наконец звякает, отодвигаясь, массивный засов (его поставила Тина Павловна после ночного визита бандитов), затем поворачивается ключ в замочной скважине, и дверь медленно отворяется.

Жива! Я облегченно вздыхаю и прячу пистолет в кобуру.

- Вечер добрый! Не рады? - говорю, широко улыбаясь.

Она молча смотрит на меня остановившимися глазами, затем, будто опомнившись, отступает в глубь полутемной прихожей.

- Проходите... - тихо говорит, покусывая нижнюю губу.

Я переступаю порог, закрываю дверь и только теперь замечаю в тусклом свете бра, что на ее ресницах блестят слезинки. С чего бы?

Хочу спросить, но не успеваю: удар, который мог бы свалить и быка, швыряет меня на вешалку с одеждой.

Удар мастерский, выверенный, в челюсть. Удивительно, но я еще сохраняю крупицы сознания: цепляясь за металлические завитушки стилизованной под "ретро" вешалки, пинаю ногой наугад в глыбастые человеческие фигуры, которые готовы обрушиться на меня. В ответ слышу вскрик и матерное слово, но порадоваться не успеваю: снова сильнейший удар, на этот раз он приходится мне в плечо. Валюсь на пол, перекатываюсь, на меня кто-то падает. Пытаюсь выскользнуть из-под тяжеленной туши, придавившей меня к ковру, хочу дотянуться до рукоятки пистолета... - и полный мрак, звенящая пустота...

Очнулся я в кресле. Надо мной склонился широкоплечий детина с маленькими глазками и низким лбом.

Он держал в своей волосатой руке клок ваты, пропитанный нашатырем, и время от времени совал его мне под нос.

- Оставь его, Феклуха... - чей-то голос сзади. - Он уже оклемался.

Я помотал головой, пытаясь восстановить ясность мышления, и взглянул на говорившего. И ничуть не удивился, узнав в нем того самого бандита с автоматом "узи", который едва не отправил меня на мосту к праотцам.

- Старые кореша... - ухмыльнулся он. - Наше вам... Какая встреча...

Я промолчал. Интересно, где Тина Павловна? Что с ней? В комнате ее не было. Чертовски болит голова...

- Здравствуйте, Ведерников...

Высокий худощавый мужчина лет шестидесяти с нескрываемым любопытством рассматривал меня, заложив руки за спину. Представляю, как выглядит моя многострадальная физиономия...

- По-моему, вы слегка перестарались, - добродушно обращается к двум громилам, которые, как почетный караул, стоят едва не навытяжку возле моего кресла.

Феклуха захихикал. Второй поторопился пододвинуть худощавому кресло на колесиках.

Худощавый сел. Он был сед, крючконос, его слегка выцветшие глаза смотрели остро, испытующе.

- Я так и предполагал... - наконец молвит он, удовлетворенно откидываясь на спинку кресла. - Вы крепкий орешек, Ведерников. Это похвально. Люблю сильные, незаурядные личности.

Худощавый небрежно щелкнул пальцами два раза, и Феклуха быстро подал ему тонкую зеленую папку.

- Это то, из-за чего разыгрался весь сыр-бор, - худощавый показал мне несколько машинописных листков, достав ях из папки. - Имена, адреса, суммы выплат нашим партнерам по бизнесу и, скажем так, помощникам. Ну и так далее.... Короче говоря, компромат, который собирал Лукашов на своих ближайших друзей-приятелей. А это, согласитесь, некорректно. И, естественно, у нас наказуемо. Эту папку нам любезно предоставила Тина Павловна. Правда, мы ее настоятельно попросили об этом одолжении. Эту папку она бережно хранила как память о безвременно усопшем муже.

Он умолк, исподлобья глядя на меня, - похоже, ждал вопросов, приглашал к разговору. Ну что же, побеседуем...

- Где Тина Павловна? - спрашиваю, непроизвольно морщась от боли видимо, моя челюсть требует серьезной починки, хотя сомнительно, судя по нынешним обстоятельствам, что мне представится когда-либо такая возможность...

- Жива-здорова, - натянуто улыбнулся мой собеседник. - Что с ней станется? К Тине Павловне мы теперь особых претензий не имеем. Она просто заблуждалась.

- А ко мне?

- К вам? - взгляд худощавого суровеет. - Кое-какие есть...

- Например?

- Мы вам советовали не копать так глубоко в деле Лукашова. Вы не послушались. И это очень прискорбно.

- Почему?

- Как вам сказать... Вы здорово подвели некоторых товарищей. К примеру, некий Лузанчик, с которым вы беседовали о наших проблемах, от расстройства принял несколько большую, чем требовалось, дозу морфия и...

Надеюсь, понятно... А ему бы еще жить и жить...

Значит, они кончили и Лузанчика...

- Кого я еще... подвел?

- Узнаете в свое время.

- Это когда архангелы загудят в свои трубы?

- Думаете?... - Худощавый снисходительно ухмыльнулся. - Ну что вы... Зачем нам это? У вас своя парафия, у нас своя. Мы антиподы, но, увы, существовать друг без друга просто не можем. Не вы, так другой, третий... Зачем нам ссориться? Каждый занимается своим делом, всего лишь...

А ведь он позер... Странно, почему я вовсе не ощущаю страха? Неужели они выпустят меня живым? Сомневаюсь...

- Вы нам уже неопасны, Ведерников, - тем временем после небольшой паузы продолжил худощавый. - - И все же мне не хочется конфронтации. Поэтому я предлагаю соглашение: вы изымаете из дела Лукашова ту записочку, которую написала Тина Павловна за день до смерти мужа, а мы вам выдадим его убийцу. Думаю-- нет, уверен! - что вы сразу же получите повышение по службе и награду. Игра стоит свеч.

В. А.! Это он! Как же мне это сразу не пришло в голову?! Худощавый, видимо, прочел в моих глазах, что я понял, с кем имею дело, и с высокомерным видом кивнул, клюнул своим хищным носом-клювом.

- Нет! - ответил я твердо, насколько мог.

- Я в вас не обманулся... - В. А. посмотрел на часы и встал. - Уже ночь, поздно, а у меня еще есть коекакие безотлагательные дела. Привяжите его, да покрепче, - приказал он своим подручным, недобро зыркнув на меня ледяным взглядом.

Приказ В. А. они исполнили быстро и на совестьчерез одну-две минуты я был в буквальном смысле распят на арабском кресле. Сильная боль в грубо вывернутых назад руках вдруг всколыхнула всю мою ненависть к этим подонкам.

- Паскуда... - не сдержался я и выругался крепко, с яростью и вызовом глядя прямо в глаза В. А., который стоял напротив. - Все равно тебя достанут, не я, так другие.

- Весьма возможно, - спокойно ответил В. А. - Правда, это очень непросто, смею уверить вас. А по поводу записки Тины Павловны... Мы обойдемся и без вашей помощи. К утру записка будет лежать в моем кармане.

- Лозовой?.. - вырвалось у меня непроизвольно-, и тут же я едва не до крови прикусил губу: что ты болтаешь, олух царя небесного?!

В. А. вздрогнул. От его невозмутимости не осталось и следа: лицо пошло красными пятнами, в глазах полыхнула жестокость.

- Та-ак... - протянул он. - И это раскопал... Тем хуже для тебя-чересчур много знаешь... - В. А. на некоторое время задумался, Феклуха! -наконец прокаркал он вдруг охрипшим голосом: и, показав на дверь одной из спален, резко щелкнул пальцами.

- Гы... - придурковато осклабился Феклуха и в Нерешительности затоптался на месте. Но, натолкнувшись на тяжелый взгляд В. А., отшатнулся в испуге и как-то боком, по-крабьи, завороженно глядя ему в глаза, потопал в спальню.

- Заткни менту пасть, - скомандовал В. А. второму бандиту.

Когда тот засовывал мне в рот кляп, я едва не потерял сознание от боли в сломанной челюсти.

- Ты сам выбрал свой путь, - В. А. склонился надо мною. - Я чуть было не совершил ошибку. Я думал, что ты все-таки внемлешь голосу рассудка и оставишь это дело. А возможно, и согласишься работать на нас. Увы, увы... - Голос его стал неприятным, скрипучим. - Я обязан принять меры предосторожности, несмотря на то, что ты вызываешь во мне симпатию...

За дверью спальни, где находился Феклуха, послышался какой-то шум, затем сдавленный крик или стон.

В. А. недовольно поморщился. Дверь отворилась, и в гостиную вошел Феклуха, облизывая окровавленный палец.

- Курва... - -заматерился он. - Грызанула мать ее...

Все, шеф, кранты. Преставилась. Аппетитный был бабец, гы-гы...

- Помолчи! - резко оборвал его В. А. - Принеси канистру с бензином. Она в багажнике машины, - повернулся он ко второму своему подручному, который с безучастным видом стоял, прислонившись к стене, и поигрывал уже знакомым мне автоматом "узи".

- Бу сделано... - буркнул тот и не торопясь, вразвалку, пошел к выходу.

- А ты тащи сюда газеты, журналы, книги... любые бумаги, которые найдешь, - обратился В. А. к Феклухе. - Да поживей! Мы сейчас побрызгаем здесь бензином, - снова нагнулся он надо мной, - подожжем, и все превратится в пепел. И ты тоже. А уже сегодня утром у меня будет не только эта вшивая записка, но и все остальные бумаги по делу Лукашова. Вот так.

Он смотрел на меня со злобным торжеством, упиваясь моей беспомощностью.

"Нет, шалишь, сволочь мафиозная! Тебе не удастся взять меня на испуг, унизить перед смертью!"

Превозмогая дикую боль в сломанной челюсти, я сделал веселые глаза и попытался улыбнуться, насколько это было возможно с кляпом во рту. Господи, прошу тебя только об одном-пусть он догадается, пусть знает, что я смеюсь над ним!

КИЛЛЕР

Эта ночь выпила всю мою душу без остатка. Видения, которые вместе с взвихренной теменью залетали в открытое окно салона "Жигулей", сводили меня с ума.

Мое проклятое прошлое протянуло свои тонкие детские ручонки с железными пальцами и время от времени до физической боли сжимало мне горло.

Я снова и снова вспоминал, как одноклассники собирали поношенную одежонку, а классная, по прозвищу Штучка-Дрючка, в торжественной обстановке, со слезой на глазах, вручала мне ее, при этом проникновенно болтая о "счастливом, обеспеченном детстве". Эти обноски я никогда не надевал, отдавал матери, которая тут же меняла их на самогон.

Я вспоминал, как в одиннадцать лет сбежал от нее и попросился в детский дом. Я назвался чужим именем, Но меня никто и не искал...

Вспоминал кухню детского дома, грязную, неухоженную, в запахах протухшего мяса и кислых щей, куда я пробирался тайком, чтобы погрызть предназначенные для собак кости, кухню, которая отменно кормила директора, воспитателей, кухонных работников и их семьи, но только не детдомовцев, вечно голодных, забитых... и жестоких. Через два с половиной года я ушел оттуда, вернулся в свою коммуналку, после того, как порезал крохотным перочинным ножиком двух старшеклассников, которые пытались меня изнасиловать в туалете...

Я совершенно перестал ощущать течение времени, и когда подъехал к дому, где жила вдова Лукашова, то с удивлением отметил, что улица была совершенно пустынна: похоже, уже наступили предутренние часы. Я действительно пожалел эту женщину, без вины виноватую, которая мало что соображала в плутнях своего мужа, не хотел ее убивать. Едва я начинал размышлять, как мне лучше спроворить это дельце, чтобы выполнить приказ шефа - будь он проклят, упырь! - и тут перед моими глазами вставало лицо Ольгушки... Нет, я не мог!

"Волгу" шефа я заметил совершенно случайно, корда разворачивался, чтобы припарковаться неподалеку от дома, за деревьями скверика. Она стояла за углем, едва не впритирку к стене. Там была самая густая тень.

Я бросил взгляд на окна квартиры Лукашова. Они были зашторены, но сквозь узкие щелки кое-где пробивался неяркий свет. Значит, шеф все еще там.

Он выскользнул из черноты подъезда, как привидение. Я едва успел спрятаться за мусорный ящик метрах в шести-семи от "Волги". Я его узнал сразу, хотя он горбился и жался поближе к стене, - это был один из "боевиков" шефа, который выполнял лишь особо секретные поручения моего "благодетеля". Никто не знал имя и кличку этого человека. Про себя я прозвал его Брюнетом - он был черноволос, смугл и смахивал на грека. Брюнет всегда был вооружен до зубов.

Он едва не бегом свернул за угол, направляясь к машине шефа. Вскоре я услышал, как он открыл багажник. Момент был удобный, и мне нельзя было его упустить: встав во весь рост, я в несколько прыжков очутился возле "Волги". Брюнет, засунув голову в багажник, ковырялся там, перекладывая, судя по звуку, какие-то железки.

Я не колебался ни секунды: резкий удар локтем по позвоночнику и, когда он со стоном обмяк, я сильным рывком запрокинул ему голову назад. Раздался хруст, слабый вскрик и сипение... я отпустил уже бесчувственное тело, которое тюфяком сползло на землю, и решительно, не таясь, направился к подъезду.

Я вовсе не удивился, что дверь квартиры Лукашова была не заперта. Горячечное возбуждение охватило меня, но руки, когда я достал наган, не дрожали. Все, шеф, пора ставить последнюю точку... Ольга, Ольгушка, где ты? Как ты там? Увижу ли я когда-либо тебя?

Я взвел курок и рывком открыл дверь...

* Киллер (англ.) - наемный убийца.