science Владимир Борисович Авдеев Русская расовая теория до 1917 года. Том 1

Выход фундаментального сборника «Русская расовая теория до 1917 г.» является выдающимся событием издательской и интеллектуальной жизни России начала XXI столетия.

В сборник вошли работы основателей отечественной антропологии, психофизиологии и неврологии — труды А. П. Богданова, В. А. Мошкова, И. А. Сикорского, И. И. Мечникова, С. С. Корсакова и др.

Издание затрагивает проблемы естественных различий между народами, которые в значительной мере предопределяют также и многие социально-политические процессы в современном мире. Сборник снабжен предисловием известного отечественного расолога Владимира Борисовича Авдеева.

Мало кто знает, что расовая теория в России была отнюдь не маргинальным явлением, она пропагандировалась с кафедр наиболее престижных учебных заведений. Научная деятельность в данной области патронировалась монаршей династией и лучшей частью государственно мыслящего дворянства, а также неоднократно благословлялась иерархами Русской Православной Церкви.

Современные исследователи монархии упорно обходят молчанием эту, одну из самых интересных и значительных сторон русской официальной духовной жизни дореволюционного периода. Данное фундаментальное издание и призвано восполнить этот пробел.

Том иллюстрирован многочисленными портретами русских ученых, фотографиями и уникальными гравюрами.

В некоторых статьях сборника частично сохранены особенности авторского правописания и формулировки отдельных терминов.

Проект издания вышеозначенной книги носит поистине уникальный характер, не имеющий аналогов в современной научной в публицистической литературе, так или иначе затрагивающей проблемы естественных различий между народами, которые в значительной мере предопределяют также и многие социально-политические процессы в современном мире.

2002 ru
jurgennt FB Editor v2.0 MMX EBC77939-7FE2-4EA9-B006-A5F9C6200983 1.0

v.1.0 — создание fb2-документа — © jurgennt, апрель 2010 г.

Русская расовая теория до 1917 года ФЭРИ-В М. 2002 5-94138-017-8 Подписано в печать 30.09.2002г., Тираж 3000 экз.

РУССКАЯ РАСОВАЯ ТЕОРИЯ ДО 1917 ГОДА

в 2-х томах

Сборник оригинальных работ русских классиков

под редакцией В. Б. АВДЕЕВА

ТОМ I

Владимир Борисович Авдеев

Предисловие

«Шагайте через нас! Вперед! Прибавьте шагу!

Дай Бог вам добрый путь! Спешите! Дорог час.

Отчизны, милой нам, ко счастию, ко благу,

Шагайте через нас!»

В. Г. Бенедиктов «К новому поколению»

«Русская расовая теория» — уже в одном названии, кажется, заключен парадокс, граничащий с научной фантастикой. Не только в массовом общественном сознании, но даже в среде профессиональных философов, историков, биологов и психологов само понятие расовой теории стойко ассоциируется с европейской и американской культурами XIX–XX веков, и никак не проецируется на историю русской интеллектуальной жизни, ошибочно отождествляемую с бесплотными материями и абстрактными идеалами. Поколения «красных профессоров» сотворили свое черное дело, создав сегодня в воображении даже весьма образованных людей представление о добольшевистской России как о некоем заповеднике благодушия, мечтательности и лени. Чеховская «чайка» да блоковская «незнакомка» в виде неких сверхчувственных мутантов призваны до сих пор парить в воображаемом мире под общим названием «Россия, которую мы потеряли».

Но логика безошибочно подсказывает, что если бы люди, сумевшие создать самую большую в мировой истории империю, действительно руководствовались в своих действиях интеллигентскими принципами и идеалами, почерпнутыми из модной салонной литературы, то они не сумели бы подчинить своей воле даже пядь земли. Сталкиваясь с десятками племен различных рас и самых экзотических вероисповеданий, находящихся не только на разных ступенях социально-политической, но и биологической эволюции, русские творцы империи неминуемо должны были иметь стройное и хорошо аргументированное учение, позволившее им собрать полиэтнический конгломерат в единое устойчивое целое, имя которому — Российская Империя. Усмиряя строптивых, пестуя усердных, воодушевляя безропотных русский завоеватель, купец и чиновник являли собой образцы дипломатичности, договариваясь одновременно с католиками, иудеями, буддистами, мусульманами и самоедами-язычниками, неся всюду славу и волю Великого Русского Царя. Одних только хитрости или предприимчивости было явно недостаточно, так же как и одних благих помыслов, ибо нужно было разбираться в антропологии и психологии новых подданных Его Императорского Величества, знать сильные и слабые стороны их национальных характеров. Играя, как на диковинном музыкальном инструменте, на душевных струнах туземцев, о существовании которых еще вчера и не слыхивал, русский «государев человек» умел добиться нужной гармонии в единой симфонии планомерного движения белой расы на юг и восток. Для такого небывалого в мировой истории явления недостаточно было одних только гениальных интуиций, нужна была собственная расовая теория, четко и доказательно определяющая место русских как расово-биологической общности среди подчиненных народов.

О расовой теории в дореволюционной России Вы не найдете сегодня никаких упоминаний, никаких серьезных работ, никаких ссылок на первоисточники. Всюду царит заговор академического молчания. Русская история, и особенно аспект сильных и позитивных сторон духовной жизни нашего народа сегодня, как и во времена засилья коммунистической профессуры, является как бы «частной собственностью», право на пользование которой присвоено группой ангажированных лиц.

Во имя высших интересов русского народа в данной работе мы попытаемся сорвать завесу молчания и показать, что русская расовая теория — это не вымысел, но забытый гигантский пласт мудрости и опыта нашего народа, запечатленный в академических трудах гениальных русских ученых.

Под расовой теорией сегодня принято понимать единую философскую систему, находящуюся на стыке гуманитарных и естественных наук, посредством которой все социальные, культурные, экономические и политические явления человеческой истории объясняются действием наследственных расовых различий народов, данную историю творящих. Все обилие фактов, накопленных антропологией, биологией, генетикой, психологией и смежными дисциплинами о врожденных расовых различиях народов, проецируется на сферу их духовной жизни. В основе каждого исторического явления расовая теория стремится выделить биологическую первопричину, его вызвавшую, то есть наследственные различия представителей различных рас. В свою очередь различия биологического строения ведут к различиям в поведении, а также к различиям в оценке явлений. Таким образом, расовая теория — это наука, изучающая биологические факторы мировой истории.

В основе расовой теории лежит понятие расы, которое было привнесено в европейскую науку в 1984 году французским этнографом и путешественником Франсуа Бернье. На протяжении двух столетий не было четкого и однозначного определения этого термина, ибо ученые смешивали сугубо биологические параметры с лингвистическими и этнографическими, из-за чего постоянно возникала путаница, а народы, имеющие одинаковый внешний облик и психические характеристики, записывались в различные расы на основе данных эмималогии или выводов сравнительной лингвистики. Нередко народы, не имеющие между собой ничего общего в плане физического строения, бывали отнесены к одной расе только на основе языковой общности. Эти противоречия и неточности в систематизации дорого обошлись адептам расовой теории, ибо скомпрометировали всю науку в целом. В результате отождествления понятий «народа» и «расы» возникли совершенно абсурдные понятия, такие как «тевтонская раса», «германская раса», «славянская раса».

Иосиф Егорович Деникер

(1852–1918)

Первым исправил положение русский расолог французского происхождения, родившийся в Астрахани, Иосиф Егорович Деникер (1852–1918), когда в 1900 году издал книгу «Человеческие расы» на французском и русском языках. В ней он писал: «что касается классификации рас, то для нее принимаются в расчет одни только физические признаки. Путем антропологического анализа каждый из этнических групп мы попытаемся определить расы, входящие в ее состав. Затем, сравнивая расы друг с другом, будем соединять расы, обладающие наибольшим числом сходных признаков, и отделять их от рас, обнаруживающих наибольшие с ними различия».

Под расой Деникер четко понимал «соматологическую единицу», таким образом со всякой двусмысленностью в антропологии было покончено. Вся книга по сути посвящена разделению понятий этнографии и антропологии, которые автором определяются как дисциплины различного происхождения: первая — социологического, и вторая — биологического. Он писал: «Несколько лет тому назад я предложил классификацию человеческих рас, основанную единственно лишь на физических признаках (цвета кожи, качестве волос, росте, форме головы, носа и т. д.)».

По сути Деникер первым встал на позиции жесткого и последовательного биологического детерминизма в расовой философии. По его мнению, окружающая среда бессильна перед расовыми признаками. Он утверждал: «Расовые признаки сохраняются с замечательным упорством, невзирая на смешение рас и на изменения, обусловленные цивилизацией, утратой прежнего языка и т. д. Меняется лишь его отношение, в котором та или иная раса входит в состав данной этнической группы».

С тех пор все расовые классификации строятся по принципу классификации строятся по принципу классификации И. Е. Деникера. Кроме того, ему принадлежит и другой значительный вклад в развитие науки. Пионеры естествознания той эпохи были в меньшей степени политически ангажированными, чем сегодня, и они не боялись высказывать свои мнения о культурной ценности того или иного индивида, народа, расы. Историки, лингвисты и археологи, проанализировав культурное наследие различных цивилизаций, первыми обратили внимание на то, что всегда и везде представители светлопигментированных расовых типов являлись культуросозидающими. У истоков создания почти всех мировых культур стояли преимущественно голубоглазые блондины с длинной формой черепа или близкие к ним расовые типы. Также и в плане социальной организации общества высшие классы всегда и везде отличались более высоким процентом людей данного физического типа по сравнению с низшими классами. Эта расово-биологическая суть без труда обнаруживается при изучении фольклора, обычаев, законодательной практики и изобразительного искусства различных народов. Светлые расовые типы во всех древнейших обществах рассматривались как более благородные и, как следствие, более ценные по сравнению с темными. Именно представители гуманитарных наук в XIX веке первыми принялись в свете новых открытий обсуждать так называемую «арийскую проблему». Однако именно расологи внесли окончательную ясность. Обобщая весь накопленный опыт предыдущих исследователей, Деникер поставил точку в споре об арийцах, введя новый термин, принципиально не имеющий ничего общего с романтическими концепциями лингвистов: «Длинноголовую, очень рослую светловолосую расу можно назвать нордической, так как ее представители сгруппированы преимущественно на севере Европы. Главные ее признаки: рост очень высокий: 1,73 метра в среднем; волосы белокурые, волнистые; глаза светлые, обыкновенно голубые; голова продолговатая (головной указатель 76–79); кожа розовато-белая; лицо удлиненное, нос выдающийся прямой».

Таким образом терминологическая путаница в расовой теории закончилась, термин «арийцы» плавно отошел в сферу культурологии, лингвистики и религиоведения: «Не может быть и речи об арийской расе, а позволительно говорить только о семье арийских языков и, пожалуй, о первобытной арийской цивилизации».

Данный термин, обозначающий конкретный расовый тип, прочно закрепился как в научных классификациях, так и в политической пропаганде. Идеал красивого героя с пронзительным волевым взглядом, канонизированный в Третьем Рейхе, был впервые научно обоснован русским расологом французского происхождения, родившимся в Астрахани. Причем даже ведущие специалисты Германии в этой области добросовестно упоминают «русского расолога Деникера», который первым ввел в употребление термин «нордический».

Расовая теория поначалу возникла благодаря усилиями лингвистов, историков, этнографов и философов задолго до фундаментальных открытий в области антропологии, биологии и психологии. Это действительно была «теория», еще весьма слабо подтвержденная данными естественных наук, но общее направление рассуждений расологов было, безусловно, верным.

Не абстрактные социально-экономические законы развития общества являются движущей силой истории, не эволюция, и тем более не культура. История создается в процессе борьбы за существование различных расовых типов, формирующих узнаваемые психологические портреты народов. С биологической точки зрения каждый народ — это соединение нескольких рас, и та раса которая в нем доминирует, создает физический и духовный портрет этого народа. Мало того, именно она устанавливает свойственный ей тип государственности и экономический уклад, вырабатывает религиозные, эстетические и этические каноны общества. Едва расовый баланс под воздействием внешних или внутренних причин изменяется в сторону другой расы, как это тотчас находит свое отражение во всех областях общественно-политической жизни народа. История — это отражение процесса борьбы различных расовых биотипов.

Именно так впервые изобразили историю основоположники расовой теории француз Жозеф Артюр де Гобино (1816–1882) и немец Густав Фридрих Клемм (1802–1867). Первый обессмертил свое имя в науке фундаментальным сочинением с характерным названием «Опыт о неравенстве человеческих рас» (1853–1855), второй — в многотомном труде «Общая культурная история человечества» (1842–1852), где развил учение об «активных» и «пассивных» расах. Их имена сегодня известны, причем не только в среде специалистов. А вот имя создателя русской расовой теории, о котором пойдет речь ниже, забыто, что к сожалению, не является редкостью в истории науки.

Степан Васильевич Ешевский (1829–1865), родом из семьи помещиков Костромской губернии, обучался в Казанском и Московском Университетах. Отличаясь прилежанием в науках, обладая широким кругозором, он увлекся изучением истории, этнографии, археологии и в студенческие годы примкнул к кружку так называемых «западников», возглавляемых профессором Петром Николаевичем Кудрявцевым (1816–1858), что и предопределило систему оценок и приоритетов в его собственной научной деятельности. Будучи сугубо европейским человеком по образованию и менталитету, Ешевский, столкнувшись в Казани с азиатскими формами быта, очень рано начал задумываться о коренных различиях в психической организации тех или иных расовых типов, и решил обосновать биологические предпосылки возникновения культуры.

С блеском закончив Московский Университет в 1850 году, устроился преподавателем истории. Первые лекции и публикации срезу же сделали его популярным, а наглядность, доказательность и оригинальность изложения снискали ему массу поклонников. В 1859 году он направился в Европу для ознакомления с передовыми открытиями в интересовавших его областях науки. Объехав большую часть Германии, Италию, Швейцарию и Францию, он обрел прочные контакты с мировыми знаменитостями, среди которых был историк и лингвист Густав Фридрих Клемм.

Объединение научных взглядов русского и немецкого ученых на основе новейших по тем временам открытий в области археологии, этнографии и лингвистики оказалось весьма продуктивным, ибо по возвращении из заграницы С. В. Ешевский писал в одном из своих эссе: «Клемм говорит, что много обязан Русским в разъяснении многих, не совсем ясных для него вопросов германской древности, которые разрешились только путем сравнения». Немецкое влияние также не прошло для русского ученого бесследно, ибо по возвращении в Россию он начал готовить большой курс по всемирной истории на расовой основе в Московском Государственном Университете, где был избран на должность профессора.

Вводная часть курса была оформлена в виде отдельной работы под названием «О значении рас в истории», которая с точки зрения современной науки может считаться первым отечественным классическим произведением по расовой теории. В изящной философской преамбуле русский ученый рассматривает необходимость системного анализа истории, ибо каждый правящий режим в ту или иную эпоху в отдельно взятых странах стремился, по мысли Ешевского, переписать историю заново, чтобы через «приватизацию» прошлого скорректировать направление вектора своих идеологических притязаний на будущее. Таким образом настраивая читателя на постижение истории он подчеркивает: «Это вопрос естественноисторический, антропологический; но прежде и важнее всего вопрос исторический — вопрос о человеческих породах, о расах».

По существу Ешевский первым обосновал, ставшее впоследствии базовым, положение философии истории на расовой основе; подобное постигается подобным. Объективная история конкретного народа может быть оценена только человеком со сходной расово-биологической конституцией. В жилах исследуемого народа должна течь та же или близкая к ней кровь, что и в жилах историка об этом народе пишущего. Данное умозаключение — не вульгарно-биологический подход, а своего рода метафизика естествознания, ибо Ешевский указывал даже на возможность «связи между историей болезней и историей политического и нравственного развития народов».

Исследуя школу расологов-полигенистов, отрицавших в отличие от моногенистов видовое единство человеческого рода, к числу которых принадлежали Мортон, Нотт, Глиддон, Агассис он одобрительно пишет: «В Северной Америке во имя науки возможна необходимость делить род человеческий на породы, способные и неспособные к высшему развитию и цивилизации, на породы, призванные к жизни, и породы, обреченные на медленное, естественное вымирание; но была еще возможность существу высшей породы, царю если не всей природы, но по крайней мере животного царства, представителю белой расы, способной к бесконечному совершенствованию, с полным спокойствием совести употреблять, как машину, как рабочую силу, негра, в котором, по счастию, еще сохранилось посредствующее звено между собственно человеком и высшею породой обезьян. Там была возможность, уничтожая глубокий рубеж между человеком и животным, провести зато еще резче границу человеком высшей расы и человеком низшей организации — существом еще переходным от мира собственно животного к миру несомненно человеческому в высшем его значении».

Вдумайтесь, уважаемый читатель, ведь эти речи звучали в полный голос с кафедры истории Московского государственного Университета из уст профессора еще в середине XIX века. И студенты, как завороженные слушавшие его, указывали, что устами Ешевского вещала сама истина, так силен был психологический эффект от его новаторских речей. Далее, по мере изложения, ученый углубляется в вопросы сравнительного языкознания, историю права, мифологию, исследует орудия первобытной материальной культуры, привлекая, как обычно, огромное количество авторитетнейших свидетельств зарубежных авторов, и делает следующий многозначительный вывод: «Разнообразные и разносторонние исследования показали, что человечество распадается на отдельные группы, отличающиеся одна от другой не одними внешними признаками, которые, разумеется, прежде всего и даже издавна бросались в глаза каждому, но и некоторыми особенностями в своей нравственной, духовной природе, особенностями характера, склада ума».

Далее он подробно излагает современные ему расовые классификации по группам различных признаков Блюменбаха, Причарда, Вирея, отмечая при этом, как образованный историк: «…мы не только замечаем более или менее резкое, бросающееся в глаза отличие физического типа у различных племен. Что племенной тип и племенной характер, каким бы путем они ни сложились, ни образовались, хранятся с замечательной упорностью — в этом нет ни малейшего сомнения, и история дает на это точно такой же утвердительный ответ, как и естествознание. Не говоря уже о таких резких противоположностях, какие представляют между собой негр и европеец, житель Китая и краснокожий туземец Северной Америки, финн и малаец, различие племенных типов довольно резко бросается в глаза даже между племенами, принадлежащими к одной группе, близкими одно к другому и по своей натуре и по местности».

Следуя этой логике и используя доказательную базу крупнейших расологов-полигенистов Агассиса и Мортона, Ешевский приходит к бескомпромиссному выводу, что расовые типы тождественны неизменным биологическим видам, возникшим в различных очагах расообразования: «Чем ближе знакомится исследователь с различными племенами и чем более увеличивается количество этнологического материала, тем дробнее становится деление, и он доходит в своих выводах до предположения самостоятельного возникновения каждого племени, до предположения о сотворении рода человеческого по племенам».

Различные человеческие расы — это различные биологические виды людей, возникшие независимо друг от друга в разных частях света, в разное время и прошедшие самостоятельные пути эволюции. Следовательно некое «Единое» человечество — миф, вымысел, политическая абстракция.

Исходя из этого постулата, ставшего позднее классическим в расовой теории, Ешевский отмечает: «С особенной настойчивостью указывают полгенисты на неизменяемость племенного типа от влияния внешней природы. Изменение одних условий среды не переработает негра в человека белой расы и, наоборот, не сделает из европейца негра. Нужно ли указывать на еврейское племя, которое везде и всегда является со своими отличительными особенностями, не измененными тысячелетним его пребыванием среди чуждых ему народов, среди чуждого климата и под влиянием самых разнообразных условий внешней природы, под гнетом самых жестоких и неумолимых преследований. В евреях, встречающихся на лондонских улицах, с первого взгляда можно признать прямых потомков тех людей, изображение которых Вы только что рассматривали на гробнице египетского фараона, находящегося в Британском музее».

Далее Ешевский на основе богатого этнографического материала приходит к выводу о меньшей культурной, а следовательно и расово-биологической ценности метисов: «Соединения лиц, принадлежащих к различным породам, отличаются сравнительно меньшей плодовитостью, чем браки между лицами одного племени. Так и решают полгенисты, признавая каждую человеческую породу за местный продукт, за неизменный, постоянный вид, и отказывая помесям в живучести. К этому, следовательно, сводится весь вопрос».

Вывод в работе столь же однозначен и позволяет усомниться в принципиальности позиции автора Ешевский смотрит на историю единственно сквозь призму расовой теории: «Перед глазами историка выяснилось разнообразие племенных типов с их характеристическими особенностями, с их устойчивостью и стремлением сохранить в главных чертах свою основную физиономию. Многое в событиях человеческой истории объяснилось и объясняется особенностями народного типа, делающими тот или другой народ способным или неспособным в известное время осуществить известную задачу. Бесчисленное разнообразие племенных особенностей не должно скрывать от сознания высших представителей человечества внутреннего единства, царящего над этим разнообразием, придающего ему смысл и значение, и дело народов высшей цивилизации — быть руководителями племен, находящихся еще на низшей степени развития, к той общей всем им цели, к которой идет человечество в его всемирно-историческом развитии».

Таким образом мы видим, что в данной работе С. В. Ешевским в ясной и конкретной форме впервые обозначены все базовые постулаты, характерные для классической расовой теории.

Анатолий Петрович Богданов

(1834–1896)

Следующим крупнейшим отечественным ученым, внесшим свой вклад в создание русской расовой теории, является Анатолий Петрович Богданов (1834–1896). Именно с его именем связывают возникновение в России академической антропологической школы. Его биография хорошо описана во множестве исследований по истории русского естествознания.

Мы же в свою очередь подчеркнем, что цель одного из главных сочинений А. П. Богданова «Антропологическая физиогномика» (М., 1878) как раз и состояла в том, чтобы дать теоретическое научное обоснование понятию «характерные русские черты лица».

В начале автор очерчивает круг своих приоритетов: «Для современного антрополога-натуралиста изучение человека вообще не есть ближайшая задача, это дело анатома, физиолога, психолога и философа. Для него важны те вариации, которые в своей форме и в своем строении представляют племена, и важны постольку, поскольку они дают возможность различать и группировать эти племена, находить в них различия и сходства для возможности естественной классификации их, для воссоздания того родословного древа, по которому они развивались друг от друга под влиянием различных причин. Для своих целей антропологическая физиогномика ставит иногда на значительное место при своих заключениях такие признаки, кои не важны для физиономиста вообще, как например, цвет волос и глаз». Таким образом, по мнению основателя русской антропологической школы, антрополог известного уровня квалификации прежде всего являлся расологом, все остальное — дело подмастерьев из числа «физиологов и философов».

Столь же категоричен Богданов и в вопросах выбора методологии: «Изучая мопса или пуделя, для зоолога интересны не случайные разновидности его, происшедшие от тех или других внешних условий, а то более постоянное сочетание, которое одно дает ему возможность составить себе представление о мопсе или пуделе, как представителях естественных групп или рас. Он знает, что в генетических теориях признаки, не считаются, а взвешиваются по их значению; они классифицируются не по своей численности, но по своей ясности проявлений, по проявленности его. В данном случае зоологу в каждой особи важно то, что дает указание на влияние расы. То же мы имеем и в смешанных племенах человека; те же затруднения, те же цели встречаем мы при изучении их антропологических свойств».

Вторая часть монографии посвящена уже непосредственно антропологической физиогномике русского народа. А. П. Богданов утверждает: «Мы сплошь и рядом употребляем выражения: это чисто русская красота, это вылитый русак, типично русское лицо. Может быть, при приложении к частным случаям этих выражений и встретятся разногласия между наблюдателями, но, подмечая ряд подобных определений русской физиогномии, можно убедиться, что не нечто фантастическое, а реальное лежит в этом общем выражении русская физиогномия, русская красота. Это всего яснее выражается при отрицательных определениях, при встрече физиогномий тех из родственных племен, кои исторически сложились иначе, например, инородцы, и при сравнении их с русскими. В таких случаях, нет, это не русская физиогномия звучит решительнее, говорится с большим убеждением и большей убежденностью. В каждом из нас, в сфере нашего «бессознательного» существует довольно определенное понятие о русском типе, о русской физиогномии».

Как видите, классик русской антропологии за сто лет до возникновения антропоэстетики обосновал все ее основные положения. Уместно будет также процитировать в этой связи слова русского этнографа и историка Н. И. Надежина, сказанные им еще в 1837 году: «Физиогномия Российского народа, в основании Славянская, запечатлена естественным оттенком северной природы. Волосы русые, отчего в старину производили самое имя Руси».

Далее методами исторической этнографии Богданов доказывает, что колонизация Сибири в принципе не могла оказать на русский народ пагубного влияния. Расовое смешение не могло иметь места прежде всего по причине разницы пропорций этносов, приходивших в соприкосновение, а также из-за кардинального различия в их биологической стратегии выживания. С началом колонизации огромные массы расово-однородного русского населения хлынули на территории, заселенные разноплеменными аборигенами, не имевшими ни расовой, ни политической консолидации. Численный перевес, скоординированность действий, агрессивность отличали действия русских. Вырезая местное мужское население и овладевая туземными женщинами, русские колонизаторы, прокатываясь волна за волной по бескрайним просторам Евразии, неизбежно увеличивали процент нордической крови в местном населении от поколения к поколению, в точном соответствии с законами Менделя. Административная и судебная системы во вновь колонизируемых областях, сам характер хозяйственной деятельности, а также русская православная церковь многократно усиливали процесс русификации коренного населения, причем не столько в культурном отношении, сколько именно в антропологическом. Миф о «мирном освоении Сибири» — позднее изобретение коммунистической пропаганды. Перечень племен, исчезнувших с лица земли всего за двести-триста лет русской экспансии, весьма внушителен. Ни одно либерально-демократическое измышление не в силах изменить принципы борьбы за существование. Русские летописи, путевые заметки купцов, офицеров и просто «лихих людей» хранят свидетельства того, что отдельные племена добровольно отдавали молодых женщин плодородного возраста, едва завидев белых завоевателей.

Влияя на чужую кровь, русские колонизаторы при этом берегли свою, так как их женщины и дети оставались в метрополии. Несколько веков такого «интернационального миролюбия» смыли почти все остатки расово-этнической самобытности автохтонов с гигантских территорий. «Государев человек», купец и православный священник великолепно дополняли друга друга, координируя действия военных отрядов, экономических факторий и церкви, что позволяло держать под контролем местное разрозненное население. Кстати, завоз водки и табака к монголоидным племенам Сибири, для коих они губительны, был санкционирован именно православным духовенством. Использование коренного населения, более слабого телосложения, на рудниках, копях и во время навигации на северных реках также подрывало его расовые силы в противостоянии с русскими. Кроме того, исконная русская мораль была цементирующим фактором, делавшим стремительную ассимиляцию населения Сибири необратимой. А. П. Богданов продолжает:

«Может быть, многие и женились на туземках и делались оседлыми, но большинство первобытных колонизаторов было не таково. Это был народ торговый, воинственный, промышленный, заботившийся зашибить копейку и затем устроить себя по своему, сообразно созданному себе, собственному идеалу благополучия. А этот идеал у русского человека вовсе не таков, чтобы легко скрутить свою жизнь с какою-либо «поганью», как и теперь еще сплошь и рядом честит русский человек иноверца. Он будет с ним вести дела, будет с ним ласков и дружелюбен, войдет с ним в приязнь во всем, кроме того, чтобы породниться, чтобы ввести в свою семью инородческий элемент. На это простые русские люди и теперь еще крепки, и когда дело коснется до семьи, до укоренения своего дома, тут у него является своего рода аристократизм. Часто поселяне различных племен живут по соседству, но браки между ними редки, хотя романы часты, но романы односторонние: русских ловеласов с инородческими камеями, но не наоборот».

Наконец, Богданов делает и следующие весьма важные выводы относительно полоролевого участия в расовом смешении: «Женщина, сравнительно более высокого развития, более высокой расы, редко снизойдет до представителя расы, считаемой ею за ниже стоящую. Помеси европеек с неграми крайне редки и принадлежат к случайным, можно сказать эксцентричным явлениям, но негритянки и мулатки падки до европейцев».

Чем «ниже» раса, тем распущеннее ее женщины, что подтверждается и современными данными эволюционной теории пола и биологии поведения. Они просто воруют таким образом у «высших» рас гены высшего качества. Чувство собственного достоинства в сфере секса — это индикатор биологической самоценности. Русский этнограф граф А. С. Уваров в этой связи, основываясь на личных впечатлениях, например, крайне негативно высказывался о слабости нравов мордовских женщин.

Выдающаяся заслуга А. П. Богданова состоит также и в том, что он первым еще в 1867 году составил «Антропологический альбом русского народа», демонстрировавшийся на международных выставках. Таким образом, за много лет до современного бурного развития антропоэстетики русский ученый обосновал не только ее теоретическую часть, но и приступил к систематизации практического материала, именно с целью выявления «типично русских лиц», в связи с чем лингвистическому анализу на антропологической основе им были подвергнуты и русские народные песни. Русский расовый идеал красоты, как и следовало ожидать, не заставил себя долго искать. «Молодая, разумная, без белил лицо, белое, без румян щеки алые», — поется о русской девушке или: «Тонка, высока, тонешенька, белешенька». О русском молодце: «Приглядывали красны девицы за румяным молодцем. Русы кудри по плечам лежат, брови черные, что у соболя».

Подобным художественным описаниям из русского фольклора нет числа, что лишний раз говорит в пользу объективности выводимых понятий «русской красоты». Следует отметить, что англичанин Фрэнсис Гальтон — основоположник евгеники, предложил создавать обобщенные карты красоты по географическим местностям только в 1883 году, а немецкая антропоэстетическая программа возникла только в 1926 году.

Еще раз подчеркнем, что ясность постановки задачи и доступность изложения в работах русской дореволюционной антропологии сочеталась с высокой гражданской позицией, чего мы почти не наблюдаем в современной науке, стыдливо прикрывающейся лозунгами усредненного гуманизма, конвертируемого произвольно. Дореволюционная русская антропологическая школа, так же как и иные европейские, была глубоко патриотичной и расово-ориентированной, при этом никак не в ущерб научной объективности.

Дмитрий Николаевич Анучин

(1843–1923)

Следующей крупнейшей величиной, перед которой русская наука находится в неоплатном долгу, является по общему признанию Дмитрий Николаевич Анучин (1843–1923).

Уроженец Вятской губернии, из простой крестьянской семьи, он добился высот международной известности благодаря природному таланту и работоспособности. Его научный дебют состоялся в 1874 году, когда в трех номерах сборника «Природа» была опубликована большая теоретическая работа «Антропоморфные обезьяны и низшие человеческие расы». В ней, основываясь на обширном археологическом и антропологическом материале, он доказывал, что представители, так называемых, «низших» рас в своем строении и психической организации имеют больше сходных черт с обезьянами, чем представители «высших» рас. Д. Н. Анучин выдвинул предположение, что легенды многих народов земли, выводящих свои родословные от различных животных, являются не вымыслом, а имеют под собой реальную почву — факт древнейшего скотоложеского соития представителей этих племен с животными. В этой связи Д. Н. Анучин писал: «…можно сказать, что мысль о возможности близкого родства или взаимного перехода между человеком и обезьянами пользуется довольно значительным распространением как среди полудиких народов, так и среди культурных, с тою лишь разницей, что в последнем случае такое обезьянье происхождение приписывается обыкновенно или более грубым племенам, или же отдельным фамилиям». Данная антропологическая трактовка этнографических преданий быстро нашла своих последователей из академической среды не только в России, но и за ее пределами. В 1876 году Д. Н. Анучин публикует сразу несколько фундаментальных работ: «Этнографические очерки Балканского полуострова», «Этнографические очерки Сибири. Русско-сибирская народность», «Как люди себя украшают и уродуют». К этому же раннему периоду его творчества принадлежат исследования о так называемых «дивьих людях», предвосхищающие современные изыскания о снежном человеке.

Молодая русская антропология была на подъеме, что вызвало желание крупного российского фабриканта и владельца железных дорог К. Ф. фон Мекка вложить 25000 рублей на учреждение первой в России кафедры антропологии. 8 октября 1876 года Министерство народного просвещения разрешило учредить эту кафедру при физико-математическом факультете Московского Университета. Впоследствие она длительное время содержалась на проценты от капитала мецената фон Мекка. В 1878 году Императорское общество любителей естествознания, антропологии и этнографии получило приглашение принять участие в антропологической секции Парижской всемирной выставки. Вскоре А. П. Богданов объявил, что русская антропологическая коллекция полностью соответствует требованиям, предъявляемым дирекцией выставки. В Париже Д. Н. Анучин подал заявку председателю антропологического отдела выставки академику Арману де Катрфажу (1810–1892) о необходимости выделения России для демонстрации ее коллекции отдельного павильона площадью не менее чем в 280 квадратных метров, что вызвало сенсацию во всем научном мире. Ни одна другая делегация не имела подобных запросов. Несмотря на это, А. де Катрфаж заверил Д. Н. Анучина, что экспозиции России будет предоставлено на выставке столько места, сколько пожелают ее представители, причем даже в ущерб другим странам.

Русская антропологическая секция, представленная на Парижской всемирной выставке в 1878 году, состояла из следующих разделов, предусмотренных программой: общая антропология и краниология (бюсты, маски, портреты племен, образцы волос, скелеты, черепа, слепки мозгов); доисторическая археология (модели доисторических монументов, жилищ, могил, каменные, костяные и бронзовые орудия); этнография Европы (этнографические карты, статуэтки, фотографии и рисунки расовых типов населения в национальных костюмах, бытовые сцены); медицинская география (расовые и этнические вариации болезней, миграция эпидемий); преподавание антропологии (приборы для расовых измерений, наглядные пособия, план организации антропологических музеев, лабораторий, курсов, программы и научные сочинения по всем разделам антропологии, включая и расовую проблему).

Огромным успехом на выставке пользовалась экспозиция из бюстов, манекенов и масок всех расовых типов народов, населяющих Российскую Империю. Ничего подобного по широте охвата и достоверности не было представлено ни одной другой страной. Глава французской антропологической школы профессор Поль Брока (1824–1880) официально заявил, что «русский и французский методы расовых измерений вполне удобосравниваемы и могут взаимно дополнять друг друга». Французское правительство присудило Д. Н. Анучину почетный знак Академии наук и степень oficer d'Academie.

Во время проведения выставки в Париже состоялся Антропологический конгресс, который проходил в залах дворца Тронадеро. А. П. Богданов был избран вице-президентом конгресса, а Д. Н. Анучин вошел в состав совета. Результат, полученный от участия представителей молодой русской антропологической школы на выставке и конгрессе превзошел все ожидания. Д. Н. Анучин сразу же по окончании конгресса был приглашен на юг Франции для участия в раскопках курганов, гротов и дольменов, а следующий Антропологический конгресс 1879 года было решено провести в Москве.

В 1880 году Дмитрий Николаевич Анучин защитил докторскую диссертацию на тему «О некоторых аномалиях человеческого черепа и преимущественно об их распространении по расам». В 1885 году в Московском Университете он начал читать курс лекций по антропогеографии, исследуя «распределение человеческих рас по земному шару», а в 1889 основал журнал «Этнографическое обозрение» с целью, как он сам указывал, «сведения воедино разбросанных сведений о различных инородцах и частях русского населения». В 1898 году под редакцией Дмитрия Николаевича вышло в свет руководство по доисторической археологии профессора чешского университета в Праге Любора Нидерле «Человечество в доисторические времена». В предисловии Д. Н. Анучин подчеркнул, что «все более становится очевидной культурная связь Запада с Востоком и многообразное влияние последнего на рост и развитие культурных элементов Западной Европы». В 1899 году он прочел специальный доклад под названием «Африканский элемент в природе Пушкина», а в 1900 принял деятельное участие в создании «Русского антропологического журнала», который сыграл важную роль в становлении науки о расах не только в России, но и во всем мире.

Будучи по природе своей страстным пропагандистом и неустанным организатором науки, в 1902 году выступил на VIII съезде Общества русских врачей с докладом «О задачах и методах антропологии». Уже на склоне лет, в 1922, он опубликовал большую работу по эволюционной теории «О происхождении человека».

Научное наследие Дмитрия Николаевича Анучина огромно, он внес заметный вклад в развитие не только антропологии, но и географии, климатологии, ботаники, зоологии. Его творческий путь широко отражен в ряде посвященных ему монографий. Нас же, в контексте становления самобытной русской расовой теории, больше всего будет интересовать его докторская диссертация «О некоторых аномалиях человеческого черепа и преимущественно об их распространении по расам» (М., 1880).

Эта работа по праву до сих пор считается шедевром краниологии — науки, изучающей расовые различия в строении черепа людей. Основываясь на богатейшем международном опыте, а также на результатах собственных практических наблюдений, он создал интереснейшее научное исследование с глубочайшими, далеко идущими обобщениями, правоту которых мы без особого труда можем наблюдать и по сей день.

Изложение своей концепции Д. Н. Анучин начинает с птериона — небольшого участка поверхности черепа, на каждой из боковых сторон которого, в височной ямке, сходятся четыре кости: лобная, теменная, височная и основная. Следует оговориться, что мы не будем вдаваться в детали краниологического анализа, всецело доверяя авторитету маститого ученого, и поэтому считаем вполне уместным ограничиться выводами, сделанными в этом обстоятельном сочинении. Участок птериона является хорошим расово-диагностическим маркером, ибо различные виды его аномалий в частотном отношении у больших человеческих рас имеют 4–8 кратную разницу. Столь существенные различия наглядно показывают, что представители основных человеческих рас крайне несходны по темпам динамического роста соответствующих участков черепа, а также и самого головного мозга, ибо еще классической школой антропологии Иоганна Фридриха Блюменбаха (1752–1840) было выявлено, что именно развитие мозга задает формирование черепа человека, но никак не наоборот. Один из ее представителей Сэмюэль Томас Зоммеринг (1755–1830) писал: «Надо полагать, что природа формирует черепные кости так, чтобы они могли приспособиться к мозгу, но не наоборот».

В частности, лобная и височная кости покрывают именно те участки мозга, что ответственны за высшие психические функции и абстрактное мышление. Но именно у представителей так называемых «низших» рас их развитие завершается быстрее, чем у представителей «высших» рас, что находит соответствующее отражение в преждевременном срастании этих костей. Частота тех или иных аномалий птериона, по Анучину, находится в прямом соответствии с интеллигентностью расы как таковой. Ускоренная программа развития этих фрагментов мозга у «низших» рас позволяет соответствующим костям черепа быстрее зарасти, что и находит отражение в их культурной отсталости.

Из всех остальных аномалий черепа, каковых насчитывается значительное количество, наиболее показательным в плане социальной антропологии является метопизм. Под метопизмом понимают шов, образовавшийся на месте соединения дух половин лобной кости. Этот лобный шов зарастает у большинства новорожденных младенцев, но у некоторых индивидов сохраняется на всю жизнь. Вот именно эта-то аномалия черепа и является прекрасным расово-диагностическим и, как следствие, социокультурным маркером. Именно лобные доли мозга, отвечающие за высшие проявления человеческой психики и интеллекта, у некоторых индивидов в процессе начальной фазы роста оказывают повышенное давление на соответствующие отделы лобной кости, раздвигая их, что, в свою очередь, и вызывает появление лобного шва под названием метопизм. Многие современные либерально настроенные антропологи тщетно пытаются затемнить ситуацию в этом достаточно ясном вопросе, ибо развитие фрагментов черепа протекает в соответствии с законами такой точной инженерной дисциплины, как сопротивление материалов. И никакие гуманистические спекуляции не смогут стереть физическую границу, разделяющую «низшие» и «высшие» расы. По наблюдениям Анучина, метопические, то есть с лобным швом, черепа имеют вместимость на 3–5 % большую, по сравнению с обыкновенными. Далее, анализируя частоту возникновения метопизма у разных рас и народов, он делает такой вывод: «Таблица результатов наблюдений показывает, что у европейцев лобный шов встречается много чаще, чем у других рас. В то время, как для различных серий европейских черепов процент метопизма найден варьирующим от 16 до 5, серии черепов низших рас в большинстве случаев имеют только 3,5–0,6 процентов. Известное соотношение существует, по-видимому, между наклонностью к метопизму и интеллигентностью расы. Мы видим, например, что во многих расах более интеллигентные племена представляют больший процент метопических швов. У высших представителей монгольской и белой рас он выражается цифрой, по крайней мере в 8–9 раз большею, чем у австралийцев и негров».

Эти заявления одного из мэтров русской антропологии никак не могут быть отнесены к категории расистских, ибо Институт Антропологии Академии наук Российской Федерации сегодня гордо носит имя Дмитрия Николаевича Анучина, а вышецитированная работа является его докторской диссертацией.

Таким образом в антропологии возникла целая самостоятельная теория эксцентрического давления мозга, призванная объяснить сам факт неравномерности распределения метопического шва у различных рас, на основе их неодинаковой природной интеллектуальной одаренности. Сторонники этой концепции считают, что причиной метопизма является усиленное давление мозговых полушарий на стенки черепа, в особенности на лобную кость, что и создает в результате препятствие для своевременного зарастания лобного шва. На основе статистических данных было сделано обобщение, согласно которому индивиды с сохранившимся лобным швом обладают большей массой мозга, причем это увеличение является не только абсолютным, но и относительным, то есть не связанным с увеличением размеров тела. Сохранение лобного шва, в свою очередь, проявлялось в более высоком уровне психических и интеллектуальных способностей данных индивидов. Давление растущего мозга, генетическая программа которого рассчитана на длительный рост, приводит к образованию лобного шва, называемого метопизмом. Мозг, развивающийся по укороченной программе, дает гораздо меньшую вероятность его возникновения. Именно по этому признаку расы и можно подразделить на «высшие» и «низшие».

Один из классиков немецкой антропологии Рудольф Вирхов (1821–1902) высоко оценил открытие, сделанное Анучиным, и широко его пропагандировал. По его инициативе Немецкое антропологическое общество проделало огромную работу по изучению территориального распределения аномалий швов черепа у европейского населения, в результате чего и была создана знаменитая «Карта распространения метопизма в Европе». Шведский антрополог, профессор Стокгольмского университета Вильгельм Лехе (1850–1927), определил наличие высокого процента метопического шва у «высших» рас как «критерий умственного превосходства». Позднее, когда уже в Третьем Рейхе была создана антропометрическая система дифференциации «высших» и «низших» рас, то в основе ее были заложены выводы из докторской диссертации Дмитрия Николаевича Анучина.

Александр Людвигович Рава

Митрофан Алексеевич Попов

Владимир Алексеевич Бец

Проблемой скорости направления зарастания черепных швов в контексте расовой диагностики активно занимались такие крупные отечественные антропологи как Владимир Алексеевич Бец, Митрофан Алексеевич Попов, Александр Людвигович Рава.

Основоположник русской антропологии Анатолий Петрович Богданов еще в 1865 году отмечал: «Известно, например, что у негров окостенение и спайка швов черепа происходит гораздо раньше, чем у белых; что у последних спайка всего чаще начинается швами задней доли черепа, тогда как у негров обыкновенно она проявляется прежде всего на передних швах и потом уже переходит на задние. Важность этих признаков, имеющих следствием более раннюю или позднюю остановку роста той или другой частой мозга, очевидна для каждого, в особенности если принять в соображение, что человек составляет единственный пример в ряду существ, у которых мозг продолжает расти и после юности. Если время и порядок последовательности окостенения швов черепа изменяются по расам, то становится весьма вероятным, что изучение окостенения реберных или грудных хрящей, хрящей гортани, позвоночника и даже таза, даст этнические различия».

Профессор Иван Алексеевич Сикорский

(1842–1919)

Профессор Иван Алексеевич Сикорский (1842–1919) в своей монографии «Всеобщая психология с физиогномикой» (Киев, 1904) аналогично утверждал: «Черная раса принадлежит к наименее одаренным на земном шаре. В строении тела ее представителей заметно более точек соприкосновения с классом обезьян, чем в других расах. Вместимость черепа и вес мозга черных меньше, чем в других расах, и соответственно тому духовные способности развиты меньше. Негры никогда не оставляли большого государства и не играли руководящей или выдающейся роли в истории, хотя были в отдаленные времена гораздо больше распространены численно и территориально, чем впоследствии. Наиболее слабую сторону черного индивидуума и черной расы составляет ум: на портретах всегда можно заметить слабое сокращение верхней орбитальной мышцы, и даже эта мышца у негров анатомически развита значительно слабее, чем у белых, между тем она является истинным отличием человека от животных, составляя специальную человеческую мышцу».

Русский исследователь В. А. Мошков, работавший в области расологии, в книге «Новая теория происхождения человека и его вырождения» (Варшава, 1907) писал: «По своим душевным способностям негритенок не уступает белому ребенку, он так же способен к учению и так же понятлив, как белый. Но как только наступает роковой период возмужалости, то вместе со сращением черепных швов и выступанием вперед челюстей у них наблюдается тот же процесс, как у обезьян: индивидуум становится неспособен к развитию. Критический период, когда мозг начинает склоняться к увяданию, наступает гораздо раньше у негра, чем у белого, именно за это говорит более ранее срастание швов черепа у негра».

В общественной жизни мы наблюдаем подтверждение следующего правила: чем «ниже» с эволюционной точки зрения социальная или расовая группа, тем быстрее происходит сращение швов на черепе у ее представителей и тем быстрее прекращается у них запрограммированное развитие мозга, что является одной из основных причин их антисоциального поведения при попадании в лоно распространения другой, более «высокой» расы.

Пронаблюдав, как проявляются антропологические данные в области социологии можно обнаружить, как различия в физическом строении рас сказываются и на судьбе государств. Книга русского ученого А. М. Фортунатова «Материалы к вопросу о последовательности и порядке закрытия черепных швов у инородцев России» (С.-Петербург, 1889) служит тому прекрасным свидетельством. В ней автор пишет: «Вес мозга у высших рас увеличивается за 40 лет, за тем остается почти без изменений до 50 лет и потом начинает уменьшаться. Чем сильнее функционирует мозг, тем позже наступает зарастание швов на черепе. У различных рас эти черепные швы зарастают неодновременно. Эту неодновременность следует ставить в связь со способностью к развитию мозга и сложностью швов. В низших расах, наименее способных к совершенствованию, швы менее сложны и очень рано сглаживаются; иногда они исчезают более или менее вполне от 30 до 40 лет. У рас более совершенных они сохраняются далее и сглаживаются гораздо позднее». По наблюдениям автора, у великорусов зарастание швов черепа начинается в 40 лет и более. Помимо времени зарастания швов важнейшим показателем общего развития расы является и порядок закрытия черепных швов, что и явствует из самого заглавия книги Фортунатова, в которой он писал: «У белого племени швы начинают зарастать с заднего отдела, тогда как у негра они закрываются сначала в передней части, то же самое наблюдается у идиотов, принадлежащих к белой расе. На черепах инородцев России закрытие швов идет и в том, и в другом направлении: и спереди назад (в 2/3 случаев) и сзади наперед (в 1/3 случаев)».

На основе всего вышеизложенного совсем не трудно сделать вывод, почему «многонациональная», как нам об этом ежедневно вещают демократические обществоведы, Россия все же основана именно русскими, а не каким-либо другим племенем. Российская Империя, так же как до этого Великая Русь, основана великорусским племенем, у которого в силу его наследственно обусловленных расовых признаков сам процесс и очередность зарастания черепных швов происходит по модели свойственной «высшей» расе, в то время как у «инородцев России» преобладает модель, позволяющая отнести их преимущественно к «низшим» расам.

Этот антропологический принцип мы без труда можем обнаружить в истории любой великой империи и любой великой цивилизации. «Высшие» расы создают — «низшие» уничтожают. Судьба народов, принадлежащих к данным базовым расовым типам, обусловлена самим наследственным принципом развития их мозга и не поддается никакому культурно-просветительскому вмешательству извне. Мировая история является по сути химической реторной, осуществляющей возгонку «высших» элементов и осаждение «низших».

Со времен распада Советского Союза было выдвинуто множество самых разнообразных версий этого эпохального исторического события. Мы вовсе не намерены ни с кем полемизировать. С точки зрения вышеизложенных фактов все выглядит достаточно тривиально. Государственно-политическое образование СССР — преемник Российской империи — распалось именно тогда, когда численность государствообразующего народа — русских — упала до половины общей численности народонаселения. В ближайшее время подобная участь ожидает США, где белое государствообразующее большинство скоро также окажется в меньшинстве. Принадлежность к государствообразующей нации — понятие не социокультурное и не мистическое, а расово-биологическое, измеряемое по множеству параметров, но более всего проявляемое в весе, сложности устройства и эволюционной ценности мозга ее представителей.

Государь Император Александр II

Великий Князь Константин Николаевич

Митрополит Московский и Коломенский Макарий

Сила и оригинальность молодой русской расовой науки были признаны всем мировым академическим сообществом, а нестандартность применяемых отечественными учеными методик, в совокупности с обилием доказательного этнографического материала со всех концов необъятной Российской империи, произвели буквально гипнотическое воздействие на коллег из-за рубежа. Эффект от участия русской антропологической делегации на Международной выставке в Париже в 1878 году был грандиозным: возникла мода на русскую расовую теорию, имена русских ученых были у всех на слуху. Образовалось и оформилось движение за проведение крупного международного форума антропологов в Москве. Многие научные и общественные организации, поддержанные также правительством, в лице самого Государя Императора Александра II, и Русской Православной Церковью предприняли усилия, направленные на достойное проведение этого форума.

Все антропологические общества Европы заранее получили официальные приглашения к участию в Антропологической выставке в Москве, которая была проведена с 3-го апреля по 31 августа 1879 года в помещении огромного Манежного комплекса у Красной площади.

Фасад павильона антропологической выставки в Манежном комплексе в Москве. 1879 г.

Председателем выставки был избран А. П. Богданов. Ее почетным председателем был Его Императорское Высочество Великий князь Константин Николаевич. В организации выставки принимал участие его сын — Великий князь Константин Константинович, московский генерал-губернатор князь В. А. Долгоруков и президент Императорского Общества Любителей Естествознания, Антропологии и Этнографии Г. Е. Щуровский. На выставке, помимо общей экспозиции были представлены экспонаты из частных коллекций, в том числе и из собрания цесаревича Александра — будущего Императора Александра III. Выставку посетили и благословили Его Высокопреосвященство Макарий, Митрополит Московский и Коломенский, а также Высокопреосвященный Анфим, Митрополит Болгарский. Митрополит Макарий внимательно изучил многочисленные стенды с расовоизмерительными приборами и черепами, после чего официально заявил, что расовые измерения инородцев, населяющих Российскую империю, являются богоугодным делом.

Размах и наглядность экспозиции сразу же поражали посетителей выставки. Все гигантское помещение Манежного комплекса было превращено в своего рода расово-антропологический театр. Диковинные растения, минералы, гроты, фрагменты скал, старинные погребения со скелетами и утварью, будто декорации, должны были создать у зрителей иллюзию проникновения в глубь времен человеческой истории. А на фоне гигантских чучел мамонтов и динозавров, возле пещер мирно разгуливали многочисленные «инородцы» в национальной одежде и разыгрывали сцены из бытовой жизни. Были представлены лопари, вогулы, самоеды, московские цыгане, татары, афганцы, австралийцы и различные метисы, а также волосатые люди, татуированные человек и готтентотская венера. Ошарашенные всем этим натуралистическим разнообразием посетители могли перевести дух и обменяться впечатлениями в ресторане под звуки оркестра, расположившегося на фоне старинного дольмена. Центральную часть экспозиции составляли библиотека, зарубежные этнографические коллекции и отдел расово-антропологической фотографии со специальным стендом «История русского типа».

Самоеды и другие Сибирские инородцы

Австралийцы

Лопари

Задолго до проведения выставки всем светилам мировой антропологии рассылались предложения с просьбой назвать инородцев, каких бы они хотели увидеть живьем и собственноручно обмерить. Неутомимый Рудольф Вирхов изъявил желание лицезреть вогулов, каковые и были выписаны целым семействам из под Архангельска благодаря усилиям тамошнего губернатора. По прибытии в Москву, как и иных инородцев, их разместили для проживания в столичном зоосаде.

Все эти факты вовсе не нужно истолковывать, как своего род глумление над малоразвитыми племенами и попрание прав личности. Напротив на выставке царила атмосфера либерализма И общедоступности всех видов антропологической информации, в том числе и на ее устроителей и многочисленных гостей. Так в ходе выставки можно было приобрести издания, содержащие сведения о научных заслугах маститых антропологов, а также данные об их расовом типе. Например, в конце биографии Габриэля де Мортилье значилось: «Брахицефал, его головной указатель — 82,9; продольный диаметр 194 мм.; широтный — 161 мм.». Расовый диагноз на Поля Топинара вообще заканчивался такой красноречивой сентенцией: «С антропологической точки зрения Топинар брахицефал, волоса и глаза коричневые, рост 1 м. 65 см., нос выдающийся, тип смешанный, может быть, итальяно-лигурийский».

Так что, как видите, многочисленные инородцы, позировавшие на стендах выставки в качестве живых наглядных пособий, доказывающих самим своим существованием те или иные постулаты расовой теории, были уравнены в правах с авторами этих концепций. А стороннему наблюдателю было предоставлено право спокойно и обстоятельно во всем разобраться самому.

Всего выставку за пять месяцев ее работы посетили свыше 80.000 человек. С 27-го июля по 2-ое августа в рамках выставки состоялся Международный Антропологический конгресс, в работе которого приняли участие ведущие ученые из Франции, Германии, Австрии, Швеции, Италии, Англии, Дании, Голландии, Испании. Наиболее представительной оказалась французская делегация в лице таких именитых ученых, как Арман де Катрфаж, Поль Брока, Поль Топинар, Гюстав Лебон, Габриэль де Мортилье, Карл Евгений Уйфальви.

Многие торжественные заседания проходили в знаменитом московском ресторане «Славянский базар». Во время открытия конгресса глава французской делегации профессор Арман де Катрфаж, избранный его президентом, провозгласил следующий тост: «Дамы и господа» На всех собраниях, подобных нашему, везде существует правило, одинаково уважаемое как монархистами, так и республиканцами, чтобы первый тост был провозглашаем Президентом собрания за Главу государства. В качестве президента сегодняшнего заседания я имею честь предложить Вам тост за его Величество Императора Александра Второго. Наш съезд много обязан Ему, и Он имеет право на нашу глубокую благодарность. Общество Любителей Естествознания встретило много затруднений при организации выставки, не имевшей себе ничего подобного прежде в России. Оно действовало как частное учреждение и имело дело с рядом фактов и идей, которых опасаются еще многие. Если эти затруднения были устранены, если Общество получило возможность устроить свою выставку, иметь и помещение, и средства, то оно прежде всего обязано этим Высокому Покровительству Государя Императора. Господа! Государь, покровительствующий частной инициативе, сочувственно отзывающийся на такие предприятия, перед которыми отступают еще даже некоторые передовые умы, имеет несомненное право на глубокую благодарность от всех людей науки и прогресса. За здравие Его Величества Императора Александра Второго».

Гости Московской международной антропологической выставки.

1 — де Катрфаж, 2 — Брока, 3 — де Мортилье, 4 — Топинар, 5 — Уйфальви, 6 — Шантр, 7 — Лебон, 8 — Гами, 9 — Мажито

Профессор Поль Брока провозгласил второй тост за Почетного Председателя выставки Его Императорское Высочество Великого князя Константина Николаевича. Профессор Габриэль де Мортилье провозгласил третий тост за господина Министра Народного Просвещения графа Д. А. Толстого.

В ходе Конгресса было прочитано множество докладов, многие из которых представляют непреходящий научный интерес, ввиду ясности анализа фактического материала. Также было установлено тождество целей русской и европейских национальных расово-антропологических школ, поэтому в своем заключительном выступлении профессор Поль Топинар еще раз много поблагодарил августейших особ за поддержку науки и заявил: «К счастью, дамы и господа, Франция и Россия идут одним путем в краниологии, и здесь я вижу перед собой только людей, сочувствующих моему предложению: несогласные отсутствуют на нашем съезде». Его поддержал и Габриэль де Мортилье: «Благодаря ученым силам Москвы Россия отлично представлена на нашем конгрессе и оказала существенную услугу нашей науке».

По окончании Конгресса 5 августа 1879 года, в воскресенье, с предварительного разрешения и благословения Его Высокопреосвященства Митрополита Макария русские и иностранные ученые посетили Троице-Сергиеву Лавру. На торжественном обеде, устроенном по случаю приезда делегатов Антропологического конгресса, хор монахов пел «Многолетие Государю Императору», а Арман де Катрфаж провозгласил следующий тост: «Народ, который живет патриотизмом и религией, может творить чудеса. Предлагаю тост за русское духовенство, которое упрочивает эти высокие чувства в русском народе».

Обо всем этом сегодня вы не сумеете почерпнуть информацию ни в официальных публикациях по истории русской антропологии, ни в многочисленных современных панегирических книгах о русском самодержавии, ни в новейших толкованиях православия дореволюционного периода. Это эпохальное событие, полное расово-идеологического смысла, оказалось умышленно выведенным за рамки не только русской, но и мировой истории.

Но сегодня, опираясь на обнаруженные нами в библиотеке в свободном доступе материалы — более чем триста томов «Известий Императорского общества любителей естествознания и антропологии и этнографии» мы берем на себя смелость утверждать следующее. Именно Россия стала первой страной, в которой был достигнут синтез передовых научных расовых изысканий, патриотизма монаршей власти и благословения христианской церкви. Все это единение ипостасей сегодня белой расы получило официальное признание и публичное освещение. Ни в Европе, ни в Америке тогда подобной ситуации не существовало. Ни в этом ли кроется разгадка мотивов покушения на царя Александра Второго? Достаточно поверхностного изучения истории тюрьмы и каторги Российской империи, чтобы понять, что тогда действительно наказывали только биологически неполноценных людей. Человек чистой породы, наделенный здоровыми инстинктами и испытывающий религиозное благоговение перед ликом своих предков, получал свободу трудиться на благо Отечества, царя и народа. Именно в этом, а не в абстрактных утопиях равенства, своеволия и безответственности, пропагандируемых творцами «общечеловеческих ценностей» и заключена основная мораль расовой теории. Все эти нечаевы и каракозовы, народовольцы и социал-революционеры — всего лишь маргинальные элементы с отягощенной наследственностью, своевременно не удаленные из русской жизни по излишнему аристократическому великодушию Русского Царя. Магистраль жизни расы — это нескончаемый и вечной обновляющийся водопад поколений, где потомок — всегда плоть от плоти и кровь от крови предков. И к чести русских монархов, равно как и иерархов русской церкви, нужно признать, что они первыми оценили реальное значение и своевременность возникновения антропологической науки, способной показать это наглядно. Именно это чистое и непреклонное понимание истины со стороны русской национальной элиты и вызвало столь сильную ненависть недочеловеков, устроивших впоследствии кровавый шабаш большевизма.

Данная точка зрения на ключевые явления русской истории рубежа XIX и XX веков является оригинальной концепцией автора, и пока еще не разработана в официальной науке.

В качестве иллюстрации данного тезиса можно привести любопытнейший рассказ Поля Брока, который прозвучал кулуарно в ходе конгресса, а позднее нашел свое описание в вышеупомянутых нами источниках. Он поведал о тех препонах и трудностях, которые сопровождали его все время, пока он занимался организацией первого в Европе Антропологического общества. Министр Народного Просвещения и Префект Парижа несколько лет саботировали эту инициативу, отсылая друг другу прошения Брока с просьбой о регистрации общества. Наконец вмешательство группы профессоров из департамента полиции привело к тому, что господину Брока разрешили собирать у себя дома 18 членов общества под личную ответственность и — под надзором полицейского агента, обязанного докладывать обо всем происходившем начальству. Причем господину Брока было поставлено на вид, что разрешение может быть тотчас аннулировано, как только на собрании затронут темы, касающиеся богословия, политических или социальных вопросов. Лично для председателя это было особенно невыносимо, поскольку он был представителем школы, так называемых полигенистов, отрицавших видовое единство человечества. А это, в свою очередь, могло быть расценено как посягательство на библейский миф о происхождении рода человеческого от одной пары людей.

Обратите внимание, что все это происходило в так называемой республиканской Франции — стране победившей демократии, в то время как в монархической России — «тюрьме народов» — даже члены императорской фамилии почитали за честь поддерживать научные инициативы русских антропологов. Теперь становится совершенно ясно, почему так истово и рьяно французские антропологи провозглашали тосты за русского царя, ибо они первыми осознали, что демократия не имеет никакого отношения к свободе мысли.

Однако, вновь вернемся к научной стороне темы.

При всей молодости антропологии рубежа XIX-XX веков, ученые того времени установили, что форма черепа ребенка напрямую связана с особенностями строения таза его матери — они должны соответствовать друг другу в целях отсутствия патологии при родах. Смешение рас неизбежно приводит к тому, что строение таза матери одной расы не соответствует форме черепа смешанного младенца, несущего черты отца другой расы, что ведет к осложнениям при родах и сказывается на жизнеспособности потомков обеих исходных рас. Природа здесь действует в строгом соответствии с обыкновенной механикой. Форма черепа младенца по расовым показателям должна подходить к расовым показателям таза матери, как болт к гайке. Любое несоответствие ослабляет так называемую «механическую прочность» расы и ее «износоустойчивость» виток за витком, от поколения к поколению. Поэтому чистота расы — первое и главное условие ее воспроизводства, смешение же рас неизбежно ведет к вырождению.

Из русских классических работ на эту тему лучше всего вспомнить сочинение М. И. Лутохина «Исторический обзор литературы о расовых различиях таза» (М., 1899). В начале автор приводит мнение известных антропологов Поля Брока, Поля Топинара и Сэмюэля Томаса Заммеринга, сравнивавших таз «низших» рас с тазам обезьян. Франц Прюнер-Бей, в силу наглядности и точности признака, вообще предложил отказаться от классификации рас по строению черепа и перейти на классификацию рас по форме таза. Раздел антропологии, занимающийся изучением расовых различий по тазу, называется пельвиметрией. В заключении Лутохин пишет: «В этом очерке я упоминал о взглядах авторов на причину очень резкой разницы в строении женского таза разных рас, как на результат принаравления до некоторой степени тазового кольца к головке новорожденного. Много есть данных в пользу того, что при метисации роды текут гораздо труднее, иногда становятся невозможными».

Подобные выводы подтверждал и другой русский расолог Владимир Александрович Мошков в своей монографии «Новая теория происхождения человека и его вырождения» (Варшава, 1907): «Акт рождения, вполне естественный для каждого животного чистой породы, должен бы быть таким же и у человека, то есть безболезненным, как и все другие физиологические отправления. Женщины низших рас переносят роды очень легко, иногда даже без всякой боли и только в весьма редких случаях умирают от родов. Но нельзя сказать того же о женщинах низших рас, рождающих от белых отцов. Так например, об индианках сообщают, что они часто умирают при разрешении от бремени ребенком смешанной крови от белого отца, между тем как чистокровные дети у них же легко рождаются. Многие индианки очень хорошо осознали опасность беременности от белолицего и потому, во избежании ее, предпочитают своевременно устранять последствия скрещивания плодоизгоняющими средствами».

Классическая русская расология той эпохи, равно как и иные европейские научные школы придерживалась твердого правила: все данные, в том числе и косвенные, найденные при исследовании черепа, могут иметь существенное значение лишь постольку, поскольку они находятся в определенной зависимости от тех или иных особенностей строения мозга.

Исследовать строение мозга с точки зрения его расовой принадлежности первым начал известный русский антрополог Дмитрий Николаевич Зернов (1843–1917). Его работа с характерным названием «Извилины мозга, как племенной признак» была опубликована в 1873 году, а в 1877 она уже выпустил фундаментальную монографию «Индивидуальные типы мозговых извилин у человека». В 1887 появилась его книга «По вопросу об анатомических особенностях мозга интеллигентных людей». Во всех его сочинениях есть четкое морфологическое описание строения мозга «высших» и «низших» типов, причем не только на уровне отдельных индивидов, но и больших расово-этнических общностей.

Фундаментальная работа Н. В. Гильченко «Вес головного мозга и некоторых его частей у различных племен, населяющих Россию» (М., 1899) также подчинена решению этой глобальной проблемы. Ясность и доказательность изложения, обилие статистического материала делают это сочинение во многом актуальным и сегодня. Уже из названия видно, что автор мыслил в духе расовой теории, ибо на основе экспериментальных данных было доказано, что у представителей различных рас соответствующие части мозга имеют различные темпы роста, и как следствие — не одинаковый вес, а это в свою очередь и подтверждается вариациями в частоте возникновения аномальных швов на черепе. Наука того времени была предельно логичной и последовательной: «Влияние народности (племени) на вес мозга также несомненно существует, помимо всех прочих уже рассмотренных влияний роста, возраста и пр. Расовые и племенные признаки не изменяются от предков к потомкам. Различия в весе головного мозга, замечаемые в отдельных областях нашего обширного отечества, не могут быть объяснены ни влиянием роста, ни влиянием возраста, а исключительно влиянием народности (племени)».

Крупнейший отечественный специалист той эпохи Р. Л. Вейнберг в работе «О строении мозга у эстов, латышей и поляков. Сравнительно-анатомический очерк» (М., 1899) на базе статистической информации делал вывод: «Мы видим таким образом, что хотя человеческий мозг устроен относительно своей наружной формы, несомненно, по одному плану, общему для большинства человеческих типов, тем не менее, он представляет целый ряд таких признаков, которые заметно разнятся по своей частоте у различных племен человечества или даже свойственны только одним племенам, отсутствуя совершенно у других».

В следующей своей работе «К учению о форме мозга человека» (Русский антропологический журнал, № 4, 1902) Р. Л. Вейнберг в духе программных заявлений ученых той эпохи подчеркивал, что и теоретическая медицина, а равно и антропология, должны подвергнуть всестороннему изучению расовые различия в строении мозга. Исходя из обычного для тех времен чувства гражданского долга и научной объективности, а также племенной солидарности, автор считал необходимым подчеркнуть: «После целого ряда работ, вышедших за последние три десятилетия по самотологии евреев, едва ли может оставаться какое-либо сомнение в существовании среди них особого физического типа, выражающегося не только в своеобразных чертах, так называемой еврейской «физиономии», но в устройстве скелета, в пропорциях черепа и туловища, в особенностях внешних покровов. Резче физических особенностей выступают психологические черты еврейской расы. Те и другие, преимущественно же последние, отражаются, как известно, на развитии центральной нервной системы, или, точнее говоря, являются внешним выражением особого устройства центрального органа психической и физической жизни у данного племени».

Далее были выявлены особенности в организации борозд и извилин у евреев. К числу расово-диагностических особенностей относятся прежде всего направление так называемых Роландовых и Сильвиевых борозд, специфику разделения между лобными и теменными долями, а также многочисленные перерывы и мостики между соседними извилинами, составляющие племенную особенность строения мозга евреев, что и выражается в их повышенной социальной приспособляемости и особом ситуативном чутье, обычно отсутствующем у русских. Великий русский путешественник и этнограф Н. Н. Миклухо-Маклай указывал на эту же совокупность морфологических различий как на характерные расовые признаки, когда ставил опыты на папуасах.

Описывая специфику строения мозга евреев, Р. Л. Вейнберг аналогично подчеркивал: «Таким образом, и в этом случае мы встречаемся с рядом таких особенностей рисунка мозговой поверхности, которые, по нашим и других авторов наблюдениям, несомненно принадлежат к разряду редко наблюдаемых вариантов мозговых извилин и поэтому не должны быть обойдены молчанием при сравнительно-расовом исследовании человеческого мозга». Именно у евреев чаще всего наблюдается аномалия срастания Роландовых и Сильвиевых борозд. К числу специфических черт следует отнести также и форму обонятельной борозды у евреев. С древнейших времен известно, что все расы и племена имеют свой специфический запах, ведущий свое происхождение еще с этапа дочеловеческой истории развития. Не случайно поэтому отделы мозга, ответственные за обоняние, имеют самое древнее происхождение с эволюционной точки зрения и их развитие предшествовало всем формам психической деятельности. Вряд ли нужно пояснять, сколь велико значение запахов в животном мире. Поразительным образом оказывается, что и в мире людей их значение велико, хотя и не всегда осознается в полной мере. Парфюмы, притирания, благовония, духи разных народов также имеют расовые различия, поскольку призваны скрашивать природный запах своих хозяев. Терпкие духи южан, вызывающие справедливое отвращение у представителей нордической расы, в этом плане являются отличной иллюстрацией биологии культурно-исторического генезиса народов.

Еще более откровенен и последователен был другой расовый антрополог А. С. Аркин в своей статье «О расовых особенностях в строении мозговых полушарий человека» (Журнал невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова, книга 3–4, 1909). Помимо вышеуказанных расовых признаков, он выводил новые: «Средняя лобная борозда представляет собою борозду, которая в большей степени, чем другие борозды головного мозга, подвержена изменениям и у представителей различных рас имеет различные очертания». Кроме того, основываясь на огромном зарубежном материале, А. С. Аркин на протяжении всей статьи говорит о «мозгах, богатых извилинами, которые как известно, считаются более совершенно устроенными».

Принципиальным же открытием А. С. Аркина в данной статье может считаться заключение о том, что «наиболее характерные расовые отличия отмечены в области ассоциативных центров». Эти центры имеют сравнительно более позднее развитие по сравнению с другими участками мозга. В них также легко читаются внешние морфологические различия строения мозга у представителей «высших» и «низших» рас. Постижение чужой, и в равной мере созидание своей собственной, культуры тесно сопряжено с развитием этих ассоциативных центров. Язык конкретной культуры, ее стиль, известная утонченность или, напротив, варварская грубость, глубина и чистота переживаний, свойственных ей, имеют таким образом ясные физические очертания. Большинство суждений о культуре, высказываемых сегодня идеалистически и абстрактно мыслящими культурологами, не стоят и одного приговора анатома средней руки, способного после короткой операции наглядно показать, что от данных конкретных мозгов и ожидать было нельзя высокой культуры. Вывод в работе А. С. Аркина прост и убедителен: «Расовые различия в строении головного мозга имеют излюбленные борозды и извилины, где они проявляются более часто и рельефно».

Два ведущих вышеупомянутых отечественных специалиста по вопросам строения мозговых извилин — Р. Л. Вейнберг и А. С. Аркин были евреями по национальности, что автоматически снимает с нас все возможные обвинения в пропаганде расизма и антисемитизма, ибо их работы наравне с другими составляют золотой фонд русской академической антропологии, в адрес которой никто никогда не выдвигал подобных обвинений.

В силу того, что расовая теория представляет собой проекцию естественных наук и наук гуманитарных, то имеет смысл показать, как именно лучшие представители последних использовали достижения антропологов в объяснении причин и факторов исторического развития общества.

Одним из первых на службу расовой теории поставил открытия, свидетельствующие о неравенстве строения нервной системы у представителей различных рас замечательный русский историк Николай Иванович Кареев (1850–1931). По сути он подхватил и развил идеи так рано ушедшего из жизни Степана Васильевича Ешевского. Его работа «Расы и национальности с психологической точки зрения», вышедшая еще в 1876 году, является весьма показательной в этом плане. Обладая огромным запасом эрудиции, автор, объединяя, систематизирует данные мифологии и сравнительной лингвистики, чтобы показать принципиальные различия в организации арийцев и семитов.

Н. И. Кареев выводит изначальный политеизм арийцев и семитов из особенностей физиологии их строения, подчеркивая первостепенную важность фактора наследственности. Среда весьма незначительно, по его убеждению, влияет на стиль эмоциональных переживаний расы, ее философские, религиозные взгляды, а также на специфику художественного творчества и тип хозяйственных отношений. «Пустыня всегда монотеистична», — повторяет он утверждение известного французского религиоведа Эрнеста Ренана, из чего и делает закономерный вывод о природной нетерпимости семитов ко всем иным формам религиозного миросозерцания. Поэзия, драматургия, музыка, метафизическая философия — следствия деятельности природного политеистического ума, и именно поэтому они так слабо развиты у семитов. Неразвитость изобразительных искусств семитов, также является следствием бедности пустынной природы из которой они вышли.

Н. И. Кареев в своей многотомной монографии «Основные вопросы философии истории» (М., 1887) целый том посвятил всестороннему рассмотрению принципов социологии на биологической основе, где писал: «Природа скачков не делает: между высшими животными и высшими расами человечества мы видим расы низшие, которые ведут очень однообразную жизнь (первобытная культура) и в пространстве и во времени».

Особое значение этой работе Кареева придает то, что в ней он одним из первых разграничил понятия расы и нации, чем и устранил путаницу в исторической науке: «Национальность не следует смешивать с расой, а тем более с породой. Вследствие дискретности общества между породами, расами, культурными группами, не достигшими самосознания, нациями и политическими организациями могут существовать самые разнообразные отношения: совпадение национальности с государством, национальность, разделенная на многие государства, государство, состоящее из разных национальностей; только первый случай представляет из себя равновесие, во втором случае мы видим стремление к объединению, в третьем — стремление к сепаратизму. Таковы могут быть и отношения между национальностью и расой: то мы имеем совпадение национальности с расой, то группа людей, говорящих одним языком, разделяется на две враждебные национальности, то мы видим национальность, состоящую из двух и трех рас». Впоследствие окончательную ясность в спор между историками и лингвистами, с одной стороны, и антропологами и биологами с другой, внес как мы указывали ранее, Иосиф Егорович Деникер.

Кроме того, в данной книге Н. И. Кареев четко и ясно сформулировал основные принципы расовой теории: «Рассматривая теорию расы, мы собственно говоря, имеем дело с четырьмя основными положениями, на которых зиждется вся теория. Коротко они могут быть сформулированы так: 1) раса состоит из однородных особей, одаренных специфическими качествами; 2) эти качества очень постоянны и 3) поддерживаются только органической наследственностью, а 4) поэтому признаки расы постоянно действующий исторический фактор, делающий возможными такие характеристики рас, которые объясняли бы в общем всю их историю».

Работа Н. И. Кареева имеет и еще одну весьма примечательную особенность. Русский историк активно и добросовестно цитировал в своей многотомной монографии, увидевшей свет в 1887 году целые фрагменты из основного сочинения француза Жозефа Артюра де Гобино «Опыт о неравенстве человеческих рас», которая была впервые опубликована в 1855 году. Следует подчеркнуть, что этот философ, признанный позднее основоположником расовой теории, скончался на родине в 1882 году в нищете и безвестности, а его «переоткрытие» уже в Германии произошло только в 90-х года XIX века. Данный факт лишний раз говорит о широте кругозора и основательной подготовленности отечественных ученых, создававших расовую теорию в России. И это далеко не единственный пример, когда русский исследователь оказывался лучше осведомлен о состоянии европейской науки, чем его зарубежные коллеги.

Вся работа Н. И. Кареева в целом посвящена анализу борьбы за существование между расами, народами и отдельными индивидами. Данная концепция затем оформилась в самостоятельную науку под названием социал-дарвинизм. Это научное направление, помимо книг Н. И. Кареева, было хорошо представлено в России трудами таких известных ученых, как И. И. Мечников, П. Л. Лавров, Я. А. Новиков и многих других.

Мы полагаем, что в контексте нашего повествования нет никакой необходимости останавливаться на биографии крупнейшего отечественного ученого Ильи Ильича Мечникова, многократно основательно описанной. Подчеркнем лишь, что он активно выступал со своими многочисленными философскими и публицистическими статьями на страницах популярных журналов, кроме того, собственноручно перевел с французского языка классическую монографию Поля Топинара «Антропология», большая часть которой посвящена описанию морфологических и психических различий между «высшими» и «низшими» расами.

Подлинным шедевром русского социал-дарвинизма следует признать фундаментальную работу И. И. Мечникова «Борьба за существование в обширном смысле» (1878). Отметим сразу же, что в Европе данное направление еще только начало оформляться, а русский классик естествознания уже расставил все акценты, провозгласив: «Естественное неравенство между отдельными особями, племенами и расами есть общий принцип в организованном мире». Именно унаследованные расовые различия, по Мечникову, являются двигателем социального прогресса в среде живых организмов: «Чем больше цивилизация заботится о предоставлении всем без различия индивидуумам, включая сюда и умственно неспособных, калек, хронически больных и проч., одинаковых прав к пользованию жизнью и ее благами, тем сильнее влияет она на фиксирование природных, передаваемых путем наследственности, различий». И. И. Мечников приветствовал естественный ход биологической эволюции, полагая, что только искусственные социокультурные ухищрения способны поддерживать жизнь в «низших» биологически неценных организмах. «Искусственное охранение нынешних дикарей может совершиться на иначе как за счет живущих или будущих европейцев. Цивилизация влияет также и на усиление культурного неравенства, идущего часто в разрез с природным, влияет путем предоставления различных прав и привилегий, дающих возможность лицам, от природы слабейшим, одерживать победу над более одаренными».

Эти смелые, новаторские идеи И. И. Мечникова поддержал и развил замечательный русский историк и социолог Петр Лаврович Лавров (1823–1900). В книге «Цивилизация и дикие племена» (СПб., 1904) он утверждал: «Раса составляет, по-видимому, главную причину более продолжительной остановки народа на низшей ступени общественного строя, или его более быстрого социального развития(…). Предполагать в природе сожаление, разумность и целесообразность вне чувствующих и желающих особей, значило бы вносить в науку оккультные причины, которые слишком уже долго задерживали науку; если они недоступны опыту по самой своей сущности, то об них можно сказать, что они не существуют. Природа подписала смертный приговор слишком многим группам существ, чтобы позволительно было усомниться в ее готовности столь же безжалостно исполнить подобный приговор и над сколькими угодно расами людей. Будут ли призваны низшие расы к увенчанию здания человечества? Многочисленные факты уже отвечают отрицательно. Не забудем естественного отбора. Борьба за существование устанавливается, и природа делает выбор, выражает предпочтение все тем же грубым способом: гибелью слабейшего(…). Благодаря гуманным идеям, господствующим в Европе, некоторые народности будут иметь возможность вступить на путь прогресса и выдержать победоносно великое испытание, которому они подвергаются или подвергнутся. Но большое число их несомненно погибнет при этом».

В другой книге «Национальности в истории» (СПб., 1906), также изданной после смерти автора, Петр Лаврович Лавров развил социалдарвинистские идеи со всей ясностью: «Едва только национальность обособилась как исторический продукт нарождения и культуры, как для нее начинается как для всего живого, борьба за существование, и ее последовательные поколения передают одно другому весьма простое стремление: защищай свое существование, сколько можешь; распространяй свое влияние и подчиняй себе все окружающее, сколько можешь; поедай другие национальности физически, политически или умственно, сколько можешь. Чем энергичнее национальность, тем лучше она проводит первое требование. Чем она человечнее, тем более теряет значение для нее последнее. Историческая же роль ее определяется способностью влиять на другие национальности при сохранении собственных и чужих особенностей».

Творческое наследие самобытного русского философа П. Л. Лаврова сегодня почти совершенно забыто, точно так же как забыты на родине и книги Якова Александровича Новикова (1850–1912), социолога и публициста.

Удачливый купец Я. А. Новиков предпочел снискать популярность в Европе, для чего и начал писать исключительно по-французски. Его собрание сочинение составляет около двадцати томов. Будучи по природе своей, как и многие русские купцы того времени, всесторонне развитым человеком, наделенным безошибочной интуицией в отношении новейших веяний в науке, технике и искусстве, Яков Александрович оставил заметный след в истории французской социологии. Он был одним из основателей и первым вице-председателем Парижского Международного Института Социологии, постоянным докладчиком и блестящим оратором на всех конгрессах, созывавшихся Институтом. Новиков был также одним из наиболее влиятельных членов Парижского Социологического Общества; сверх того, одно время он читал лекции в Брюссельском Новом Университете и в Русской Высшей школе Общественных Наук в Париже. Множество своих ярких работ Я. А. Новиков посвятил вопросам социал-дарвинизма: «Общественное сознание и общественная воля» (1898), «Органическая теория обществ» (1899), «Будущее белой расы» (1902), «Борьба между человеческими обществами и ее последовательные этапы» (1904), «Справедливость и распространение жизни» (1905), «Мораль и интерес» (1912).

Огромное значение в свете заявленной нами темы представляет его книга «Борьба Европы с Китаем» (1900), в которой на целое столетие он предвосхитил реальную опасность надвигающейся «желтой угрозы». Мало того, указал реальные практические пути ее предотвращения. Залог спасения Европы от инорасовых напастей он видел в единстве всех белых народов континента.

Александр Васильевич Елисеев

(1858–1895)

С момента зарождения классическая русская антропология ясно и конкретно поставила перед собой одну из важнейших задач: определение основного расового культурсозидающего биотипа. Как и зарубежные коллеги, русские ученые со всей определенностью вывели физические параметры исходного человеческого типа, движущего мировую историю. Анатолий Петрович Богданов первым в отечественной науке еще в 60-ые годы XIX века по материалам многочисленных археологических экспедиций сделал следующий вывод: «Не случайно и не произвольно разбросан по России длинноголовый тип; чем больше добывается черепов из курганов разных местностей и эпох, тем яснее выступает для нас факт особенного значения этого типа в наиболее древнюю эпоху заселения России. Все раскопки указывают, что чем древнее кладбище, тем процент длинноголовых больше, и чем новее, тем больше примеси короткоголовых. По некоторым раскопкам даже можно сказать, что есть местности, где население было так однородно — длинноголовым, как этого только может желать антрополог».

Другой крупный русский антрополог Александр Васильевич Елисеев (1858–1895) в своей работе «Антропологические заметки о финнах» (М., 1880) писал: «Первичный народ Европы и Скандинавии, это доказано; на севере Европы обитал длинноголовый человек, которого сменил брахицефал. Длинноголовое первичное племя послужило средою, в которой распустились и на счет которой развились народности вторичных генераций».

Определив расовый тип первоначального населения Европы, русские антропологи восстановили расовую динамику исторических процессов всего континента Евразии. Александр Иванович Вилькинс в работе «Антропологические темы в средней Азии» (М., 1884) указывал: «Нам известно, что главная масса населения Средней Азии сложилась из смешения ветвей двух великих племен — Ариев и Монголов; это население есть этнический результат вековой борьбы благородного Ирана с варварским Тураном». Именно в противостоянии длинноголовых европеоидов и короткоголовых монголоидов с метисами видели русские ученые основной биологический контекст мировой истории.

Николай Михайлович Малиев

О расовой чистоте исконного русского населения было написано множество сугубо научных работ. Николай Михайлович Малиев в брошюре «Антропологические изыскания» (Казань, 1881) подчеркивал, что «древнейшие черепа несомненно славянского происхождения, как, например, курганные Смоленской губернии, черепа древних киевлян, также скифские черепа наших южных губерний представляют длинноголовое строение. И на востоке России, на Каме и Волге, жило в древности длинноголовое племя, по своему анатомическому строению сходное и, быть может, генетически связанное, с племенами, населявшими центральную полосу России». А. Г. Рождественский в книге «К вопросу о древнем населении рязанской губернии» (Рязань, 1893) указывал, что большинство русских черепов из могильников, датируемых началом монгольского нашествия, было долихоцефолическим, а кое-где на черепах при раскопках сохранились фрагменты белокурых волос. Созидателем и носителем культуры на всей территории Европы и европейской же части России всегда был один и тот же расовый тип — длинноголовый голубоглазый блондин. Обоснованию этого исходного тезиса расовой теории посвящены следующие монографии русских ученых: Н. Ю. Зограф «Антропометрические исследования мужского Великорусского населения Владимирской, Ярославской и Костромской губерний» (М., 1892), А. А. Ивановский «Об антропологическом составе населения России» (М., 1904), Я. Д. Галай «Антропологические данные о Великорусах Старицкого уезда, Тверской губернии» (М., 1905), Е. М. Чепурковский «Географическое распределение формы головы и цветности крестьянского населения преимущественно Великороссии в связи с колонизацией ее славянами» (М., 1913). Все перечисленные работы — фундаментальные исследования, содержащие огромный комплекс статистической информации по всей совокупности расовой антропометрии русского народа.

Лазарь Константинович Попов

Михаил Андреевич Тихомиров

Николай Юрьевич Зограф

Василий Николаевич Бензенгр

Александр Иванович Таренецкий

Николай Дмитриевич Никитин

В пространство исторического мировидения русского народа в разные времена вторгались кочевники от «культурфилософии», пытаясь «доказать» нашу расовую неоднородность. Указания на мнимую биологическую вторичность русских и, их смешение с финнами и тюрками исходит от недругов нашего народа с незапамятных времен. Отповедям всем этим «западным» и «восточным» уклонистам посвящены многочисленные историософские труды таких мэтров отечественной науки, как Дмитрий Иванович Иловайский (1832–1920), Владимир Иванович Ламанский (1833–1914) и многих других. До сих пор актуальна и показательна в этом плане небольшая по объему, но чрезвычайно яркая и убедительная статья «О велико-русском племени» (1869) самобытного историка Ивана Дмитриевича Беляева, вскрывшего один и тот же порочный алгоритм подтасовок русской истории на расово-биологическом уровне.

Известный русский географ и картограф Александр Федорович Риттих, как и многие его современники, успевал сочетать служение родине с занятиями наукой: будучи генерал-лейтенантом и командуя пехотной дивизией русской армии, он написал несколько серьезных исследований по вопросу ареала распространения славян. В книге «Славянский мир» (СПб., 1885) он приводит обширный список населенных пунктов и урочищ на территории Западной и Центральной Европы, которые прежде имели славянские названия, показывая, таким образом, что большая часть континента обязана своей историей славянскому, в частности, русскому влиянию, запечатленному во множестве географических названий.

Однако нужно отметить, что русские антропологи активно участвовали в восстановлении, не только истории русского народа, но и всего многочисленного разнообразия племен, как входящих в состав Российской Империи, так и граничащих с нею. В результате титанической работы десятков специалистов в этнографических и археологических экспедициях было создано обширное полотно этнической истории евразийского континента, вплоть до подробного описания эволюционных особенностей реликтовых племен, населяющих эти бескрайние пространства.

Работы по этнической антропологии, не утерявшие до сих пор своего значения в виду достоверности изложенных в них фактов, оставили Анатолий Петрович Богданов, Дмитрий Николаевич Анучин, Николай Юрьевич Зограф, Алексей Николаевич Харузин, Михаил Андреевич Тихомиров, Василий Николаевич Бензенгр, Николай Дмитриевич Никитин, Александр Иванович Таренецкий, Лазарь Константинович Попов, Николай Михайлович Малиев.

Уже упоминавшийся нами выше Александр Васильевич Елисеев, будучи сыном армейского офицера, с детства пристрастился к кочевому образу жизни отца и, возмужав, сам выбрал карьеру военного. Проведя большую часть жизни в опасных экспедициях как военный врач, он оставил множество печатных работ по самым различным отраслям естествознания, но более всего прославился тем, что фактически первым начал применять расовую теорию с целью объяснения боевых качеств солдат армий противника. Именно на основе наследственных расовых задатков характера он трактовал специфику психики воинских контингентов неприятеля. Его статья «Турок, как боевой элемент» (1888) до сих пор может считаться образцом конкретности постановки задачи и ее решения.

Также неоднократно упоминавшийся нами Н. Ю. Зограф одним из первых в мире предложил использовать фотографию для объективной оценки расовых различий. Его статья «К вопросу о пользовании фотографическими снимками для антропометрических целей» была издана еще в 1890 году.

Григорий Ефимович Грум-Гржимайло

(1860–1936)

Уникален вклад в русскую и мировую науку этнографа и путешественника Григория Ефимовича Грум-Гржимайло (1860–1936). Исследовав Памир, Забайкалье, Монголию, Приморье и Северо-восточную часть Китая, русский исследователь пришел к однозначному выводу: исходным биологическим типом, создавшим культуру на этих гигантских пространствах был также длинноголовый блондин. Мумии из северных провинций Китая наглядно свидетельствуют об этом. Наконец и сам Конфуций — один из столпов китайской культуры — не может быть отнесен к чистым монголоидам, ибо, как известно, для них характерна незначительная волосяная растительность на лице, в то время как на всех канонических изображениях его до сих пор рисуют с весьма пышной бородой. Это может свидетельствовать, как минимум, о высоком проценте у Конфуция европеоидной крови. Будучи подлинным энциклопедистом, как и абсолютное большинство русских ученых той поры, Г. Е. Грум-Гржимайло проанализировал старинные китайские летописи и пришел к выводу, что исходным расовым субстратом, создавшим культуру северного Китая, бесспорно, был европеоидный. Этот тезис прекрасно доказан в его монографии с характерным названием «Почему китайцы рисуют демонов рыжеволосыми?» (К вопросу о народах белокурой расы в Средней Азии)» (СПб., 1899).

Алексей Николаевич Харузин

Александр Иванович Вилькинс, исследовав Туркестан пришел к тем же выводам на базе местного материала, а Алексей Иванович Харузин, изучив территорию Персии окончательно подтвердил базовое утверждение расовой теории, что всегда и везде в мировой истории исходным расовым типом — создателем культуры — был человек нордической расы. Именно он и является поэтому наиболее биологически ценным.

Из более чем трех сотен томов издания «Известия Императорского Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии», вышедших до 1917 года, можно почерпнуть сведения обо всех революционных нововведениях создателей русской расовой теории, ныне упорно замалчиваемые. Помимо упоминавшейся нами выше кафедры антропологии Московского Университета, учрежденной в 1876 году, в 1888 возникло также Русское антропологическое общество при Петербургском Университете. Его членами были А. А. Иностранцев, П. Ф. Лесгафр (1837–1909), Ф. В. Овсянников (1827–1906), Н. П. Вагнер (1829–1907), А. И. Таренецкий (1845–1905), Э. Ю. Петри (1854–1899), Д. А. Коропчевский (1842–1903), А. В. Елисеев (1858–1895), Н. В. Гильченко (1858–1910), Н. М. Малиев, Е. М. Чепурковский (1871–1950), Ф. М. Волков, Д. А. Золотарев, С. И. Руденко.

Н. П. Вагнер

(1829–1907)

Их перу принадлежит множество самобытных работ, посвященных также и вопросам расовой антропологии. Следует особо отметить первое фундаментальное русское учебное пособие «Антропология» (1895–1897) в двух томах, созданное профессором Петербургского Университета Эдуардом Юльевичем Петри. Это великолепное сочинение, написанное доходчивым образным языком, изобилует огромным количеством информации до сих пор не потерявшей своей актуальности. К примеру, в первом томе содержится перечень морфологических признаков, на основании измерения которых составляется так называемый расовый диагноз. Во втором томе дано подробное описание техники расовых измерений, а также приводится описание признаков, по которым с большой долей вероятности выявляются наследственные преступники. Петр Францевич Лесгафт написал сочинения по основам теоретической анатомии, а также существенно развил и стандартизировал методы антропометрии. Наконец, в Санкт-Петербурге начал издаваться «Ежегодник» при антропологическом обществе.

Помимо очевидных успехов в классической антропологии, в России конца XIX века отмечался бурный рост в области психологии и психиатрии, причем также с явным акцентом на расовой проблеме. Весьма показательным в этом плане был Первый съезд отечественных психиатров, который проходил в Москве с 5 по 11 января 1887 года. В его работе принимали участие лучшие ученые Российской империи как из военных, так и из гражданских учреждений, что лишний раз свидетельствует об очень высоком уровне кооперации в русской науке того времени, а также о наличии сознательной магистральной линии государства в этом вопросе.

Председателем на съезде был избран профессор Военно-медицинской Академии Санкт-Петербурга Иван Павлович Мержеевский (1838–1908). В ходе научного форума было зачитано множество интереснейших докладов, текст которых опубликован в двух томах, по тысяче страниц каждый, под названием «Труды первого съезда отечественных психиатров» (СПб., 1887). По результатам работы было принято постановление «Задачи нервно-психической гигиены и профилактики», зачитанное И. П. Мержеевским. В нем говорилось: «Исследование процесса вырождения является вопросом великой важности в ряду других задач нервно-психической гигиены, и изыскание мер против него должно быть признано самым настоятельным, самым неотложным требованием нашего времени. Отечественным психиатром и будущим съездам их предстоит великий и благородный труд разработки и изучения средств к подъему уровня нервно-психического здоровья в обширном населении дорогого отечества. Можно сказать, что в нашем отечестве для борьбы с вырождением населения мы имеем только одно надежное орудие — это несомненные биологические достоинства славянской расы… Но, быть может, самую серьезную сторону разбираемого явления составляет тот факт, что рядом с понижением психического здоровья населения неизменно понижается великое достояние веков — народный дух с его унаследованными стремлениями и идеалами».

Современная отечественная наука, не обременяющая себя даже видимой имитацией гражданского долга перед Родиной, сторонится политизации, в то время как русские ученые того времени всю свою деятельность стремились подчинить именно насущным потребностям народа и государства. Именно поэтому в практической части съездом были выработаны рекомендации по целому спектру мер психической и нравственной гигиены расы, как то: «регламентация трудовой деятельности», «охранение от душевных волнений», «охранение от наследственных ядов», «охранение женщины» и др.

Основоположником науки под названием расовая гигиена сегодня принято считать крупного немецкого биолога Вильгельма Шальмайера (1857–1919). Сам данный термин был предложен им в 1894 году. О том, что в России сходный термин был введен в употребление раньше, мало того, был много глубже по смыслу, ибо, помимо физических аспектов бытия расы, охватывал еще и духовно-нравственные, сегодня мало кто знает.

И это, увы, не единственный случай в истории науки, что мы уже неоднократно показывали на примере антропологии и иных близких ей дисциплин, направленных на изучение специфики рас. Игнорирование русского вклада в сокровищницу мировых знаний продолжается и сегодня усилиями «соросов» и иных грантодателей, занятых расфасовкой «общечеловеческих ценностей».

Сергей Сергеевич Корсаков

(1854–1900)

Огромный след в развитии русской расовой теории оставил и основоположник отечественной академической психиатрии Сергей Сергеевич Корсаков (1854–1900). В своей фундаментальной монографии «Курс психиатрии» (М., 1901) он указывал: «Хотя анатомические изменения черепа нельзя считать непосредственно причиною душевных заболеваний, но они в большинстве случаев указывают на направленность физиологических процессов в черепе, обуславливающую молекулярные изменения в нервных клетках коры».

Он поставил в соответствие различным формам психической патологии те или иные аномалии физического строения. Данный расологический метод нашел свое отражение в специально посвященной этому главе книги «Физические признаки психического вырождения». Кроме того, С. С. Корсаков учил, что различия физического строения рас закономерно сказываются и в организации их психической жизни, в том числе и в области патологии: «Нужно всегда взвешивать влияние расовых особенностей, потому что многое, что считается аномалией для людей одной расы, составляет явление нормальное для людей другой расы».

Конец XIX века в Европе ознаменовался также бурным подъемом криминальной антропологии, основанной крупным итальянским ученым Чезаре Ломброзо (1835–1909). Данное направление, изучающее антропологические признаки прирожденных преступников, и у нас в России нашло своих исследователей и пропагандистов. Юрист К. Белиловский в 1895 году выпустил книгу «Антропологический тип преступника», а полковник медицинской службы Н. А. Козлов в 1894 году опубликовал работу «Применение антропометрии к пенитенциарным щелям», а кроме того, открыл целый криминально-антропологический отдел при Министерстве Внутренних дел. И. Я. Фойницкий в исследовании «Учение о наказании» (1889) и П. П. Пусторослев в «Понятии о преступлении» (1891) всесторонне обосновали проблему наследственной преступности с юридической, этической, этнической и расовой сторон, ибо у людей, принадлежащих к различным племенным группам, существенно различается процент статистических данных в совершении тех или иных преступлений, что автоматически приводит нас к выводу о различной криминальной предрасположенности человеческих рас. Убийство, изнасилование, воровство, мошенничество, проституция, муже- и скотоложество — у всех рас они представлены различными пропорциями, ибо расы по-разному утоляют свои греховные потребности.

Этот факт многократно отражен как в официальной истории, так и в народных сказаниях.

По инициативе выдающегося русского невропатолога Владимира Михайловича Бехтерева (1857–1927) в Санкт-Петербурге в начале XX века начал даже выходить специальный журнал «Вестник психологии, криминальной антропологии и гипнотизма». В первом выпуске за 1906 год доктор медицины Э. В. Эриксон опубликовал статью с характерным названием «Об убийствах и разбоях на Кавказе», в которой предлагал провести комплексную психоантропологическую экспертизу всех народов, населяющих данный регион, ибо их криминальные наклонности, по его мнению, всецело обусловлены врожденными особенностями характера, а вовсе не экономической отсталостью.

С именем следующего русского гения связано развитие целой фундаментальной отрасли естествознания, под названием антропологическая психология. В современных научных словарях принято считать эту науку достаточно молодой, относя ее зарождение к середине XX века, что ошибочно, так как ее возникновение следует отнести к концу XIX века.

Увы, сегодня даже весьма образованный человек на вопрос:

«Говорит ли Вам что-нибудь фамилия Сикорский?», задумавшись на некоторое время, уверенно ответит: «Ах, да знаю, вертолеты». В данном случае имеется ввиду личность всемирно известного авиаконструктора Игоря Ивановича Сикорского, что безусловно, справедливо. Но вот имя его не менее гениального отца — расового психолога Ивана Алексеевича Сикорского (1842–1919) начисто вымарано из анналов современной науки.

Иван Алексеевич родился в селе Антонове Киевской губернии в многодетной семье священника, в которой было шесть дочерей и шесть сыновей. Он был самым младшим из них. Девяти лет от роду И. А. Сикорский был помещен родителями в духовное училище в Киеве. Окончив его с отличием, он перешел в семинарию, где сразу же выделился среди других учеников вдумчивостью и тягой к чтению серьезной литературы. Увлечение философией, естествознанием и иностранными языками пробудили в нем желание продолжить образование в Киевском Университете Св. Владимира и окончательно выбрать светскую карьеру, что и было в конце концов осуществлено. Пройдя обучение на естественном факультете в течение двух лет, он перевелся на медицинский, который и закончил с отличием в 1869 году. С этого времени начинается его напряженная новаторская научная деятельность, которая быстро снискала ему славу как в России, так и за рубежом. Уже в 1882 году И. А. Сикорский был приглашен на Международный съезд гигиены в Женеве, ибо его работы, переведенные к тому времени на английский, французский и немецкий языки, позволили ему войти в число самых авторитетнейших психиатров. Наконец в 1885 году сбылась его давнишняя мечта: И. А. Сикорский основал и возглавил кафедру душевных и нервных болезней в Университете Св. Владимира в Киеве, которой и руководил бессменно в течение 26 лет.

Но главная заслуга Ивана Алексеевича Сикорского состоит в том, что он первым создал системную картину психологии различных национальностей на основе их наследственных расово-биологических различий. Как и абсолютное большинство его современников, в своей научной деятельности он умело сочетал энциклопедическую эрудицию с гражданским мировоззрением, мало того, обилие фактов из различных областей знания логично объединялись в его понимании в стройное философское осмысление всего исторического процесса. Так, в своей работе «Антропология», изданной его сыном — известным авиаконструктором — уже в эмиграции в 1931 году, он писал: «Арийцы принадлежат к самым талантливым ветвям человечества, отличаются силой и глубиной дарований, широтой и разносторонним развитием способностей, при врожденном идеализме и идеальном направлении жизни. В этом смысле с Арийцами несравнима ни одна из ветвей человеческого рода. Одаренность Арийцев укрепила за ними первую роль и в обладании миром. При тонкости своего ума Арийцы глубоко проникли в существо вещей, способны к наукам и искусствам, верно предусматривают отдаленное будущее и подготовляют за долгие времена соответственные тому меры и действия. Свойственный же им идеализм дает разумение и силу для идейной организации будущего прогресса человечества. Арийцы создали образцовые литературы, музеи, книгохранилища, картинные галереи, школы, всякого рода правительственные учреждения, академии, общества для усовершенствования жизни во всех отношениях. Сообразно этим идейным программам они осуществили на деле правый суд и хорошее законодательство. Арийцы созидают и постоянно совершенствуют всю внешнюю обстановку человеческого общежития сообразно требованию науки, искусства и жизненного опыта. Вся их жизнь во всех своих шагах обращена в искусство жизни, всесторонне управляемое наукой, художествами, гигиеной и техникой, при постоянных заботах об отдаленном будущем. Почти все арийские народные ведут жизнь по национальному типу; такая жизнь имеет шансы удержаться и в будущем в течение многих столетий. Так как Арийские народы имеют своим местом жительства Европу, то Европа и все Европейское стало синонимом Арийского или высшего».

Столь глубокое и вместе с тем предельно ясное мировидение у И. А. Сикорского обуславливалось в первую очередь тем, что он одним из первых поставил в соответствие данные биологии с проявлениями психической организации индивидов, народов и целых рас. По тем временам это было революционным открытием. Множество современных наук, таких как этология, социобиология и биополитика, исходят именно из этого принципа, толкуя те или иные формы поведения как отдельных людей, так и целых сообществ на основе их наследственной базы. «Биология показывает, что от поколения к поколению передаются как общие свойства организации, так и случайные приобретения, если они сильно выражены в предыдущих живых рядах. Путь наследственной передачи открывается и учитывается вернее через посредство антропологических измерений, которые могут указать на постройку головы, как важнейшего органа нервной системы и других частей тела у родственных семейных групп». Таким образом И. А. Сикорский увязал воедино морфологическую антропологию, наследственную биологию и сравнительную психологию, доказав, что любые внешние расовые различия, в том числе и психические, всегда обусловлены различиями в строении, а они, в свою очередь, передаются из поколения в поколение. Доказательству этого принципа, справедливого для всей органической природы, в том числе и для человеческих рас, он посвятил одну из своих лучших монографий «Всеобщая психология с физиогномикой» (Киев, 1904), которая была снабжена внушительным иллюстративным материалом, помогающим наглядно показать, как и какие именно различия в физическом строении рас сказываются на их психической деятельности. На основе этой естественнонаучной структуры он объяснял характер тех или иных народов, как более поздних исторических продуктов, возникших путем смешения в различных пропорциях тех или иных исходных расовых групп. Будучи человеком высоких гражданских принципов, И. А. Сикорский в обоснование своих взглядов написал работы с характерными названиями «Черты из психологии славян» (Киев, 1895) и «Русские и украинцы» (Киев, 1913). Едва началась Русско-японская война, как он тотчас издал злободневную брошюру «Характеристика черной, желтой и белой рас в связи с вопросами Русско-японской войны» (Киев, 1904). Десять лет спустя, когда началась первая мировая война, И. А. Сикорский, издал брошюру «Современная всесветная война 1914 года (Причины и устранение их)» (Киев, 1914), в которой также объяснял причины возникновения вооруженных конфликтов не преходящими социально-политическими противоречиями, но вечными различиями в психической организации народов и рас.

И. А. Сикорский использовал объяснение принципа наследственной передачи психических признаков и при написании целой галереи биографий великих деятелей отечественной культуры. Очень характерна в этом отношении работа «Антропологическая и психологическая генеалогия Пушкина» (Киев, 1912). По-своему уникально его исследование «Экспертиза по делу об убийстве Андрюши Ющинского» (С.-Петербург, 1913). Дело в том, что Иван Алексеевич был приглашен в качестве главного судебно-медицинского эксперта на расследование знаменитого дела Бейлиса, где в аргументированной убедительной форме доказал, что налицо имел место быть факт ритуального убийства, совершенного на религиозной почве. Перу И. А. Сикорского принадлежит также множество других работ, не утерявших до сих пор свою актуальность, среди них особенно следует выделить исследования по защите психического здоровья русского народа, борьбе с алкоголизмом и табакокурением, о детском воспитании.

Вклад И. А. Сикорского в историю науки огромен. Мало того, вся картина русской научной жизни рубежа XIX и XX веков без него будет не полной. Поколения красных профессоров истории усиленно изображали нам ту эпоху как некое бесформенное декадентское скопище стихийных революционеров и бесхребетных романтиков. Настало время развенчать эту фальсификацию и восстановить в правах плеяду талантливых русских ученых, сочетавших в своих деяниях ясность ума, широту кругозора и чистоту расовой интуиции.

Крупным и закономерным успехом в развитии русской расовой теории было учреждение усилиями А. А. Ивановского и Д. Н. Анучина «Русского антропологического журнала» в 1900 году. Мы не будем здесь пересказывать смысл всех интереснейших статей, выделим лишь несколько самых показательных, чтобы лишний раз подчеркнуть принципиальность позиции русских антропологов той эпохи в расовом вопросе.

В первом же номере журнала было опубликовано фундаментальное исследование В. В. Воробьева «Великорусы (Очерк физического типа)». В данной работе приведен всесторонний анализ расовых признаков государствообразующего этноса. В России, равно как и за рубежом, именно в это время был достигнут значительный прогресс в создании различного рода расовых классификаций с далеко идущими выводами социокультурного характера. Так, в частности, в статье «Зубы в антропологическом отношении» (Русский антропологический журнал, № 2, 1903) Г. И. Вильга писал: «Одним из органов человеческого тела, занимающим видное место в образовании типа, являются зубы, которые представляют в своем строении значительные, не только расовые, но и индивидуальные колебания». Обобщая богатейшую историческую литературу, автор статьи начинает анализ с подразделения рас по взаимному расположению верхних и нижних резцов на ортогнальные и прогнальные: «Белая раса является ортогнатной, прогнатизм встречается у цветных рас: черной и желтой; в более сильной степени он выражен у бушменов. Большие зубы у цивилизованных рас постепенно уменьшаются в своем объеме, выказывая склонность к исчезновению, у рас же с низкой культурой они очень развиты. Кроме того, величина коренных зубов уменьшается спереди кзади; у низших же рас, как, например, австралийцев и новоколедонцев, и всегда у обезьян, она увеличивается; эта особенность именуется обезьяньим признаком». Далее Г. И. Вильга классифицирует расы на основе так называемого зубного указателя — dental index, которых для европеоидов составляет — 41, для монголоидов — 42, для негроидов — 44, австралоидов — 46, шимпанзе — 48, гориллы — 54 и орангутанга — 55. Как мы видим именно на основе столь важного показателя, как величина зубного индекса, становится совершенно очевидным, что расовые различия тождественны различиям между биологическими видами, из чего можно сделать следующий вывод, что никакой явной границы между человеком и животными нет, а между расами есть. Автор статьи продолжает размышление в том же направлении, отмечая: «Резцы человека тем острее, чем ниже человеческая раса. Относительная ширина коронки больших коренных зубов у низших рас больше, нежели у высших. У цивилизованных народов зубы на правой стороне плотнее и крепче, чем на левой, вследствие того, что у них правая сторона больше участвует в акте жевания. Этой разницы у диких народов не замечается». Вряд ли нужно пояснять, насколько важны особенности строения зубной системы в эволюционном плане, потому-то выводы русского ученого несут на себе печать безапелляционности.

Еще в начале XIX века великий немецкий антрополог Иоганн Блюменбах создал расовую классификацию на основе вариации цветов кожи. Позднейшая антропология в значительной мере развила это направление, осознавая его важность. К примеру, отечественный ученый К. А. Бари посвятил работу «О цвете кожи человека» (Русский антропологический журнал, № 1, 1912) разработке проблем классификации рас. Цвет пигментации кожи человека всегда тесно сопряжен со строением волос. П. А. Минаков в статье «Волосы в антропологическом отношении» (Русский антропологический журнал, № 1, 1900) по этому поводу отмечал: «Изучение формы поперечного разреза волос заслуживает особенного внимания антропологов. Характерные для каждой расы формы поперечного разреза являются всегда преобладающими». Далее автор проанализировал расовые классификации по структуре строения волос.

Пропорции строения тела, а также особенности скелета занимают не менее важное место в расовых классификациях. К. А. Бари в работе «Вариации в скелете современного человечества и их значение для решения вопроса о происхождении и образовании рас» (Русский антропологический журнал, № 1, 1903) подчеркивал: «Надежда на то, что и на скелете туловища у некоторых рас можно будет отметить низшие признаки, оказалась вполне основательной. Так, увеличение числа ребер соответствует более ранней ступени развития, а уменьшение ребер, а также числа свободных поясничных позвонков — более позднего происхождения». Вывод автора основан на описании скелетов различных племен из числа «низших» рас, количество ребер на скелете которых доходит до 15 (!). Обнаружены были также различия в количестве позвонков, в форме и строении ключиц, лопаток, заметные отклонения в кривизне берцовых костей, а также констатировано увеличение числа резцов на челюсти у некоторых диких племен. «Расовые отличия плеча были известны уже давно. Стоит напомнить хотя бы различное положение головки плеча, которая у австралийцев и негритянских рас обращена больше назад, чем у европейцев. У европейцев ось плеча образует с осью локтевого сочленения открытый наружу острый угол». Велики также различия и в пропорциях между верхними и нижними конечностями; в строении кисти и предплечья». Сюда относится преобладание длины нижней конечности над верхней у европейских рас. С этой точки зрения значительная длина рук у австралийцев, веддов и негритянских рас может быть рассматриваема, как первичная стадия развития. У европейцев эту первичную стадию напоминают только новорожденные», — резюмирует свои соображения К. А. Бари.

Поистине уникально еще одно расово-диагностическое наблюдение сугубо бытового свойства. К. А. Бари указывает: «Относительно нижних конечностей нужно отметить, что еще до сих пор у низших рас можно видеть признаки, указывающие на некоторую слабость этих конечностей, так как необходимая для вертикального положения тела крепость приобреталась только постепенно; и до сих пор в низших расах распространена наклонность к сидению на корточках».

Мораль, как мы уже отмечали выше, находится в тесной связи с эволюцией, поэтому мы настоятельно рекомендуем всем любителям жарких споров перед началом диспута выяснять положение собеседника на эволюционной лестнице при помощи этого расово-физиологического теста. Если же он испытывает удовольствие от сидения на корточках, то лучше приберегите свои аргументы для прямоходящих. Из передач теленовостей легко можно убедиться, что многие племена Африки, Азии и Кавказа испытывают нескрываемое удовольствие от этой позы, что и должно предопределить наше к ним отношение, ибо мораль имеет жесткое физиологическое основание. Данный признак, помимо расово-этнической диагностики, выполняет еще и функцию маркера криминально-дегенеративных элементов общества; так как сидение на корточках — весьма излюбленное времяпрепровождение заключенных в тюрьмах. Мало того, замечено, что негритянские женщины, как и многие породы животных, рожают в этой позе.

Примечательная работа А. П. Богданова «Физиологические наблюдения» (М., 1865) содержит выводы именно подобного характера: «Некоторые позы, очень тягостные для нас, естественны для некоторых других народов. Таково сидение на корточках, при котором носок, сильно вытянутый, упирается в землю, а ягодицы лежат на пятке. Существуют народы, у которых это положение заменяет наше сидение. Мы обращаем внимание путешественников также на способ диких лазить по деревьям. По-видимому, достоверно то, что у народов более или менее диких и ходящих голыми ногами, в особенности же у лазающих часто по деревьям и скалам, большой палец ноги приобретает замечательную подвижность; он может не только сгибаться и разгибаться, но также направляться внутрь и быть приведенным действием мускулов в направление, параллельное оси ноги. Такая подвижность большого пальца привела к предположению, что у некоторых рас, подобно тому как это замечается у обезьян, тип ноги приближается к типу руки».

И. А. Сикорский в поддержку этого тезиса также указывал: «Не только в строении организма, но и в привычках некоторых низших рас еще продолжают сказываться черты незаконченной или не вполне созревшей привычки к вертикальному положению тела, что выражается в склонности сидеть на корточках — склонности, от которой европейская раса уже вполне освободилась. Сама поза, какую при этом принимают, показывает, что низшими расами еще не вполне усвоено то постоянно бодрое напряжение мышц всего тела и позвоночника, какое свойственно белым. Как на антитезис этому факту можно указать на привычку русских молиться не иначе, как в стоячем положении, — что в особенности поражает наблюдателя на востоке, где молитва совершается на корточках или лежа».

А. П. Богданов так же призывал внимательнее присматриваться к походке разных народов, чтобы тем вернее составить себе представление о них, ибо по его мнению, «походка столь же изменчива, как и физиономия». Очень много значит способ, которым народы плавают, а также всякого рода экстремальные позы, которые люди принимают при употреблении пищи, занятиях любовью и отправлении естественных потребностей. Для внимательного наблюдателя-аналитика здесь заключена бесценная информация о зоологической предыстории и эволюционной ценности той или иной расы и обо всех тайных, тщательно скрываемых ею изъянах.

В тесной связи с соматическими проявлениями находятся физиология и запахи, А. П. Богданов подчеркивал: «Некоторые народы издают из себя особенный запах, так например, известно, что собаки, употребляемые для охоты за бежавшими невольниками, легко отличают след негра от следа индейца. Каждая известная раса издает свой специальный запах». Весьма важны были указания русского ученого и на последствия расового смешения и метисации: «Народонаселение, состоящее из метисов, представляет большую пропорцию идиотов, сумасшедших, слепорожденных, заик и проч., сравнительно с тем числом таких же случаев, какое замечается в той или иной местности у двух первоначальных рас. Так в Никарагуа и Перу замбосы (метисы негров и индейцев), хотя и представляют класс сравнительно малочисленный, но тем не менее из них составляется четыре пятых населения тюрем».

Различия в физиологическом и антропологическом строении у представителей различных рас имеют кроме того, огромное прикладное значение, именно поэтому П. А. Минаков в работе «Значение антропологии в медицине» (Русский антропологический журнал, № 1, 1902) писал: «Расовые и племенные особенности, передающиеся из поколения в поколение, служат очень часто причиной болезни при содействии таких внешних факторов, которые у субъектов иной организации не вызывают обыкновенно никаких патологических процессов, медицина должна разработать анатомию, физиологию и патологию рас и указать, какие анатомические и физиологические особенности свойственны чистым и смешанным расам и какие типы в смешанных расах наичаще подвержены или, наоборот, иммунны к тем или иным болезням».

Данного рода высказывания вновь и вновь убеждают нас в убеждении, что развитие русской расовой теории носило осознанный, системный характер, так как управление огромной разноплеменной империей требовало применения антропологических знаний на практике. К числу работ, отвечающих данному требованию, можно отнести и фундаментальную монографию русского ученого В. В. Воробьева «Наружное ухо человека» (М., 1901), в которой он дал подробную классификацию человеческих рас по этому весьма наглядному признаку. Мало того, в строении человеческого уха были выявлены и описаны негативные признаки, указывающие на дегенерацию, криминальную предрасположенность и психические отклонения.

Это обилие фактической информации, накопленной за десятилетия лабораторных и экспедиционных исследований, не могло не оформиться в стройное эволюционное учение, в рамках которого все расы и этнические группы человечества были систематизированы согласно их культурно-биологической ценности. Высшие и низшие типы людей были распределены по ступеням эволюции в соответствии с их морфологическим и психологическим строением, поведением и культурными достижениями.

Автором этой революционной концепции, во многом обогнавшей свое время, является еще один незаслуженно забытый русский гений Владимир Александрович Мошков. Будучи генералом артиллерии царской армии в Великом Княжестве Польском, свои служебные обязанности он умудрился сочетать с профессиональным изучением этнологии, антропологии и психологии. В основе его теории лежало логическое умозаключение, что «человечество — вид гибридный». Различное количество атавистических признаков, доставшихся человеку в наследство от его животных предков, неравномерно распределено между расами и народами, что, в свою очередь, может свидетельствовать о том, что они произошли от различных исходных, так называемых, предковых форм, а также имели различные темпы эволюции. Данная информация о различиях происхождения больших групп человечества заключена в их мифологии. Наследственные различия сказываются на особенностях культурной и экономической жизни рас и народов, характеризуя их эволюционную ценность. В. А. Мошков не скрывал, что в основе его теории лежала идея Д. Н. Анучина о том, что предки современного человека не исчезли в одночасье, а смешались в различных пропорциях, дав начало целым расам человечества. Именно это животное начало в человеке и дает себя знать в тяжелых психологических конфликтах между цивилизациями, находящимися на разных ступенях эволюции. В основе войн лежит биологическая несовместимость носителей наших цивилизаций.

Название главного труда В. А. Мошкова «Новая теория происхождения человека и его вырождения, составленная по данным зоологии, геологии, археологии, антропологии, этнографии, истории и статистики» (Варшава, 1907) говорит само за себя. В этом сочинении автор систематизировал картину эволюционного происхождения различных ветвей человеческого рода, многократно подтвердив шокирующие даже посвященного читателя выводы данными смежных дисциплин. Ничего подобного в мировой истории естествознания до сих пор не было. О том, что предковые переходные формы от недочеловека к человеку не исчезли в процессе эволюции и свободно скрещиваются с современным человеком сегодня упоминают средства массовой информации. Гибриды снежного человека сегодня обнаружены в разных частях земли, что соответствует данным палеоантропологии и молекулярной биологии и подтверждает гипотезу В. А. Мошкова. Еще в 70-е годы XX века советский исследователь Б. Ф. Поршнев создал свою концепцию гибридного происхождения человечества, и эта теория находит все больше последователей. Но справедливости ради сегодня необходимо отметить, что действительным автором был все же В. А. Мошков, тем более, что его доказательная база была намного основательнее, не говоря уже о его большей идеологической раскрепощенности. При всем нашем уважении к Б. Ф. Поршневу следует особо подчеркнуть, что советский ученый говорил о биологической гибридности всего рода людского, в то время как В. А. Мошков задолго до него максимально систематизировал картину, обосновав на фактах гибридизации биологическую неравноценность как целых рас, так и отдельных народов. Причем в строгом соответствии с уже оформившимися к тому времени постулатами расовой теории В. А. Мошков увязал морфологические различия в строении рас с особенностями их психической организации и культурной деятельности. Таким образом он выявил концентрацию той или иной степени «животности» у современных народов. Эту недочеловеческую атавистическую фазу развития В. А. Мошков обнаружил и выявил как в духовной жизни разных народов, так и в специфике их социальных, политических, экономических институтов. В народных танцах, символике, сказках он подметил факт существования той или иной формы предка современного человека, причем сделал это с блеском литературного дарования и научной эрудиции, которые вряд ли превзойдены до сих пор. Его работа — это идеальный баланс формы и содержания, а все, даже самые поразительные выводы основаны на данных авторитетнейших первоисточников.

В другом своем сочинении «Механика вырождения» (Варшава, 1910) В. А. Мошков опередил известного немецкого философа Освальда Шпенглера, создав картину мировой истории базирующуюся на культурно-биологических циклах, причем не ограничился констатацией смены великих цивилизаций, а развил свои взгляды, предсказав историю России до 2062 года. Его предсказания до сегодняшнего момента сбылись, в то время как концепция Шпенглера развалилась, ибо многие цивилизации, например, Индия, Китай, арабский мир, сегодня начали второй цикл развития, что невозможно согласно логике немецкого философа.

Имя Владимира Александровича Мошкова сегодня несправедливо предано забвению, как и имена многих других русских ученых, создавших монументальное строение русской расовой теории. Многие некогда запретные темы ныне становятся доступными для обсуждения, забытые страницы русской истории находят своих скрупулезных толкователей и популяризаторов. Но картина будет заведомом неполной, если мы, согласно установившейся традиции, будем умильно воспевать лишь поэтов, писателей и художников, обходя молчанием сам факт существования целой плеяды ученых-естествоиспытателей и натурфилософов, создавших оригинальные политические и философские концепции, ценность которых мы лишь начинаем постигать. Именно творцы русской расовой теории создали целостную картину мировидения на основе законов природы. В свое время их многотрудная кропотливая работа была по достоинству оценена как светской, так и духовной властью, востребована в деле построения и укрепления Российской Империи. Поэтому сегодня никакая реставрация Русской государственности не может обойтись без данного научного опыта.

Следовательно и все рассуждения о русском духе должны иметь под собой фундамент расовой биологии. Деяния отцов русской расовой теории должны стать достоянием самых широких слоев общественности и занять подобающие им места неугасимых ориентиров на пути великого движения белой расы и русского народа, в частности.

Данная работа никак не претендует на полное освещение заявленной темы, являясь первым опытом возрождения русской расовой теории. Будем надеяться, что официальные историки, философы, социологи, культурологи найдут время и возможность, чтобы глубже разработать этот воистину золотоносный пласт русской науки.

Степан Васильевич Ешевский

О значении рас в истории

Приступая к изучению древней истории, не всегда отдают себе полный отчет в неизбежных трудностях этого изучения. Сравнивая этот отдел общей истории человечества с другими, например, с тем, который мы привыкли обозначать названием истории средних веков, легко подумать, что наука в своих исследованиях относительно истории древности дошла до конечных результатов, сказала свое последнее, окончательное слово, и нам остается только познакомиться с этими последними результатами во всей их полноте и ясности, отчетливо воспринять и сохранить в памяти последнее слово науки. Если где-нибудь историк может чувствовать под собою твердую почву, если где-нибудь в праве от него требовать строгой точности выводов, ясной определенности каждого суждения, так это, очевидно, в области древней истории. Предмет представляется вполне разработанным и притом не только в главных своих частях, но в мельчайших подробностях и притом во всей своей широте и разнообразии. И действительно, столько веков деятельность исследователей была почти исключительно обращена на разработку истории древнего мира, изучение которой давало, кроме того, исследователю много преимуществ перед исследователем средневековья и новой истории. Не говоря уже о том, что древний мир, в лице своих полнейших выразителей, греков и римлян, завещал нам не только богатую литературу, не только огромное количество вещественных памятников, в которых полно и всесторонне выразились внутренняя жизнь и характер, идеи древних народов, — одним словом, не только богатейший материал и блистательнейшие образцы самого исторического искусства, которые навсегда останутся лучшею школою и примером для новейших историков. Не говоря обо всем этом, я укажу на одно, самое драгоценное преимущество, которым пользуется исследователь древности перед своим ученым собратом, посвятившим свои труды изучению средневековой или новой истории. Между древним миром и новым проходит слишком резкая черта. Древнее человечество, по-видимому, вполне завершило свое призвание: оно сошло в могилу, изжив и даже передав все свое внутреннее содержание, выразив вполне свои идеи не только в практической жизни, но и в вековечных памятниках литературы, искусства, законодательства. Нам ясен, по-видимому, не только исторический ход его существования, но и самые результаты, выводы его жизни. Получив богатое его наследие и начав новую жизнь, новые народы, пошедшие иными путями, руководимые иною путеводною звездою, могут произнести справедливый и безнравственный приговор над жизнью своих предшественников, могут относиться к ним свободно и спокойно. Этим огромным преимуществом не пользуется историк даже средних веков, не говоря уже об исследователе новейшей истории.

Как ни далеки от нашей современности так называемые средние века, каким таинственным полумраком ни подернут в наших глазах их блеск, историк еще не всегда может относиться к ним с полною свободой и бесстрастием. В тревожной, шумной жизни современности, по-видимому, совершенно отрешившейся от всего средневекового, на каждом почти шагу еще чувствуется таинственное влияние средних веков и часто совершенно неожиданно, но тем не менее очевидно и неоспоримо является доказательство, что они еще не кончили своих счетов с горделивою, забывчивою современностью, что они еще предъявляют свои права на жизнь и действительность. На наших глазах передовой народ нового человечества, практическая, положительная Англия еще крепко держится за средневековые формы своих учреждений, и притом вовсе не из какого-нибудь антикварного увлечения, а из веры в то, что это не мертвые формы, что в них еще сохранилось живое содержание, пригодное для настоящего времени. С историей древнего, дохристианского человечества все счеты, кажется, уже кончены. Все, что оказалось в их наследстве пригодного для жизни новых народов, давно уже употреблено в дело, всему составлен отчетливый и полный инвентарь. Современность не чувствует на себе с их стороны того неясного, но тем не менее действительного влияния, от которого она не может еще освободиться относительно средних веков. Наука слишком долго, упорно и настойчиво трудилась над разработкой древней истории; от ее пытливого внимания не ушло ни одно мельчайшее явление жизни древних народов. Труды по египетской истории начались, например, несравненно позже, чем исследование истории Греции и Рима; Египет, по своей исторической важности, далеко не может равняться с Грецией и Римом; однако же простой каталог, брошюр и мемуаров об истории Египта, вышедшей года три тому назад, составляет целую книгу. Кажется, после всего этого наука могла бы подвести окончательно итоги, сказать последнее слово и обратить все свои силы туда, где предстоит еще так много труда, в не совсем еще обследованную область средневековой истории и истории нового времени. Особенно жизнь новых народов идет так быстро, разбрасывается так широко во все стороны, количество исторического материала так громадно, что, даже сосредоточив на его разработке все свои силы, историческая наука, конечно, все еще пожалуется не на излишек рабочих рук, а скорей на их недостаток.

Вспомним еще, что говорить о практичности нашего времени, о преклонении только перед осязательною пользою давно уже сделалось общим местом, что слышатся иногда голоса, горделиво отрицающие не только необходимость изучения древней истории, но и вообще пользу всякого исторического изучения. Эти голоса отрицают крепкую солидарность настоящего с прошедшим и в обращении к прошедшему видят скорей положительный вред, чем какую-нибудь, хотя бы и гадательную, пользу. Казалось, в настоящее время нора бы и удобно было бы раз навсегда покончить с разработкою древности, с этим жадным рытьем в могилах, откуда, кажется, выбрано уже все, и годное и не годное к делу, и где не остается ничего, кроме праха. Если в какую-нибудь эпоху всего менее уместно и законно может показаться археологическое увлечение древностью, то, конечно, в нашу, когда кипучая практическая деятельность увлекла и увлекает в свой водоворот всех и каждого, когда даже стены ученого кабинета плохо защищают от тревожных запросов современной действительности и не всегда служат надежным убежищем для тихой, сосредоточенной деятельности мысли. Однако же никогда, быть может, как в эту шумную, исключительно практическую эпоху, на изучение древности не тратилось более сил, не являлось столько огромных капитальных трудов по ее истории. В течение последних 50 лет, для истории древнего мира сделано едва-ли не более, чем в предшествовавшие три столетия. И нельзя думать, чтобы деятели последних десятилетий, с таким жаром бросившиеся на изучение древности, были нечто вроде средневековых иноков, отрешившихся от мира с его насущными интересами, с его ежедневными волнениями, позабывших настоящее, чтобы всею мыслию перенестись в далекое прошедшее. Совсем напротив. В той же по преимуществу практической Англии одному из богатейших и деятельнейших банкиров наука обязана историей Греции, на которую пошло около 30 лет предварительных работ. Канцлер казначейства подверг тщательному пересмотру вопрос об эпической поэзии Греции, о происхождении бессмертных поэм, которые связаны с именем Гомера. Наконец, полковнику английской службы, представителю коммерческих интересов Англии на Востоке, обязана историческая наука ключом к разумению клинообразных надписей и полнейшим доказательством достоверности сказаний Геродота, какое мы имеем до сих пор. По другую сторону канала, какой-нибудь месяц тому назад, на Сену, при бесчисленном стечении народа, спущена была римская трирема в полном ее вооружении, построенная под личным наблюдением и по мысли императора французов. Ее вооружение было результатом долгой, мелочной работы целой комиссии специалистов над отрывочными местами древних писателей о постройке военных галер у римлян, над изображением кораблей на древних монетах и барельефах. 1

Можно бы счесть эту постройку минутным археологическим капризом, если бы давно уже не было известно, что в течение нескольких лет Наполеон III посвящает все минуты своего досуга специальному исследованию о Цезаре, и что со всех сторон собираются всевозможные материалы для его биографии, приводятся в известность и обследываются самые отрывочные известия, относящиеся к его деятельности, снимаются слепки и фотографии с каждого бюста и статуи знаменитого триумвира и диктатора. Все это, конечно, заходит уже далеко за пределы каприза и минутной прихоти. В преимущественно практической натуре императора французов никакой проницательный и упорный наблюдатель, конечно, не найдет и тени родственного сходства с тем детски доверчивым и простодушным антикварием, который возбуждал такой искренний смех и такую, еще более искреннюю, симпатию в читателях известного романа Вальтера Скотта. Известна ожесточенная борьба, идущая в настоящую минуту по ту сторону Атлантического океана, за которою с тревожным, сосредоточенным вниманием следит Европа, затронутая в своих материальных и духовных интересах. Едва ли какой-нибудь народ в мире отличается таким положительным, далеким от отвлеченности и идеализма характером, как североамериканцы. Вся сила страстного увлечения идет у них не в область отвлеченного мышления, не в область чистой науки, не в идеальный мир искусства, а обращена, кажется, всецело на практическую деятельность. Поэзия североамериканца едва ли не сказывается больше всего в гигантских предприятиях и работах, в увлечении широко задуманными спекуляциями. Однако, в настоящую минуту, когда североамериканское общество взволновано до дна настоящею борьбою, когда затронуты самые близкие его материальные интересы и идет вопрос о жизни и смерти, грозя распадением великого союза; в эту минуту, когда северные штаты объявляют неслыханный заем в 500 миллионов долларов на военные издержки и призывают к оружию 400.000 волонтеров, чтобы решить свой спор с рабовладельческими штатами, я едва ли ошибусь, если буду утверждать, что даже в эту минуту и, может быть, именно поэтому, среди шума оружия, среди тревожных забот о насущных интересах настоящего, в Америке готовится, быть может, не одно специальное научное исследование, находящееся более или менее в непосредственной и близкой связи с историей древнего мира, имеющее главною целью разъяснить одну из сторон ее, один из важных ее вопросов. И это историческое исследование готовится не с одною целью послужить оружием для политической и социальной борьбы, охватившей Северную Америку, хотя исторические исследования часто употреблялись и поминутно употребляются, как орудие для достижения целей, лежащих совершенно вне науки, ей посторонних и чуждых. Я убежден, что эти исследования, если они производятся в эту минуту, ведутся с благородным, страстным желанием дознания истины ради самой истины, помимо всех практических соображений, хотя поводом к ним и была настоящая политическая и социальная борьба севера с югом Американских Штатов. Мы увидим потом, какого рода исследований особенно вправе ждать европейский историк от своих американских собратий, и на чем я основываю мое убеждение в возможности подобных исследований среди настоящих событий и даже по поводу именно этих событий. Одним словом, куда бы мы ни взглянули, повсюду видим не охлаждение к исследованиям в области древней истории, по-видимому так уже окончательно разработанной, не одно приведение в систему огромного количества предшествовавших трудов по этому предмету, а, напротив того, сильную, еще более оживленную деятельность, направленную туда, где, кажется, все менее представляется ей приложения. Чем объяснить это странное с первого взгляда явление? Неужели только силой привычки, только тем, что, посвящая более трех столетий свои труды классической древности, воспитываясь до сих пор большею частью на изучении древних писателей, ученые всех образованных народов не могут еще уклониться от того направления, которое дано было несколько столетий тому назад? Или, быть может, так велика чарующая сила памятников древней мысли и древнего искусства, что новая Европа, несмотря на практический, утилитарный характер новейшего времени не может еще освободиться от их обаятельного влияния? Привычка, рутина бесспорно играют важную роль в жизни человека; но одна привычка не устояла бы пред сравнительною трудностью изучения истории древнего мира, разумея изучение с целью добыть какие-нибудь новые выводы, получить новые приобретения для науки от этого изучения. На глубоко распаханном поле истории древних народов новые находки достаются с большим трудом, встречаются несравненно реже, чем там, где почва почти еще не тронута, где сырой материал остается еще не только не вполне переработанным, но очень часто еще не собранным, не приведенным в известность, где каждый шаг вперед может быть вознагражден новым, капитальным открытием. Прежде, чем думать о получении нового вывода в области древней истории, нужно вполне усвоить себе результаты предшествовавшего изучения, а это труд далеко не маловажный, принимая в соображение огромную массу ученых работ по истории древнего мира.

Чарующее влияние памятников древнего мира еще не утратило вполне своей силы и над современными нам поколениями; но мы далеки от того восторженного, беззаветного благоговения и преклонения пред классическою древностью, которым столь резко была отмечена так называемая эпоха Возрождения. Нам кажется странно и непонятно, что христианский первосвященник Рима мог клясться не иначе, как языческими божествами Греции, нисколько не подозревая всей несовместности этого со священным характером главы одной из христианских церквей; нас поражает, когда мы узнаем, что один из ученейших и в то же время верующих итальянских писателей XV века, приступая, правда, к довольно трудному, но в сущности простому делу — переводу языческого писателя неоплатонической школы, не только готовится к нему постом и исповедью, но, верный господствовавшим тогда предрассудкам, не иначе приступает к нему, как уверившись помощью астрологических наблюдений, что созвездия находятся в самом благоприятном соединении для начала такого великого предприятия.

Фанатического обожания всего, что отмечено печатью классической древности, не найдем мы у новых исследователей; однако пророческие слова знаменитого Нибура, сказанные с лишком 30 лет тому назад с кафедры Боннского университета, начинают уже теперь казаться только выражением почти совершившегося факта. «Новое настоящее, — говорил он, — наступит для древнего мира, и через 50 лет появятся такие исследования об истории древних народов, в сравнении с которыми наши теперешние знания будут тем же, чем была химия сто лет тому назад, в сравнении с химиею Берцелиуса». Сравнение покажется поразительно верным, если вспомним, что слова Нибура относятся преимущественно к истории Древнего Востока, в изучении которой новая наука совершила изумительные успехи в самое короткое время; но оно остается верным, если мы приложим его и вообще к истории древнего мира. Стоит сравнить хотя бы один из новейших трудов по истории древнего мира с лучшим сочинением по тому же предмету, написанным в конце прошлого или в начале нынешнего столетия, чтобы убедиться, какое огромное, существенное различие лежит между ними, как изменилось и самое понимание древней истории и самые научные приемы ее разработки. С одной стороны, бесконечно широко раздвинулись ее пределы как науки, увеличилось количество материала, которым до тех пор располагала история, и увеличилось не столько вследствие каких-нибудь новых открытий, а еще более вследствие того, что много данных, которыми до той поры пренебрегал исследователь, как неотносящимися к предмету его занятий, бесполезными для его специальных целей, оказалось теперь материалом, не только бесспорно принадлежащим исторической науке, но, может быть, самым для нее драгоценным. С другой стороны, произошли новые интересы, влекущие к ее изучению. Оба явления неразрывно связаны между собою, обусловливают одно другое. Расширение пределов, в которых до тех пор держалась история как наука, необходимо должно было привлечь к ее изучению новые силы, возбудить к ней новый интерес. Она перестала быть предметом занятий особого цеха ученых, предметом простой любознательности для прочих, перестала быть также и складочным местом, откуда в случае нужды добывалось оружие для борьбы, далеко не научной. Зато к ней обратились с запросами, которые привели бы в крайнее недоумение записных историков прошлых столетий, и обратились люди, не имевшие, по-видимому, ничего общего с трудолюбивыми исследователями прежнего времени, люди в высшей степени практические, чуткие ко всем стремлениям и интересам современности, но лишенные всякой способности понимания цеховой, самодовольной эрудиции. Я сказал уже, что невозможно объяснить археологическим капризом те настойчивые занятия историей Цезаря и его дома, которым уже давно предается император французов, несмотря на великие события, совершающиеся в жизни современной Европы, в которых ему суждено играть такую важную роль. Точно так же трудно объяснить их одним подражанием знаменитому дяде, который также любил посвящать свободные минуты изучению и объяснению Цезаревых «Комментариев». Исторические труды Наполеона III о Цезаре и его династии еще не обнародованы и трудно судить об их характере по тем отрывочным известиям, по тем слухам, которые проникают в публику; но нет никакого сомнения, что между ними и трудами его знаменитого соименника будет почти то же различие, какое предвидел Нибур между современной исторической наукой и историческими трудами начала нынешнего столетия. Можно смело сказать вперед, что в судьбах Цезаря главное внимание нового исследователя остановится не на его блестящих походах, которые любил подвергать критике Наполеон I, а на его политической, государственной роли, на причинах быстрого возвышения его династии, на условиях, от которых зависело ее существование и падение. В судьбах Цезаря и Августова дома не раз, быть может, с тревожным раздумьем искал или ищет державный комментатор исторического объяснения и оправдания своей собственной деятельности и тех указаний на судьбу своего собственного потомства, за которыми политические деятели прошедших столетий обращались к наблюдениям звездного неба, к вычислению соединения различных созвездий. Относительно исторических вопросов, занимающих американских исследователей, нет никакого сомнения. Среди довольно разнообразных задач исторических, на которых останавливается внимание американских историков, один вопрос выдается слишком заметно на первый план и, очевидно, господствует над всеми другими. В области науки это тот же самый вопрос, который поставлен последними событиями с такой резкой, неумолимой определенностью в сфере политической, государственной жизни. И наука, и жизнь медленно приходили к сознанию его важности, долго касались его только слегка, с какою-то робостью избегая его решительной постановки, пытаясь обойти его, испытывая всевозможные компромиссы и сделки; для той и другой решение этого вопроса так или иначе становится, наконец, необходимостью. В жизни он близится уже к своему окончательному решению. В науке, где случайность не занимает такого важного места, где менее возмущений логического, естественного развития, его окончательное решение, может быть, не так еще близко; тем не менее обойти его нет возможности и он стоит на очереди. Это вопрос естественно-исторический, антропологический; но прежде и важнее всего вопрос исторический — вопрос о человеческих породах, о расах. Какова бы ни была его важность для политической жизни Североамериканских Штатов, его важность еще существеннее для истории, как науки.

Для истории, как науки, этот вопрос ни более ни менее, как вопрос возможности или невозможности истории человечества — того, что мы привыкли называть всеобщей, всемирной историей.

При изложении событий древней истории очень часто приходится говорить о племенных особенностях, указывать на отличительные черты племенных типов, искать объяснения известных исторических явлений в тех или других постоянных, можно бы сказать, прирожденных свойствах того или другого племени, являющегося на историческую сцену. Еще чаще, быть может, приходится указывать на могущественное влияние внешней природы, физических, климатических, топографических условий страны на ход ее исторического развития, на исторические судьбы ее населения. И особенности народного типа, характера и влияния внешней природы — два слишком сильные участника в историческом ходе событий, чтобы можно было пройти их молчанием, чтобы не остановить на них полного внимания. Многое в истории того или другого народа останется навсегда темным и непонятным, как бы богаты ни были письменные материалы для ее изучения, с какою бы подробностью ни было записано в его летописях каждое, даже незначительное, событие его жизни, и с каким бы неутомимым вниманием и тщательностью ни изучали мы эти источники, если мы не обратим должного внимания на эти факторы истории. При более глубоком и полном изучении какого-нибудь народа, все ясней и ясней раскрывается тесная, необходимая и неизбежная связь между природою страны, этнографическими особенностями физического и нравственного характера населяющего ее племени с его бытом, экономическим, общественным и частным, с его политическими учреждениями и верованиями. Нельзя думать, впрочем, чтобы эта зависимость исторического развития народов от географических условий занимаемой ими местности, от внешней природы, наконец, от условия своего собственного племенного характера представлялась историку только в древних, еще сравнительно юных народах. Как ни поразительны победы нового человечества над внешней природой, во многих случаях обратившейся из почти полновластной владычицы в послушное орудие человеческой воли и человеческого разума; как ни велики победы, одержанные человеком над самим собой, над физической, животной стороной его собственной природы, над его собственными инстинктами, волей и наклонностями — победы, быть может, еще более блистательные, чем победы на условиями внешней природы — человек еще далеко не освободился из-под ее могущественного влияния. «Природа, — как сказал один из новейших германских историков, — не есть только предшественница истории и театр, на котором совершаются судьбы человечества: она постоянная спутница духа, с которым действует в гармоническом союзе. Человек, как естественное, конечное существо, и человечество, как конечный организм, подчинены с начала веков ее великим, неизменным законам». В истории древнего мира только ярче, только нагляднее представляется глазам историка тесная связь условий внешней природы с ходом исторического развития того или другого народа; но это потому только, что в начале своей исторической жизни человек еще не находил в самом себе достаточно сил и опытности для противодействия внешней природе, для борьбы с нею с помощью ее же собственных сил, должен был подчиняться ей, зависеть вполне от нее в удовлетворении своих первых потребностей и оттого в начале своей исторической жизни преклонялся перед внешней природой, не только как перед силой, еще им непокоренной, но как перед всесильным божеством. Тяжелый опыт тысячелетий изменил отношения человека к внешней природе; она потеряла над ним не только свое прежнее обаятельное влияние, не только утратила в его глазах свой прежний божественный характер; во многих случаях она стала в служебное отношение к человеку, явилась смиренной и послушной исполнительницей его воли. Была минута, когда человек в упоении своими победами над внешней природой горделиво отверг не только зависимость человеческого духа от условий физической природы, но и всякую связь между человеческим духом и природой; провозгласил не только свою полную независимость, но и свою полную власть над внешней природой. Подобное обольщение продолжалось, впрочем, недолго. Опыты перекроить и перестроить человечество независимо от природных условий, по указаниям свободной фантазии, свободного духа, как-то не удавались и слишком дорого иногда стоили не только тому человеческому материалу, над которым они производились, но и самим производителям этих экспериментов. Изумленным глазам более внимательных наблюдателей неожиданно открывались одно за другим совершенно непредвиденные явления; в их сознание незаметно втеснялись смутные догадки о неполноте и недостаточности прежних, по-видимому, столь точных знаний, о несостоятельности прежних убеждений. Побежденная, приговоренная к рабскому служению свободному, самосознающему и самоопределяющему человеческому духу, природа оказалась далеко не так бессильна, как показалось было это в первом порыве увлечения. Не без некоторого страха заметил человек, что ее влияние не ограничивается миром внешних явлений, что следы этого влияния, и притом довольно могущественного, замечаются там, где человек считал себя всего более свободным — в нем самом, в его физической и даже нравственной природе. Наблюдения над статистикой преступлений обнаружили, что самые, по-видимому, произвольные проявления человеческой воли далеко не так произвольны, как они кажутся, и следуют некоторым постоянным законам, не совсем еще ясно понятным и определенным, но, очевидно, находящимся в прямой связи с законами внешней, физической природы, с особенностями племенного характера. Тот же Нибур, пророческие слова которого о будущем состоянии древней истории привели мы выше, в числе отрывочных мыслей, брошенных там и сям в его «Чтениях об истории древнего мира», указал почти мимоходом на возможность связи между историей болезни и историей политического и нравственного развития народов. Его указание было в виде простого предположения, даже более в виде вопроса, чем в виде положительного утверждения. Притом он ограничился указанием на одни заразительные болезни, появлением и прекращением которых могут объясняться, по его мнению, целые отделы истории. Он бросил мимоходом заметку по поводу язвы, свирепствовавшей в Афинах во время Пелопонесской войны, что почти все великие эпохи нравственного упадка совпадают с великими заразами. Современное состояние естественных наук, отсутствие точных наблюдений над явлениями, значение которых понято так недавно и которые по самой натуре своей не так легко поддаются определению и, между тем, требуют для возможности каких-нибудь выводов огромного числа данных, и притом за более или менее продолжительный период времени, не позволяют надеяться, чтобы история могла в скором времени воспользоваться вполне помощью естествоведения для своих специальных целей. Но что мысль Нибура не простое предположение, хотя бы и весьма остроумное, что многое в судьбах исторических народов, необъяснимое с помощью одних так называемых исторических материалов, может объясниться только путем наблюдения над естественной историей человека, в этом, кажется, не может уже быть сомнения. Уже теперь являются факты, заставляющие отказаться от сомнений. В нынешнем году, например, вышел в Англии обычный отчет о статистике населения. Один отдел его посвящен медицинской статистике Лондона, где, между прочим, данные, относящиеся к состоянию народного здоровья в Лондоне в настоящее время, сравнены с подобными же данными, относящимися к XVII столетию. Это сравнение крайне любопытно. В этом сравнении всего лучше видно торжество науки, торжество успехов гражданственности и образования над прежде страшными врагами. Общая смертность несомненно уменьшилась в последние 200 лет. Моровые поветрия, прежде периодически опустошавшие страну, теперь совершенно исчезли. Смертность от некоторых болезней уменьшилась в Англии в сильной пропорции. От скорбута и кори, например, 200 лет тому назад, в Лондоне умирало ежегодно 142 человека на 100000 населения; теперь на то же число населения умирают только 2 человека, то есть в 71 раз меньше. Многие болезни, бывшие самыми страшными бичами лондонского населения 200 лет тому назад, теперь как бы обессилили и потеряли свой опасный характер, уступив перед соединенными усилиями науки и материального благосостояния. Но это только лицевая сторона медали… Если одни болезни потеряли свою силу и отошли далеко на второй план, зато на первый план выдвинулись другие, менее заметные и, главное, менее опасные в прежнее время. Если оспа, лихорадка, водянка, скорбут и т. п. болезни не требуют теперь такого огромного количества жертв, какого требовали они прежде, зато в страшных размерах развились болезни нервов и мозга и болезненная наклонность к самоубийству, и число смертных случаев в 1859 году от этих болезней относится к числу таких же случаев во второй половине XVII века как 151 к 57, следовательно увеличилось почти втрое. Над таким фактом задумается историк, если даже он еще и не в состоянии воспользоваться им для своей науки. Подчиняясь новому, прежде неподозреваемому направлению, стали искать определенных общих законов даже там, где, по-видимому, невозможно искать чего-нибудь, кроме безграничного и самого полного произвола. Как на пример подобных исследований, укажу на сочинение Альфреда Мори о благочестивых легендах средних веков, вышедшее уже довольно давно тому назад, именно еще в 1843 году, но мало известное и в самой Франции, не говоря уже об остальной Европе, что, впрочем, совершенно объясняется исключительным, несколько односторонним направлением этой книги, которое много вредит ей, несмотря на несомненную добросовестность и редкое трудолюбие ее автора.

Приведенных фактов, я думаю, достаточно, чтобы обозначить характер невольного поворота в направлении науки, который совершился в недавнее время. И практический опыт и научные наблюдения — все привело к сомнению в прежнем убеждении, что человек, этот венец и царь творения, свободен от влияния природы и бесспорно господствует над ней, употребляя ее, как орудие или как материал, для осуществления своих целей. Философское построение истории на одних логических и метафизических основаниях едва ли возможно в настоящее время. Следствия изменения в направлении исторических исследований почувствовались тотчас же. Потребовался новый пересмотр прежних наблюдений, новая поверка добытых прежде результатов. Как скоро обнаружилась невозможность доказать полную независимость человеческого духа от внешней природы и господство его над ней, как скоро история перестала казаться свободным созданием того же духа, раздались голоса, которые предлагали низвести человека с высокой степени царя природы на несколько низшую степень совершеннейшего, более тонко развитого из всех членов животного царства. Не удалась попытка представить человека чуть-чуть не безусловным распорядителем и властелином физической природы, вследствие естественной реакции его представили высшим продуктом этой физической природы. Явились теории, по которым человек составляет только высшую, последнюю ступень в постепенном развитии животных организмов, последнее звено той непрерывной цепи, первые звенья которой теряются в мире инфузорий и животно-растений. Следуя этим теориям, человек явился усовершенствованной обезьяной из пород gorillo, gibbon, chimpanze, обезьяной, путем медленного превращения в течение нескольких десятков тысячелетий потерявшей хвост, но зато выработавшей в себе, под влиянием благоприятных условий, более тонкие мозговые органы и некоторую способность и наклонность к философскому мышлению.

Не будучи совершенно чужды Европе, эти теории с особенной силой и успехом развились в северо-американской почве и там сформировались окончательно в систему. 2 И, действительно, если в какой-либо стране было возможно некоторое вознаграждение за естественное и понятное чувство самоуничижения, которое невольно теснится в душу последователя этой теории, так это в Северной Америке. Как ни тяжело для человека смирить свою гордость, особенно после таких недавних увлечений; как ни грустно сознательно, процессом собственной мысли, вследствие собственных наблюдений, добровольно стереть резкую черту, отделявшую его от мира животных, в Северной Америке возможны были по крайней мере некоторые материальные вознаграждения за это добровольное отречение от горделивых замыслов, за потерю самолюбивых иллюзий; там, кроме возможности и даже кажущейся необходимости во имя науки делить род человеческий на породы способные и неспособные к высшему развитию и цивилизации, на породы, призванные к жизни, и породы, обреченные на медленное, естественное вымирание, была еще возможность существу высшей породы, царю если не всей природы, то по крайней мере животного царства, представителю белой расы, способной к бесконечному совершенствованию, с полным спокойствием совести употреблять, как машину, как рабочую силу, негра, в котором, по счастию, еще сохранилось посредствующее звено между собственно человеком и высшей породой обезьяны. Там была возможность, уничтожая глубокий рубеж между человеком вообще и животным, провести зато еще резче границу между человеком высшей расы и человеком низшей организации — существом еще переходным от мира собственно животного к миру уже несомненно человеческому в высшем его значении. И здесь, как в тысяче подобных случаев, еще раз сказалась необходимая связь между практической жизнью, по-видимому, мало заботящейся об отвлеченных теориях науки, и наукой, не всегда думающей о практическом применении своих выводов, не имеющей непосредственной целью прямое приложение их к жизни.

В изложении событий истории древнего мира необходимо часто указывать на племенные особенности различных народов, на зависимость многих явлений исторической жизни от условий внешней природы. Вот почему, во избежание возможной неясности и неправильного понимания, я считаю особенно нужным остановиться, приступая к изучению древней истории, на общем значении этнографических и этнологических вопросов, установить заранее ту точку зрения, с которой я буду смотреть на частные вопросы, представляющиеся так часто историку, исследующему древний мир, я считаю это важным не только для устранения возможных недоразумений — чего одного было бы, думаю, вполне достаточно для объяснения и оправдания моего отступления от рутинного, общепринятого приема в историческом изложении — но еще и потому, что вопросы, относящиеся, по-видимому, прямо к области естественной истории, разрешающиеся путем наблюдения над племенами, теперь еще заселяющими землю, еще не сошедшими с исторической сцены, непосредственно и прямо имеют огромное влияние и на понимание событий древней истории. Мало того: значительная часть материала, необходимого для их разрешения, берется из области древней истории, и наша наука, подвергаясь в своей разработке более или менее сильному влиянию со стороны естественно-исторических исследований, в свою очередь призывается ими на помощь, и часто исторические памятники, результат чисто исторических исследований, употребляются естествоиспытателями не реже для их собственных работ в сфере их специальности, как и результаты, добытые натуралистами, идут в помощь историку. Идя совершенно независимыми путями, мало, по-видимому, заботясь о взаимных успехах, все науки невольно вступают в неизбежную связь между собою, и решения многих из своих спорных вопросов история может ожидать только от соединенной, дружной деятельности историков, лингвистов и натуралистов, или же, ограничась одними естественными средствами, она должна навсегда отказаться от всякой надежды на их разрешение.

Вопросы о происхождении племен, отношении и родственных связях одного племени с другим далеко не новы в исторической науке. Они поднимались и разрешались еще в древности. Но значение этих вопросов и приемы для их разрешения имеют свою историю. Приступая к разрешению подобного вопроса, исследователь XIX столетия по Р. X. имеет в виду совсем не ту цель, не того ищет, чего искал в этом разрешении исследователь древности или же историк других, ближайших к нам эпох. Точно так же новый исследователь употребляет совсем не те приемы, работает не над тем материалом, ищет указаний не в тех признаках, как исследователь прежнего времени. Для историков древнего мира вопрос о происхождении и родстве племен был или вопросом народного самолюбия, или же делом простой любознательности. Указаниями на происхождение и родство племен были более ни менее темные исторические и мифологические предания, или же сходство имен, или, наконец, некоторые чисто внешние признаки. Выведение своего начала от того или другого известного племени так же тешило народное самолюбие, как и притязание на происхождение от какого-нибудь божества, или полубожественного героя. В эпоху усиления своего политического могущества Рим любил с гордостью указывать на свое происхождение от троян, выведенных в Италию Энеем. То, что за 6 столетий до Р. X. было не более, как чрезвычайно смутным, отрывочным, мифологическим сказанием, обратилось в эпоху, ближайшую к началу христианской эры, в твердое национальное верование Рима, и усомниться в его истине значило бы глубоко оскорбить народную честь и гордость. Заключая союзный договор с этолянами, римляне торжественно объявляют, что главная причина, почему этот договор возможен, это то обстоятельство, что этоляне не принимали участия в походе против Трои, и, следовательно, в разрушении Троянского царства. Энеида Виргилия окончательно выразила и утвердила убеждение в троянском происхождении Римлян. Как ни драгоценны для историка народные и мифические предания, в которых очень часто только и можно найти древнейшие воспоминания народа об его давно прошедшем, но этот материал, чем он драгоценнее, тем больше осторожности требует для своей разработки, и, можно смело сказать, только в связи с другими данными служит надежным указанием. Взятый сам по себе, отдельно, без проверки и объяснения, в его непосредственности, он скорей может только затемнить настоящее понимание, чем навести на истину, и во всяком случае не даст всего того для науки, что может дать. Историческая же критика находилась еще в младенческом состоянии в древнем мире. Какие несовершенные, чисто внешние приемы употребляли древние исследователи там, где мифические, народные предания не давали им никаких указаний на родственную близость различных племен, можно видеть из того, что один из трудолюбивейших исследователей италийских древностей, не находя под руками других указаний на этнографические определения одного племени, указывает на форму щитов, как на единственный признак, по которому он может сблизить его с другим, хорошо известным ему племенем. Я не хочу этим сказать, чтобы у древних исследователей недоставало наблюдательности, способности всматриваться глубже в черты народного характера и быта. Уже одни рассказы Геродота, которого недаром называли отцом истории, служат блистательнейшим доказательством противного. До сих пор они служат драгоценнейшим материалом для новых исследователей этнографии древнего мира, и чем дальше идет вперед историческая наука нового времени в своих разысканиях, чем большим материалом может она располагать для своих исследований, тем большую достоверность получают показания греческого историка, которого так часто обвиняли прежде не только в легкомыслии, но и в умышленной лжи. Древним исследователям недоставало не наблюдательности, но строгого метода в исследовании, сознания важности и значения затрагиваемых ими вопросов; а если мы вспомним, как недавно начал вырабатываться этот научный метод и зародилось сознание всей важности этнографических вопросов, конечно, мы не посмеем легкомысленно укорить древних историков, а тем с большею благодарностью примем от них массу исторического материала, который они собрали и передали новой науке, хотя сами не в состоянии были им воспользоваться и даже не сознавали всей важности совершаемого ими дела. В продолжение средних веков мы, разумеется, еще менее можем расчитывать на более правильную постановку вопроса и на более удачные опыты его разрешения. Наука средних веков долгое время была смутным воспоминанием о науке древнего мира. От нее нельзя было не только ожидать выработки новых приемов, но даже и собирания материалов для будущей разработки. Достаточно сравнить сухие, безжизненные, отчаянно краткие монастырские летописи средних веков с историческими трудами классической древности, чтобы убедиться в этом. Самое подражание древности скорей вредило самостоятельному развитию науки, чем помогало ему; но и знакомство с древнею наукой ослабевало постепенно в течение средних веков. Эпоха возрождения наук, эпоха возобновления изучения и знакомства с классической древностью уже лежит за пределами средневековой истории. Этой эпохе предшествовало время почти полного забвения классических преданий. Средние века получили в наследство от древности мысль, что происхождение от троян есть самое аристократическое происхождение для каждого народа, и каждое племя, каждый город, каждая династия Западной Европы бросились выводить свой род от троянских выходцев. Это стремление новых народов связать свои судьбы с племенами и героями гомерического эпоса началось очень рано и уже Иорнанд, например, говорил о том, что франки во второй раз разрушили Трою. Потом франки явились сами непосредственными потомками Троян, и французский король Лудовик XII, после победы при Равенне, принял своим девизом слова: «мститель предков Трои». Не было города, который не гордился бы тем, что он основан одним из спутников Энея. Северные народы также увлеклись общим направлением, хотя иногда и не заходили так далеко в своих генеалогических притязаниях, довольствуясь родством с римлянами. Даже в России выводили происхождение первых наших князей из рода Августа. Само собой разумеется, подобные фантастические стремления могли только принести существенный вред науке, отвлекая внимание, заслоняя от глаз немногих ученых действительную важность этнографических исследований, действительно исторический материал, одно простое собирание которого могло бы принести величайшую пользу, и устремляя их деятельность туда, где нельзя было ожидать ничего, кроме произвольных, бесплодных сближений, кроме бесполезной траты сил и времени. В этом отношении начало нового времени стоит далеко назади относительно древности. Древние историки также основывались на мифических сказаниях, но они собирали их и притом близки были к самому роднику их происхождения. Для средневековых писателей эти предания были чуждыми, непонятными отголосками чуждого им мира; они заимствовали их не из живой памяти народа, а из немногих книг, им самим известных часто только по слуху; собственные национальные предания они не всегда удостаивали заносить даже в свои летописи и во всяком случае не придавали им такой важности, какую имели для них предания классической древности. Такого внимательного наблюдения над бытом и нравами народов, какое мы видим у Геродота и Тацита, не находим у писателей средневековой Европы. Возобновление ближайшего знакомства с памятниками классической древности, восторженное поклонение перед всем, что носило на себе отпечаток греко-римской цивилизации и настойчивое изучение всех остатков древнего мира, было началом нового развития европейской науки, придало ей небывалое движение и новую жизнь. На первый раз, впрочем, оно не имело особенного влияния на разработку этнографических вопросов, а еще менее могло тотчас же подействовать на изменение в их постановке и в их понимании.

Новая наука долгое время шла по путям, указанным ей древностью, а мы видели, как понимала древность эти вопросы, и какие приемы употребляла она для их разрешения. Увеличилось только количество употребляемого материала, и возможность для его собирания и обработки; метод остался прежний. Даже развитие филологических знаний на первое время не оказало существенной пользы, хотя в исследованиях о происхождении и родстве племен между собою чаще и чаще стали прибегать к помощи языкознания. Но и тут приемы были чисто внешние. Чтобы решить, от какого корня идет то или другое племя, с какими племенами находится оно в более или менее близкой родственной связи, обращались к языку и в нем старались найти указания — мысль глубоко верная, хотя настоящее ее приложение началось только в последнее время. Почти вплоть до последнего столетия сравнительное изучение языков ограничивалось только сравнением отдельных слов, взятых почти совершенно без всякой связи с языком, из которого они были заимствованы, причем бралось в расчет только их внешнее, фонетическое сходство одного с другим, и на основании этого сходства звуков решался иногда весь вопрос о происхождении того или другого народа. Слова, выхваченные отдельно из языка, к которому они принадлежали, отрешенные от той почвы, на которой они образовались, были мертвым материалом, над которым изощрялось остроумие исследователей; в них не было устойчивости против произвола; они шли послушно под всякую систему, во всякую комбинацию, придуманную досужей фантазией. Этимологические сравнения поэтому мало принесли пользы для исторической этнографии, хотя число исследований о происхождении (de origine) различных народов поражает своей громадностью. Слова, как остроумно замечает один из известнейших историков XVIII века, подымали на этимологическую дыбу, подвергали всевозможным истязаниям и вымучивали из них желаемое показание, заставляя произносить тот звук, которого от них добивались. При помощи таких произвольных этимологических сложений, можно было доказать какое угодно происхождение всякого народа, породнить его с кем угодно. Стоило только подыскать в словарях достаточное количество слов, особенно же местных и личных имен, которые у сравниваемых народов произносились более или менее одинаково и которых значение могло быть сколько-нибудь сближено между собой, и на основании их можно было доказывать родственность их происхождения. Масса написанных в этом направлении сочинений и разнообразие выводов истинно изумительны. В нашей, сравнительно молодой, исторической литературе можно составить, пожалуй, небольшую библиотеку из сочинений, решавших вопрос о происхождении варягов-руси. И откуда не выводили их? От всех европейских народов, от хазар, персиян, финнов. Их искали, наконец, за пределами Старого Света, в Америке. Не принося особенной пользы, эти фантастические сближения только затемняли вопрос, только загораживали дорогу добросовестному исследователю, принужденному прежде, чем приняться за свою работу, осилить эту массу прежних исследований, из которых каждое, кроме притязаний на непогрешительность выводов, гордилось обыкновенно открытием новых данных, указанием на новые материалы для разрешения вопроса. Немудрено, что увлечение подобными этимологическими сравнениями потом уступило место не только равнодушию к ним, но и недоверию, оправдываемому действительными злоупотреблениями этим способом. Боялись употребить в дело и действительно плодотворные сближения именно потому, что подорвана была вера в законность и пользу вообще всех подобных сближений, в ценность вообще всех выводов, основанных только на них одних.

Несравненно важнее для решения такого существенного исторического вопроса, как вопрос о происхождении и родстве исторических народов, было самостоятельное развитие тех наук, которые, по-видимому, всего менее заботились о том, чтобы доставить истории материалы для его разрешения — самостоятельная разработка права, языкознания, истории верований и естествоведения. Отказываясь от участия в решении собственно исторических вопросов, не подозревая в большей части случаев самой возможности этого участия, преследуя свои специальные цели и задачи, самостоятельная разработка этих наук оказала однако же огромное влияние на самую историографию. Начавши исследованием частных вопросов, входивших непосредственно в область их науки, изучая отдельные явления, идя путем, так сказать, монографическим, и наука права, и языкознание, и естествоведение пришли однако же, почти одновременно, к сознанию необходимости сравнительного изучения, без которого часто невозможно объяснение частных явлений. Изучение законодательств отдельных народов, с целью понять и объяснить каждое из них в самом себе, привело невольно к указанию на сходство и особености законодательств различных народов, и на первый раз исследователей поразили не столько эти особенности в законодательстве того или другого народа, сколько сходство между некоторыми юридическими понятиями, между некоторыми постановлениями, невольно замеченное в законодательстве различных народов — сходство, бросавшееся в глаза, напрашивавшееся на объяснение. Исследователь юридических памятников одного народа, вовсе не желавший выходить из круга своей специальности, часто вопреки своей воле, принужден был обращаться к изучению права у других народов — до такой степени поразительно это сходство. И здесь, как в этимологических сближениях, первый прием для объяснения был чисто внешний. Где замечалось сходство, там было или заимствование, или же одинаковость происхождения. Проще всего на первый раз, разумеется, было объяснение этого сходства внешним заимствованием; но часто сходство юридических понятий и постановлений наводило на мысль о единстве происхождения. Раз пойдя путем сравнительного изучения, раз поддавшись желанию объяснить аналогию, существовавшую между явлениями, по-видимому, стоявшими вне всякой связи одно с другим, трудно было уже остановиться и снова замкнуться в тесном круге, из которого выведено было исследование часто помимо личной воли исследователя. Невольно рождались новые вопросы, требовавшие разрешения, и, чем глубже уходила наука в исследование частностей, тем яснее раскрывалась связь между ними. Сравнительное изучение законодательства принимало постоянно большие размеры, и в настоящее время заняло особое место в ряду наук юридических точно так же, как сравнительная анатомия сделалась отдельной, самостоятельной областью в ряду наук естественных.

Путем сравнительного изучения законодательства открылись многие заимствования одного народа у другого, влияние одного племени на другое, а также обнаружилось племенное родство между некоторыми племенами, или же это родство, казавшееся только вероятным прежде, получило теперь, через слияние юридических понятий и юридического быта, новое доказательство и подтверждение. Внимательное изучение обычного права, которое у всех народов предшествует письменному законодательству, и в котором всего яснее обнаруживаются характеристические особенности народного духа, привело к открытию таких аналогий, которые трудно было объяснить заимствованием, предполагающем по необходимости какие-нибудь столкновения, какую-нибудь, хотя бы посредственную, связь между племенами, где они замечены, но которых нельзя было также считать и за доказательство единства происхождения, не подтверждавшегося никакими другими указаниями, напротив, казавшегося невозможным по всем другим соображениям. Так Гизо представил любопытное сближение между обычным правом древних германцев, как оно известно нам по описанию Тацита, и обычаем, сохранившимся до последнего времени у некоторых краснокожих племен Северной Америки. Он показал, что относительно некоторых пунктов и германцы и североамериканские дикари смотрели совершенно одинаково. Пользуясь поданным примером, можно в настоящее время представить любопытную параллель между постановлениями обычного права тех же германцев, но уже перешедшего в письменное законодательство, между постановлениями так называемых leges barbarorum и постановлениями обычного права некоторых из племен нашего Кавказа, еще сохранившимся в наше время. Внешнее заимствование здесь так же трудно предположить, как и между германцами и ирокезами. 3 Невольно является мысль, что развитие и определение юридических понятий у различных народов следует общим законам; что, развиваясь самостоятельно и независимо один от другого, народы, стоящие на одинаковой ступени исторического развития и поставленные под довольно сходные внешние условия, вырабатывают сходные формы быта, приходят к одинаковым понятиям, определяют одинаковым образом свои общественные и гражданские отношения.

При таком убеждении изучение юридического быта одного племени может много помочь изучению того же быта у народа совершенно иного происхождения и не находившегося притом ни в какой непосредственной связи с первым. Может случиться, что в то время, когда один народ еще сохранил в настоящем своем состоянии известные формы юридических и общественных отношений, для другого эти формы пережиты уже в отдаленном прошедшем, давно уже уступили место другим, более высшим ступеням гражданского развития, забылись до того, что о них сохранились только самые темные намеки, по которым одним невозможно составить о них сколько-нибудь ясное понятие. Так, изучение древнейших судеб еврейского народа много содействовало к пониманию так называемого патриархального быта, через который должны были перейти и на котором более или менее долгое время должны были останавливаться все другие исторические народы, затерявшие большею частью самую память об этом древнейшем своем состоянии, или сохранившие о нем только самое смутное воспоминание. Довольно долгое время только книги ветхозаветной истории могли дать историку некоторое понятие об этом древнейшем периоде человеческого развития. В настоящее время они далеко не служат единственным источником. Изучение быта современных нам племен, стоящих на самых разнообразных ступенях образованности, начиная от самого грубого, дикого состояния до самой высшей цивилизации, какой до сих пор достигало человечество, дало возможность ближайшего знакомства с первоначальными и посредствующими формами быта, дало возможность судить о них не по одним, всегда не совсем удовлетворительным и не всегда достаточно полным, письменным известиям, а на основании непосредственного наблюдения. Совершенно неожиданно увеличивалось количество исторического материала, добывавшегося, правда, не историками, но тем не менее для них необычайно ценного. Открывалась возможность яснейшего понимания тех явлений, смысл которых оставался до тех пор неясен, несмотря на настойчивые усилия исторических исследователей, на их тщательную разработку собственно исторического материала или того, что мы привыкли прежде называть этим именем. Известно, что знакомство с современным ему бытом дитмарсенских крестьян навело Нибура на объяснение аграрных законов древнего мира, и выяснило ему смысл продолжительной и упорной борьбы за владение общественным полем, которая волновала римскую республику. Исследования над древнейшим бытом славян восточных и над остатками его, даже в настоящее время, могут во многом помочь русскому историку в объяснении некоторых явлений той же римской истории; но еще более плодотворно может оказаться приложение их к уяснению первоначальной истории народов германского происхождения.

Столько же, если еще не больше, как юридические науки, оказала или может оказать прямых услуг истории лингвистика, сравнительное языкознание. С одной стороны она перерабатывает для своих специальных целей материал собственно исторический, с другой она проникает своими исследованиями в ту область, куда не может идти самый смелый из исторических исследователей — в темную, таинственную область древнейшей эпохи человечества и отдельных его отраслей, в эпоху, предшествовавшую началу исторической жизни, хотя и имевшую сильное влияние на ход и направление этой жизни, одним словом, в ту эпоху, которую мы обозначаем теперь именем доисторической. Если уже переработка исторического материала филологами и лингвистами имеет такую важность для историка, то в отношении древнейших, доисторических эпох, он находится в полной зависимости от успехов сравнительного языкознания, и ему остается только пользоваться результатами, добытыми на чужой для него почве, приемами ему неизвестными и недоступными. Успехи сравнительного языкознания раздвигают пределы исторической науки, приобретают для нее новую, огромную область, о завоевании которой историческая наука не смела мечтать несколько десятков лет тому назад. 4 Язык, на какой бы низкой ступени развития он ни стоял, является однако же результатом продолжительного процесса в человеческом сознании, и в то же время драгоценным, достоверным историческим материалом. В языке, какой бы он ни был, открывается целый мир религиозных и общественных понятий; в нем же хранятся указания на то, что пережил, перечувствовал и передумал народ, им говорящий, в ту отдаленную эпоху, когда совершалось обособление племен и, вследствие этого, обособление языков. Каждый народ является в истории уже с более или менее готовым орудием для выражения своих чувств и понятий, и прежде, чем у него явится первый собственно-исторический документ, первое предание о своем происхождении, первая сага или миф, не говоря уже о письменных памятниках, он завершил известный период своей исторической жизни; и единственным историческим памятником этого первоначального периода является язык этого народа. Для истории язык, как материал исследования, и сравнительное языкознание, как наука, являются почти тем же самым, чем для наук естественно-исторических мир остатков растительного и животного царств, хранящий в древнейших геологических формациях, и палеонтология, исключительно занимающаяся исследованием этих древнейших остатков органической жизни, часто не имеющих ничего общего с современной флорой и фауной.

Эта мысль о возможности для лингвистики оказать истории ту же услугу и помощь, какую оказывает палеонтология естественным наукам, уже не раз была высказана. Она выразилась в названии одного из новейших сочинений по сравнительному языкознанию, именно в заглавии труда Адольфа Пикте: «Les origines indo-europeennes ou les Aryas primitifs. Essai de paleontologie linguistique», первая часть которого вышла в 1859 г. В этом начале обширного труда автор, идя от всеми уже признанного единства происхождения народов индоевропейской расы, старается сделать первый опыт того, чтобы по древнейшим памятникам древнейших из исторических народов этого племени определить их первоначальную родину, хронологическую последовательность их обособления и отделения от общего корня, вскрыть круг первоначально общих им всем понятий и наконец указать на древнейшие отношения к людям иных рас в ту отдаленную эпоху, о которой историческая наука, предоставленная самой себе и ограниченная разработкой собственно-исторического материала не может представит никаких, хотя бы и гадательных соображений. Как на один из любопытных примеров тех выводов, которыми может воспользоваться история, укажу на замечания Пикте о древнейшем значении слова варвар. Этим словом, перешедшим в новые языки из греческого, обозначали древние греки все племена неэллинского происхождения и неэллинской речи (barbare loquentes). Но это слово не составляет исключительной принадлежности языка греческого. В формах barbara, barvara, varbara и varvara оно встречается в санскритских памятниках индийской письменности и притом в памятниках, относящихся к древнейшей эпохе, в законах Ману и Магабгарате. У индусов это слово не только обозначает варвара в древне-греческом смысле, но и человека, отличающегося особенным характером волос, похожих скорее на шерсть, чем на волосы. Первое предположение было, что древнейшими соседями первоначальных ариев, предков индо-европейского племени, были племена негритянские; но исследования Лассена доказали, что негритянское племя не могло быть в древнейшем соседстве с первобытными ариями. Рядом соображений Ад. Пикте старается доказать, что слово varvara в первоначальном значении служило к обозначению племен финно-татарского происхождения, которые граничили с севера, и семитов, граничивших с запада с древнейшей родиной арийского племени. Не менее интересны исследования Пикте о значении имени, которым обозначались греки в иероглифических и клинообразных надписях и которое встречается также в индийских письменных памятниках (Iunan — в егип. пам., Iima — в клинообр. надп… Iavanas — в санскр., Iaove, Icove — у греков-ионийцев, Iavan — у евреев). Чтобы определить первоначальную родину арийцев, место, к которому относятся их древнейшие воспоминания, где они жили еще общей жизнью и где началось первое обособление отдельных племен индо-европейской расы, Пикте употребляет новый, своеобразный прием. Следя в языках индо-европейских за первоначальным значением и изменением общих всем этим языкам слов, обозначающих предметы внешней, физической природы, предметы растительного и животного царства, он думает воссоздать по этим остаткам древнейшее воззрение этого племени на окружающую его природу и, главное, составить возможно полный список тех предметов растительного и животного царства, о которых в языке сохранилось древнейшее, общее всем народам этого племени, воспоминание. Если бы удалось это, легко бы уже было указать на страну, бывшую древнейшей и общей родиной всех народов индо-европейского племени; это было бы уже делом физической географии, потому что страна, в которой нашлись бы все те физические условия, о которых сохранились в языке всех народов этого племени древнейшие воспоминания, и была бы этой отыскиваемой общей родиной ариев. Разумеется, вскрыть под позднейшими, так сказать, наносными слоями слов и понятий эту древнейшую, общую всем основу — труд слишком громадный, превышающий силы одного человека, и сочинение Пикте остановилось пока еще на первом томе, заключающем общие соображения автора, оправдание его метода и только часть собираемого им материала. Даже о возможности выполнения задачи во всей ее полноте мы можем судить пока еще только гадательно; но мысль высказана и даже теперь уже приобретены некоторые результаты, довольно достоверные и во всяком случае далеко небезполезные для науки. Прием, употребляемый Пикте, сближает лингвистические исследования с исследованиями наук собственно естественных, и окончательное решение вопроса, если бы совершены были все предварительные исследования в области сравнительного языкознания, зависело бы от показаний физической географии, географии растений и животных.

Таково было участие сравнительного изучения права и сравнительного языкознания в возбуждении и решении чисто исторических вопросов. Можно бы долго остановиться на подобном же участии со стороны исследований в области религиозных верований, истории литературы и истории искусства. Даже скромные, мелочные, по-видимому чисто археологические исследования принесли свою долю в общую складчину, если можно так выразиться. Саксонский антикварий и этнограф Клемм, исследуя специально историю древнейшего оружия и орудий, дошел наглядно до убеждения, что и тут, в выборе и употреблении тех или других материалов для приготовления орудий, в придании им той или другой формы, человек следовал известным общим законам, одинаковым и для дикаря лесов Германии и Скандинавии, и для дикаря Америки и Африки. В его богатом этнографическом собрании, находящемся в Дрездене, древнейшие оружия и орудия расположены не по местностям и племенам, которым они принадлежали, а в хронологической последовательности их изобретения и усовершенствования, начиная от камня, заостренного или округленного самой природой, и употребленного человеком как первый топор или молот, до более совершенных орудий из железа и стали. Боевая секира древнего мексиканца или островитянина Тихого океана лежит рядом с топором, вырытым из тех могил, рассеянных по Германии, которым немецкое простонародие дало загадочное название Hunengraber, Hunensteine, и часто самый привычный глаз не вдруг отличит их одну от другого.

Развиваясь совершенно самостоятельно и независимо одна от другой, преследуя каждая свои частные, специальные цели, все науки, имеющие предметом человека и его деятельность, своими результатами невольно приходят в соприкосновение одна с другой, доходят до выводов, близких между собой, до вопросов, равно интересных для всех их, с одинаковой настойчивостью требующих себе разрешения. Соединенные усилия этих наук, бывшие следствием не заранее задуманного плана, преднамеренной мысли, общей им всем, а естественного хода в развитии каждой из них, выяснили уже многое. Благодаря им открылось, что право, язык, верования, искусство не суть произведения каких-нибудь случайных причин, что в их развитии существуют известные, неизбежные законы, открылось много общего в развитии народов, по-видимому совершенно различных, не входящих никогда на памяти истории в близкие сношения между собой, которыми могло бы объясниться это общее, как заимствование. Аналогия, сходство, иногда доходившие до полного тождества, обнаружились там, где всего менее можно было их подозревать. Но вместе с этим общим выяснилось и частное отличие, племенные и народные особенности. Человечество открылось сознанию не только как безразличная масса, развивающаяся всюду и всегда одинаково: в нем выяснились, напротив, частные, можно сказать, почти индивидуальные особенности, более или менее резко отличающие одно племя от другого. Разнообразные и разносторонние исследования показали, что человечество распадается на отдельные группы, отличающиеся одна от другой не одними внешними признаками, которые, разумеется, прежде всего и уже издавна бросались в глаза каждому, но и некоторыми особенностями в своей нравственной, духовной природе, особенностями характера, склада ума.

При помощи исследований, направленных с разных сторон на изучение человеческой природы, племена, делавшиеся их предметом, оказывались в более или менее близкой связи одно с другим, сами собой группировались по внутреннему сходству своей природы. Одним словом, в то же время, как замечалось взаимное сходство, аналогия, еще резче, быть может, выступили наружу не только особенности, отличающие одну группу человеческих племен от других, но и характеристические особенности отдельных племен, принадлежащих к одной и той же большой группе. Многих вопросов не могли решить, хотя бы и соединенными, дружными усилиями, названные мною науки. Они обнаружили только, с одной стороны, замечательную устойчивость племенного характера, несмотря на исторические судьбы этого племени, хотя, с другой стороны, они же доказали, что эта устойчивость далека от неподвижности, что изменение внешних условий, столкновения с другими народами, знакомство с чуждыми верованиями и с чуждой цивилизацией имеют сильное влияние на видоизменение племенного характера. Как далеко идет эта изменяемость или как крепка эта устойчивость, другими словами, представляют ли племенные группы особенные постоянные типы, доступные изменению лишь в известных пределах, или самое разнообразие их есть следствие более или менее случайных условий, временное следствие известных обстоятельств и несущественно само по себе; говоря еще яснее, вопрос о том, составляют ли эти разнообразные группы только части единого по природе и призванию человечества, или же каждая из них составляет особое целое, не менее отличное от других групп, как отличны один от другого виды животного царства — эти вопросы, неразрешимые ни для истории, ни для других наук, с нею соприкосновенных, могли быть решены только естествоведением, хотя их разрешение было делом первой важности для истории, хотя самое значение истории, как науки, до некоторой степени зависело от этого.

Действительно, первые попытки научной классификации рода человеческого по группам принадлежат естественной истории. Первый опыт распределения рода человеческого на отдельные группы научным образом принадлежит известному гёттингенскому профессору, Блюменбаху, 5 еще в 1775 году издавшему свою докторскую диссертацию «De generis humani varietate nativa», за которой следовали другие труды, доставившие ему общеевропейскую известность. В основу его деления легло не только различие в лицевом угле, замечаемое уже и прежде между различными породами, но различие всего черепа. Блюменбах предложил известное деление рода человеческого на пять пород (кавказскую, или европейскую — белую; монгольскую — желтую; эфиопскую — черную; американскую — красную и малайскую). Знаменитый Кювье предложил новое деление. Он не ограничился одними физическими особенностями, но старался, где было можно, брать во внимание и подметить особенности, существующие в духовном и нравственном характере народов, а также сходство или различие в языках. Кювье принял только три главные группы в человеческом роде, именно — группу кавказскую (или белую), монгольскую (или желтую) и эфиопскую (или черную). Две последние породы Блюменбаха были в его глазах только переходными формами между этими тремя главными. Деление французского натуралиста Ласепеда, принимавшего пять главных пород, представляет некоторые отличия от систем Блюменбаха и Кювье, как по распределению племен, так и по некоторым названиям (кавказско-арабо-европейская, гиперборейская, монгольская, эфиопская и американская; малайская группа Блюменбаха и все племена пятой части света отнесены Ласепедом к монгольскому племени); но Ласепед принимает за основу деления те же признаки.

Особенную важность имеют исследования англичанина Причарда, посвятившего много труда и времени работам над этнографией и издавшего большое сочинение под заглавием «Естественная история человека». Причард, основываясь на более резко выдающихся особенностях формы и строения человеческого тела принимает 7 главных групп или, как он называет, 7 главных разновидностей человечества.

1) Индо-атлантическая или иранская, занимающая почти сплошь все пространство от Индии до Атлантического океана. Она отличается от других групп некоторыми особенностями строения тела, в числе которых правильный овал лица без выдающихся скул или челюстных костей, занимает первое место. Совершеннейшим представителем этого типа были древние греки. Что касается до цвета кожи этой группы, то он переходит все оттенки от совершенно белого до самого смуглого, почти черного.

2) Турансная отрасль (монгольское племя Кювье). Отличительный признак — развитие скул, отчего лицо кажется очень широким и угловатым.

3) Американские племена, за исключением эскимосов. Для племен этой отрасли Причард затрудняется найти общий им всем характеристический признак, хотя у большей части из них глубоко впалые глаза и сильно развитые скулы, не придающие, впрочем, лицу той угловатости, которая отличает лицо племен туранской отрасли.

4) Готтентоты, по строению тела более всего близкие к калмыкам, племени туранской отрасли, но отличающиеся от них волосами, похожими на шерсть.

5) Негры, кроме черного цвета кожи и шерстовидности волос, отличающиеся от других отраслей сильным развитием скул, но не вбок, как у туранской отрасли, а вперед, и выдающимися челюстями.

6) Шестая группа заключает племена под именем Negritos или Papua, обитающие на некоторых островах Южного океана и на юго-востоке Азии, чернокожие, с шерстовидными волосами, до сих пор еще мало исследованные;

наконец, 7) также еще не совсем хорошо известные Alfurus, или темнокожие, с гладкими волосами, племена живущие во внутренности Молукских и на других юго-восточных и австралийских островах, а также и другие племена Австралии и островов Южного океана.

Из этих опытов систематической классификации, принадлежавших ученым, слишком известным добросовестностью и тщательностью исследований, имевших в виду чисто научные интересы и цели, помимо посторонних соображений, видно уже до какой степени велики были трудности этой классификации, как трудно было установить научным образом внешние признаки, которые можно было бы принять за основу деления, и как возможны были противоречия и разногласия в этом делении, как велика была доля произвола, независимо от желания исследователей. Заметим, что все названные исследователи приступали к делу без заранее принятой мысли, без заранее предположенной цели, которой они желали бы достигнуть. Все они, кроме того, сходились в основном положении и конечном выводе, именно в признании первоначального единства рода человеческого, а Причард кроме того принадлежит к самым горячим приверженцам теории о единстве происхождения всего человечества. Если было так трудно классифицировать на основании физиологических признаков отрасли, идущие от одного и того же корня, то эти трудности сами собой должны были еще усилиться в случае, если бы исследователь задумал определить те первоначальные группы, из которых развилось современное человечество, предполагая исконную раздельность этих первоначальных групп, возникших независимо одна от другой. Действительно, какую бы физиологическую основу деления ни принимали исследователи, всегда до сих пор оставалось довольно значительное число племен, к которым не совсем прилагалась эта основа, которые представляли классификатору иногда почти неодолимое затруднение в том, отнести ли их к какой-нибудь определенной группе или же составить из каждого из них особую группу, увеличивая таким образом число первоначальных групп и иногда отнимая от принятой основы деления ее всеобщность, потому что она не всегда оказывалась приложимой к некоторым племенам. Число групп, принимавшихся за первоначальные типы, увеличивалось поэтому при каждом новом пересмотре существовавших прежде делений и увеличивалось довольно произвольно.

Особенно ярко обнаружился этот факт в делениях тех исследователей, которые не признавали первоначального единства человеческого рода. Вирсей 6, первый давший полигенизму (учение о различном происхождении отдельных групп человеческих) научную форму, признавал только 2 первоначальных вида (Species, especes) человеческого рода, делившиеся каждый на 3 породы. Через 24 года Бери Сен-Венсан уже признавал этих видов 15; через год Desmoulins 7 прибавил еще один новый вид. Чтобы не оставлять европейской почвы, на которой первоначально родились и начали формулироваться эти теории, я укажу на новое сочинение бернского профессора Макса Перти (Grundzuge der Ethnographic, 1859), который представляет новый опыт систематической классификации человеческого рода. Он признает три основные первоначальные группы: 1) арийско-океаническую, подразделяющуюся на 10 отраслей, 2) турано-американскую с 3 подразделениями, и 3) африкано-австралийскую, которая распадается на две группы: а) собственно африканскую с 3 еще подразделениями и b) индийско-австралийскую с 2 главными подразделениями.

Еще большая дробность и больший произвол является у американских исследований, у которых всего более встретило сочувствия учение о различном происхождении племен, на которое делится человечество. Один из первых основателей американской школы полигенистов, Мортон, делит человеческие группы на 22 семейства, которые делятся в свою очередь на многие виды. 8 Глиддон принимает уже 150 фамилий. Эти дробления дошли до того, что американские полигенисты пришли, наконец, к мысли, что каждое племя сотворено или родилось отдельно. Даже там, где родство и единство происхождения известных племен считалось делом доказанным полным согласием показаний со стороны истории, лингвистики и самого естествоведения, полигенисты готовы видеть полное различие, отсутствие всякой родственной связи, и Нокс с торжеством сравнивает облик русского крестьянина с физиономией греческого горца, чтобы убедить, что они не могут происходить от одного корня. Он не останавливается перед смелостью, новизной и неожиданностью выводов, и сам так определяет цель своего сочинения: «Цель этого труда — показать, что так называемые нами европейские породы различаются одна от другой так же резко, как негр отличается от бошмена, кафр от готтентота, краснокожий индиец от эскимоса и эскимос от баска». Каждое из этих племен является ему, как особый вид, возникший совершенно независимо. Дальше этого трудно идти в полигенизме или, идя этим путем можно доказать, на основании таких же внешних признаков с равным успехом, что высший класс лондонского населения, и в особенности аристократический круг, сотворен совершенно отдельно и самостоятельно от низших классов того же лондонского населения, потому что, сравнивая лицо и телесное телосложение с физиономией и телом лондонского пролетария, мы будем поражены их различием, конечно, не менее, чем при сличении портрета русского мужика с портретом греческого горца. Как ни поразительны подобные выводы и убеждения, их явление объясняется самим свойством поднятых вопросов, трудностью их окончательного разрешения при современном состоянии наук и сбивчивостью основных понятий, неопределенностью и неустановленностью некоторых определений, не говоря уже об отсутствии точных наблюдений, о малом еще знакомстве с некоторыми данными. 9

Отличительным признаком, по которому можно судить о родственном или чуждом друг другу происхождении различных племен, должны служить их физические и физиологические особенности. Действительно, мы не только замечаем более или менее резкое, бросающееся в глаза, отличие физического типа у различных племен, но и замечательную устойчивость в сохранении раз уже сложившихся, выработавшихся племенных типов, несмотря на историческую судьбу этих племен. Не говоря уже о таких резких противоположностях, которые представляют между собою негр и европеец, житель Китая и краснокожий туземец Северной Америки, финн и малаец, различие племенных типов довольно резко бросится в глаза даже между племенами, принадлежащими к одной группе, близкими одно к другому и по своей натуре и по местности. Трудно не отличить с первого взгляда англичанина от француза, немца от итальянца. В одном и том же народе противоположности между населением различных областей бывают иногда резче, чем противоположности между различными народами. Укажу на довольно резко бросающееся в глаза отличие овернского типа от господствующего в других областях Франции. Но если некоторые типические особенности так наглядны, по-видимому, для самого поверхностного наблюдения, это не значит еще, чтобы они легко могли служить основой для этнографического деления. Напротив, приняв их одни в основу классификации, встретим по необходимости многочисленные затруднения. Цвет кожи, волоса, лицевой угол, объем и форма черепа и другие особенности, принимаемые за основание деления, никогда, однако же, не оказывались совершенно удовлетворительными для достижения предложенной цели; на основании их ни один классификатор не мог еще распределить племена по отдельным, резко отличающимся одна от другой, группам. Всегда оставались некоторые племена, в которых соединялись типические признаки по крайней мере двух главных групп и которые казались как бы переходом от одной к другой, или племена, которые исследователь затруднялся причислить к какой-нибудь из установленных им групп. Физиологические признаки, очень важные для определения родства одного племени с другим, оказывались иногда недостаточными для того, чтобы на них установить различие. Затруднение в классификации встречается даже в тех племенах, которые, по-видимому, более всего отличаются резкими особенностями, но которые не всегда соединяются в одну группу с другими, по-видимому, однородными племенами. Что может быть резче особенностей африканской черной группы? За исключением северной части Африки, она, кажется, распространена сплошной массой по всему африканскому материку, и однако же далеко не все племена чернокожие можно отнести к этой группе. На юге Африки, например, племена кафров и готтентотов уже выделены многими этнографами из негритянской группы. 10 Кафры имеют, правда, шерстовидные волосы и выдающиеся губы — отличительные признаки африканской группы, но цвет их кожи переходит уже из чисто черного в темный и их лоб несравненно выше, чем у собственно негров. Цвет кожи готтентотов еще бледнее, и они более напоминают китайцев или другое монгольское племя, чем негров. Их волосы, правда, похожи на шерсть, как у негров, но они несравненно жестче и притом растут как бы отдельными прядями. Племя Fulah в Сенегамбии резко отличается от негритянских племен сравнительно высшим развитием ума, гордостью и благородством, неизвестными большей части чернокожих племен. Его кожа не может назваться собственно черной, волосы только частью похожи на шерсть, и это племя, по строению тела и очертанию лица, не имеет ничего общего не только с каким-нибудь племенем Африки, но и вообще ни с одним из известным племен земного шара.

Еще более трудностей представляет этнография Америки. Краснокожих дикарей Северной Америки невозможно считать исключительными представителями туземцев этой обширной страны. Это значило бы принять одну часть за целое. Между туземными племенами Америки замечается не господство одного общего типа, а напротив весьма большое разнообразие, и их, быть может, еще труднее соединить в одну общую группу, чем туземные племена внутренней и южной Африки. 11 Это разнообразие физических типов и степени умственных способностей замечается не только еще теперь в туземных племенах, что могло бы объясниться различными обстоятельствами, различной степенью сближения и смешения с пришельцами европейского материка и т. п., но оно существовало и задолго до открытия Америки европейцами и до поселения последних в странах Нового Света. Краснокожее племя далеко не может служить полным представителем всего туземного населения Америки; оно господствует только в северной его половине. В Южной Америке, напротив, встречаются желтокожие племена, по чертам лица, по выдавшимся угловатым скулам, по разрезу глаз столь близкие к племенам Восточной Азии, что они сами, при первом взгляде на китайцев, признали последних племенем родственным. Первые мореходцы, посетившие Южную Америку, рассказывают о белых людях с белокурыми волосами, которых они встречали; и теперь еще там есть племена, которые, по белизне кожи, если не могут сравниться с англичанами или немцами, то все-таки имеют кожу светлее, чем большинство жителей Испании или Италии. Уже первые путешественники открыли на Дариенском перешейке племена, совершенно сходные с африканскими неграми, а их показаниям можно вполне доверять, потому что испанцы хорошо были знакомы с африканскими неграми задолго до открытия Америки и не могли ошибаться. Это разнообразие племенных типов в туземном населении Америки засвидетельствовано не только рассказами первых европейских завоевателей и путешественников, не только наблюдениями над туземными племенами Америки, еще не исчезнувшими с лица Земли, чтобы уступить свое место переселенцам с западных берегов европейского материка, но и находит себе полнейшее доказательство в сохранившихся памятниках древнего искусства Америки. В весьма близком расстоянии от Гейдельберга, под самым городом, есть небольшая деревушка Handschuhsheim, где находится богатейшее собрание мексиканских древностей, какое только существует в мире. Составитель его Карл Уде (Uhde), теперь уже умерший, воспользовался своим 25-летним пребыванием в Мексике (тотчас по прекращении ужасов пятнадцатилетней войны) и своим положением дипломатического агента, чтобы собрать эту огромную коллекцию (около 6500 номеров). В числе предметов мексиканской древности находится чрезвычайно много изображений божеств и еще более фигур и голов небольшого размера из глины и камня. Рассматривая эти изображения, нельзя не удивляться разнообразию племенных типов. Почти все существующие теперь племена Америки имеют своих представителей в этом собрании; но многие фигуры и лица поражают своим азиатским характером; есть головы, которые можно счесть совершенно китайскими; но еще более фигур с отличительными особенностями собственно монгольского племени. Не говорю уже о том, что некоторые фигурки несомненно японского происхождения. Знаменитый географ К. Риттер был поражен этим сходством тем более, что трудно, казалось, предположить сношения, а тем более родственную связь, между первобытным туземным населением Америки и материками Старого Света.

Таким образом изучение физиологических признаков, отличающих одно племя от другого, одну племенную группу от другой, приводит невольно к тому, что точное деление рода человеческого на отдельные группы, резко отличающиеся друг от друга, самостоятельные в своем происхождении и определенные в своих характеристических особенностях по крайней мере на столько же, как определенные виды животного царства, становится почти невозможным. Чем ближе знакомится исследователь с различными племенами, и чем более увеличивается этнологического материала, тем дробнее становится деление, и он доходит в своих выводах до предположения самостоятельного возникновения каждого племени, до предположения о сотворении рода человеческого по племенам. Некоторые исследователи, 12 оставаясь верны мысли о различном происхождении рода человеческого и предлагая свои догадки о его первоначальном делении, отказываются однако же от систематической классификации, основываясь на том, что человечество в современном его состоянии есть результат смешения различных видов, уже не существующих более в первоначальной их чистоте, и которых основные типические особенности теперь уже нет возможности определить и восстановить.

Перехожу к другому вопросу, не менее важному и находящемуся в необходимой тесной связи с первым, именно к вопросу о постоянстве, неизменяемости основных племенных типов. Точно так же, как существование самих племенных типов, отличительных, характеристических особенностей, иногда чрезвычайно резко отделяющих одно племя от другого, не подлежит сомнению и известная устойчивость племенного типа и характера, его живучесть и постоянство. Вопрос состоит только в том, как далеко идет эта устойчивость, переходит ли постоянство, твердость хранения в неподвижность, точно так же, как, относительно существования племенных типов и физиологических особенностей, главное дело состоит в том, можно ли эти особенности принять за основные, существенные, по которым можно было бы разделить род человеческий на отдельные, не имеющие почти ничего общего одна с другой группы, возникшие совершенно независимо друг от друга под влиянием особых условий. Что племенной тип и племенной характер, каким бы путем они ни сложились, ни образовались, хранятся с замечательной упорностью — в этом нет ни малейшего сомнения, и история дает на это точно такой же утвердительный ответ, как и естествоведение. Когда сделалось возможным ближайшее изучение памятников древнего Египта, натуралисты, рассматривая скульптурные изображения египетских гробниц и храмов, нашли на них изображения тех же самых пород животных, которые существуют теперь; то же самое, еще с большей очевидностью, обнаружилось относительно растений. Микроскопические исследования над некоторыми частицами зерновых растений, сохранившихся в гробницах, доказали их тождество с существующими теперь видами этих растений; мало того, семена, каким-то чудом уцелевшие в течение многих тысячелетий, найденные и посаженные, дали росток и произвели растения, сходные с теми, которые растут и теперь. Те же самые выводы получаются внимательным изучением человеческих изображений, в таком громадном количестве покрывающих стены египетских гробниц и храмов. С первого взгляда на некоторые изображения бенигассанских памятников можно признать в них изображение людей семитического племени. Еще с большей очевидностью являются на египетских памятниках отличия собственно египтян от племен, принадлежащих к африканской черной, негрской расе. По древним памятникам не только можно воссоздать в главных чертах древнюю этнографию Египта, определить, разумеется только в главных их отличительных признаках, племена, населявшие нильскую долину около 3,5 или 4-х тысяч лет назад, или же племена соседние, приходившие в столкновения с египтянами, но и найти в современных нам племенах Азии и Африки прямых потомков тех племен, изображение которых сохранили нам египетские памятники.

Укажу, как на другой пример постоянства и устойчивости племенного типа, на наблюдение натуралиста Мильн-Эдвардса над современными типами и на сравнение черепов в древних могилах Франции и Англии с черепами нынешних обитателей этих стран, блистательно подтвердившие чисто исторические исследования Амедея Тьерри о кельтском племени. Письмо Мильн-Эдвардса, богатое наблюдениями и сближениями, было переведено на русский язык и издано с примечаниями покойным Т. Н. Грановским. Знаменитый натуралист доказал с помощью множества наблюдений, что основные черты кельтского типа не утратились до сих пор в смешанном населении Италии, Швейцарии, Франции и Англии, а существуют еще и теперь в нем, и притом иногда в поразительной чистоте. Мильн-Эдвардс доказал не только существование кельтского типа вообще, но и проследил его в двух главных его видах, указал на границы, отделяющие кельтские племена гальской породы от племен кимерской отрасли. Цвет кожи, глаз и волос Мильн-Эдвардс не считал существенным признаком, допускал его изменяемость под влиянием различных климатических и других условий; он признавал также влияние смешения различных племен, допускал помеси и образование новых типов, и однако главный существенный результат его наблюдений было убеждение в том, что первоначальный тип какого-нибудь племени может сохраняться в главных своих чертах чрезвычайно долго, если не навсегда, несмотря на самые неблагоприятные условия, несмотря даже на смешение совершено различных племен. Живучесть характера, духа кельтского племени давно уже замечена, и теперь трудно уже не признать в характере современных французов родственного, и притом весьма близкого сходства, с древнейшим населением Галлии, от которого они, по-видимому, так разнятся и по языку и по историческим судьбам, не говоря уже о религиозных верованиях. И в последних, впрочем, при более пристальном изучении, найдется, быть может, несколько черт, намекающих на это родственное сходство. Недаром Франция до последнего времени осталась страною существенно католическою, несмотря на реформационные движения, одно время грозившие овладеть ею, несмотря на распространение и силу философских учений XVIII века, называвшихся французской философией, несмотря на открытые провозглашения религии разума как господствующей религии французской республики. Католицизм пережил все эти тяжелые эпохи, устоял против всех врагов и остался не только господствующей, но и самой крепкой, живой религией Франции. Во Франции и соплеменной ей Бельгии католицизм сохранил не только свою живучесть и внутреннюю крепость, но, можно сказать, что эти две страны составляют главную опору и поддержку для самых крайних увлечений католицизма, здесь всего сильнее партия ультрамонтан, здесь самые горячие защитники светской власти пап и учения о подчинении государства церкви.

Невольно приходит мысль, что недаром эти страны были населены племенем, выработавшем в друидизме такую оригинальную систему вероучения со строгими формами жреческой теократии. Сближение тем сильнее напрашивается само собой исследователю, что в истории христианской церкви во Франции, особенно в первом ее периоде, нельзя не заметить некоторого влияния друидизма, бывшего в одно время и религиозным верованием и философской системой, на возникновение некоторых учений и убеждений в членах уже христианской церкви Франции. Укажу на Пелагия, знаменитого противника Бл. Августина в споре о свободной воле человека и о предопределении. Пелагий, правда, не был уроженцем Франции, но его родина была населена тем же самым племенем и его последователи более всего держались в Галлии и только в ней одной образовалось учение полупеллагиан, старавшихся, после победы мнения Бл. Августина, признанного церковью, согласить противоположные воззрения, или, под видом соглашения, удержать хотя некоторые положения из системы Пелагия.

Не останавливаясь далее на этом сближении, я не могу оставить Францию, не сделав еще одного замечания. Мильн-Эдвардс, основываясь на формах и размерах головы и на сравнении с черепами, находимыми в древнейших кельтских могилах, доказал живучесть физического типа древнейших обитателей современного населения Франции. Еще резче обнаруживается живучесть кельтских характеров, кельтской духовной натуры в тех же французах. На сходство французов с древними галлами любят указывать и враги и приверженцы французской нации и форм французской цивилизации. До последнего времени однако же единогласно соглашались, что, сохранив формы и размеры головы древних кельтов, еще более удержав черты кельтского характера, французы, однако же, совершенно утратили некоторые важные отличительные признаки кельтского типа. По свидетельству древних писателей кельты были белокуры; у нынешних французов волоса по преимуществу темные и черные. Мильн-Эдвардс не считает цвета волос существенным признаком в племенном типе и для него это изменение не имеет особой важности; но изменение признавалось всеми.

В 1859 г. вышли в свет этнологические отрывки доктора Перье (Fragments ethnologiques l v. in 8. Paris. Victor Masson). Автор задумался над вопросом, почему французы, так полно сохранившие черты кельтской духовной природы, характер, темперамент, хорошие и дурные свойства, могли измениться физиологически, и из белокурого племени, каким представляют древние писатели галлов, сделались черноволосыми. С целью разрешить это странное для него явление, доктор Перье решился подвергнуть тщательному пересмотру известия древних о цвете волос кельтского племени, и результатом этого мелочного исследования было убеждение, что французы не утратили даже и этого второстепенного и несущественного физиологического признака кельтской натуры, что, оставаясь черноволосыми, они все-таки и в этом отношении являются прямыми потомками галлов. Он убедился, что галлы были так же черноволосы, и что показания древних писателей, повторяемые новыми исследователями, были следствием смешения собственно гэльских племен с действительно белокурыми племенами германского происхождения. Разумеется, нечего останавливаться здесь на доказательствах, приводимых автором в защиту черного цвета волос у древних галов, но я не могу не привести одного, очень решительного, именно затем, чтобы показать, как легко было ему опровергнуть укоренившееся мнение и притом без всяких новых открытий, с помощью всем известного места Светония, на которое только никто до сих пор не обратил внимания. Светоний рассказывает, что Калигула, не решившись пуститься в опасный поход в самую Германию, а вместе с тем желая получить триумф за мнимые свои победы над германцами, которых он не видал в глаза, придумал следующее средство, чтобы обмануть римское народонаселение. Он велел набрать в Галлии высокорослых галлов и выкрасить их волосы в рыжеватый цвет, чтобы придать им сходство с германцами и выдать их за германских пленников, необходимых для триумфа в честь его побед над германцами. Если галлы не отличались высоким ростом и если нужно было красить им волосы, значит они были малорослы и темноволосы, то есть были именно таковы, как большинство теперешних французов.

Другое доказательство еще проще. Римские дамы времен империи смотрели с презрением на свои великолепные черные волосы, составляющие до сих пор красоту итальянок. Верхом красоты для них казались белокурые и особенно рыжие волосы; однако же мы нигде не видим, чтобы промышленники, доставлявшие им за дорогую цену белокурые волосы для париков, закупали их в Галлии; напротив, Овидий и Марциал говорят, что волосы этого цвета добывались из Германии. Я слишком долго остановился на Галлии; но исследования Перье очень важно в том отношении, что показывает, как упорно держатся даже второстепенные физиологические признаки племенного типа, несмотря на все изменения в судьбах этого племени, несмотря на его смешение с другими племенами, несмотря на перемену верований и, наконец, несмотря на утрату языка. Известно, что во французском языке слова кельтского происхождения составляют весьма незначительную часть. Не говоря уже о словах латинского происхождения, которые составляют основы французского языка, даже слова германского корня едва ли далеко не превзойдут своим количеством числа слов, которых кельтское происхождение несомненно.

Нужно ли указывать на еврейское племя, которое везде и всегда является своими отличительными особенностями, неизмененными тысячелетним его пребыванием среди чуждых ему народов, среди чужого климата и под влиянием самых разнообразных условий внешней природы, под гнетом самых жестоких и неумолимых преследований? В евреях, встречавшихся ему на лондонских улицах, Мильн-Эдвардс с первого взгляда признал прямых потомков тех людей, изображение которых он только что рассматривал на гробнице египетского фараона, находившейся в британском музее.

Трудно не признать известной устойчивости, известного постоянства и крепости племенных типов точно так же, как невозможно не признать самого существования и разнообразия этих типов. Опираясь на некоторые положительные данные, легко было, под влиянием увлечения или заранее задуманной цели, в этом постоянстве первоначальных типов искать доказательства против мнения о единстве человеческого рода в пользу мысли о том, что он делится на отдельные группы, возникшие и существующие независимо одна от другой, не имеющие между собой общего, призванные к различным судьбам, имеющие не одно и то же призвание.

Данными, свидетельствующими о постоянстве первоначального племенного типа, сильно воспользовались полигенисты для защиты своих основных убеждений. Они не ограничивались формами и размерами головы, которыми руководился, например, Мильн-Эдвардс в своих исследованиях; столь же существенным признаком явился у них и цвет кожи и характер волос и т. п. физиологические признаки. Они отвергали или не принимали в расчет влияния внешней природы на образование и изменение физиологических особенностей племенных типов, старались ослабить или же совершенно отрицали значение и важность смешения пород, выставляли на вид племенные особенности и отличия, оставляя в тени или забывая племенное сходство. Между тем, влияние среды на образование и изменение физиологических особенностей и преимущественно вопрос о смешанных породах имеют огромное значение в решении главного вопроса. Можно сказать, что от окончательного решения этих двух вопросов, о влиянии и о значении помесей, зависит прежде всего само решение вопроса о единстве человеческой природы.

Трудно отвергать влияние внешней природы на образование первоначального типа, но зато еще труднее, по-видимому, допустить влияние внешних условий на изменение типов, уже сложившихся окончательно со всеми своими отличительными особенностями. Действительно, негр, переселенный из своей родины в другую страну, в Европу или в Северную Америку, поставленный под совершенно иные климатические условия, остается тем не менее негром, сохранив все особенности своей породы. Англичанин, родившийся и воспитавшийся в Индии, не перерождается однако же в индуса и является таким же полным представителем англо-саксонской расы, как и его соотечественники, никогда не выходившие за пределы Великобритании. Наконец, турки, столько веков живущие под теми же условиями внешней природы, под которыми жили древние греки, едва ли обнаружили в своей натуре изменения, которые бы доставляли возможность надеяться на их перерождение или, по крайней мере, на их приближение к эллинскому типу. 13 С особенной настойчивостью указывают поэтому полигенисты на неизменяемость племенного типа от влияния внешней природы. Если мы будем брать в расчет только влияние внешней природы, то есть только климат, почву и т. п., мы можем признать, что влияние одной внешней природы бессильно совершенно изменить уже крепко сложившийся племенной тип. Изменение одних условий среды не переработает негра в человека кавказского племени и, наоборот, не сделает из европейца негра; но это потому, что не одна внешняя природа, климатические и другие условия, например пища и т. д., участвуют в образовании племенных типов. В этом образовании участвуют еще другие факторы, и главное место между ними занимает смешение племен, смешение крови, о котором я буду говорить подробнее. В числе их не последнее место занимает также степень образования, успехи гражданского быта, верования, большая или меньшая степень зависимости человека от природных условий и т. д. Условия окружающей среды имеют огромное, но далеко не исключительное влияние на изменение первоначального типа. Переселяясь в Индию, англичанин до некоторой степени переносит с собой условия английской жизни и становится совсем не в те отношения к окружающей его природе, в каких находится полудикий туземец некоторых областей Индии, совершенно подчиненный внешним условиям, не имеющий сил противодействовать им. От одного изменения среды еще нельзя ожидать изменения и племенного типа, хотя она почувствуется непременно в известных пределах, в известной степени.

Я говорил об устойчивости в населении Галлии или нынешней Франции, указал также на крепость хранения первоначального типа в евреях. Чтобы не приводить других примеров я возвращусь опять к ним же, чтобы посмотреть, не оказывают ли влияния среда, условия внешней природы на эти племена, которые, мы видели, упорно сохраняют в течение тысячелетий характеристические особенности своего первоначального типа. Мы видели, что наука признала в населении современной Франции сохранение главных особенностей физического и нравственного типа кельтского племени. Исследования Перье показали, что в населении Франции сохранились даже несущественные, хотя и очень важные особенности кельтского племени, считавшиеся прежде совершенно измененными. Заметим, что если исторически Франция изменилась совершенно в течение двух тысяч лет, отделяющих теперешнее население этой страны от тех кельтов, которые были известны греческим и римским писателям, то условия внешней природы остались те же, за исключением тех необходимых изменений, которые были неизбежным условием успехов гражданственности (например, обработка земли, уничтожение лесов и т. д.). Чтобы определить, какое влияние имеет изменение внешних природных условий на изменение типа, нам нужно обратить внимание на француза, так упорно хранящего свойства кельтской натуры на своей родине, перенесенного далеко от нее в другую среду, поставленного под другие условия внешней природы. Сохранит ли он и под этими новыми влияниями свои племенные особенности так же полно, как сохраняет он их в своем отечестве? Разумеется, первое требование для возможности каких-нибудь выводов то, чтобы новые природные условия действовали довольно долгое время и чтобы они заметно отличались от природных условий Франции. Одним словом, нужны наблюдения над французами, поселившимися издавна в какой-нибудь стране, совершенно отличающейся по своему характеру от Франции. Влияние внешней природы не может заметно оказать в короткое время своего действия на изменение племенного типа, уже окончательно сложившегося, крепко установившегося под влиянием совершенно иных условий. По счастью, у нас есть под руками подобный предмет для наблюдения. Канада была колонизована преимущественно французами, и, хотя с парижского мира 1763 года принадлежит Англии, ее население, несмотря на приток новых колонистов англо-саксонской расы, еще сохранило чисто французский характер, говорит языком французским и хранит французские нравы и обычаи. Разумеется, зависимость от Англии и смешение с английскими выходцами должно было оказать свое действие, но на этот раз не это действие важно для нас. Главный интерес состоит в следующем вопросе: поставленные под одни и те же условия внешней природы, как и краснокожие туземцы, считающиеся полнейшими представителями собственно американской группы, потомки кельтов сохранили ли свои племенные особенности, сохранили ли по крайней мере все особенности своего французского типа, или же уже видоизменились и приблизились несколько к американскому типу? Самые ревностные полигенисты, например Нокс, считающие каждое племя чисто местным продуктом, прямым произведением известной почвы и известного климата, не отрицают значительных изменений в физическом типе кельтского племени, перенесенного на североамериканскую почву. Вот что говорит один из наблюдателей: «Продолжительное пребывание в Америке заставило канадского креола потерять живой цвет лица. Его кожа приняла оттенок темного цвета; его черные волосы падают гладко на виски, как волосы индийцев. Мы уже не узнаем в нем европейского, а еще менее галльского типа. Могут возразить, что это приближение к туземному американскому типу есть следствие помеси, о которой имеют свое особое понятие полигенисты, как увидим ниже, а не следствие влияния климатических и других условий внешней природы, не следствие изменения среды». 14

Мы можем обратиться, в виду этого возражения, к другому племени, которое, конечно, нельзя упрекнуть в легкости, с которой оно вступает в родственные сношения с чуждыми племенами, к евреям. Евреи рассеяны по всему Старому Свету, и это рассеяние началось уже издавна. В Египте, например, евреи поселились с незапамятных времен, но главным образом их колонизация усилилась со времен Птоломеев. В области древней Киренаики до сих пор еще живут потомки евреев, поселившихся там за 4 века до Р.Х. Положительные свидетельства о поселении евреев в Крыму (свидетельства надгробных камней) и вообще на берегах Черного моря восходят к первым векам христианской эры (смотри исследования Авраама Фирковича в «Записках одесского Общества истории и древностей российских»). Столько же, если не более, древне поселение евреев в Индии. 15 Наконец есть известие о древних поселениях евреев в Китае. 16 Везде евреи сохраняли чувство национальной исключительности, 17 заботливо удалялись от кровных связей с другими племенами и только отступничество от религии Моисея уничтожало эту неодолимую преграду, отделявшую евреев от остального человечества; но отступая от мозаизма, принимал чуждую религию, еврей как бы уже отрекался от своей народности и переставал быть евреем. Везде, где сохранили евреи свою религию, можно предположить чистоту крови и отсутствие кровного смешения с другими племенами. Можно бы было допустить эти смешения, если бы евреи старались обращать иноплеменников в свою религию и таким образом допускали бы в себя иноплеменные элементы под условием принятия иудейской религии. Но крайне упорные в хранении своих религиозных верований, евреи были далеки от духа прозелитизма. Обращение иноверцев в иудейство, если и случалось, то было исключением довольно редким и не могло иметь влияния на изменение чистоты породы. Если мы найдем изменения в физическом типе евреев, мы в праве приписать эти изменения влиянию чисто природных условий, а никак не влиянию смешения крови. Мы не можем, разумеется, никак ожидать, чтобы одно изменение среды, как бы оно велико ни было и как бы долго оно ни действовало, могло переработать всю натуру еврея. Крепость племенного типа у евреев прежде всего обусловливается крепостью их религиозных верований, и духовный характер еврейского племени отличается еще большей устойчивостью и постоянством, чем физиологические особенности племенного типа. Как ни давно поселился еврей в Индии, он не обратился в индуса. Евреи в Индии и Африке, живущие там в течение тысячелетий, почти так же резко отличаются от окружающего их туземного населения, как русский или польский еврей от славянского и литовского племен, среди которых он родился и живет. Но условия внешней природы оказали однако же свое действие, и исследователю относительно некоторых частностей уже трудно восстановить первоначальные признаки еврейского племени, не прибегая к изображениям, сохранившимся на египетских памятниках, или к свидетельствам древних писателей. Цвет кожи различен у евреев и представляет все переходы от белого цвета почти к совершенно черному. В самой Индии евреи разделяются на черных и белых. То же самое должно сказать о цвете глаз и волос. В южных странах евреи сохранили черные волосы семитического племени; в северных они большей частью русые. В Германии и Польше на каждом шагу можно встретить рыжую бороду еврея. В Англии евреи большей частью имеют голубые глаза. Различие типа между евреями-талмудистами и евреями-караимами, 18 теперь часто встречающимися рядом в городах южной России, так резко, что с первого взгляда их можно отнести к совершенно различным племенам, хотя единство происхождения и не подлежит сомнению. То же самое, хотя и в меньшей степени, можно заметить и относительно других, более существенных физиологических признаков, формы головы и т. п.

Можно бы привести множество доказательств влияния среды, 19 условий внешней природы на изменение физиологических особенностей (цвет кожи, способность не подвергаться известным болезням, губительно действующим на нового поселенца, акклиматизация); но сказанного уже достаточно, чтобы признать силу этого влияния, хотя, само собой разумеется, одного влияния среды еще не достаточно, чтобы стереть все отличия, отделяющие одно племя от другого. Раз установившись, племенной тип не может совершенно измениться под влиянием одного только изменения среды, и не было еще примера, чтобы негр, переселенный в Европу, в каком-нибудь из нисходящих поколений изменился в европейца под одним только влиянием перемены физических условий, среди которых он и его прямое потомство были поставлены. Говорю об общем типе, а не о каком-нибудь несущественном признаке, например, цвете кожи; потому что бывали примеры, что вследствие еще неизвестных причин у некоторых лиц черный цвет кожи очень скоро переменялся в белый. Для изменения окончательно установившегося уже племенного типа необходимо, чтобы произошло другое условие, а изменения среды недостаточно. Это другое условие, необходимое для изменения уже сложившихся племенных типов и для образования новых — смешение крови, смешение одного племени с другим.

Вопрос о смешении пород и о его следствиях едва ли не самый главный в исследованиях о племенах. Полигенисты, так упорно отстаивающие устойчивость и неизменяемость физиологических особенностей племенных типов, еще с большим упорством отвергают следствия смешения различных племен и рас. Они не в состоянии закрыть глаза перед фактом слишком наглядным и очевидным, каково существование помесей, но зато с тем большей настойчивостью доказывают, что эти помеси не имеют перед собой будущности, что они осуждены на более или менее кратковременное существование, что смешанные породы вымирают, не образуя новых племенных типов. Чтобы убедиться в существовании помесей, не нужно обращаться к истории, где на первом плане стоят породы более или менее смешанные: достаточно обратиться к современной действительности. В Америке встретим три резко отличающиеся друг от друга племени: белое, черное и красное. Результатом их столкновений было кровное смешение, различные помеси, для обозначения которых в Мексике образовалось 15 различных технических названий. В Мексике число жителей смешанного происхождения равняется числу жителей чистых пород. В Колумбии число метисов (так называются лица, родившиеся от родителей, принадлежащих к различным породам, от европейца и негритянки, от негра и краснокожей американки и т. п.), превышает число лиц чистой породы, а в Гватемале метисов более чем в два раза больше. Если мы примем в соображение, что смешение белой, черной и красной пород началось с небольшим за три столетия до нашего времени, что в больших размерах оно началось еще позже, нельзя не признать огромного количества лиц смешанной породы, и самые жаркие противники первоначального единства человеческого рода не могут отвергать существования помесей. Но признавая факт, находящийся у всех перед глазами, они дают ему особенное значение. Они указывают на вымирание некоторых пород при столкновении с племенами другой, высшей породы; они отказывают помесям в жизненности. Они говорят, что метисы теряют свою производительную силу, что если брак европейца с негритянкой производит детей, соединяющих в себе физиологические особенности обоих родителей, то браки между метисами становятся постоянно менее плодородны, и в известном поколении потомство, происшедшее из первоначального соединения лиц двух разных пород, прекращается само собой.

Эти два положения, то есть вымирание чистых низших пород, столкнувшихся с другой породой высшей организации и высшей цивилизации, и бесплодие, отсутствие жизненности, способности размножаться в помесях, приводятся полигенистами не голословно. Они, по-видимому, крепко защищены и положительными фактами, и наблюдениями, и аналогией с подобными же явлениями царств растительного и животного. Скажу несколько слов прежде всего о вымирании чистых пород низшей организации. Множество фактов говорит, по-видимому, в пользу этой теории. На наших глазах совершается постепенное уменьшение и вымирание краснокожих племен Северной Америки, несмотря на самоотверженные попытки миссионеров. Некоторые племена погибли до последнего человека и притом с ужасающей быстротой. Племя манданов принадлежало, например, к числу самых сильных и многочисленных. В 1838 году все племя состояло уже только из 2000 человек. В этом году оспа истребила их всех, за исключением вождя, добровольно наложившего на себя руки, чтобы не пережить одному своего племени. Другие племена, также многочисленные прежде, состоят теперь всего из нескольких семейств. На пример краснокожих особенно любят указывать многие, как на доказательство того, что племена низшей цивилизации не выдерживают столкновения с племенами высшей, что формы чуждого им быта и новой, несродной их натуре, образованности действуют на них разрушительно. Некоторые смело утверждают (Марциус), что семейство чисто американской крови не выживет далее 5-го или 6-го поколения среди белого населения и вымрет само собой, несмотря на все благоприятные условия. Еще поразительнее факты, относящиеся к материку Новой Голландии и к прилежащим к нему островам. Туземное население или совершенно уничтожилось, или же, находясь в самом жалком, почти безнадежном состоянии, близко к своему уничтожению. В Новой Голландии остаются только жалкие представители прежнего ее населения. От своеобразного племени, населявшего Тасманию, остаются только бюсты, снятые с туземцев и хранящиеся в парижском музее естественной истории, да заметки о языке, по счастию еще вовремя собранные одним исследователем. Наконец, не последнее место в ряду доказательств занимает пример туземцев Океании, уже принявших христианство и уменьшающихся довольно заметно год от года. Не говорю уже о других, более частных примерах, по-видимому, вполне подтверждающих мысль о том, что племена низшей организации не выдерживают столкновения с племенами высшей породы и высшей цивилизации. Уменьшение туземного населения в названных местностях — факт несомненный, и вот пока все, в чем можно согласиться с полигенистами и чего не думали никогда отвергать их противники.

Не так легко согласиться с ними в объяснении значения этого факта, в определении причины, его вызвавшей. Уменьшение туземного населения далеко не во всех местностях зависит от одних и тех же причин, хотя при каждом столкновении племен различных степеней образованности можно заметить некоторые ближайшие следствия, общие всем им. Всюду, и в далеком прошедшем, и в самом близком настоящем племена высшей цивилизации, сталкиваясь с племенами менее образованными, на первое время тяжело давали чувствовать последним свое превосходство. Всюду высшая степень цивилизации передавалась прежде всего своими дурными сторонами, оказывала в некоторой степени деморализирующее влияние. Древний германец при первом соприкосновении с миром греко-римской образованности заимствовал от него только его пороки и, потеряв хорошие свойства своей простой, полудикой натуры, усвоил взамен их только то, чем менее всего могло гордиться римское общество. В германских наемниках III и IV веков напрасно мы будем искать той простоты и чистоты крови, на которые указывал Тацит своим развращенным современникам. Первые сношения европейцев с краснокожими дикарями Америки не отличались гуманной заботливостью об участи последних, а превосходство европейцев над ними было еще несравненно выше того превосходства, которое сознавал в себе римлянин, сталкиваясь впервые с германцем. Одних беспощадных войн, которые вел европеец с туземцами Северной Америки, пользуясь огромным преимуществом, которое давало ему огнестрельное оружие, было достаточно, чтобы намного уменьшить количество туземного населения. Мирные сношения с туземцами были для них не менее губительны. Первые мирные столкновения с людьми высшей цивилизации принесли туземцам не проповедь евангелия, не высшие понятия о лучшем устройстве быта, не новые орудия и изобретения, а знакомство с огненным напитком, — как называли вино краснокожие. — да заразительные болезни без средств для их излечения. На долю краснокожих Северной Америки выпала притом встреча с людьми англо-саксонской расы, самой неуступчивой, самой суровой из всех народностей Старого Света. Завоевывая с необходимой энергией каждый свой шаг вперед столько же оружием, сколько неустанным трудом, англо-саксонский колонист беспощадно теснил в глубь лесов и в неприступные ущелья краснокожие племена, мало заботясь об их просвещении, смотря на них или как на препятствие, или как на орудие. Зато примеры вымирания туземцев являются только в странах, колонизованных англо-саксонским племенем; а это невольно наводит на мысль, что не одни несвойственные им формы европейской цивилизации были причиной такого грустного явления, как бесследное уничтожение целых племен. Еще более утверждает в этой мысли то, что те же краснокожие племена, встречаясь с европейцами романских племен, не только не уничтожались, но в некоторых областях, например, Южной Америки, увеличились в числе и вступили совсем в иные отношения к европейцам.

Чтобы снять с европейской цивилизации ответственность за гибель туземных племен Нового Света, легко объясняющуюся совсем другими причинами, достаточно указать на то, что делалось в Австралии. В 1803 году первые английские колонии из ссыльных, солдат и добровольных поселенцев явились в Тасмании и в первые же 27 лет весь остров был занят колонистами, причем беспощадно истреблялось туземное население. Этого медленного, несистематического истребления туземцев показалось однако же мало для колонистов. Объявлено было осадное положение острова; на каждые шесть человек белых назначен был один волонтер; из доходов колонии ассигнована была значительная сумма и устроена громадная облава на туземцев по всему острову. Уцелевшие в живых принуждены были сдаться без всяких условий. Зато успех был полный. Всех туземцев, оставшихся в живых, вывезли из Тасмании и поселили на других островах, сначала на Great Island, потом на острове Flinders. В 1835 году их было всего уже только 210 человек; в 1838 году 82 человека. В 1842 это число уменьшилось до 44 и только 14 детей родилось после переселения туземцев с Тасмании. В подобных фактах яснее высказывается главная причина вымирания туземных племен при их столкновении с европейцами, чем в природной неспособности этих туземцев воспринять христианско-европейскую цивилизацию. Если перейдем на материк Новой Голландии, мы увидим там почти то же самое. Та же губительная война с туземными дикарями, хотя без той варварской систематичности, с какой совершена была облава туземцев в Тасмании. Новоголландские дикари, преследуемые, как дикие звери, новыми поселенцами, удалившись вглубь земли, гибнут от голода. В тех немногих случаях, когда белый сталкивается с туземцами мирно, он знакомит их со спиртными напитками, вносит к ним разврат и неизвестные прежде болезни. Недостаток необходимых средств к существованию, отнятых европейцами, в соединении с другими следствиями сближения с ними, развили между новоголландскими дикарями детоубийство. Существуя и прежде, оно развилось со времени переселения европейцев в страшных размерах. По смерти матери ее малолетнего ребенка кладут с ней в могилу. В случае рождения двойни, один из близнецов тотчас же предается смерти. Голодные матери бросают своих детей. Одного детоубийства достаточно для объяснения уменьшения туземцев, не говоря уже об остальных причинах.

Остается сказать несколько слов об Океании. Сличая восторженные описания новооткрытых островов, оставленные первыми их посетителями, с известиями о тех же самых островах в последнее время, нельзя и здесь не признать вымирания или, по крайней мере, сильного уменьшения туземного населения со времени его знакомства с европейцами. На Отаити в эпоху его открытия считалось до 100000 жителей, теперь едва ли их насчитывают более 7000. То же самое в большей или меньшей пропорции замечается и на других островах. Самый факт уменьшения и здесь не подвержен сомнению, но объяснение его гораздо сложнее. На островах Океании не было такого систематического истребления туземцев, какое мы видим в Новой Голландии и Тасмании. Хотя другие следствия сближения с европейцами — разврат, пьянство, заразительные болезни — и здесь, как в других местах, оказали свое губительное влияние, но оно далеко не было так разрушительно и сношения европейцев с туземцами Океании отличаются другим характером, чем сношения с дикарями Северной Америки или Новой Голландии. Христианство рано было принято на некоторых островах и миссионеры делались иногда полновластными распорядителями образа жизни туземцев. В одном сближении с европейцами, следовательно, трудно еще искать полной разгадки печального явления, совершающегося у нас перед глазами, хотя бесспорно сближение оказало свою значительную долю участия в уменьшении туземного населения. Чтобы вполне объяснить этот факт, нужно искать других причин.

Изучение этнографии, языков, религиозных верований и форм быта туземцев Океании наводит на мысль, до некоторой степени приложимую также и к краснокожему населению Америки, что полудикое состояние, в котором нашли туземцев первые мореплаватели, не есть первобытная дикость, что в нем скорее можно видеть то состояние, которое следует за эпохой сравнительно высшей цивилизации, а не предшествует ей. В Америке местность, занимаемая теперь дикарями, видела своеобразное и довольно высокое развитие перуанской и мексиканской цивилизации, о которой самая память исчезла у краснокожих, равнодушно проходящих мимо монументальных памятников этой цивилизации. Последние столетия Западной Римской империи могут казаться эпохой варварства сравнительно с блестящими эпохами римской республики и первого века империи. На мысль, что полудикое состояние туземного населения Океании знаменует скорее старчество, чем детство этих племен, наводят многие факты: и раздробленность наречий, некогда, очевидно, бывших одним общим языком, и вырождение верований и мифических преданий, и некоторые особенности быта и учреждений, несовместимые с детством народов, и наконец существование обществ ареои, которые одни должны были оказывать самое разрушительное влияние на естественное приращение населения. Если к этим причинам, действовавшим еще до открытия Океании, присоединим неизбежные следствия знакомства и сближения с европейцами, на первых порах крайне неразборчивыми в своих отношениях к туземцам и руководившимися всевозможными целями, кроме действительно христианских и нравственных, то поймем быстрое уменьшение туземного населения Океании, не прибегая к гипотезе о несовместности форм и условий европейско-христианской образованности с условиями жизни этих племен. 20

Укажем еще на один факт, по счастью, неподверженный сомнению и прямо говорящий против безотрадной фаталистической теории естественного, неизбежного вымирания низших пород при их столкновении с породами высшей организации. На тех островах, где христианство принято не одной его внешней, формальной стороной, а успело подчинить себе всего человека, уменьшение туземного населения остановилось, и если оно не дает еще несомненных признаков возрождения, не увеличивается с естественной, обыкновенной своей быстротой, как другие, более счастливые племена, то, по крайней мере, оно не представляет и тех печальных симптомов, по которым можно было бы определить приблизительно верно эпоху, когда последние представители известного племени бесследно сойдут в могилу. Таким образом, трудно признать факт естественного вымирания племен низшей породы только вследствие их столкновения с племенами высшей организации и с формами высшей, несвойственной их природе цивилизации. Я обращу внимание еще на одно явление и на этот раз показания современной действительности приведу в связь с показаниями достоверной истории. Может случится, и действительно случалось не раз, что история застает известное племя в какой-нибудь местности, как население туземное или, по крайней мере, как древнейших обитателей. Проходят века — и на той же самой местности оказывается другое племя, с другим именем, с другим языком, с другими свойствами и притом принадлежащее совершенно к иной расе. Между тем на памяти истории не совершилось ни истребления туземцев систематически новыми поселенцами, каково, например, истребление дикарей Тасмании, ни совершенного выселения первобытных обитателей в другие страны.

Чем объяснить этот факт? Неужели только тем, что туземное племя вымерло само собой, медленно, незаметно, но тем не менее бесследно? Приведу пример, наиболее нам близкий. На памяти истории славянские племена, по направлению к северу и востоку, не шли далее речной области Оки. Все, что было к северу и востоку от вятичей, занято было племенами финскими. Мало того; есть положительные основания думать, что поселение славян на Оке было событием сравнительно новым, что в древнейшую эпоху область финских племен шла далеко к югу, и финские названия местностей встречаются не только вплоть до Днепра, но и на правом берегу Днепра, там, где Нестор помещает главное средоточие племен восточных славян. Обращаемся к современной этнографии европейской России и взглянем, хоть бегло, на этнографическую карту европейской России академика Кеппена. Вся страна к северу от Оки занята сплошной массой великорусского племени. Притом русское население Московской, Ярославской, Владимирской и других губерний считается самым лучшим представителем чисто великорусского типа. Во Владимирской губернии инородцы составляют 1/541 часть всего населения, в Ярославской менее 1/538, в Костромской менее 1/268, в Московской менее 1/146. Но и эта ничтожная примесь иноплеменного населения главным образом состоит из немцев и цыган, которых одинаково можно встретить по всему пространству России, а в Костромской губернии к этому нужно еще присоединить татар, поселенных около Костромы московскими князьями и сохраняющих до сих пор верования и свои особенности. Из туземного населения сохранилось и то лишь на окраинах означенного пространства, только ничтожное число корел в губернии Ярославской и также небольшой остаток черемисы в Костромской, на границах с Вятской губернией. Нет сомнения, что и эти ничтожные остатки первобытного населения исчезнут в непродолжительном времени. Что же значит это? История не помнит ни выселения туземцев массами в другие страны, ни еще менее систематического их истребления русскими. Мало того, она на помнит также, чтобы славянские поселенцы двигались туда массой, что необходимо для борьбы с финскими туземцами и для их вытеснения или истребления. Факт совершился как-то незаметно. Ни в летописях, ни в народных преданиях нет воспоминаний о кровавой борьбе русских насельников с туземцами, а между тем на чисто финской местности, занимаемой финскими племенами, которые названы по именам Нестором, сплошной и густой массой живет чисто-русское население и притом такое, которое считает себя представителем русской народности, которое говорит самым чистым и самым богатым из русских наречий. Нужно ли предполагать, что первоначальное финское население этой области вытеснено, истреблено или, наконец, вымерло само собой? История ответит отрицательно по крайней мере на два первые предположения. Она застает славянские и финские племена рядом и почти на одной ступени развития. Славянин далеко не пользовался сравнительно с финном не только тем громадным превосходством, какое имел спутник Пизарро или Кортеца, или же англо-саксонский колонист над дикарем Америки, но даже и тем превосходством цивилизации, которое дал перевес римлянину над галлом и германцем. Перевес славянской народности дан был уже потом ее соединением под властью варяжских князей, а еще более принятием христианства; но и тогда, когда то и другое сплотили разрозненные славянские племена в более крепкую народность, ни вытеснение, ни истребление финских туземцев не могло обойтись без упорной борьбы, а этой-то борьбы и не запомнит ни история, ни живая память народа. Остается предположить естественное вымирание финских туземцев и, как необходимое дополнение к этому, необыкновенную плодовитость славянских колонистов именно только на этой, чисто-финской почве. Иначе невозможно объяснить такое быстрое и сильное размножение славянского племени в этой местности, потому что опять ни писанная история, ни живое предание не сохранили воспоминаний о движении славян целыми массами в эти области. Но стоит оглянуться кругом, чтобы отвергнуть предположение вымирания. На наших глазах совершается процесс претворения различных племенных элементов в русскую народность, чем только и может объясниться исполинский рост русского племени. 21 Не вымирают инородные племена, сталкиваясь с русскими: они претворяются в русских, принимая в себя отличительные особенности европейско-христианской цивилизации и в то же время оказывая свою долю участия в образовании нового племенного типа, придавая великорусской народности некоторые черты, которые отличают ее от других славянских народностей, близких ей и по происхождению, и по характеристическим особенностям. Слияние совершается под условием преобладания славянской или русской народности. Не славянин обращается в финна или монгола, но финн и монгол принимают на себя господствующие черты славянского племени и называют себя не без некоторой гордости русскими.

Можно бы долго остановиться на этом факте и особенно на его значении, потому что нигде, быть может, процесс слития разных племен в одно целое, и вместе с тем участие различных ингредиентов в образовании нового племенного типа, не обнаруживается с такой наглядностью, не представляет так много любопытных данных даже при слабой еще разработке нашей этнографии, при недавнем еще только стремлении собрать самые факты, произвести наблюдения — одним словом, собрать материал, необходимый для выводов. Это завлекло бы нас слишком далеко, хотя и теперь уже фактов набралось довольно много, и можно бы было остановиться на них довольно долго. Примера, думаю, достаточно, чтобы показать важность слития различных племен в одну народность, а это приводит нас к вопросу о помесях, о соединении одной породы с другой, об образовании новых племенных типов уже не под одним влиянием внешней природы.

Для тех, которые признают каждую особую породу людей естественным продуктом известной местности и известного климата, вопрос о смешении пород решается ясно и просто. Не будучи в состоянии отвергать существование помесей, как факт слишком известный и осязательный, они отказывают этим помесям во внутренних условиях жизненности, говорят, что они не имеют в себе производительной силы и сами собой прекращаются в известном поколении. При этом они указывают на аналогию с подобными же явлениями царств растительного и животного, и ею стараются объяснить и доказать свою теорию. Действительно, аналогия существует, и многое объясняется окончательно только ею. Поэтому несколько слов о помесях царств растительного и животного будут не бесполезны. 22 Помеси существуют и в том, и в другом, и бывают двух родов. Иногда соединение двух пород, принадлежащих к одному и тому же виду, производит помесь; иногда эта помесь есть результат соединения двух пород, принадлежащих к разным видам. Первую принято называть метисами, вторая обозначается обыкновенно названием гибрид. Различие между теми и другими очень велико и существенно; потому должно строго различать одних от других. Смешение различных пород, принадлежащих к одному и тому же виду, встречается беспрестанно и в растительном, и в животном царстве. Помеси этого рода крайне многочисленны и в диком состоянии, и между породами, уже прирученными человеком. Это смешение происходит само собою, и человеку чаще приходится сохранять породу в ее чистоте, предохранять ее от смешения, чем содействовать смешению различных пород. Притом помеси этого рода не только сохраняют свою воспроизводительную силу, но часто отличаются большей плодовитостью, чем те чистые породы, от которых они произошли. Не то видим мы относительно помесей, происшедших от соединения особей, принадлежащих к двум различным видам. Они существуют, но как более или менее редкое исключение. В царстве растительном число известных гибрид не превышает 20. В царстве животных их еще меньше (соединение собаки с волком, зайца с кроликом, лошади с ослом и т. д.). Притом в диком, свободном состоянии помеси этого рода встречаются необыкновенно редко. Для произведения известных гибрид нужно заботливое содействие человека, искусственное сближение двух особей, принадлежащих к различным видам, которые на свободе никак бы не сблизились между собой (так, в одном зверинце удалось сблизить льва с тигрицей и получить от них помесь). Самое существенное различие между метисами и гибридами заключается в их плодовитости. Помесь, происшедшая от соединения особей, принадлежащих к различным видам (гибриды), теряет или совершенно или значительной частью, свою способность к размножению. Так, например, осел довольно часто соединяется с лошадью и производит помесь, известную под именем мула; но бесплодие мулов слишком известно и было замечено еще в глубокой древности, хотя и есть некоторые, чрезвычайно редкие исключения. То же самое и в растениях. В случае соединения помеси с одной из чистых пород, от которых они произошли, производительная сила оживляется, но результатом этого соединения бывает воспроизведение чистого, первоначального типа. Одним словом, гибриды никогда не могут образовать из себя особой, новой породы: или остаются бесплодны, или же воспроизводят одну из тех пород, от соединения которых они произошли.

Таковы данные, представляемые естественными науками: ботаникой и зоологией. Теперь к какому роду помесей, к метисам или гибридам, следует отнести те помеси, которые рождаются от соединения лиц, принадлежащих к различным племенам, различным породам и группам, на которые делится человечество? Потомство европейца и негритянки можно ли сравнить с метисами растительного и животного царств, или же их следует приравнять к гибридам? В первом случае следует признать за этим потомством смешанного происхождения живучесть, возможность размножения, возможность образования из себя особого типа, одним словом, признать право на жизнь и совершенствование. Во втором нужно отказать им в будущем и, признавая, что брак европейца с негритянкой дает потомство, осудить в теории это потомство на медленное вымирание, или же по крайней мере не признать за ним возможности образовать из себя новый племенной тип, отличный и от европейца и от негра, хотя и соединяющий в себе некоторые признаки того и другого. От решения этого вопроса зависит решение другой не менее важной задачи. Если помеси, образовавшиеся из соединения лиц различных пород, относятся к метисам, тогда разнообразие племенных типов, замечаемое в истории и существующее поныне, нисколько не помешает признать единство происхождения и природы человечества, потому что возникновение существующих племенных типов объяснится смешением пород, принадлежащих к одному и тому же виду (в зоологическом и ботаническом смысле), и нас не удивят как их многочисленность и разнообразие в настоящем и прошедшем, так и возникновение новых племенных типов в будущем. Если же помеси отличаются бесплодием и принадлежат к тому роду, который натуралисты зовут гибридами, то ясно, что человечество распадается на несколько отдельных видов, резко отличающихся один от другого по своей природе, видов неизмененных, постоянных, раз и навсегда определенных, — единство происхождения человечества немыслимо. Мы должны будем тогда признать, что каждый вид, сложившись раз навсегда под влиянием известных условий — климата и почвы — не может существовать, если эти условия среды изменятся, и должен исчезнуть, как исчезли с лица земли некоторые породы животных (urus древней Германии, зубр, сохранившийся только в Беловежской Пуще). Так и решают полигенисты, признавая каждую человеческую породу за местный продукт, за неизменный, постоянный вид, и отказывая помесям в живучести. К этому, следовательно, сводится весь вопрос.

Должно заметить, что, ссылаясь на аналогию с царством животным и растительным, пользуясь ею для доказательства своего основного положения, полигенисты часто грешат против точности научных терминов и придают этим терминам не всегда одно и то же общепринятое значение. Оттого в их сочинениях много противоречий и неточностей. Главное положение, общее им всем, заключается в следующем. Соединения лиц, принадлежащих к различным породам, отличаются сравнительно меньшей плодовитостью, чем браки между лицами одного племени. Даже в том случае, когда брачное соединение между лицами разных пород производит потомство, дети, происшедшие от этого соединения, уже отличаются сравнительным бесплодием, которое еще более увеличивается в их потомстве. Разумеется, для доказательства они обращаются почти исключительно к помесям образовавшимся из соединения самых противоположных пород, указывают на соединение европейцев с неграми, готтентотами, туземцами Новой Голландии, Северной Америки, и избегают говорить о смешении пород, более близких друг к другу. Вот что говорит Нотт, один из самых резких представителей североамериканской школы полигенистов, о мулатах, то есть детях европейца и негритянки или негра и женщины европейского происхождения: «Из всех человеческих пород мулаты отличаются недолговечностью; особенной деликатностью сложения отличаются мулатки; они дурные воспроизводительницы, дурные кормилицы, подвержены выкидыванию и их дети умирают вообще в младенчестве. Когда мулаты вступают в брак между собой, они менее плодовиты, чем в тех случаях, когда они соединяются с лицом, принадлежащим к одной из чистых пород». То же самое повторяют и другие писатели той же школы. По их мнению, браки между мулатами или совершенно бесплодны, или же дети, происшедшие от этих браков, не доживают до зрелого возраста. Факты слишком сильно говорят против подобных выводов и сами же полигенисты должны в этом сознаться и прибегать к последнему средству для поддержания своей теории, именно доказывать, что увеличение смешанного населения в Южной и Центральной Америке, слишком неопровержимое, объясняется тем, что эти страны колонизованы французами и испанцами, не чистыми представителями европейской расы (смешение с басками), считая чистейшими представителями этой расы только людей германского или англо-саксонского происхождения. Но и тут факты говорят против них: смешанное население Флориды и Алабамы, отличающееся крепостью и здоровьем, произошло от соединения туземцев с поселенцами англо-саксонской расы. Если некоторые факты говорят, по-видимому, в их пользу, если, например, наблюдения над лицами смешанного происхождения в Ямайке доказывают ослабление в них производительной силы; если можно принять за положительно доказанный факт, что на острове Яве потомство, происшедшее от брака голландца с женщиной малайской крови, не идет дальше третьего поколения, то эти факты объясняются чисто местными условиями, потому что в других местностях те же самые браки производят сильную и крепкую породу, быстро размножающуюся. Указывают на бесплодие соединения европейцев с женщинами туземной расы Австралии; но, во-первых, это бесплодие, если бы и существовало, объясняется развратом, который всегда и везде оказывает одинаковое влияние (как это положительно доказано статистическо-медицинскими исследованиями относительно Европы, где, конечно, бесплодие не может объясняться различием пород), детоубийством — следствием уже указанных отношений между англо-саксонскими колонистами и туземцами Австралии, и другими причинами, нисколько не относящимися к основному различию между породами. Кроме того, самый факт несуществования помесей между европейцами и туземным населением Австралии крайне сомнителен или, лучше сказать, несомненно ложен. В тех округах Новой Голландии, где средства пропитания более обеспечены, где между европейскими колонистами и туземцами завязались более мирные сношения, число метисов — людей смешанного происхождения — довольно значительно, и соединения между лицами этих совершенно различных пород далеко не отличаются бесплодием.

Еще неудачнее ссылка на бесплодие соединений лиц белого племени с готтентотами. Наблюдения показали, что от брака европейца с готтентоткой обыкновенно родится больше детей, чем от брачных соединений между самими готтентотами, или же от брачных соединений между готтентотами и неграми, хотя в последнем случае среднее число детей все-таки выше, чем то же число у гуттентотов. Препятствия к размножению метисов, происшедших от соединений европейцев с готтентотами, отнюдь не естественные, а искусственные. Они заключаются в том презрении, с каким смотрели европейцы на людей смешанного происхождения, и в некоторых даже законодательных мерах, напр., в том, что закон запрещал браки с туземцами, а церковь отказывала в крещении детям, родившимся от европейца и готтентотки. Несмотря на все это, число лиц смешанного происхождения довольно значительно. Капская колония основана в 1650 году, а в 1783 (по показанию Levaillant`а) число метисов равнялось 1/6 всего готтентотского племени. Часть этих метисов, принявшая имя Griguuas, избегая преследований и притеснений со стороны европейских колонистов и даже самих готтентотов, удалилась в пустыни, вглубь Африки, к северу от поселений европейцев и образовало особый народ, с оседлыми поселениями, с городами и столицей, с особым правительством.

Наконец, в истории открытий и колонизации европейцев в Тихом океане есть один случай, который окончательно разрушает теорию полигенистов о том, что соединения лиц различных пород не могут образовать нового племенного типа, и что потомство, происшедшее от этих соединений, поражено бесплодием и прекращается само собой, не имея в себе условий жизненности и размножения. На этот раз факт до того очевиден и ясен, что его одного вполне достаточно для опровержения подобных теорий. В 1789 году на одном английском корабле (Bounty), возвращавшемся с острова Отаити, взбунтовались матросы, высадили в лодки капитана и матросов, оставшихся ему верными, а сами возвратились в Отаити, который со времени открытия привлекал европейцев. Часть осталась там, а 9 человек европейцев, взявши с собою 6 человек отаитян и 15 женщин с того же острова, сели в лодки и удалились на необитаемый остров Питкаэрн, неизвестный европейским мореходцам, где они надеялись укрыться от преследований английского правительства. В последнем они не обманулись. Только в 1825 году капитан Бичей (Beechey) случайно наткнулся на этот островок и с удивлением нашел на нем очень своеобразное население. Вот что произошло между тем на этом острове в течение времени с 1790 года до 1825, то есть в 35 лет, когда новые поселенцы были отделены от сообщений с остальным миром. Девять европейских колонистов принадлежали к числу самых буйных и развратных людей. Оттого в маленькой колонии были сильные смуты. Отаитяне, доведенные до отчаяния деспотизмом белых, убили, с помощью женщин, пятерых из них и потом перерезались между собой. Подруги белых, из мести за убитых, перерезали убийц. Через три года после поселения, ни одного туземца не осталось в живых и вся колония состояла из 10 отаитянок, нескольких детей и 4-х европейцев. Скоро погиб один из этих европейцев, а другой был убит своим товарищем; остались в живых только двое мужчин на острове, и то один вскоре умер от болезни. Переживший, Адаме, остался один с женщинами. Все это случилось в первые же 10 лет после переселения. Обстоятельства были самые неблагоприятные для размножения, и однако же, когда в 1825 году Бичей открыл Питкаэрн, он нашел там 66 человек мужчин и женщин, управляемых стариком Адамсом. Это население, образовавшееся естественным путем нарождения из смеси европейцев с туземцами Полинезии, без всякой посторонней примеси, при самых неблагоприятных обстоятельствах отличалось, по описанию Бичея, красотой телосложения, силой мускулов, необычайной ловкостью и здоровьем. Вместо вымирания и бесплодия, оказалось совершенно противоположное явление. В 1856 году население Питкаэрна почти утроилось в 30 лет (с 1825 г.), именно считало уже 189 человек (96 мужчин и 93 женщины), и островок оказался тесен для них, так что они принуждены были выселиться. Лучшее доказательство против учения о неживучести или бесплодии помесей трудно представить, и ясно, что, проводя аналогию с помесями растительного или животного царства, мы должны признать помеси человеческие метисами, а никак не гибридами; при этом все разнообразные породы человечества представятся нам частями одного вида, а не разными видами, в естественно-историческом значении этого термина.

Новые типы могут возникать и действительно возникают под соединенным влиянием условий внешней природы и кровного смешения, и как ни крепок, ни устойчив раз уже сложившийся и окрепший племенной тип, он не осужден на неподвижность, на вечную неизменяемость, из которой один выход — смерть. Тот результат, который добыт наблюдениями над современной действительностью, подтверждается и всей историей. На исторической сцене мы мало видим чистых племен. Главные исторические народы, преемственно являвшиеся представителями цивилизации, не могут похвалиться чистотой происхождения. Правда, все они принадлежали до сих пор к одной большой группе человеческого рода, но зато в пределах этой группы происходит беспрерывное столкновение и смешение племен. Кроме того, группа индо-европейская не ушла от смешения с племенами, принадлежащими к другим группам: в Азии она смешивалась с племенами монгольской, малайской, и даже частью негрской расы; в Египте и областях Северной Африки — с племенами африканскими; в Европе, кроме древнейшего населения иберийского, очевидно, не имеющего с ним ничего общего, индо-европейское поколение на северо-востоке приходило в беспрерывные соприкосновения с племенами финскими и монгольскими. Египтяне, ассирияне, вавилоняне, греки, римляне, французы, испанцы, англичане, наконец русские не могут считаться совершенно чистыми племенами, свободными от всякой посторонней примеси; напротив, они сложились из довольно разнообразных племенных элементов, хотя в результате и выработали своеобразный и определенный национальный тип, отличающийся характеристически индивидуальными особенностями. Население Азии и Африки, и по показаниям современной этнографии, и по свидетельству истории, значительной частью состоит так же из племен смешанного происхождения. Наконец, в Новом Свете разнообразие племенных особенностей, замеченное европейцами в первое время после открытия, можно объяснить только столкновением и смешением различных пород в эпоху, предшествовавшую этому открытию.

Как ни трудно предположить с первого взгляда сообщение между Старым и Новым Светом до открытия последнего европейцами в XV и следующих столетиях, есть факты, которые заставляют допустить возможность и вероятность этих сношений. Давно уже замечена была некоторая аналогия между памятниками перуанской и мексиканской цивилизации и древнейших цивилизаций Африки и особенно азиатского Востока. Путешествие и переселение смелых норманов в Америку несколькими столетиями опередили открытия Колумба. 23 Есть некоторые, более темные и не столь достоверные, указания на поездки не менее отважных моряков испанских и французских приморских провинций. Еще яснее связь азиатского Востока с Америкой. Красноватый, бронзовый цвет кожи не есть исключительная особенность северо-американских туземцев; он встречается у некоторых племен на восточном берегу азиатского материка, у некоторых племен Африки. Северо-западная оконечность Америки так близко сходится с северовосточной оконечностью Азии, соединена таким мостом островов, что некоторые исследователи невольно задавали себе вопрос, где кончается Азия и начинается Америка. До сих пор чукчи и другие племена совершают ежегодные периодические перемещения из Азии в Америку и обратно, и товары, вымененные ими на торгах в Восточной Сибири, передаются самым отдаленным племенам Северной Америки. Для бродячих племен северо-восточной Азии переход в Америку не мог представлять никогда особых затруднений: 24 но есть также указания на возможность сношений Японии и Китая с Америкой. Первые испанские мореплаватели нашли на берегах Америки обломки кораблей, украшения на которых были сходны с китайскими и японскими. На этот факт не обратили внимания и скоро совсем о нем забыли за невозможностью объяснить его. 25

Новейшие исследования над океаническими течениями дают теперь возможность полного и довольно легкого объяснения. Эти исследования доказали существование в Тихом океане течения (gulfstream), которое, касаясь южной части Японии, идет по направлению к Америке. Это течение, названное именем Тесана, легко могло занести к берегам Нового Света сбившиеся с дороги корабли китайцев и японцев. Наконец, великое экваториальное течение Атлантического океана могло занести в Мексиканский залив лодки с неграми западного берега Африки. Как ни велика отдельность материка Америки от материков Старого Света, нет рациональных причин отвергать всякую возможность хотя бы редких, случайных сношений между этими частями света, возможность перехода в Америку жителей Азии, Европы и даже Африки. 26 Еще легче предположить и даже доказать заселение Океании одним племенем и притом перешедшим на эти острова с азиатского материка. Как ни многочисленны и ни разнообразны диалекты, которыми теперь говорят островитяне Тихого океана, эти диалекты представляются обломками одного языка. В племенных типах тех же островитян также заметны видоизменения одного первоначального, общего всем им типа. Нужно ли говорит, что на островах Полинезии еще возможнее для жителей смелые и продолжительные морские странствования или занесение бурею их лодок. 27 Все наблюдения над морем, подводными течениями, направлением ветров доказывают возможность вольных, а еще более невольных сообщений Нового и Старого Света, возможность заселения Нового Света выходцами из приморских стран Старого Света, — и теории полигенистов о местном, отдельном происхождении человеческих пород, 28 о природном различии, существующем между этими породами, о невозможности слияния их между собой и образования новых племенных типов вследствие изменения среды и кровного смешения, получают полное опровержение, как со стороны наук естественных, рассматривающих человека в смысле животного организма, так и со стороны истории.

Гипотеза о нескольких видах, на которые распадается человечество, не выдерживает критики и поверки наблюдениями над современной действительностью и достоверными фактами, представляемыми историей. И наблюдения и предания говорят о возможности смешения самых различных пород, об образовании новых племенных типов.

Есть, впрочем, одна теория, поддерживаемая одним из знаменитейших современных натуралистов, которая чрезвычайно соблазнительна, потому что, по-видимому, разрешает противоречия и представляет возможность соглашения между самыми противоположными воззрениями. Это теория Агассиза, которой основания высказаны были еще в то время, когда Агассиз был профессором в Швейцарии, но которая вполне развита им уже когда он окончательно переселился в Америку, где он занимает теперь кафедру естественной истории в одном из южных штатов Северной Америки. Первые начала этой теории высказались еще в 1840 и 45 годах. Окончательно формулировалась она уже в 1859. Для Агассиза нет сомнения, что род человеческий, несмотря на все разнообразие племенных типов, составляет один вид в зоологическом смысле. Исследования о помесях для него не имеют особенного значения, равно как и вопрос, следует ли приравнять их к метисам или гибридам растительного и животного царств. Впрочем, признавая человечество как один вид, Агассиз допускает сохранение в помесях производительной силы и жизненность. Главная задача Агассиза не в этом. Он доказывает только, что человек явился не вдруг и не в одном месте, что различные породы образовались или сотворены независимо одна от другой и на разных пунктах земного шара, а не произошли от одного корня. Отвергается таким образом не единство физической природы человечества, а единство происхождения. Поставленный в этой форме и самый вопрос, подобно его решению, становится не новым. Он был возбужден задолго до того времени, когда естественные и исторические науки начали свои исследования над человеческими племенами, возник совершенно на иной почве и притом на такой, где всего менее можно было ожидать его возбуждения, именно на почве богословской экзегезы. Еще в 1655 году один протестантский (гугенотский) богослов, La Peyrere, или, как подписывался по-латыни, Peirerius, издал сочинение Systema theologicum, ex Praeadamitarum hypothesi, сожженное, по приказанию Сорбоны, рукой палача. Основанием для этого оригинального воззрения служили тексты св. писания, между которыми Пейрер заметил разногласие или противоречие, что, по его убеждению, могло быть устранено с помощью его гипотезы о сотворении рода человеческого не в один и тот же день и притом не в лице одного Адама и его подруги. Главными его основаниями были: 1) место из 5-й главы послания св. апостола Павла к Римлянам, которое будто намекает на существование людей до Адама; 2) язычники отличаются другим происхождением от евреев, идущих от Адама; 3) первая глава книги Бытия говорит о сотворении человека будто не совершенно согласно со 2-ой главой той же книги, и Каин взял себе жену не из племени Адама; 4) древние памятники и в особенности древние астрономические вычисления указывают на время, предшествовавшее Адаму.

Это сочинение вызвало против себя сильную бурю и автор, обратившись к католицизму, принужден был сам от него отречься. С тех пор оно было забыто до нашего времени. Я не думаю, разумеется, проводить параллель между богословской системой французского гугенота и естественно-исторической теорией знаменитого натуралиста. Различие между ними так же велико, как различие между наукой XIX и наукой XVII веков. Самая почва, которая породила эти воззрения, совершенно различна. Одно опирается на толкование и соглашение текстов, подлинность которых заранее не подвергается никакому сомнению; другое опирается на бесчисленные исследования по всем отраслям естествоведения и не имеет ничего, кроме чисто научной цели. Это сходство, без сомнения, случайно, тем не менее замечательно. Теория Анассиза главным образом основывается на географическом распределении животных, на зоологической географии. Произведения флоры и фауны уже сгруппированы в известные области, растения и животные имеют свою родину. Один человек живет во всех климатах земного шара и в этом случае составляет едва ли не единственное исключение. Признавая это исключительное положение человека, Агассиз думал заметить отношения между человеческими породами и известными флорами и фаунами и выяснить их. Считая все породы человечества подразделениями одного вида, он признает, что отличительные особенности каждой расы составляют ее существенный, исконный, первоначальный характер, что каждая создана особенно в своей родине, и что пределы родины каждой расы совпадают с пределами известной зоологической области. Известная порода людей составляет такой же характеристический признак известной зоологической области, как и некоторые породы животных, исключительно принадлежащих той же области. Одним словом, Агассиз принимает несколько центров творения, образовавшихся неодновременно и независимо один от другого.

Этих центров творения или, как он называет их, зоологических царств, Агассиз насчитывает восемь. К своему главному сочинению об этом предмете Агассиз приложил и карту своего распределения земного шара на зоологические царства и области, а также для каждого царства и таблицу, на которой соединены изображения тех форм животных и людей, которыми характеризуется каждое зоологическое царство. Эти царства следующие: 1) арктическое, или полярное, характеризующееся эскимосами, белым медведем, моржом, китом, гагой и т. д.: 2) монгольское, которое, кроме монгольского племени, характеризуется тибетским медведем, сибирской козой, одним видом антилопы и т. д.; 3) европейское царство, которого отличительные животные бурый медведь, олень, каменный козел и пр.; 4) американское (американский медведь, бизон, виргинский олень и т. д.); 5) африканское царство (обезьяна шимпанзе, слон, риноцерос и т. п.); 6) готтентотское (гиена, квагга, особый вид риноцероса и т. д.); 7) малайское (тапир, орангутанг, индийский слон и пр.), и наконец 8) австралийское (кенгуру, опоссум, орниторинг и пр.).

Теория Агассиза имеет далеко не то основание, какое имела богословская система Пейрера: она опирается на чисто-научные исследования, она чужда всех посторонних соображений. Агассиз принимает за основу наблюдений современную действительность, существующую форму человеческих племен; он не хочет знать не только той или другой религиозной системы и не думает подчинить ей заранее свои выводы: он не хочет знать ни истории, ни лингвистики. О последней он отзывается с таким презрением, которого не скоро найдется другой пример в научных исследованиях, к какой бы области знания они не относились. По его мнению, на основании сходства или несходства языков основывать свои выводы о племенном родстве народов так же полезно и справедливо, как доказывать родство камчатского медведя с медведями Тибета, Восточной Индии, Зондских островов, Непала, Сирии, Сибири, Северной Америки, Скалистых гор и Андов, основываясь на сходстве их рычания, вопреки свидетельству зоологии, относящей этих животных к различным видам. Трудно полнее сохранить, даже без особой нужды, независимость одной науки от всех остальных, и выводы Агассиза можно бы принять за последнее слово естествоведения о данном вопросе, если бы возражения шли только со стороны других наук, заинтересованных также его разрешением, но не имеющих собственных средств достигнуть этого разрешения помимо наук естественных. Теория Агассиза кажется тем более обольстительной, что она, опираясь на такое, по-видимому, твердое основание, как зоологическая география, признает однако же единство природы, если не единство происхождения рода человеческого, допускает живучесть и плодовитость помесей, и, следовательно, уничтожает существенный пункт в споре между приверженцами двух крайних теорий, и дает возможность соглашения. Доказать единство происхождения человеческого рода от одной пары из одной страны наука пока еще не может собственными средствами, и даже приверженцы единства происхождения доказывают только его возможность и полную вероятность, и не могут идти далее. Казалось, соглашение было бы возможно; но дело в том, что самые существенные возражений против теории Агассиза идут не от богословов, даже не от историков или лингвистов — хотя и историк может указать на некоторые факты, допускающие возможность заселения материков и островов Нового Света выходцами из Старого; хотя и лингвист может доказать внутреннее сродство языков Полинезии и Америки с языками Азии и Африки, — а прежде всего и главным образом от самих натуралистов и притом таких, которые высоко ставят ученые заслуги швейцарского естествоиспытателя и нисколько не думают умалить ценность его специальных исследований. Эти возражения притом такого рода, что они подрывают теорию Агассиза в самом ее основании, доказывая, что, не говоря о человеческих породах и вообще о человеке, самое его деление на зоологические царства произвольно и не выдерживает поверки, что его характеристические животные отнюдь не составляют исключительной принадлежности того или другого царства, что деление в том виде, как оно предложено, невозможно и противоречит всем признанным фактам. Я не могу, разумеется, даже и поверхностно обозреть эти возражения и отсылаю читателя к труду известного французского натуралиста Катрфажа.

Этой непрочностью самого основания объясняются и те споры, которые вызвали труды Агассиза, и то ложное положение, которое он невольно занял между полигенистами и их противниками.

Повторю в кратких словах те результаты, которых достигли различные науки путем самостоятельного исследования о человеке и его отношениях к внешней, физической природе.

Человечество не представляется теперь глазам историка безразличной массой. Оно распалось на более или менее ясно определенные, резко разграниченные по своим физическим и нравственным свойствам группы. Перед глазами историка выяснилось разнообразие племенных типов с их характеристическими особенностями, с их устойчивостью и стремлением сохранить в главных чертах свою основную физиономию. Многое в событиях человеческой истории объяснилось и объясняется особенностями народного типа, его физическими и нравственными свойствами, дающими его деятельности то или другое направление, делающими тот или другой народ способным или неспособным в известное время осуществить известную задачу. Это разнообразие племенных типов не может однако же доходить до существенного, основного и прирожденного различия в самой человеческой природе. Новые племенные типы слагаются при новых условиях внешней природы, вследствие кровного смешения уже прежде существовавших племен. Иные типы, являвшиеся прежде с резко обозначенным характером, теперь уже не существуют более, хотя они и не исчезли бесследно, а вошли, как известный образовательный элемент, в новые племена и народности, занявшие их место. Ни одно племя не может считаться отверженным по своей природе, выделенным из общего призвания человечества к постепенному совершенствованию. Если исчезли или исчезают некоторые низшие племена, они гибнут случайно, а не вследствие естественного закона вымирания, и человек напрасно хочет сложить на ответственность Провидения или судьбы печальные следствия своего собственного эгоизма, своих собственных страстей или непредусмотрительности. В существе самой низкой, полуживотной еще породы мы должны, как бы дорого ни стоило это нашему самолюбию, признать брата не только по природе, но и по призванию, и суд истории совершается, рано или поздно, над теми горделивыми племенами, которые забывают, в своем торжественном шествии, что они идут по костям и трупам подавленных ими младших братии, за которыми они умышленно не хотели признать не только прав на родство и участие, но даже и самого права на жизнь. Бесчисленное разнообразие племенных особенностей не должно скрывать от сознания высших представителей человечества внутреннего единства, царящего над этим разнообразием, придающего ему смысл и значение, и дело народов высшей цивилизации — быть руководителями племен, находящихся еще на низшей степени развития, к той общей всем им цели, к которой идет человечество в его всемирно-историческом развитии.

Отрицая возможность появления человека, как продукта одной внешней, физической природы, признавая ту резкую черту, которая отделяет даже самые низшие племена от царства животного, мы не должны отрицать того великого влияния, которое имеет внешняя природа на человека, не только в его младенческом, первобытном состоянии, но и во все продолжение его исторической деятельности, на всех ступенях его исторического развития. Иначе горький опыт может тяжело наказать нас за горделивое самообольщение. Приведу несколько мыслей из сочинения знаменитого Риттера.

«Система планетной природы в ее местном устройстве оказывает сильное влияние, как на юношеское развитие каждого отдельного человека, так еще гораздо более на развитие целых племен. Не подлежит никакому сомнению, что это влияние природы, даже не говоря о всех других сопровождающих его действиях, необходимо имело важнейшие последствия для душевного и умственного преобразования человека, равно как и для особенного его проявления во внешности в различных странах земного шара через все столетия человеческой истории. Итак, в этом, кроме племенного происхождения, заключается содействующее условие для развития народной индивидуальности, вследствие влияния окружающей природы, которая в виде непроизвольных жизненных привычек явственно отпечатывается на душе человеческой, и вместе с тем возбуждает в ней постоянно сообразную с местностью умственную деятельность». 29

Анатолий Петрович Богданов

Антропологическая физиогномика

Издано на средства, пожертвованные В. X. Спиридоновым

Москва 1878

I

Периоды развития физиогномики как науки. Физиогномика у первобытных народов. Практический, морфологический и физиологический периоды изучения физиогномики. Антропологическая физиогномика. Ее отличия, цели и задачи. Методы исследования ее. Причины, мешающие ее развитию. Влияние этнографических условий на осложнение вопросов по антропологической физиогномике. Методы исследования смешанных и варьирующих племен. Способ средних форм и выделение типических представителей. Значение изображений в физиогномических исследованиях. Условия требуемые от изображений племен для научного исследования их с физиогномической точки зрения. Фотографии как способ изучения последовательного изменения в антропологических признаках племен. Художественные портреты как памятники умственных и нравственных изменений племен, отражающихся в выражении лица и в передаче их ощущений. Метод средних как особенно удобный для изучения племен, сохранившихся в большей чистоте. Метод изыскания типических представителей как особенно полезный при исследовании смешанных народонаселении. Что нужно брать за тип в смешанном народонаселении?

Физиогномика, как искусство по чертам лица узнавать свойства и ощущения человеческой души, очень стара. Она началась с проявления первого начала общественного самосознания в человеческом обществе, с того времени, как человек стал складывать в устные предания общие свои наблюдения и выводы. Если смотреть на физиогномику, как на средство подмечать ощущения, то она даже не исключительно свойственна человеку. Всякий знает, что животные, по так называемому инстинкту, умеют отличать относительно друг друга и относительно человека различные оттенки психических состояний, хотя и не идут в этом отношении далее самых явственных и наиболее осязательных из них: гнев, ужас, приятное настроение дружественных чувств умеют и выражать, и передавать многие животные. Человеку одному принадлежит только то, что он свои физиогномические впечатления возвел в систему, выразил в ряде положений, осмыслил обобщением и анализом; но это то и составляет всю коренную разницу человека и животных, так как вывод, обобщение и наука, или не только знание, но и познание, представляют несомненные права человека на особое царство, резко отделенное сознаваемою мыслью от животного царства. Что физиогномические обобщения существуют у самых примитивных рас, не имеющих настоящего знания или науки, доказывают и дикари, уродующие себе лицо и прически, делающие себе фантастические костюмы, чтобы ими испугать неприятеля, казаться страшнее. Жрецы даже самых первобытных религий изобретают приемы, чтобы действовать на воображение и волю присутствующих, и в этих приемах играет не последнюю роль выражение лица, жестов и движений, которые должны свидетельствовать об их сверхъестественной воле, об их, выходящем из обыкновенного порядка вещей, могуществе. Что искусство практически прилагать физиогномические наблюдения к житейским потребностям одно из самых древних, показывает существование всюду лицемеров и кокеток. Вся задача, как тех, так и других собственно и состоит в том, чтобы, или с помощью умения и силы воли, или с помощью искусственных приемов и искусственных средств, произвести не то впечатление, какое бы представили их лица и движения при данных им от природы условиях и при естественном проявлении их; это стремление уже предполагает само собою сознание, что на других постоянно действуют физиогномические свойства, что они подмечают их, увлекаются ими, составляют по ним то или другое суждение, тот или другой вывод. Желание и необходимость узнать с кем имеешь дело, на что можно рассчитывать и что найдешь в человеке, вызвали издревле искусство физиогномики, как с точки зрения придавания ему той или другой формы, что можно назвать искусством активной орудующей физиогномики, так и составления себе суждения о значении и свойствах известных физиогномических данных, что можно назвать пассивною или наблюдательною физиогномикою. И та, и другая имеют целью произвести, или уловить, известные душевные свойства и движения, известные психические стороны человека, и потому они могут составить особую форму или стадию развития физиогномических знаний, которую можно назвать практическою физиогномикою, самою древнейшею по своему проявлению, коренящуюся не столько в сознательном мышлении, сколько в бессознательных впечатлениях и в инстинктивных ощущениях. Их можно назвать бессознательными в том смысле, что человек прямо берет их из опыта, как известный факт, сопровождающийся теми или другими последствиями, тем или другим приятным или неприятным проявлением, и нисколько не анализирует своих впечатлений, не систематизирует их, не подводит их в какую-либо доктрину. В этом смысле человек в таком фазисе своих физиогномических данных недалеко ушел еще от животного и действует под влиянием того или другого впечатления более рефлективно, чем сознательно.

Появляется новая ступень развития человеческого общества, начинается период сознания, первые корни научных приемов, и человек начинает систематизировать окружающие его явления. Так как первое, что доступно его непосредственному наблюдению, еще не опирающемуся на целый ряд добытых научных методов, это внешность, это форма, то человек с одной стороны утрирует значение этой формы, а с другой старается уяснить ряд этих форм, группируя их по сродству, по сходству, по известным качествам. Научные сведения не дают еще человеку возможности дойти до ближайших причин явления; он не знает еще анатомии, ему незнакомо еще физиологическое значение факторов, входящих в состав тела человека; для него существует одна внешняя оболочка, которая и является единственным средством найти ответ на ряд, и ряд все более и более многочисленный, возникающих вместе с умственным развитием вопросов. Эта оболочка скрывает от него тайну душевных явлений в организме, но она сама является отражением неизвестного внутреннего начала и механизма; она отражает его ход, его различные проявления. Естественно подмечать видоизменения этих внутренних проявлений на доступной наблюдению внешней оболочке, изучать все особенности внешней формы, постоянно связанные с известными нравственными и умственными проявлениями, привести их в порядок, в систему, сделать удобным для осмотра и получения некоторых практических выводов. Является систематизация физиогномических явлений, морфологическое изучение их; является первая ступень научного изучения физиогномики — морфологическая физиогномика, далее которой не шла эта отрасль изучения человека до первой четверти настоящего столетия. Что такое труды Лафатера, Брюйера и других, как не систематизирование известных физиогномических явлений и классификация их? Отлогий лоб есть выражение тупости или, по крайней мере, недальнего умственного развития; толстая и выдающаяся нижняя губа признак развития чувственности; плоские губы — хитрости; быстро загорающийся под влиянием какого-либо впечатления взгляд — указание на впечатлительность, на непостоянство и т. д. Существенный шаг вперед этой ступени развития физиогномики, сравнительно с предыдущей, состоит в том, что здесь уже увеличивается значительно число психических моментов, подвергаемых изучению. Уже не одни первоначальные, самые выдающиеся аффекты (гнев, ужас, страх, любовь) подвергаются изучению, но дело идет далее: анализируются градации этих психических проявлений, присоединяются целые ряды уже более научно анализированных душевных свойств. Стараются подметить, чем в физиогномике выражается память, воображение, благородство, честность, религиозность и т. д., то есть те свойства, подмечать которые способен один только человек, и притом человек, стоящий даже на значительной степени умственного развития, знакомый уже с первоначальными научными знаниями. Добыты уже некоторые анатомические данные; костяк, и в особенности череп, уже известны в их частностях и в их видоизменениях. Известно уже значение мозга как центрального органа внутренней духовной жизни, или, по крайней мере, при первых успехах этого периода дознано, что голова, а не желудок, составляет направляющую часть организма. Физиогномика из искусства, исключительно основанного на изучении выражения лица и движений, переходит к наблюдению фактов устройства черепа; она вырабатывает как отдельную отрасль краниоскопию, черепословие, искусство по видоизменениям черепа судить о свойствах человека. Хиромантия, или искусство распознавать по линиям судьбу и жизнь человека, очевидно принадлежит совершенно к иной области приложений морфологических свойств человека, так как она основывается на фаталистическом воззрении какого-то сверхъестественного соотношения между линиями рук и событиями жизни, и с этой стороны очевидно она не имеет ничего общего с физиогномикою, основывающеюся на несомненно существующем соотношении между физическим строением и психическими проявлениями. Но и в ней можно найти некоторые черты, основанные на положительных наблюдениях. Толстые пальцы, мускулистые руки встречаются у сильной, физически развитой организации; удлиненные, тонкие пальцы, нервность руки, как выражались физиогномисты, указывает на преобладание психической жизни, или по крайней мере на предрасположение к ней. Существуют общие свойства организации, проявления темперамента, которые выражаются не в одной только физиогномии, но и в конечностях: недаром маленькие ножки влияют так часто на сердца и головы людей, и в этом случае малость их и грациозность составляют предполагаемое свидетельство изящества натуры всего человека, более высокого развития его.

Морфологическая физиогномика, в большей или меньшей степени, есть достояние каждого развитого человека. Каждый составил себе известный кодекс физиогномических данных, по которым он судит о других. Душа человека сокрыта, а все сокровенное именно и возбуждает особенно любопытство наше. Каждому хочется проникнуть в глубь нравственной жизни другого, знать чего от него можно ждать или надеяться, не говоря уже о практических целях, которые делают практическую физиогномику необходимою в жизни. Кроме инстинктивного стремления по выражению лица судить о том, с кем имеешь дело, существует еще и совершенно платоническое, любознательное стремление подмечать происходящее в другом. В этой любознательности особенным даром верно угадывать и подмечать отличаются женщины и дети, коих натуры более цельны, или лучше сказать более первобытны, понимая это слово в том смысле, что они менее односторонни и не так затемнили свои впечатления системой и теорией, как это обыкновенно бывает с мужчинами. Лучшими практическими физиогномистами являются подчиненные всяких рангов и состояний, зависящие от безусловной воли своего господина или начальника, и потому по необходимости изучающие его физиогномику в совершенстве.

Развивается далее наука и выходит уже из тех пределов, при которых она должна была ограничиваться фактом и внешнею классификацией. Для нее уже становится недостаточным знание того, что известные свойства и особенность формы связываются с определенными проявлениями характера, ума и воли. Ей нужно пойти далее; она чувствует потребность дознать, почему это так, чем эта связь факта и результата обусловливается. Является изучение причин и следствий, а не одного только предыдущего и последующего. В естествознании, и именно в изучении органических тел, за внешнею морфологией, за более или менее внешними классификационными приемами следует более глубокое и более научное анатомическое и физиологическое изучение явлений. Сначала скальпель показывает число, форму и положение тех составных частей, из которых слагается внешность тела, затем наблюдение и опыт над действием этих частей дают ключ к уяснению их относительного значения и взаимного соотношения. Физиогномика как частная отрасль познания органических тел, должна была также вступить в свое время на этот путь, и он открылся ей с того времени, как нож анатома распознал все составные части тела, как физиолог дознал их отправление. Так как само по себе одно анатомическое значение частей без уяснения их отправления еще не много значит для целей физиогномических, то последующий научный период развития физиогномики можно назвать физиологическим. Для него работали, сознательно или несознательно, все те анатомы и физиологи, коих трудам мы обязаны знанием состава и значения составных частей лица и соотношения различных систем органов человеческого тела. Наилучшим выразителем чисто физиогномических целей периода физиологической физиогномики является Дюшен, французский ученый, приложивший электричество к изучению действий различных мускулов лица, заставлявший под действием тока сокращаться те или другие мышцы лица, изучавший выражения при этих сокращениях, снимавший фотографические изображения этих выражений и старавшийся выяснить, действие каких мышц вызывает то или другое душевное настроение, то или другое выражение ощущений. Этому же физиологическому направлению, с тем же стремлением отыскать анатомические и физиологические причины морфологических изменений в выражении лица и ощущений, следовали в своих работах Грациоле и Дарвин, давшие в своих сочинениях много весьма важных данных для научного построения этой отрасли наших знаний. Сочинение Дарвина важно еще в том отношении, что в нем намечено и много указаний на так называемую антропологическую физиогномику, ближайший предмет нашего рассмотрения.

Искусство, живопись и скульптура не могли также оставаться равнодушными к физиогномическим данным, тем более, что, как мы видели, сама физиогномика стояла долгое время только на степени искусства. Эти физиогномические наблюдения выразились с особенною ясностью в скульптуре древних, в особенности при изображении ими своих богов. Так как древние греческие божества были идеализацией и воплощением известных человеческих свойств, то в каждом из них художники изображали какой-либо физиогномический тип. Так Юпитер должен был выражать могущество воли, спокойное сознание силы. Юнона была олицетворением спокойной добродетели, Венера материальной красоты; Минерва считалась за олицетворение добродетельного ума, если можно так выразиться, т. е. ума направленного к добрым делам, смягченного женским добросердечием. Меркурий был олицетворением практического ума, обладавшего способностью часто повертывать и в худую сторону. Геркулес был образцом рассудительной физической силы, гладиаторы только типом крепкого физического развития. Всем этим идеалам известных свойств давались и соответственные черты лица и гармонирующее выражение. Фактическою основою для подобных воссозданий служили или наблюдения над живыми людьми, представлявшими в выдающейся степени те или другие умственные или нравственные свойства и характеризовавшимися особенным развитием известных частей тела (по преимуществу головы и лица), или же наблюдения над выражением животных. И до сих пор мы часто делаем подобные же наблюдения и прилагаем их к нашим физиогномическим суждениям: мы говорим о лисьем выражении лица, о кошачьих ухватках, о бараньих глазах, орлином взгляде, львиной поступи. Первобытный человек, находившийся ближе к природе, часто даже боготворивший животных, был еще склоннее нашего подмечать и усваивать физиогномику животных и более способен, по непритупленной восприимчивости, уловлять различные выражения свойств и ощущений у животных. В некоторых отношениях для первобытного человека было легче наблюдение над животными с точки зрения выражения и ощущений, чем у людей, так как они здесь первобытнее, характернее, чем у человека, менее замаскированы различными приобретенными воспитанием и привычкою осложнениями, менее сложны. Первобытная скульптура оставила нам данные и для антропологической физиогномики: на египетских памятниках, например. Мы встречаем уже фигуры, в которых мы можем различить различные племена по их характеристичным чертам, часто переданным несколькими характерными штрихами. До последнего времени в вопросах физиогномических главную цель составлял человек вообще, его свойства, его страсти, проявление его душевных свойств. Если и были попытки указать на факты расовой, племенной физиогномики, то эти попытки были случайны. Они ограничивались самыми резкими, самыми выдающимися признаками, легко бросающимися в глаза всякому наблюдателю, и имели по большей части такое же значение, какое имели в старинных сочинениях изображения хвостатых людей, циклопов, уродов, фантастических животных. Это было записывание и увековечивание действительно существующих или созданных воображением фактов на основании дурно перетолкованных наблюдений. Только последнему времени, даже самому последнему, принадлежит заслуга уяснения начал истинной антропологической физиогномики. Правда, уже у прежних антропологов мы встречаем описания различных племен; путешественники передали нам целый ряд изображений жителей разных стран и местностей, но всему этому еще далеко до настоящей научной племенной физиогномики. Еще и теперь она в периоде младенчества и ждет окончательного своего установления. Она находится почти в таком же состоянии, в каком описательное естествознание было до времен Линнея. Было много писано и описано до него, много дано изображений естественно-исторических предметов, но беда была в том, что каждый описывал по своему произволу, обращал внимание на то, что его особенно поражало, выражал это терминами, которые находил наиболее удобными, а иногда и наиболее красноречивыми, способными действовать более на воображение, чем на уяснение частностей. Современное естествознание допускает одно красноречие: точное и верное описание фактов. Оно положило границу изобретательности образов и сравнений для естествоиспытателя, дав ему со времен Линнея свод законов, определяющих и значение, и приложение известных определенных терминов. Язык стал менее цветист и ораторскому искусству разгуляться негде в описаниях, ставших от того краткими, сухими, но зато понятными, точными и удобосравниваемыми. Младенчество антропологической физиогномики и выражается главным образом в том, что еще много простора остается и теперь в этом отделе исследований для описательной изобретательности, что физиогномические явления не подведены под рубрики и систему, что еще не дознано в каких случаях и где какие признаки имеют преобладающее значение.

Не много нужно сведений и наблюдательности, чтобы отличить негра от белого, калмыцкую физиогномию от общеевропейского типа, цыгана от великорусса. Но таких резких типов сравнительно немного, а подразделений человеческих групп, называемых племенами, значительное число. Можно ли к отличию их прилагать физиогномические данные; в чем искать отличительных признаков их; какие свойства можно счесть физиогномически характерными в каждом племени; какой предел вариаций наблюдается между этими признаками в среде естественной группы или племени: вот некоторые из тех существенных вопросов, которые связываются с рассмотрением физиогномических данных с антропологической точки зрения или с так называемой антропологической физиогномикой. Очевидно, что эта частная отрасль изучения формы лица и выражения ощущений имеет представить совершенно своеобразные задачи, отличные от тех, которые рассматривает общая физиогномика, будь она практическая, морфологическая или физиологическая. Для физиогномиста-неантрополога важно, как проявляется вообще внутренняя жизнь во внешних изменениях человека под влиянием тех или других условий, какими органами, находящимися под ее влиянием и каким образом она пользуется в тех или других условиях. Для современного антрополога-натуралиста изучение человека вообще не есть ближайшая задача, это дело анатома, физиолога, психолога и философа. Для него важны те вариации, которые в своей форме и в своем строении представляют племена, и важны постольку, поскольку они дают возможность различать и группировать эти племена, находить в них различия и сходства для возможности естественной классификации их, для воссоздания того родословного дерева, по которому они развивались друг от друга под влиянием различных причин. Антрополог берет уже добытый анатомами и физиологами материал, основывает на нем свои выводы, но прилагает полученные другими отраслями знания выводы к своим специальным целям. Подобно тому, как зоолог опирается на гистологию, эмбриологию, сравнительную анатомию для своих специально зоологических целей, состоящих в изучении законов развития организмов, взятых в совокупности и под влиянием исторических условий этого развития, и подобно тому, как задача в этом случае явственно своеобразна и по целям, и по приемам, если не наблюдения, то группировки фактов, так и антрополог во всей своей науке вообще и в физиогномической ее части в особенности берет и анатомические, и физиологические факты, но группирует их и добавляет сообразно своей специальной цели. Если антропология, в тесном естественно историческом значении этого слова, считается различною и по цели, и по составу, и по методам от ближайших, соприкасающихся с нею отраслей знания, составляющих для нее необходимый фундамент, то и антропологическая физиогномика может быть с таким же правом выделена в особую группу по отношению общей физиогномики, преследующей изучение выражения и ощущений в человеке вообще.

При такой своей задаче антропологическая физиогномика будет иметь и свой своеобразный характер, и свои особенные приемы. Во-первых, для нее физиологическое значение физиогномических данных будет представлять очень незначительный интерес. Способность понимать ощущения и впечатления, выражаемые в физиогномических явлениях, в главнейших своих выражениях одинаково присуща всем племенам, и не только им, но и животным. Никто из людей не ласкается с рычаньем, свирепым выражением лица, взмахивая кулаками и стараясь укусить; никто не станет драться с умиленным и восторженным лицом или выражать свое удовольствие скрежетом зубовным и трагическим плачем. Бывают правда слезы радости, но кто не отличит их по выражению лица от проявлений горя и боли? Рычат животные, когда ласкаются, но предмет их ласки хорошо понимает всю сентиментальность и умиленность этого рычания. Если бы было иначе, то люди разных стран не понимали бы по физиогномическим данным душевных проявлений в чуждых для них пришельцах. Но дикари, мучающие белых, легко отличают человека храброго от трусливого, сильного волей от малодушного. Что же может найти себе, говоря вообще, антрополог в этих общих выражениях ощущений для своих специальных целей? Конечно очень не много, и потому-то он ставит их на второй план и если интересуется ими, то только тогда, когда или вследствие какой-либо особенности племени, или усвоенного ими свойства, эти выражения становятся племенными, но и в этом случае они по большей части являются только этнографическими подспорными данными, а не антропологическими, т. е. другими словами: они здесь в большинстве случаев являются своеобразными и видоизмененными под влиянием общественных и бытовых условий, результатом предания и переимчивости, а не изменения организации. Поэтому антропологическая физиогномика и берет главнейшую и существеннейшую часть материалов для своих выводов из анатомических или морфологических данных строения лица и тела, как такие, кои укоренились наследственно, передаются естественным образом, составляют прирожденные племенам отличия. Для своих целей антропологическая физиогномика ставит иногда на значительно видное место при своих заключениях такие признаки, кои не важны для физиогномиста вообще, как, например, цвет волос и глаз.

Строго говоря, можно бы назвать эту сторону антропологического изучения не антропологическою физиогномикою, но антропологическою морфологией, отделом, изучающим общую форму и habitus племен, оставляя за физиогномикою те задачи, кои приписываются ей физиологами и психологами, но вряд ли это было бы удобно. Конечно можно придираться к взятому нами термину и высказать против него большее или меньшее число остроумных возражений, но равнялась ли бы польза от них потраченному остроумию и диалектики? Этот термин тем удобен, что он прямо характеризует и цель наблюдения физиогномических данных словом «антропологическая», и специальный предмет исследования — физиогномию или habitus, общий вид племени. Правда, слову физиогномия мы привыкли придавать более специальное и более узкое значение, ограничивая его в общежитии областью лица. Но это тоже не верно: ни один физиогномист не делает своих заключений по одному только изменению черт лица, ни один физиогномический трактат не ограничивается исключительно анализом лицевых изменений. Часто лицо, под влиянием силы воли, молчит, но душевное настроение выражается едва заметною нервностью руки, быстрым мимолетным движением тела. Все физиогномисты принимают во внимание физиогномику животных, а у них лицевые части играют второстепенную роль в громадном большинстве случаев и характер ощущений выражается более в складе тела, в позе, в приемах. Лицо человека является только более подвижным и тонким отражением происходящего, более доступным зеркалом душевных состояний, и потому оно по праву первенствует, но далеко не исключает остального. Кроме того, если бы мы заменили этот употребленный нами термин выражением «антропологическая морфология», то этим далеко не улучшили бы дела. Всякий, хотя и не всегда вполне, поймет, что значит антропологическая физиогномика, но нельзя того же сказать о термине антропологическая морфология, имеющем неизмеримо более обширное и менее резко очерченное содержание. Чего нельзя только подвести под это слово из строения племен! Все, что представляет характеристическую форму в строении тела и его органов, подойдет сюда и, пожалуй, потребуется для антропологического изучения habitus племен сочинить новый термин. Будем же употреблять принятый нами, так как при малейшем желании понять его, он вполне ясен и определен.

Взятая в указанном нами смысле антропологическая физиогномика изучает всю фигуру человека во внешних ее свойствах и проявлениях, насколько они являются отклоняющимся от других, насколько они характеристичны для того или другого племени. Она берет свои данные из размера роста, из отклонений от нормы всех частей тела. Ее метод — есть метод измерения, метод пропорций для одних частей, метод строгой классификации признаков и их значения с другой. Она распределяет эти цвета по номерам и дает таким образом наблюдателям, находящимся в самых отдаленных друг от друга местностях возможность обозначить совершенно одинаково и сходно одно и то же явление цветности, независимо от субъективных свойств и взглядов лиц производящих исследование. Она заменила общие описательные признаки «большой, малый, средний, короткий и длинный» известными пропорциями частей и дала пределы, указав на которые всякий может составить себе точное понятие об относительной величине и форме органа.

Как это важно во многих случаях — показывает ежедневно повторяющийся опыт при раскопках. Мало-мальски значительный череп, вынутый из кургана, а в особенности кости конечностей, признаются неспециалистами обыкновенно принадлежащими, если не великанам, то особенно большим особям, тогда как сравнение показывает, что здесь нет ничего, выходящего из обыкновенного уровня. Как неверен глазомер и как подвержены личным различиям взгляды на размеры предметов известно каждому. Если принять в соображение, что наблюдения над племенами в значительном большинстве случаев делаются не медиками и анатомами, а путешественниками, имеющими только общие научные сведения, то введение схем для физиогномических наблюдений, уяснение приемов точного определения значения наблюдений и правильная регистрация их имеют значительную важность. Малые успехи антропологической физиогномики, не по отношению собирания фактов, а по возможности выводов из них, и объясняются тем, что только в самое последнее время было положено начало к выработке однообразных приемов наблюдений и исследований по антропологической физиогномике.

Задачи племенного физиогномического изучения весьма трудны от многих причин, и это также нужно принять в соображение при оценке сделанного до сих пор. Всякий естественно-исторический факт наблюдается и усваивается тем легче, чем он проще, чем менее он сложен и менее видоизменился от различных посторонних причин. Если бы племена сохранили их первоначальную чистоту, их признаки расы остались бы во всей неприкосновенности, то дело было бы сравнительно легко. Но земной шар, именно по отношению человека, представляет нам в этом случае самую запутанную задачу. По мнению большинства антропологов на земном шаре не осталось племен, никогда не подвергавшихся смешению; по мнению других число их крайне мало и ограничено, так как громадное большинство того, что мы называем в настоящее время племенами, есть результат исторических смешений различных племен. Кроме того, самое понятие племя очень эластическое: всякая группа, отделенная религией, наречием и обычаями, считается обыкновенно племенем, но само собою понятно, что все эти фигурирующие в антропологических инвентарях племена далеко не имеют одинакового антропологического значения. Они различны и по отношению степени чистоты крови и расы, и по степени уклонения их признаков от того первоначального корня, из коего они произошли. По объяснимому и понятному, хотя и странному ходу человеческого развития, именно человеческие племенные естественно-исторические различия всего меньше обращали на себя внимание наблюдателей и скорее являлись, до последнего времени, любопытным придатком к исследованиям путешественников, чем их существенною целью. Кроме того, племена, наиболее удобные для исследования, освоившиеся с наукою и небоящиеся ее, а таковы европейские и наиболее цивилизованных местностей других стран, представляются и наиболее смешанными. Антропологу поэтому почти всегда приходится или удобно наблюдать то, что по сущности, вследствие смешения, представляет значительные затруднения для дознания характеристичных признаков племени, или же, если он имеет возможность наблюдать более или менее чистое племя, то встречать трудности в самом производстве полных и точных опытов, не говоря уже о затруднениях, кои представляются искусственными видоизменениями лица и членов вследствие господствующих в разных местах привычек. Что в цвете лица принадлежит загару, действию перемен температуры и нечистоплотности, и что составляет естественную характеристику, до этого на практике часто добраться весьма трудно. Всякому известно как может изменить выражение оттянутая губа, искусственно сплюснутый нос, штукатурка лица разными красками, а это сплошь и рядом встречается антропологу-физиогномисту. Поэтому-то, если он даст только простое описание виденного, изложение произведенного на него известным племенем впечатления, то такое описание не только неудовлетворительно, но даже может привести к неверным заключениям.

При изучении физиогномических признаков с антропологическими целями нужно выделить все то, что принадлежит чисто бытовым этнографическим чертам. Известный костюм, известный способ прически, местные особенности окружающей обстановки служат весьма сильными средствами для придания известной характеристичности физиогномии. Измените прическу, наденьте обыкновенный костюм, и резкость впечатления во многих случаях исчезнет. Будет казаться нечто особенное в таком переодетом инородце, но он далеко не будет так резко отличаться от других представителей племен, как при своей естественной обстановке. Вот эту-то работу выделения всего того, что может влиять из этнографических условий племени и следует делать антропологу, и всякий поймет насколько подобная задача, такой анализ придаточного, декоративного, труднее непосредственного описания виденного и насколько он требует подготовительной работы и способности к наблюдениям. У европейских племен является та же задача, но в иной форме: тут костюм не выделяет особенности существующего, а наоборот часто вводит в заблуждение менее внимательного наблюдателя и заставляет его находить различия, или, по крайней мере, не дает ему возможности найти общие черты, там, где они действительно существуют. Актеры и гримировка их уясняют это нам на деле постоянно: одно и тоже лицо с лысым париком и бритым подбородком или с длинными волосами на голове, бороде и бровях, будет производить совершенно различное впечатление и иметь не одинаковый физиогномический характер. Пробор по середине головы, бакенбарды, той или другой формы, бритый подбородок или борода a'la Виктор Эммануил, сделают из русской простодушной физиогномии, если не совсем англичанина или итальянца, то все-таки обратят ее в лубочный портрет их, который издали, или при неопытности и введет в соблазн умозаключение относительно племенной или национальной принадлежности. Если это еще соединено с некоторым лоском, с уменьем схватить и затормозить на своем лице то или другое характеристичное выражение иной национальности, то является нечто весьма похожее на оригинал. Таким образом смешение племен и этнографические особенности их обычаев, влияющих на физиогномику, подкладывают не один камушек на пути, по которому должен идти антрополог, и он должен смотреть в оба, чтобы не споткнуться об него при своих умозаключениях.

Все племена, как говорят описания путешественников, представляют значительные вариации между своими представителями, не исключая даже племен, считаемых за наиболее чистокровные. Что принимать здесь за характерный признак в этих видоизменениях: частость ли его появления, или наиболее типичное выражение его? И то, и другое представляет и свои удобства, и неудобства. Избрание наиболее типичного удобнее в том отношении, что оно дает в одном представителе соединение признаков особенно характерных, но оно субъективно, оно зависит от взгляда, часто от предвзятого мнения, не говоря уже об умышленном избрании типа, что также, к сожалению, представляла антропология, хотя и в редких случаях и под влиянием совершенно ненаучных соображений. Примером этого может служить блаженной памяти теория туранского происхождения русских, выдвинутая как противодействие славянским симпатиям русских. Метод средних чисел более объективен, более стоит вне произвола, но он, как и всякий вывод, основанный на изучении средних, дает только частость появления признака, большую или меньшую вероятность его наблюдения в данном населении или лучше в данной численности его особей, но грешит тем, что не выдвигает главного характеристичного от придаточного. Кроме того, как показали Бертильон и другие, получение средних чисел отдельных признаков не дает еще возможности составить из них среднецелое, действительно существующее. Известная ширина носа у какого-либо населения может представлять такую же частость и такую же величину, как, например, известная форма скул, но из этого вовсе не следует, чтобы непременно полученная нами средняя форма носа встречалась непременно с полученною среднею формою скул, и может случиться, что если бы по этим средним мы воссоздали физиогномию человека в рисунке, то он произвел бы на нас впечатление совершенно иное, чем мы ожидали; что сказано о двух признаках, еще более приложимо к совокупности их. Еще чуднее выйдет картина физиогномии, если мы из всех средних размеров создадим фигуру; тогда даже может выйти совсем неестественное и даже карикатурное по отношению к изучаемому типу. Поэтому кроме крайних чисел выражения признака, указывают еще и предельные величины, графически изображают ход вариаций каждого существенного признака для племенного различия. Средние числа составляют часто незаменимое средство подойти к решению исследуемого морфологического вопроса, дают незаменимые указания и освещают путь к цели, но не дают прямо этой цели в руки исследователя, каковою в данном случае является установление типической формы физиогномии. Бертильон справедливо заметил, что есть существенное противоречие в смысле слов «среднее» и «тип»: все то, что является средним, промежуточным, бесхарактерным, то не может быть типичным.

Ни слова, ни описания, ни измерения не дадут вполне законченного представления о физиогномическом типе племени, и естествоиспытатель всегда будет прибегать к рисункам для полного уяснения задач антропологической физиогномики. Конечно, всякий удовлетворительный рисунок, изображающий лицо и фигуру, дает более или менее определенное понятие о ней, но для целей антропологической физиогномики требуются особого рода изображения. Антрополог не преследует, как портретист, наиболее удачного выражения, наибольшей эффектности и выразительности фигуры; для него важны ее точность, верная передача пропорций, размеров, соотношения частей. Эти размеры будут наиболее подходить к действительности, когда фигура обращена к зрителю или в фас, или в профиль. Поэтому-то антрополог и снимает свои портреты в этих положениях, т. е. именно тех, которые избегают художники и все снимающиеся, желающие произвести своей особою наиболее выгодное впечатление. Цель всяких антропологических изысканий есть сравнительное изучение признаков, типов и племен, поэтому первым и основным требованием для всего, имеющего служить материалом для изучения и исследования вопросов этой науки, должно быть то, чтобы оно было удобосравнимаемо, в общем и в частностях, со всеми другими подобными фактами или наблюдениями; естественно, что и портреты, сделанные с антропологическою целью, должны удовлетворять этому требованию, и это строго возможно и удобно только в сказанных двух положениях фаса и профиля. При всех других положениях явится больший или меньший наклон частей, явится не проекция линий и очертаний, а перспективный вид их, который может быть и изящнее по впечатлению, но менее полезен по научному приложению.

Итак, для полного ознакомления с физиогномическими признаками требуется непременно изображение, как дополняющее то, что не могут передать описания и измерения, как подробно ни были бы они сделаны. Человеческое лицо представляет везде одни и те же существенные части; везде у всех племен лицевые ощущения производятся одними и теми же мышцами, сопровождаются одинаковыми изменениями наружных частей; но это верно только относительно общности, а не деталей: относительное развитие и относительная подвижность мускулов варьируют беспредельно. Оттого мы в каждом племени можем найти известные постоянные частные типические выражения и тем подвести все встречающиеся вариации к небольшому числу подразделений, но самые типические группы эти представят бесконечные оттенки. Глаз наш часто улавливает такие различия, которые мы выразить словами не умеем, как не сумеем перевести их на числовой язык антропометрии. Наоборот, мы часто замечаем сходство, и сходство осязательное, у лиц, с первого взгляда и рассматриваемых отдельно, представляющих различия, и тоже не в состоянии определить этого словами. Производимое впечатление то же, характер выражения тот же, хотя частности и различны. Это всего чаще встречается между членами одной и той же семьи, на которую, кроме кровных влияний, влияет еще единство обстановки, привычек, внешних условий, накладывающих сплошь и рядом свою печать на целый ряд физиогномий. Какого труда потребовалось бы описать словом все эти бесчисленные оттенки, какую массу цифр и отношений нужно было бы воспроизвести, чтобы выразить каждую физиогномию со всеми особенностями ее выпуклостей и углублений, степени кривизны, протяжения линий по антропометрической схеме. Перейдите за границы племени, начните изучать представителей других, и там опять встретите своеобразные ряды сочетаний: пока эти сочетания не выяснены в своем значении, в своих соответствиях и сопричинности, до тех пор скопление подобных описательных деталей было бы не обогащением науки, а ее загромождением, тем более, как могло оказаться со временем, что исходные пункты для измерений брались нами не те; что мы их комбинировали искусственным образом и совершенно не по тому методу, по которому можно прийти к положительным выводам. Игнорировать совершенно то, что мы не понимаем, было бы также вредно в науке, потому что время может выставить его значение и важность, как это показал недавний факт с вопросом о частностях строения одной из планет; одни утверждали, что известная частность должна быть на ней на основании теоретических соображений, другие отвергали ее потому, что она не была наблюдаема. Вопрос решила фотография, этот непредубежденный свидетель, заносящий безразлично и без предвзятой идеи все действительно существующее: на ней нашли действительно то, на что не обратили внимание наблюдатели. По отношению таких-то частностей, которых мы еще не знаем, но которые могут оказаться особенно важными по чему-либо впоследствии, и не заменимы собрания фотографий, и чем в большем числе, тем лучше. Для научного значения их важно только то, чтобы они были произведены в удобосравниваемом виде, т. е. в фас и в профиль, и чтобы были обозначены те данные, на основании коих только и могут делать суждения антрополога, т. е. чтобы указано было племя, возраст, местность и даже время снятия. Элемент времени немного значит в ближайший период к тому, в который были сняты портреты, но он получает все большее и большее значение во многих случаях по мере того, как человечество отдаляется от него. Указание времени снятия портрета может иметь и известное антропологическое, и этнографическое значение, и именно вот почему.

Каждое племя, сохраняя свои типические черты и независимо от смешения, претерпевает с течением времени известные изменения под влиянием тех внешних факторов развития и той обстановки, в которой оно живет. Наблюдения делают весьма вероятным, по крайней мере относительно европейских народов, что под влиянием умственного развития средняя величина черепа увеличивается, очертания головы, и относительные частности ее развития изменяются. За это говорят не одни только наблюдения над древними французскими черепами, сравненные с современными, так как эти выводы еще могут быть подвержены серьезному сомнению с точки зрения строгих антропологических требований по отношению безупречности выводов: тут, может быть, случай играл важную роль, доставив наибольшую долю малоголовых между древними кладбищенскими черепами; затем можно возразить, что число наблюдений сделано сравнительно мало для важности вывода, что, наконец, мы не знаем, было ли небольшое число кладбищенских исследованных черепов по своему происхождению совершенно одинаково со сравниваемыми ныне живущими по отношению примеси тех первоначальных элементов, из коих сложились современные французы. Но существуют наблюдения, замеченные всеми, в особенности шляпниками, несомненно доказывающие самым верным фактором — численностью сбыта товара, что чем сравнительно развитее класс народонаселения, тем больший размер головы он имеет, тем большие шляпы для него нужны. Это изменение головы не выражается только в простом разбухании ее во все стороны, а в известной моделировке. Каменщики и землекопы имеют не только меньшие головы, чем, например, медики, артисты и художники, но голова их представляет своеобразные особенности: с развитием умственной жизни развивается преимущественно лобная часть, и достаточно просмотреть ряд портретов людей, отличившихся в науке, искусстве, литературе и промышленности, чтобы убедиться в этом. Мы недаром употребляем, желая выразить известное хорошее впечатление от человека, выражение: «он хорошая голова», но, и говорим: у него прекрасный лоб, когда стараемся отметить впечатление, произведенное умным и энергическим человеком; недаром также заклеймили названием «медного лба» известные качества, далеко нам не симпатичные и, во всяком случае, не могущие считаться возвышенными с умственной и нравственной точек зрения. Если очертания лба изменяются, если общий вид и соотношение его с другими частностями формы головы варьируют с течением времени, то и физиогномическое впечатление будет также изменяться от развития в народах умственной жизни между все большею и большею массою. Это происходит не только от того, что умственному труду подвергается все большее и большее число лиц, передающих по закону наследственности приобретенное улучшение формировки лба и увеличение размеров черепа, но умственный элемент, элемент развития, все более и более входит с течением времени, как необходимый фактор, даже в воспитание тех, кои отправляют ремесла, мешающие развитию размеров мозга и головы. Вероятно не много пройдет времени, когда «tete de macon», составляющая по своей малости предмет незавидного сравнения и синоним глупости, потеряет свое фактическое основание и станет такою же археологическою поговоркою, какими стали многие из них, потеряв с течением времени свою историческую причину. Школа и осмысленность ремесла сделают с течением времени свое дело. Таким образом, исторический ряд фотографий даст со временем антропаюгам точный материал для изучения изменения племен под влиянием культурных условий и дополнит и оживит то, что будущим исследователям придется получать из изучения черепов и из письменных свидетельств.

То, что фотография дает антропологу, то искусство, живопись, дает этнографу и физиогномисту. Фотография передает черты, искусство живописи — выражение. Если просмотреть серию портретов, писаных самыми лучшими художниками в картинных галереях и принадлежащих более или менее отдаленному от нас времени, то нельзя не поразиться своеобразностью выражения, оригинальностью, так сказать, типа людей прежних времен. В них можно найти и физическую силу, и рыцарское благородство, красоту Венеры и Дианы, но нельзя найти той глубины выражения лица, того преобладания умственной жизни, того анализа ощущений, который все чаще и чаще встречается в современных нам портретах. Сравните портрет деятелей Екатерины, с точки зрения выражения лиц их, с современными выдающимися, и вы невольно почувствуете, что лица эти принадлежат двум эпохам, двум стадиям развития культуры. Правда и теперь можно встретить лица, которые сохранили в себе как бы закаменелым выражение прошлых времен, но к числу их прибавилось много совершенно своеобразных. С развитием умственной жизни, в человечестве вообще, и в частности в каком-либо народе, главнейшие моменты человеческой внутренней деятельности остаются те же, но они делаются разностороннее, представляют больше разнообразия и впечатлительности; является более оттенков ощущений, и самые эти оттенки становятся иными. Эти оттенки материально выражаются в иной степени сокращения мышц, в иной разновидности их сочетаний при выражении душевных ощущений. Таким образом антрополог-физиогномист найдет и в исторических фактах, даваемых живописью и скульптурою, многие полезные указания для себя.

Таким образом художественное воспроизведение физиогномий является необходимым для антропологической физиогномики. Слово никогда не передаст вполне выяснено то, что действует как сочетание форм, цветности, подвижности частей, как нельзя описать запаха и цвета. В физиогномике всегда останется много такого, для чего необходимо прибегать к самому источнику впечатления, т. е. изображению или копии с него. Таким образом одни числовые данные, один метод средних, могут только осветить путь исследования, дать общие указания, но не вполне решить задачу; необходимо еще и изображение. По отношению его в физиогномике останется всегда неизбежным выбор того, что считается характеристичным и является много падающего исключительно на проницательность и непредубежденность наблюдателя, на его способность подмечать характеристичные черты. Нельзя ли найти правила, коими, если бы и не совсем был положен конец личному произволу при выборе антропологических типов, то, по крайней мере, положен был бы ему некоторый предел, дано было бы какое-нибудь прочное путеводное указание?

Мы знаем, что даже самые первобытные племена представляют значительные физиогномические отличия в пределах своей группы; эти пределы отличия становятся еще шире по мере смешения с другими, по мере появления с развитием племени все больших и больших различий в степени развития. Все дикари стоят на одном уровне, влияющем уравнивающим образом и на их физиогномий. С большим ходом развития племени и народа эти условия равенства изменяются, как от большей или меньшей степени умственной восприимчивости отдельных особей и их способностей, так и от неодинаковых внешних причин, дающих средства к этому развитию. Уменьшением умственных условий к развитию народа можно достигнуть того, что бывшее разнообразие выражений, вытекающих от степени развития и восприимчивости, сгладится и получит однообразный оттенок; можно опять свести в поколениях этим путем к заурядному полуживотному выражению лица. История давала нам этому примеры; но нельзя достигнуть обратного. Всегда будут выдающиеся организации, особенно одаренные натуры, которые будут выдвигаться из массы, и хотя число их будет постепенно увеличиваться, но никогда они не станут исключительно преобладающими. Всегда будут существовать неблагоприятные условия в развитии отдельных особей, которые будут вредно влиять на развитие физической стороны их будут ими передаваться наследственно. Такое же явление по отношению физиогномических данных и лицевых ощущений замечается и у первобытных народов, хотя и в меньшей степени, почему они и кажутся нам более однородными.

При таком различии в физиогномических частностях, что же исследователь должен брать за тип? Какие формы считать основными, какие разновидностями и случайными видоизменениями их? Что нужно принимать в известном племени или народе за типическое выражение его? На это, как уже сказано, существуют два практические приема, считаемые ответом на сказанные вопросы. Одни берут наиболее часто встречающуюся физиогномию, наиболее преобладающую по численности в нем; другие наиболее характерных представителей, соединяющих в себе в наибольшей степени нечто то, совокупность чего придает отличие народу или племени, и по ним составляют антропологический диагноз его. Первый прием можно принять за особенно приложимый к более или менее чистокровным племенам, где средняя форма физиогномий говорит за то, что при нормальных условиях организации и известных постоянных внешних влияниях, устанавливается некоторая норма, выражающаяся в более частом сочетании известных пропорций, размеров, оттенков. Когда мы рассматриваем человека с чисто физической стороны условий его организации, то мы должны считать за несомненное, что явления этой стороны его жизни совершенно аналогичны и даже во многих случаях тождественны с тем, что мы замечаем у животных. Поэтому и вопросы, касающиеся физических свойств племен человека, совершенно аналогичны вопросам о расах животных и должны быть изучаемы тем же методом, теми же приемами, кои дает естествознание и для этих последних. Если это так вообще со сказанной точки зрения, то и по вопросу о выборе представителей для описания племен, с точки зрения их общего вида, мы можем найти указания в приемах зоологов. Зоолог имеет у себя и чистые расы, и смешанные; он давно уже работает над тем, чтобы описать, разграничить, рассортировать их; причем во многих случаях его особенно просвещают практические требования скотоводов и выработанные ими приемы. Строго говоря, в природе нет двух экземпляров животных сходных друг с другом, и в каждой классификационной группе, будет ли то раса или вид, существует большая или меньшая граница колебаний. Всегда встречаются особи больших и меньших размеров, более сильные и более слабые, более или менее ярко покрашенные и т. д. Когда зоолог подходит к естественной, установившейся группе, чистокровной (по крайней мере, относительно значительного числа поколений), то он берет за типическую форму ту, которая преобладает по численности и описывает ее, конечно притом давая и указания на встречающиеся видоизменения, на пределы этих отклонений. Этот прием обуславливается тем, что зоологу в этом случае необходимы признаки, кои давали бы возможность определить с наименьшею трудностью и с большею уверенностью каждую встречающуюся особь. Если бы он составил свое определение по наиболее выдающимся экземплярам, то он рисковал бы, что его описание затруднило бы всякого другого, изучающего то же, так как существует гораздо большая вероятность, что ему попадется средняя особь, чем уклонение. Описание таких постоянных племен, рас и видов имеет чисто таксономическое, классификационное значение, и здесь решает закон преобладания численности, частость нахождения формы. Изучая мопса или пуделя, для зоолога интересны не случайные разновидности его, происшедшие от тех или других внешних условий, а то более постоянное сочетание, которое одно дает ему возможность составить себе представление о мопсе или пуделе как представителях естественных групп, или рас.

Иное дело, если зоолог перейдет к дворняжкам, ведущим свою родословную самым произвольным образом. Пусть имеет он дело с целою стаей таких дворняжек, перемешавшихся кровным сродством друг с другом в самой различной степени. Может ли его интересовать исключительно средняя форма между ними, так как он знает, что эта средняя форма будет средним арифметическим числом, но не средним зоологическим. Таким средним по отношению к различным признакам может быть зоолог и воспользуется для каких-либо специальных целей, но только не для составления генеалогической таблицы, имеющихся в его распоряжении дворняжек. Он знает, что в генетических теориях признаки не считаются, а взвешиваются по их значению; они классифицируются не по своей численности, но по своей ясности проявления, по определенности его. Это же делает и скотовод для своих специальных целей. В данном случае зоологу в каждой особи важно то, что дает ему указание на влияние расы; для него особенно поучительны те, хотя бы немногие, особи, кои соединяют в себе характерные признаки той или другой расы и кои дают возможность найти ключ к уяснению влияния смешения на формы, кои он имеет перед глазами. Зоолог будет здесь выбирать характеристические особи, а не добиваться средних наименее выдающихся форм. То же мы имеем и в смешанных племенах человека; те же затруднения, те же вопросы и те же цели встречаем мы при изучении их антропологических свойств. Для антрополога в большинстве случаев не особенно важно дознать, какое смешение признаков явилось в действительности преобладающим в данном частном случае по численности в смешанном племени, а найти указания на то, из каких племен произошло это смешение, какое из них преобладает в каких-либо свойствах; не явилось ли какого-либо нового сочетания признаков, которое вызвало образование чего-либо стойкого, постоянного в естественно-историческом смысле.

Европейские народонаселения, смешанные самым разнообразным образом, всего более подвергались подобному анализу с антропологической точки зрения. Что должны мы разуметь под современными французами, немцами, русскими? Суть ли это термины, исключительно обозначающие известные политические, лингвистические, национальные и территориальные сочетания, или это вместе с тем и известные группы в антропологическом отношении? Что в этих типах обусловлено известными этнографическими и культурными условиями, и что принадлежит в них крови и организации? Эти вопросы не раз занимали и этнографов, и историков, и антропологов, и каждый старался уяснить их со своей специальной точки зрения, тем более, что решение или, по крайней мере, уяснение таких вопросов выходит из круга кабинетных задач и связывается тесно со многими серьезными общими вопросами, затрагивающими интересы многих отраслей знания. Для решения их начинали со средних и статистических данных. Изучали среднюю высоту роста, преобладающую цветность волос, особенно распространенные краниологические признаки, и составляли карты распространения этих признаков в изучаемой стране. Оказалось, например, что северная Франция представляет преимущественно белокурое, высокорослое население со светлыми глазами, а южная дает преобладание низкорослым, черноволосым и черноглазым. То же различие в географическом размещении сказанных признаков показывает и Германия. Затем определены были более частные области в границах государства преобладания того или другого признака; начался более подробный анализ общих выводов, и числа стали размещаться и изучаться по меньшим отделам территории, по ее подразделениям. До сих пор шли методом классификационным, методом больших чисел: но задачи поставлены, подразделения сделаны, нужно перейти к восстановлению признаков первоначальных типов, их сродства с теми или другими племенами. Если они вымерли, то опять даю идет на сравнение средних форм со средними, но если существуют еще живущие, то между ними для сравнения выбирают тех представителей, кои наиболее типичны; тут уже не считаются признаки, а взвешиваются. Всего чаще при дознании таких первоначальных племен приходится прибегать к историческим сказаниям о племенах, к переданным историками характеристикам исчезнувших племен, а они описывали не среднее и не заурядное, а наиболее поражавшее их, выдающееся, типическое.

Отличили мы, наконец, два-три племени, служившие первоначальным источником образования известного смешанного народа, узнали, например, что галлы и франки главным образом обусловили современное население Франции. Между нынешними французами будем ли мы высматривать эти два типа в самых заурядных личностях, в самых ежедневных представителях их, или будем отыскивать их в тех особях, которые воплощают в себе в большей чистоте и совокупности расплывчато разбросанные признаки в массе однообразных и мало выдающихся лиц? Конечно мы сделаем последнее; мы отыщем и изучим наиболее характерных представителей и высокорослой, и малорослой расы, типические фигуры с галльским и франкским характером, и это в особенности будет нам необходимо, когда мы оспециализируем нашу задачу и сократим ее до размеров антрополого-физиогномической. Мы этим еще не ограничимся. Кроме галлов и франков, мы не упустим и французов, хотя бы их считали и за смешанную расу. История, культура, физические условия страны, путем смешения влияли также на расу и в свою очередь вырабатывали известный тип, могущий считаться не исключительно только этнографическим, но и антропологическим. Мы отличаем «француза из Бордо» от француза с Севера, но все-таки, при взгляде на их физиогаомию, на их темперамент, на способ выражения ощущений, на свойства их способа изложения и уяснения, мы узнаем в них представителей одного общего — французов, и отличим их резко и легко от немца. Способности ума, темперамент, выражение ощущений, все это тесно связано с известными сторонами организации, все это накладывает на них вообще, и с точки зрения строения, и с точки зрения антропологии.

Когда кто захочет изучить тип физиогномий француза, немца или англичанина, то он, конечно, не возьмет первую парикмахерскую физиогаомию, первого встретившегося колбасника, а выберет тех представителей, которые воплощают в себе все, что представляется особенно замечательным в характере данной нации. Мы составляем себе понятие о народе не только с культурной стороны и с художественной точки зрения, но и со стороны физиогномических особенностей по тем величайшим, наиболее типическим представителям, которые вышли из известного народа. Мы берем физиогаомию Кювье и Клода Бернара для французов, Гете, Шиллера и Гумбольда для немцев, Дарвина, Оуэна и Милля для англичан. И мы правы в этом случае. Мы не судим о каком-либо растении по едва заметной, безразличной почке его, а по вполне распустившемуся цветку, по вполне созрелому плоду. Таких особей мало, как гениальные и наиболее типические представители, но зато каждый из них концентрирует в себе то, что слабо, бесцветно, мельчайшими долями разбросано в народе, не только со стороны его умственных проявлений, но и со стороны физической, в особенности развития и восприимчивости нервной системы и ее физиогномического отражения в складе головы, лица, выражения ощущений. Такое изучение ведет нас к исследованию того нового антропологического типа, который вследствие смешения бытовых и территориальных условий вырабатывается в народе, составляет новый зарождающийся или зародившийся тип, новый вид, могли бы мы сказать, если бы мы в антропологии придерживались того же узкого определения, которое по преимуществу господствует в зоологии, в которой всякий малейший признак, кажущийся нам постоянным, считается нами и видовым.

Таким образом оказывается, что при решении вопросов антропологической физиогномики мы неизбежно, в известных случаях, приходим к выбору типических признаков, типических физиогномий, хотя мы и не ограничиваемся ими и пользуемся от метода средних чисел всем тем, что они могут дать. Мы только не ограничиваемся ими, как в исключительно систематизирующих целях исследования, и идем дальше. В более сложных задачах смешанных народонаселении мы пользуемся не одним, а всеми доступными исследованию методами. В изучении смешанных народонаселении по отношению некоторых частных вопросов, например, о характере происшедшей от смешения физиогномики, мы даже почти исключительно делаем свои выводы и заключения по единичным, наиболее характерным особям, т. е. прямо ставим метод средних на второй план.

Таковы общие соображения, которые невольно приходится обсудить и исследовать, если мы зададимся задачей изучить какое-либо племя с точки зрения антропологической физиогномики. Но частности приложения уясняются лучше, если мы специально перейдем к изучению какого-либо племени с этой, избранной нами, точки зрения. Какое же племя может быть для нас и поучительнее, и интереснее, как не то, к которому мы принадлежим, а именно русское, тем более что вопрос о нем и его физиогномике затрагивался весьма мало и даже не ставился решительно как научный антропологический вопрос.

II

Физиогномическое изучение великоруссов. Мнение этнографов и краниологов о крайней изменчивости антропологических и физиогномических признаков русских. Образец этнографического описания физиогномической характеристики русских. Действительно ли существует «русский тип» лица? Воззрения ученых на этот предмет и протест против не признания русского типа в обыденной жизни и в общем убеждении. Первая попытка собрать в Москве материал по физиогномике русских в Антропологическом альбоме и мнения вызванные им.

Разнообразие степени смешения русских с инородцами в различных местностях. Выяснение значения численности смешивающихся факторов по отношению взаимного влияния рас. Малочисленность первобытных инородцев, как элемент помогающий влиянию колонизаторов на расу. Слабость инородческих женщин, как одна из причин постепенного обрусения их детей. Обрусение нельзя признать исключительно бытовым, но и кровным актом. Подтверждения этому в народных песнях и характеристике доброго молодца и красной девицы. Сравнительное изучение антропологических типов по песням различных народов. Почему по песням у женщин только русая коса, а у мужчин черные кудри? Какому племени принадлежали эти кудри? В какой степени выражаются наиболее резко признаки смешанного племени? Сказания иностранных писателей и древних путешественников о типе русских. Исторически-антропологическое собрание изображений русских, проектируемое на Антропологической выставке. Неудобства специальных антропологических данных в этих заметках. Значение приложенных изображений. Необходимость помощи в получении портретов русских женских лиц для возможности более обстоятельного изучения антропологической физиогномики русских.

Всякому известно, что «великоруссы» — племя смешанное. История заселения Средней России, являвшаяся в виде обрусения первоначальных инородческих обитателей и колонизации господствующего славянского типа, показывает несомненно, что смешение, и смешение в значительно степени, должно было быть. Это говорит и физиогномика, могущая выставить на вид значительное число самых разнообразных типов, отличающихся не только вследствие этнографических особенностей, влияющих более или менее на общее впечатление, производимое физиогномией, но также вследствие очевидных различий кровных. Это разнообразие поражало некоторых этнографов и выражалось даже почти в отрицании каких-либо общих физиогномических черт у великоруссов. Один из хороших и основательных этнографов г. Максимов, обозревая великорусскую группу на бывшей в 1867 году Этнографической выставке, вот что говорит о физиогномике великоруссов: «Великорусское племя отличается именно тем, что в нем трудно находить одно лицо, похожее на другое, что сплошь и рядом встречаем мы не только у бродячих северных инородцев и у кочевых степняков, но и у южных горцев, а в особенности у закавказских и русских армян. Даже на самой маленькой ярмарке, на небольшом базаре, всякий желающий без труда может убедить себя в том, что ничего нет труднее, как найти такие черты, которые можно было бы почитать общими, и определить и выяснить для себя такой закон, который удобно было бы применить для распознания племенных отличий великоруссов. Обычные паспортные приемы (до сих пор, впрочем, не имеющие никакого успеха) нигде не кажутся настолько смешными и ненужными, как по применению к лицам и особым приметам великоруссов. Едва ли только не говор один до сих пор может почитаться в числе общих особых примет, пригодных про всякий случай человеку, до сих пор руководимому мертвыми общими местами паспортных отметок».

Профессор Лесгафт, в одной очень поучительной своей статье о черепах великоруссов, сводя все сделанные краниометрические наблюдения над ними, приходит к тому заключению, что произведенные до сих пор исследования над краниологией русских и противоречат друг другу, и не дают твердой опоры для каких-либо выводов. С другой стороны постоянно приводят характеристику великоруссов в статьях, имеющих задачею ознакомить с населением России. Н. И. Надежин в 1837 г., например, так характеризовал великоруссов: «Физиогномия российского народа, в основании славянская, запечатлена естественным оттенком северной природы. Вообще, великороссияне не так высоки ростом, как западные их братья; но зато сложены крепко, здоровы и расположены к тучности. Особенно женщины отличаются дородностью, которая считается одним из условий красоты в низших сословиях. Черты лица у обоих полов правильны, но мало выразительны, лоб вообще узок, глаза и рот небольшие, нос кругловатый. Волосы русые, отчего в старину производили самое имя «Руси», но по мере приближения к северу, светлеют более и более, так что сбиваются на желтые и рыжие. Впрочем, рыжий цвет в общем пренебрежении. Поэтому существенно нравятся, у молодца черные кудри, у девицы — русая коса, как видно из народных песен; последняя, чем длиннее и гуще, тем сильнее знобит сердце молодецкое. Идеал красавицы: белое круглое лицо, щеки маков цвет, глаза черные с поволокою, бровь соколиная, поступь павлиная. Молодец тоже нравится чернобровый и черноглазый; но его главное достоинство состоит в свежести и здоровье, в том, что называется «кровь с молоком». Суровость климата притупляет вообще органы осязания, вкуса и обоняния; атмосфера большею частью туманная, и беспредельные равнины, две трети года покрытые снегом, не благоприятствуют развитию чувства зрения; зато слух очень тонок. От малороссиян великороссияне отличаются резко тем, что не имеют той живости в чертах, того огня глаз, которые принадлежат югу; с белоруссами сходны больше, только у этих последних шея обыкновенно бывает вытянута и голова слишком живо ходит на плечах, тогда как у великоруссов она кажется вросшей в плечи, на толстой, короткой шее. Впрочем, они не уступят, или даже превзойдут тех и других, гибкостью членов, проворством и расторопностью движений. Русский человек вообще больше крепок, чем силен; он способен переносить самые тяжкие труды, нечувствителен к лишениям, терпелив до бесконечности. Как по крепости сложения, так и по привычке ко всем суровостям воздуха, здоровье его редко подвергается болезням без особенных случаев. Живет долго, когда сам себе не накличет смерти, и до глубокой старости сохраняет бодрость. Женщины скоро теряют свежесть, но в старости редко подвергаются тому отвратительному безобразию, которое так свойственно южным старухам и вероятно было поводом к преданию о киевских «ведьмах». Быстрота понятия и медленность суждения принадлежат ровно всем поколениям русского племени, но скрытность выражения менее свойственна великороссиянам, которые вообще разговорчивее малоруссов и белоруссов. Великороссияне не имеют слишком живых чувств и пылких страстей. Они не способны к чрезмерным порывам, ни в любви, ни в ненависти… В отношении к способностям промышленным, художественным, творческим, великороссияне, как и прочие их братья, не отличаются изобретательностью, но зато чрезвычайно переимчивы и способны к подражанию. Чувство эстетическое мало развито в нем; что пестро и шумно, то для него и хорошо, и красно, и весело».

Приведенных выше мнений и описаний достаточно, чтобы показать, в каком положении находится вопрос о физиогномике русских, так как одни и до сих пор высказывают, что отыскивать типа русской физиогномии то же, что искать тождества в формах облаков, из коих каждый на свой образец; другие дают такую неопределенную характеристику физиогномии русских, что из нее не составишь себе какого-либо определенного понятия, подобно тому, как из слов Олеария, признавшего особо характеристичными признаками русских «обилие волос и толстое брюхо». Третьи, сравнивая имеющиеся до сих пор попытки уловить на черепе и в измерениях характерные черты морфологии лица и головы русских, становятся в тупик перед бедностью имеющегося материала и противоречием данных. От чего происходит это: от действительной ли невозможности найти что-либо стойкое в той помеси, которая сплотилась историей в группу русских, или же от того, что к вопросу подступали, недостаточно выяснив его элементы, и не выделяя при рассмотрении и поверке их те, которые могут скрадывать и затемнять результат? Существует ли великорусская физиогномия, и чем она отличается? Вот специально интересующий нас вопрос, который стоит в зависимости от другого: составляют ли великоруссы только исторический или этнографический термин, или же он имеет и известное антропологическое значение?

Вопрос этот для нас имеет особый интерес, хотя мы по своему обыкновению не только не особенно занимались им, но склонны были заранее, на основании наших поверхностных наблюдений и предвзятых идей, решить его отрицательно. Жизнь, однако же, решает его в положительном смысле и не дожидаясь специального исследования антропологов. Мы сплошь и рядом употребляем выражения: «это чисто русская красота, это вылитый русак, типичное русское лицо». Может быть, при приложении к частным случаям этих выражений и встретятся разногласия между наблюдателями, но, подмечая ряд подобных определений русской физиогномии, можно убедиться, что не нечто фантастическое, а реальное лежит в этом общем выражении «русская физиогномия, русская красота». Это всего яснее выражается при отрицательных определениях, при встрече физиогномий тех из родственных племен, кои исторически сложились иначе, например: малоруссов и белоруссов, а еще более инородцев, и при сравнении их с русскими. В таких случаях, «нет, это не русская физиогномия», звучит решительнее, говорится с большим убеждением и с большей определенностью. В каждом из нас, в сфере нашего «бессознательного», существует довольно определенное понятие о русском типе, о русской физиогномии; что же это, мираж, устроенный нашим воображением или отражение действительно чего-то существующего, не только исторически и этнографически русского, но и антропологически русского?

К этому вопросу совершенно естественно должен был прийти всякий, кто выбрал себе для собственного получения исследование вопроса о краниологических особенностях народонаселения Средней России, составляющего более удобный материал для изучения русских, чем окраины ее. Уже несколько лет меня занимал этот вопрос, и я, насколько позволяли средства, собирал для него материал. Еще в 1867 году по моей просьбе в Русской фотографии составлен был антропологический альбом русских, фигурировавший на Этнографической выставке и затем в копиях переданный мною Лондонскому Антропологическому Обществу, Парижскому Антропологическому Обществу и Музеуму Естественной Истории в Париже. Цель выставления этого альбома, а равно и передачи его иностранным антропологическим собраниям, была та, чтобы вызвать мнения о физиогномике русских. Портреты я старался собирать без какой-либо предвзятой идеи, отыскивая с одной стороны те лица, кои мне казались наиболее подходящими к обыкновенно признаваемым за более чисто русские, а с другой те, кои наиболее часто встречаются, хотя и носят следы инородческой помеси. Не особенно легко собирать подобные портреты, особенно чисто русских физиогномий, даже мужских. Относительно женских я потерпел вполне неудачу и возбуждение в настоящее время мною вопроса о русских физиогномиях вызвано между прочим надеждою, что уяснение цели портретов облегчит их получение. Если встретится физиогномия, вполне интересная как выражение русского лица, то получить с нее портрет в 99 случаях из ста бывает невозможно, вследствие отказа в позволении снять с себя портрет в фас и профиль. Такой отказ почти постоянно встречался у мужчин, а относительно женщин он был безусловен. Приходилось ограничиваться весьма тесным кругом более знакомых лиц, которые в виде одолжения соглашались удовлетворить странному требованию, от коего они не ожидали ничего путного, но соглашались из желания не противоречить безвредной мании знакомого и близкого человека. Затруднения встречаются, кроме того, и материальные: снятие с каждого лица двух портретов в значительную величину сопряжено со значительными расходами при большом числе фотографий, а до последнего времени только одна русская фотография Н. М. Аласина, во время управления ее М. А. Зыковым, охотно помогала своим трудом и старанием ученым целям. Только со времени начала деятельности по Антропологической выставке условия изменились более благоприятно, и явилась надежда собрать в Москве и других местах порядочный материал по антропологической физиогномике русских.

По появлении альбома русских я действительно получил несколько замечаний. Некоторые русские и иностранцы, видевшие собранные портреты, упрекнули меня за предвзятый выбор особенно хороших лиц и за тенденциозную прикрасу материала, хотя в альбоме сняты были исключительно крестьяне, и как сказано, в различных видоизменениях физиогномического типа. Правда, я в главе альбома поставил двух умных и очень симпатичных владимирцев, бывших в то время у меня плотниками, но за ними следовал ряд других, безупречных в отношении прикрашения, так как это были представители наиболее часто встречающихся типов, самых обыденных физиогномий. Но иностранцы, да и многие русские, поражаются во всем касающимся русских выдающимися отрицательными сторонами, и не только проглядывают, но даже считают ненормальным все более или менее говорящее в пользу их. Вероятно, я не был бы подвергнут упреку от подобных ценителей, если бы выбрал исключительно представителями физиогномий для своего альбома лиц с узкими лбами, с носом в форме луковицы, с лукавою и глупою физиогномией, словом нечто подобное тому «Савоське», которые в прошедшем году, под пером именитого русского, как его отрекомендовал журнал, явился для читателей одного весьма дельного журнала «Revue scientifique» представителем этнографического быта и нравственного склада русского мужика. Другие высказали то мнение, что великоруссов в антропологическом отношении не существует и что альбом есть сборник фотографий некоторых физиогномий, попадающихся в России, но что он вовсе не антропологический альбом, так как антропологического типа великоруссов в чистоте, вследствие смешения, не существует на деле. Так как эти мнения высказаны были с серьезною, а не тенденциозною целью, то они имеют право на то, чтобы к ним отнестись серьезно, спокойно и научно.

Великоруссы, так же как и вся Россия, представляют такое разнообразное сочетание самых разнородных явлений, что по отношению фактов, касающихся их, можно подобрать материал для каких угодно выводов, в особенности в такой еще неустановившейся в своих частных методах науке, как антропология. Верных числовых данных, годных для антропологического изучения отдельных местностей России, не существует, а только подробное изучение частных и местных специальных явлений в области антропологии может повести к чему-либо положительному. Недаром Ворсо на одном из международных конгрессов доисторической археологии и антропологии высказал справедливую мысль: успех конгрессов и обеспечение их серьезных результатов он видит в том, что они оставили на втором плане обсуждение общих теорий исследуемых ими наук, и из широкой области общих обозрений перешли к частному изучению антропологических и археологических задач в каждой стране в отдельности, даже в отдельных областях каждой страны. Уже a priori можно дознать, что результат смешения русских и их взаимные антропологические соотношения будут иные на Севере, Юге, Западе и Востоке России. Кому захочется провести теорию урало-алтайского происхождения русских, тот пусть подберет черепа из тех местностей, в коих в русское народонаселение вошли обрусением племена сказанного происхождения. Для ищущего своего благополучия в туранском происхождении русских тоже найдутся подходящие местности и подходящий материал, который на первый взгляд будет даже казаться неподтасованным нарочно. Если это возможно, и действительно представляется, то первым условием антрополога, an und fur sich, т. е. действующего под единственным желанием составить себе по возможности наиболее верное представление о великорусском племени, должно быть обсуждение и оценка значения того материала, которым он желает обусловить свои выводы, выделение всех тех элементов, кои, помимо его желания, могли бы влиять односторонне на его выводы. Но, прежде всего ему, конечно, нужно уяснить себе, берется ли он за разрешимую задачу, старается ли он определить нечто существующее, нечто созданное самою природою, а не одним преданием, одним историческим влиянием языка, религии, нравов. В частном, занимающем нас вопросе, такому предварительному исследованию должно подвергнуться изучение влияния смешения племен в России по тем данным, коими мы можем располагать. Если мы ясно определим значение смешения, степень его в русском народонаселении различных местностей, то мы выясним себе некоторые основания для освещения пути исследования, мы более прочно и точно поставим вопрос, а хорошая постановка его есть уже половина решения.

Если мы какой-либо народ озаглавим просто термином «смешанный», то этим скажем еще очень мало. Смешение народонаселения может быть чисто механическое, может быть и физиологическим. Оно может совершаться в различных степенях напряженности, зависящих, как от относительной численности особей каждой из смешивающихся групп, так и от физиологической устойчивости рас в отношении передавания своих свойств и признаков. Без предварительного уяснения себе этих данных мы вряд ли можем с ясностью судить об отрывочных фактах, получаемых из наших наблюдений. Все говорят, что великоруссы смешанное народонаселение, и, изучая их с антропологической точки зрения следует спросить себя, прежде всего, как происходило это смешение, основываясь, по крайней мере, на письменных памятниках и на происходящем ныне перед нашими глазами.

Все данные говорят нам за то, что с юго-запада и северо-востока России шел приток тех колонизаторов Средней России, которых история называет славянами. Путь их шел преимущественно по водным большим дорогам и по большим торговым и междуплеменным трактам. На первобытные племена, занимавшие центральную Россию, постоянно был наплыв в течение веков пришельцев, представителей высшей культуры и племени. В какой же относительной численности встречались друг с другом эти два различные антропологические элемента, как могли действовать они друг на друга кровным путем? Если в густонаселенную, местность, представляющую более или менее компактную массу, однородную по своему кровному составу, попадает незначительное число переселенцев иной расы или если они выше по культуре, то оставляют несомненные следы своего прихода в языке, в нравах и обычаях, но с кровной токи зрения они совершенно исчезают в первобытном населении. Замечательно, что призвание варягов имело большое бытовое и государственное значение, оставило свой след в истории народа, но не оставило никакого антропологического заметного следа. Иное дело бывает, если в редко разбросанное, малочисленное население попадает сравнительно значительное число новых колонизаторов. Если от прикосновения с ними не исчезнет племя, не уйдет в другие места, не будет перебито или не вымрет от отнятия у него единственно возможных условий для его существования, то оно подчиняется новым колонизаторам земли, и притом не в смысле политическом или бытовом исключительно, а в смысле антропологическом, если только оба племени при соединении могут давать плодущие поколения. Известно, что кровные связи европейцев с некоторыми дикарями оказываются бесплодными в результате: особи смешанной крови не выживают и удаляются самым естественным путем — неживучестью, ранней смертностью, или просто вследствие отсутствия плода. Известно также, что смешения тех инородцев, коих можно считать за остаток или за представителей племен, первоначально населявших Среднюю Россию, с русскими плодовиты и вовсе не вызывают уменьшения приплода. Если мы возьмем Среднюю Россию еще за очень немного лет тому назад и обратим внимание на то, какое раздолье для расселения существовало еще тогда, посмотрим на обилие лесов, возьмем факты из распространения звериных промыслов и обилия диких зверей, находивших себе приволье и бывших во многих местностях более многочисленными, чем люди; если, наконец, мы соберем сведения об имевшейся в прежние времена густоте населения, насколько они для нас доступны, то, соединяя все эти данные, мы можем смело сказать, что новые пришельцы встретили сравнительно очень редкое народонаселение, по отношению к численности которого и их небольшое число было уже заметным, тем более, что это число увеличивалось постоянно как прибытием новых пришельцев, так и в их кровных сувенирах, оставленных в семьях первобытных жителей. При раскопке курганов в Богородском уезде мне помогал своими советами и влиянием один очень умный, много видевший и хорошо знавший свою местность, священник. Передавая мне сведения об имеющихся в уезде курганах и присутствуя при раскопке одного из наиболее многочисленных курганных кладбищ, он заметил: «А нужно признать, что мало было на свете вашего курганного народа. Если взять все известные мне в уезде курганы, если даже предположить, что они уменьшились в значительной степени с течением времени, то все-таки удивительна их малочисленность. Прежде здесь были лесные местности, и курганы может быть обворовывались, но не уничтожались; распахивать, да раскапывать их и сносить насыпи стали уже на моей памяти. Мы здесь на самом обширном курганном кладбище, так как здесь и теперь за полсотни курганов, да по местности видно, что оно могло быть раза в четыре или в пять больше. Не в десяток лет их здесь насыпали, а в столетия, тем не менее, их куда много меньше того, что я перехоронил на своем веку в одном этом фабричном селе».

Таким образом, весьма вероятно, что условия численности пришлого видоизменяющего племени по отношению к местному, подвергавшемуся изменению от прилития новой крови, были благоприятны тому, чтобы это пришлое племя могло оставить крепкие антропологические следы. Кроме того, условия этого влияния одного племени на другое были не одинаковы, и с антропологической точки зрения более благоприятны колонизаторам. Может быть, многие и женились на туземках и делались оседлыми, но большинство первобытных колонизаторов было не таково. Это был народ торговый, воинственный, промышленный, заботившийся зашибить копейку и затем устроить себя по-своему, сообразно созданному себе собственному идеалу благополучия. А этот идеал у русского человека вовсе не таков, чтобы легко скрутить свою жизнь с какою-либо «поганью», как и теперь еще сплошь и рядом честит русский человек иноверца. Он будет с ними вести дела, будет с ними ласков и дружелюбен, войдет с ними в приязнь во всем, кроме того, чтобы породниться, чтобы ввести в свою семью инородческий элемент. На это простые русские люди и теперь еще крепки, и когда дело коснется до семьи, до укоренения своего дома, тут у него является своего рода аристократизм, выражающийся в отвращении к инородкам. Часто поселяне различных племен живут по соседству, но браки между ними редки, хотя романы и часты, но романы односторонние: русских ловеласов с инородческими камелиями, а не наоборот. Чтобы получить в этом фактическую уверенность стоит просмотреть рассказы этнографов о вольности нравов многих инородцев в женских своих представителях. В настоящее время граф А. С. Уваров случайно сообщил мне сделанное им наблюдение в его имении, в котором русские находятся поблизости с мордвою, а именно что русские никогда не женятся на мордовках, не веря их твердости нравов, искушать кои легко, как они знают по собственному опыту. Если мы допустим такие отношения, то увидим, что хотя мордва женится только между собою, но великорусское влияние, кровное и антропологическое, мало-помалу завоевывает в ней свое место. Этнограф, видя с одной стороны постоянную женитьбу мордвы в кругу своего племени и замечая, несмотря на то, все большее и большее постепенное обрусение, отнесет его к влиянию обычаев, языка, распространению русских нравов. Антрополог несколько скептически отнесется к этому исключительному влиянию языка и нравов, а припишет кое-что и природе и постоянному, хотя и медленному, влиянию русской крови на народонаселение. При обсуждении подобного влияния смешения рас на антропологические признаки нужно принять еще в соображение следующий, почти постоянно наблюдаемый факт. Женщина, сравнительно более доступная влиянию представителей более высокого развития, более высокой расы, редко снизойдет до представителя расы, считаемой ею за ниже стоящую. Помеси европеек с неграми крайне редки и принадлежат к случайным, можно сказать эксцентричным явлениям, но негритянки и мулатки падки до европейцев. Не обязательные, а совершенно свободные сношения между негритянками и европейцами не редкость, как не редкость связи между последними и представительницами слабого пола у диких племен. Мужчины, неохотно налагающие на себя брачные узы с представительницами низших рас, весьма благосклонны к их жертвам, когда они приносятся без всяких обязательств с их стороны. В соприкосновение с инородцами, как это мы видим и теперь везде, куда проникают европейцы, приходят не семьи европейцев с семьями туземцев, а бессемейная европейская толпа мужчин в виде войска, матросов, искателей приключений, торговцев, весьма много вредящая антропологу в сохранении чистоты типа первобытных племен. Французы, англичане, испанцы при своих вековых сношениях с различными туземцами в своих колониях внесли весьма мало, если только внесли, придачи посторонней крови в свои семьи, но везде оставили резкие черты своего пребывания и своего культурного влияния в изменении туземных рас помощью образования значительного числа помесей с ними. Разве для первых русских колонизаторов, насадителей антропологического русского типа, при их столкновении с первобытно населявшими Среднюю Россию племенами, могло быть иначе, когда еще и теперь мы видим сплошь и рядом факты, говорящие нам за то, что дело шло тем же путем, как и у других западных производителей смешанных народонаселении. Если мы примем этот намеченный нами фактор обрусения и условия, при коих оно совершалось, то для нас станут понятны некоторые явления, иначе трудно объяснимые. В некоторых местах, как бы оазисы, рассеяны и до сих пор инородцы, упорно сохраняющие и свой тип, и свои нравы, в противоречие с могуществом влияния обычаев, языка и нравов. Инородцы эти переняли кое-что из нравов и обычаев, говорят, дурно ли хорошо, по-русски, но живут сотни лет особняком и сохраняют свой тип. Чем это объяснить? Различием религии, но это может быть допущено только для мусульманских племен, так как здесь русские и мусульмане одинаково косо смотрят, говоря вообще, а не об исключениях, на взаимные кровные связи и считают их за опоганение себя. Но остаются еще другие инородцы, из коих одни полуязычники обрусели, другие же и выше их стоящие сохраняют себя в сравнительной чистоте крови. Кроме языка, нравов и прочего, не действует ли тут то в особенности, что у русеющих племен дамы имеют более снисходительное сердце к прелестям великоруссов, а у нерусеющих оно неприступно для партизанской войны в пользу обрусения, производимой последними.

Таким образом мне кажется вероятным, что обрусение инородцев было не исключительно бытовым и государственным, а также кровным, антропологическим. Для тех племен, для коих представлялось больше легкости к такому способу обрусения, этот процесс кончился давно и они вошли мало-помалу в состав русских. А для коих это было по чему-либо не легко, для тех осталась возможность сохраниться и до наших дней в большей или меньшей антропологической чистоте. Новгородские и киевские колонизаторы, постоянно, в массе, берегли чистокровность своей семьи, влияя на инородческие. Как долго в антропологическом отношении может передаваться кровь пришельцев более устойчивого племени, показывают малороссы. Их расположение к полякам и их племенное и историческое соперничество известны, а, тем не менее, в чертах лица малороссов поляки оставили по себе значительное число явственных памятников своего прохождения и пребывания. Это объяснить себе можно тем, что малороссиянки шли скорее на случайные капитуляции перед поляками, отличающимися действительно теми свойствами, которые делают их привлекательными в обществе, в женском кругу. Такие же сувениры оставить должны были и новгородцы, и другие славянские пришельцы в Средней России в инородческих племенах. За трагедиями и драмами истории, за великими факторами жизни народов, скрывается много романов, имевших значительное влияние на ход всех событий, а особенно антропологических и физиогномических.

Подтверждение этому взгляду на ход обрусения можно найти и в народных песнях. Отчего красная девица всегда с русою косою, а добрый молодец с черными кудрями? Мне случилось просмотреть сборник песен Сахарова с этою чисто антропологической целью. Я давно уже обращался к некоторым собирателям русских песен и знатоков их с целью получить от них разрешение вопросов: как в песнях и народных сказаниях характеризуется физическая красота, физические признаки народонаселения той местности, или того племени, которое сложило песни? Не воспевает ли народ в своих песнях известный определенный тип, который можно явственно дознать, если сравнить песни различных племен? Если существуют народные сказания, выразившиеся в песнях и былинах, о пришельцах и чужеземцах, то так ли они характеризуются, как свои богатыри, как представители своего племени? К сожалению, на эти убедительные просьбы я не получил положительных ответов, т. е. никто, по-видимому, из тех, к кому я обращался, не считал возбужденных мною вопросов, стоящими того, чтобы потратить на них время, подыскивая материал, необходимый для их решения. Пришлось, хотя и с полным сознанием своего малого знакомства с литературой, приняться за это самому. Я сделал выписки из всех песен, помещенных у Сахарова, в коих указываются признаки антропологические; затем просмотрел изданные Этнографическим Отделом Общества Любителей Естествознания Латышские песни и старался на основании этого материала убедиться, хотя несколько, в возможности получить какие-либо антропологические данные о русском населении этим путем. Не много было у меня под рукою материала, а уже кое-что наметилось. Так, когда в былинах говорится о Чуди, то она называется белоглазою: «Вырублю чудь белоглазую, перекрошу сорочину долгополую». Латыш в своих песнях воспевает златовласых дев. Малорусе тоскует о черных очах: «Засыпано сырой земли на груди мои, склеилися черные очи на все ночи». У русского тип красоты выражался в том, чтобы была «молодая, разумная, без белил лицо белое, без румян щеки алые». «Ростом она повыше меня, краше ее в тереме нет, умнее и в городе нет». У девушек в песнях встречается только русая коса, которую по песням девушки так охотно расчесывают «и чрез поле идучи, русу косу плетучи» и дома: «под окном девица сидела, буйну голову чесала, свою русу косу заплетала». По народному идеалу красна девица должна быть «тонка, высока; тонешенька, белешенька», и, следовательно, толстота вовсе не в народном идеале красоты. Про старух говорится: «Ты старушка стара, не под силу молода, ты станом коротка, ты плечами широка». Впрочем, народ не отнимал своего рода прелести и у девушек небольшого роста; девица могла быть и «невеличка, круглоличка, румяное личко». Можно сомневаться только в постоянной естественности одного признака, воспеваемого песнями то черных бровей: «очи ясны, брови черны, личиком беленька», «лицом она и бела и румяна, бровью она почернее меня». В просмотренных нами песнях у женщин всегда воспевается русая коса, а у мужчин только иногда русые кудри. «Черны кудри за стол пошли, русу косу за собой повели». «Уж как мой милый идет, что ясен сокол летит, белыми руками помахивает, черными кудрями потряхивает». «Уж как ты ли, русая коса, иссушила меня молодца. Потускнели черны очи, позавял румянец на лице». Но если для черных кудрей всегда попадались русые косы в желаемом количестве и они исключительно водили только русых кос за стол, то наоборот этим косам приходилось воспевать и русые кудри мужчин, хотя в утешение себя они выбирали их с черными бровями, напоминающими хотя несколько заветный тип с черными кудрями: «Приглядывали красны девицы за румяным молодцем. Русы кудри по плечам лежат, брови черные, что у соболя». «Прилегали кудри русые к лицу белому, румяному». «Хорошо его матушка родная убирала, гребешком кудри русые чесала». Замечательно, что чернокудрявый молодец в песнях только чешет да встряхивает своими кудрями, а русые кудри завиваются: «Перед зеркалом хрустальным, чесал кудри черные, чесал, сам приговаривал: завивайтесь кудри, завивайтесь черные». Только раз из многих упоминаний песня говорит: «Не сами кудри завивалися, завивала ему красна девица, по единому черному волосу». Но то же самое встречаем и относительно русых: «Завивала красна девица по единому русому волосу», так что можно в первом случае принять слово «черные» за произвольную случайную вставку. Но русые кудри требуют завития, иначе поистреплются: «А к тебе-то посол пришел, буйная голова, нечесаная, русы кудри не завиты»; «Уж я встану скорешенько, причешу буйную голову, я завью кудри русые». Таким образом для антрополога песни дают указание на то, что женщины русые, а молодцы их чернокудрые или русоволосые, причем черным кудрям как-то просвечивает больше сочувствия. Не объясняется ли это тем, что туземным красавицам часто попадались и попригляделись-таки свои туземные кудри и для них черные кудри пришельцев представляли больше новизны и привлекательности. У северных женщин южный тип красоты мужчин имеет большую привлекательную силу: стоит только для убеждения в этом вспомнить овации, делаемые приезжим итальянцам, благосклонность какою пользовались гувернеры-французы, даже победы восточных человеков и овации туркам, чтобы, по крайней мере, счесть за возможное существование предпочтения у первобытных обитательниц русской земли к новгородским колонистам или пришлым людям, переданного ими по наследству и многим современным женщинам. Нужно обратить внимание также на то, что обрядовые песни поются обыкновенно женщинами, складываются ими, сохраняются в их памяти от забвения и потому почти исключительно могут служить выражением женского народного взгляда на физическую красоту мужчин.

Но принадлежат ли воспеваемые черные кудри исключительно славянским пришельцам, и русые туземным красавцам? Положительно об этом сказать трудно, так как существуют свидетельства, что и между первобытными славянскими племенами были и люди с более светлыми волосами. В этом отношении исследования могил, несомненно, принадлежащих древним славянским племенам России, и нахождение в них останков, по коим можно бы было судить о физическом типе их, помогут лучше всего узнать о цвете волос, основываясь на положительных данных. Их черепа, их волосы дадут возможность, хотя с некоторою достоверностью, судить о физиогномических особенностях тех исчезнувших племен, кои влияли на инородческое население, и о том влиянии на изменение физических признаков, которое они могли оказать.

Кроме песен существуют еще и другие источники для составления себе понятия о русском типе; это древние исторические изображения и сказания иностранцев. Не имея опять-таки возможности лично заняться этим по недостатку специальных сведений, требуемых для этого, я обратился к знакомым специалистам этого дела, кои дали мне некоторые указания. Особенно благодарен я в этом отношении Е. В. Барсову, который доставил мне несколько древних изображений русских. При отыскивании подобных материалов физиогномики русских, я руководился следующей мыслью. Обыкновенно люди, находящиеся в соприкосновении с каким-либо явлением ежедневно и ежечасно, теряют способность подмечать его характеристические черты. Кто не знает, что иногда приезжий, коему показывают какую-либо местность или предмет, обратит внимание и наметит такое его свойство, которое до того ускользало от внимания, хотя предмет или местность по видимому знакомы как пять пальцев. Зоологу часто случается, особенно при осмотре зоологических садов, от простого охотника или неученого посетителя выслушать такое замечание о свойстве животного или о впечатлении, производимом им, которого у него ускользало, так как он невольно привыкает смотреть на предмет только с известных рубрик своей системы. То же бывает с антропологом и с местным жителем по отношению к окружающему его народонаселению. Эккер справедливо заметил в одной своей статье, что мы менее всего обращаем внимание на анализ того, что нас ежедневно окружает. За границей иностранцы легче отличают русского в толпе, чем сами русские. Мне казалось, что иностранные путешественники могли подметить такие физиогномические особенности, кои могли от нас ускользать. Отсюда значительный интерес, возбуждаемый описанием иностранцами русских с физиогномической стороны, конечно только в том случае, когда они не являются в Россию подмечать только одно отрицательное, карикатурное, в чем впрочем, нельзя греха таить, с особенным каким-то наслаждением помогают и многие русские, служащие им чичероне. Конечно, здесь нужно принимать во внимание не мнения таких обруселых иностранцев, какие иногда появляются только у нас в России. Не могу не привести в пример одного замечательного факта характеристики физиогномий русских, сделанной сравнительно недавно в Москве одним из таких иностранцев. Показывали сонму чиновных иностранных по происхождению, русских по чинам и служебному величию, посетителей одну из московских больниц еще в то время, когда русских персонал допускался в больницы только в качестве второстепенных деятелей. Один из таких цивилизованных и ученых посетителей удостоил обратить внимание и на антропологическую физиогномику больных. «Как легко отличить русских больных, — сказал он, обращаясь к предстоящим. — Посмотрите, если глупое лицо, то непременно русский». К чести иностранцев нужно сказать, что не все они так скоро и легко решают вопросы антропологической физиогномики русских, и многие из них старались собрать данные для серьезной характеристики ее, насколько она была доступна им. Мне казалось, что в подобных описаниях можно найти указания на многие частности физиогномики русских, не говоря уже о том, что всегда интересно сделать поверку собственных воззрений наблюдением свежих, посторонних людей, если только они не предубеждены какою-либо предвзятою идеей. В числе материалов, доставленных мне Е. В. Барсовым, была серия портретов русского посольства, посланного к «Римскому Императору» в 1626 году, отпечатанная в Праге у Михаила Петерле. На одной стороне картины изображено русское богослужение и здесь представлены весьма приличные русские лица, в которых нет ничего ни туранского, ни финского. Лица эти не особенно типичны, но зато и не представляют никакой предвзятой идеи. На другой стороне нарисовано самое посольство, в котором татарщина преобладает. Можно, впрочем, между фигурами отличить и такие, коим художник старался придать русский и польский тип лица. Но все подобные изображения в древних рисунках и древних сказаниях могут только тогда служить надежным материалом для антропологических выводов, когда они будут собраны систематично и полно, когда они будут представлены сравнительно и критически. Этого можно ожидать как результата готовящейся антропологической выставки в Москве, благодаря подготовляемому труду Е. В. Барсова и В. Е. Румянцева.

Научные выставки, вне своей популяризационной и показной стороны, имеют и серьезные результаты. В обыкновенное время специалисты различных отраслей преследуют каждый свои особенные задачи, и совместный труд для уяснения вопросов соприкасающихся наук является только как исключение. Обыкновенно такие вопросы требуют для своего решения не только соединения сил, но и значительных средств для своего осуществления. Так, по отношению вопроса об исторической физиогномической русской галерее требуется не только труд, но и возможность получить копии с нужных рукописей, необходимых изображений, и при мало-мальски значительной задаче средства требуются значительные. Не только работающие частные лица, но и ученые Общества, имеющие свои неизбежные расходы и весьма гомеопатические средства по сравнению со сложностью задач, не могут при обыкновенном ходе дел удовлетворить даже всем своим насущным нуждам, как, например, по печатанию своих трудов, особенно общества естественно-исторические и археологические, поставленные в необходимость прилагать таблицы и рисунки к своим трудам. Экстренные субсидии, да выставки только и выручают их из нужды. Последние еще содействуют тому, что соединяют специалистов в одной общей работе, производимой по одному общему плану, обыкновенно, хотя и посвященному какой-либо одной науке по преимуществу, но захватывающему и интересы других специальностей. Антропологические вопросы стоят в такой тесной связи с этнографическими и археологическими, что и антропологическая выставка не может не коснуться их, не возбудить сочувствия этнографов и археологов. Она была так счастлива, что нашла себе компетентных и деятельных сотрудников по этим специальностям, два из коих — Е. В. Барсов и В. Е. Румянцев — предположили более специально обработать для выставки исторический ряд изображений русских людей по памятникам, рукописям и древним путешествиям. Выполнение этого предположения будет иметь и существенное влияние на решение вопросов по антропологической физиогномике русских. Выполнение этого предположения будет иметь и существенное влияние на решение вопросов по антропологической физиогномике русских. Может быть, выставка будет так счастлива, что кто-либо из этнографов предпримет труд восстановления физиогномического типа по русским песням и сравнения его с типами, очерчиваемыми песнями славян и инородцев, живущих в России.

Чтобы идти далее в затронутом нами вопросе о физиогномике русских с чисто специальной антропологической точки зрения, следует уже перейти к языку чисел, к сравнению измерений лицевых частей, к результатам сравнительной краниологии. Такие данные уже частью собраны, но вряд ли было бы удобно останавливаться в этом очерке на рассмотрении их. При частном исследовании вопроса фактические данные, основанные на изучении двух, трех сотен черепов, имеют интерес как вносящие, хотя не много, нового материала, относительно коего именно особенно желательно увеличение численности фактов. В очерках, подобных настоящему, пришлось бы не специально разбирать отдельные факты, а обобщать выводы, придавать им таким обобщением более несомненное и более непреложное значение, чем они могут иметь в действительности. С такими выводами картина стала бы полнее и первое впечатление от сказанного лучше, но вряд ли она не явилась бы в несколько утрированном и искусственном освещении. Поэтому я считаю лучшим отложить частные факты измерений для тех заметок, кои уже подготовляются и имеют чисто специальный краниологический интерес.

Но тем естественнее, что в общем вопросе о пути исследования антропологической физиогномики вообще и русских в частности, можно было, и даже должно, перед началом исследования, уяснить себе исходные точки работы и рассмотреть вопрос в общих его чертах; для частного краниологического исследования физиогномических данных общие основы метода решения вопроса уже выработаны в своих общих чертах и в частностях, и дело состоит в их применении к частным случаям и в частной группировке полученных результатов.

В заключение я позволю себе выяснить цель приложенных к этим предварительным заметкам рисунков и политипажей. Одни из них имеют целью показать различие изображений, снятых с антропологическими и этнографическими видами. Другие показывают несколько вариететов лиц, встречаемых в русском народонаселении Московской губернии. Третьи касаются физиогномий мордвы Нижегородской губернии и взяты из альбома, составленного для Этнографической выставки. Я выбрал между ними как те, кои дают лица с вполне инородческим типом, так и те, в коих в большей или меньшей степени начинает проявляться то, что называется «русским лицом». Наконец я приложил несколько изображений черепов из курганов различных губерний с целью показать на удобосравниваемых образцах физиогномический тип черепов, принадлежавших наиболее древним обитателям Руси. Все черепа представлены в четырех различных положениях или нормах, т. е. с фасу, в профиль, сзади и сверху. Для Московской губернии взяты черепа Подольского и Рузского уезда, как представители типа длинноголового (мерянские?) и череп Коломенского уезда как представитель короткоголового (древней мордвы?) и, кроме того, череп из кургана Можайского уезда, совершенно своеобразный по своим физиогномическим свойствам от всех других и который может быть принадлежал случайному пришельцу из азиатских большескулых племен. Для сравнения приложены также снимки длинноголового курганного черепа из Черниговской губернии и изображение черепа калмыкообразного из кургана Саратовской губернии. Стоит только взглянуть на эти черепа, чтобы получить убеждение в возможности отыскивания физиогномических данных и относительно вымерших племен, конечно до известных пределов и при необходимых предосторожностях. Возможностью сделать все приложенные рисунки я обязан Совету Общества Любителей Естествознания, давшего мне, года два тому назад, необходимые средства. Цель моих заметок была бы достигнута, если бы их удалось заинтересовать, как в Москве, так и в других местностях лиц, могущих содействовать к получению необходимого фотографического материала для специального изучения антропологической физиогномики русских и инородцев России, в особенности тех, кои могли войти в состав нынешнего народонаселения. Особенно важны были бы портреты русских типических и красивых женских лиц, которые часто встречаются в купеческих, духовных и крестьянских семьях, так как именно из них нет ничего вследствие невозможности для меня отыскивать их. Для этого нужно посещать многолюдные женские собрания, заводить знакомства с представительницами удовлетворительного русского типа, выпрашивать у них портреты. Для кабинетного человека такой способ добывания ученого материала не только затруднителен, но даже может поставить его в курьезное положение и, пожалуй, будет приписан обладательницами типичных и красивых русских физиогномий не столько антропологическим, сколько эстетическим побуждениям. Для родных же и знакомых, сочувствующих цели собирания подобного альбома, получение портретов в фас и профиль будет не затруднительно и не обременительно, а с каждого по нитке — голому рубашка, и из отдельных единичных фотографий составится без труда необходимая численность их для выводов. Нужно только при портрете сообщить сведения о чистокровности снятого лица, об отсутствии в семье браков с немцами, поляками и другими иноплеменниками. Чем более будет дано указаний, подтвержденных свидетельством достоверных лиц, тем большее научное значение будет иметь доставленные портреты.

А. П. Богданов

Скрещивание и метисы

Вопрос о скрещивании один из самых спорных в антропологии. Самые противоречащие мнения имели и имеют еще своих заступников. Одни думают, что скрещивание улучшает расу, другие утверждают с таким же полным убеждением, что оно всегда ухудшает ее. Наконец, третьи принимают, что расы, мало различающиеся друг от друга, могут скрещиваться без вреда, но что зато следствия скрещивания становятся тем более невыгодными, чем более две сводимые расы отличны одна от другой.

Изучение следствий скрещивания между мало различающимися друг от друга расами представляет чрезвычайно большие затруднения, так как метисы при этом оказываются отличающимися от родителей только признаками мало выдающимися, и всего чаще смешиваются с остальным народонаселением. Но если скрещивающиеся расы различаются очень явственными внешними признаками, каковы цвет кожи и глаз, гладкость или волнообразность волос, то на метисах отпечатлевается очень явственно смешение: печать смешения может быть узнана, и она очевидна даже через несколько поколений, даже после возвратных скрещиваний (croisements de retour). На такие-то наиболее удобные случаи для изучения скрещивания мы и обращаем особенное внимание наблюдателей. Что же касается до помесей, происходивших прежде или же совершающихся и ныне между племенами очень близкими, как, например, между различными племенами белой расы, то они связаны со сложными вопросами описательной антропологии, общей антропологии, истории, археологии и лингвистики, а это выходит за рамки наших инструкций.

Условимся сначала в номенклатуре скрещиваний и метисов. Соединение двух особей А и В, принадлежащих к различным расам, составляет первичное скрещивание и производит метисов первой крови или первой степени. Соединяясь с расою А, что составляет первое возвратное скрещивание, метисы первой крови производят метисов второй крови или второй степени. Второе возвратное скрещивание будет такое, которое совершается в том же направлении, как и первое, т. е. между метисами второй крови и расою А, результатом такового скрещивания будут метисы третьей крови или третьей степени. Через известное число таких возвратных скрещиваний исчезает всякий признак такого скрещивания, т. е. это значит, что потомство теряет всякое сходство с расою В и становится совершенно похожим на расу А.

Возвратные скрещивания к расе В определяются и называются совершенно таким же образом. Они производят, как и предыдущие, метисов второй, третьей и т. д. крови, до тех пор, пока потомство не сольется вполне с расою В.

Следующая таблица дает способ обозначения и может служить удобным подспорьем при описании их.

Расы чистые А и В
Первое скрещивание АВ метисы первой крови
Первое возвратное скрещивание А2В или В2А метисы второй крови
Второе возвратное скрещивание АЗВ или ВЗА метисы третьей крови
Третье возвратное скрещивание А4В или В4А метисы четвер. крови
Возврат к чистой расе А или В

Метисы какой-либо крови или степени, соединяясь между собою в продолжении какого бы то ни было числа поколений, производят метисов того же названия, каким обозначаются и сами.

Независимо от этих типов скрещивания, в каждом смешанном народонаселении встречается большое число метисов, происходящих от соединения метисов различных степеней или же последних с тою или другою первоначальною расою. Такие метисы со сложною генеалогией обыкновенно не носят никаких особых обозначений. Но если бы мы пожелали дать им особое обозначение, то это легко сделать с помощью предыдущей таблицы: так продукт метиса первой крови АВ с метисом второй крови А2В может быть обозначен АВ+А2В, причем обозначение степени отца ставится прежде. Формула А+В2А означает метиса, у которого отец расы А, а мать произошла от первого возвратного скрещивания к расе В.

В стране, в которой смешиваются три явственно различные расы А, В и С, таблица метисов будет состоять из трех рядов А и В, В и С, А и С, и метисы с тремя различными кровями будут обозначаться двумя членами, взятыми из двух таких рядов. Так в Мексике метис от европейца А с негритянкою В называется мулатом (АВ); метис негра В с индианкою С называется замбо (ВС); поэтому АВ+ВС будет обозначать продукт мулата и женщины замбо, а ВС+АВ будет обозначать продукт обратный, т. е. мужчины замбо с мулаткою. Если бы все случаи были так просты, как выше приведенные, то в особом обозначении не было бы надобности; но когда генеалогия становится очень сложною, или когда не существует особого термина для обозначения степени скрещивания родителей, то необходимым становится установить методический способ обозначения и нужно ввести правильную номенклатуру.

Употребляют иногда вместо указанного выше способа — другой, состоящий в выражении дробями степени участия двух первоначальных рас. Так метис первой крови обозначается 1/2А, 1/2В; метис второй крови, происшедший от первого возвратного скрещивания к расе А, обозначается 3/4А, 1/4В; метис третьей крови 7/8А, 1/8В и т. д. И действительно можно с некоторым правом предполагать, что на метиса влияют равно, т. е. на половину, как его отец, так и мать. Но способ обозначения, принятый выше, имеет, во-первых, то преимущество, что он проще, а во-вторых, он указывает число последовавших скрещиваний, и потому он кажется нам удобнее.

Определивши себе способ обозначения, наблюдатель, поставивший себе целью изучение результатов скрещивания, должен, прежде всего, собрать все названия, которые существуют в данной местности для различных родов метисов. Названия эти должны записываться с обозначением точного их значения, а еще лучше — с указанием их выражения по принятой номенклатуре. Таким только образом можно будет наконец уяснить себе синонимию выражений столь различных, и часто столь противоречащих, употребляемых в различных странах для обозначения одних и тех же метисов, и можно будет уже с полною точностью собирать те физиологические наблюдения, которые к ним относятся. Главнейшие вопросы, на которые при этом следует обратить внимание, суть:

1. Относительные условия обеих рас А и В, свойство политических и социальных отношений, существующих между ними, могущее влиять на частость или редкость случаев скрещивания.

2. Определить точно или приблизительно для каждой изучаемой страны или местности цифру населения как каждой расы, так и метисов, и уяснить себе: кажется ли соответствующею цифра последних со смешанными соединениями рас. Эти данные, если только их можно получить, относятся к числу таких, которые служат для разрешения двух очень различных вопросов, т. е. для вопроса о плодовитости скрещиваний и вопроса о плодовитости метисов.

3. Существуют ли причины предполагать, что особи двух рас А и В плодовиты более, или менее, при скрещивании? Такой вопрос имеет особенное значение для таких местностей, в которых европейцы например находятся в связи с расами меланезийскими или полинезийскими. Так, например, многие ученые указывали на чрезвычайную редкость случаев рождений, происходящих от англичан с австралианками и французов с новокаледонками. С другой стороны, указывали также и на то, что на некоторых островах Полинезии, на которых поразительное уменьшение народонаселения приписывается малой плодовитости женщин, последние будто бы более плодовиты с европейцами, чем с особями своей расы. Такие данные в высшей степени желательно иметь относительно смешения русских с инородческими племенами, а также и относительно взаимного смешения этих последних.

4. Хотя при скрещиваниях между двумя различными расами соединение почти всегда происходит между мужчиною высшей расы и женщиною низшей, но бывают случаи и прямо противоположные, т. е. когда женщина принадлежит к высшей расе. Эти два обратных случая представляют ли одинаковую плодовитость? Так говорят, что совокупление негра с белой женщиной бывает менее плодуще, чем соединение белого с негритянкою.

5. Дети, рожденные от первого скрещивания А и В, так ли же здоровы, как и дети чистой расы? Подвергаются ли они в первые годы своей жизни большей смертности? Достигающие совершенно возраста долго ли живут?

6. Метисы первой крови, достигшие совершенного возраста, обладают ли плодовитостью равною с особями чистой расы? При этом тщательно нужно различать союзы между метисами от союзов последних как с особями чистой расы, так и с метисами, происшедшими от того или другого возвратного скрещивания. Так, например, утверждают, что на Ямайке мулаты, или метисы первой крови, мало плодущи друг с другом и, наоборот, очень плодущи при возвратных скрещиваниях с белой расой или с неграми.

7. Дети, рожденные от метисов первой крови, при совокуплении их друг с другом достаточно ли крепки? Легко ли выращиваются? Живут ли долго? Наконец, если они совокупляются, выросши, с подобными себе, то дают ли стойкое потомство?

Цель этого вопроса и трех предыдущих состоит в том, чтобы дознать; скрещивание рас А и В есть ли евгеническое, т. е. другими словами — метисы первой крови способны ли сами по себе составить расу, пополняющуюся собственными соединениями без помощи скрещивания с двумя расами А и В или с метисами, происходящими от возвратных скрещиваний. Встречаются случаи, в которых этот вопрос, по-видимому, должен быть решен положительно, но известны также и такие, которые, кажется, приводят к отрицательному решению. С этой точки зрения мы обращаем особенное внимание наблюдателей на скрещивание белокурых рас Европы с черными расами других стран, так как, преимущественно основываясь на наблюдениях таких скрещиваний, отвергали у метисов первой крови неограниченную плодовитость (Fecondite illimite), вследствие которой некоторое число особей может увековечить свою расу, чистую или смешанную, без содействия особей иного происхождения.

При уяснении себе вопроса о плодовитости нужно предостеречь себя от ошибочных выводов двух родов. Во-первых, не следует считать за утвердительный факт примеры, представляемые некоторыми народонаселениями, имеющими смешанное происхождение, у которых многочисленные возвратные помеси к той или другой первичной расе вызывали большее преобладание этой последней. Так, часто приводят как пример Грикасов (Griquas) Южной Африки, но пример этот вовсе не имеет никакого значения, так как этот небольшой народ, происшедший за шестьдесят лет тому назад из десятков трех семейств (из которых только половина была смешанного происхождения — метисы голландцев и готтентотов, — другая же половина принадлежала готтентотской расе) постоянно получал прилив новой крови исключительно от ближайших племен.

Во-вторых, если метисы первой крови, по-видимому, будут казаться более или менее бесплодными, то нужно исследовать: действительно ли это абсолютное или относительное бесплодие происходит от скрещивания и есть его результат, не может ли оно с большею вероятностью быть объяснено неспособностью акклиматизироваться в данной местности одной из двух первичных рас. Например, известно, что европейские расы не акклиматизировались ни в Индостане, ни на Зондских островах. Европейцы чистой расы, родившиеся на этих островах, уже мало плодущи при совокуплении в круге своей расы даже в первом поколении, и становятся почти всегда бесплодными во втором. Такой результат есть следствие климата, а потому бесплодность метисов, производимых европейцами при скрещивании с туземными расами этих местностей, может зависеть от той же причины. Следовательно, если бы кто-нибудь и убедился в абсолютном или относительном бесплодии метисов, происшедших от первого скрещивания, то этого было бы еще недостаточно для заключения о том, что такое скрещивание бесплодно само по себе. Чтобы заключение имело значение, нужно доказать, что метисы первой крови стоят ниже по крепости и плодородию детей европейцев, рожденных в той же местности, или же метисов второй и третьей крови, происшедших от возвратного скрещивания к белой расе.

На острове Яве, у так называемых Липплаппенов или метисов голландцев с малайцами, указан был особый вид бесплодия, чрезвычайно интересный. При совокуплениях друг с другом Липплаппены с третьего поколения производят только девочек, остающихся всегда бесплодными. Интересно было бы получить более подробные сведения как об этом факте, так и о подобных ему, могущих встретиться в других местностях.

8. Метисы первой крови представляют ли более сходства с одною из двух первичных рас, или получают тип приблизительно средний? Описать признаки этих метисов и обозначить их на особых записках и листках, причем не следует ограничиваться только указанием цвета кожи, свойствами волос и формою лица, но сделать также измерения головы, туловища и конечностей, по способу указанному выше.

9. Существует ли какое-либо различие между метисами первой крови, происшедшими от обратных скрещиваний, т. е. между метисами АВ, у коих отец А, а мать В, и метисами ВА, у коих отец В, а мать А? Описать и тщательно сравнить метисов этих двух родов и сообщить положительные или отрицательные результаты этих исследований на особых записных листках. Некоторые известные факты заставляют предполагать, что метисы первой крови, при всех других равных условиях, представляют более сходства с материнскою расою, чем с отцовскою.

10. Через сколько возвратных скрещиваний метис первой крови получает тип расы А или В? Число это одно ли и то же, как при переходе в А, так и в В? Решение этого вопроса очень важно, так как оно дает нам возможность заключить о том, какую степень влияния оказывает каждая из двух рас на продукт первого скрещивания. Так, по-видимому, кажется достоверным, что при скрещивании белых с неграми — влияние африканской крови оказывается преобладающим, ибо достаточно двух или трех возвратных скрещиваний, чтобы привести мулатов первой крови к типу негров, тогда как не всегда достаточно бывает пяти или шести возвратных скрещиваний к расе белой, чтобы изгладить печать расы негритянской. Исследование многих других видов скрещивания дало подобные же результаты. Но все эти заключения были основаны на обзоре общего хода явлений, и их можно считать только тогда окончательно установившимися, когда они будут основаны на большом числе частных наблюдений. Некоторые признаки долее других сопротивляются возвратным скрещиваниям; обыкновенно такими представляются цвет глаз и волос. Американские креолы утверждают, что они могут узнать индивидуумов смешанной крови, приблизившихся к белой расе несколькими возвратными скрещиваниями, рассматривая луночку их ногтей и ощупывая кончик их носа. Но, без сомнения, в этом отношении существует много индивидуальных различий, а потому было бы интересно указать те второстепенные признаки, которые оказываются в этих случаях более стойкими, чем признаки первостепенные.

11. Все данные заставляют предполагать, что метисы одной и той же крови представляют большую изменчивость признаков, чем чистые расы. Каждый из их признаков представляет более или менее сходства то с признаками отцовской расы, то с признаками материнской. Так, мулаты первой крови всегда имеют более темный цвет, чем европейцы, и более светлый, чем негры, но границы вариации цветности их очень велики. Точно так же и волоса их, то представляются почти гладкими, то почти так же рунообразны как волоса негров. Подобные же вариации замечаются и у метисов второй крови, так называемых квартеронов, которых кожа иногда так же бела, как и у многих европейцев, иногда же так же темна как у мулатов первой крови; волоса их представляются то совершенно гладкими, то чрезвычайно курчавыми. Отсюда вытекает следующий вопрос: необходимо определить точными наблюдениями границу вариаций каждого признака у метисов одной и той же крови. Такие наблюдения сначала должны быть произведены на метисах первой крови, а потом второй и третьей. Подобные наблюдения потеряли бы большую часть своего значения, если бы они производимы были на метисах, подвергавшихся многократному скрещиванию и перескрещиванию в различных степенях.

12. Относительно умственных способностей и нравственности, в каком отношении стоят метисы сравнительно с особями чистой расы, решение этого вопроса сопровождается многими затруднениями, так как и в чистой расе умственные способности представляют индивидуальные различия чрезвычайно большие, зависящие и от воспитания, и от природных дарований, и так как умственные способности, не представляя никакой мерки для своего определения, не могут быть и подведены поэтому под выводы средних данных. Существуют, однако же, случаи, в которых нельзя не заметить, что две расы одарены в очень различной степени умственными способностями; и в таких-то случаях только необходимо исследовать вопрос о том: представляет ли помесь этих двух рас средину между ними, или же стоит выше или ниже этого уровня. Наблюдатели, убежденные в какой-либо возможности приступить к такой трудной задаче, должны принять в соображение при этом социальные условия метисов, воспитание получаемое ими, и те обстоятельства, вытекающие из установлений и обычаев, которые мешают их умственному развитию. Там, где метисы подвержены рабству или лишены прав граждан, они, конечно, останутся ниже того уровня, на который они бы могли подняться при нормальных условиях. Кроме того, предрассудки, изгоняющие метисов из общества, делают их врагами законов, управляющих этим обществом, и возбуждают их непрерывно к борьбе с такими законами. Так, в Никарагуа и Перу замбосы (метисы негров и индийцев), хотя и представляют класс сравнительно малочисленный, но, тем не менее, из них составляется четыре пятых населения тюрем (Чуди и Сквье). Поэтому факты, относящиеся к нравственности различных классов метисов, должны быть собираемы с особою тщательностью, а в случае, когда метисы оказываются низко стоящими в нравственном отношении, нужно предварительно определить: может ли это быть приписано скрещиванию, или нужно скорее винить в этом то положение, в которое ставят метисов законы и обычаи страны.

13. Было высказано несколько уверений в том, что метисы, происходящие от известных скрещиваний, оказываются одаренными такими способностями, каких не было у их родителей, принадлежащих к чистой расе. Так, например, утверждали, что бразильские мулаты отличаются как от европейцев, так и негров, особенною способностью к искусствам, и что вследствие того живописцы и музыканты в Бразилии почти всегда принадлежат к смешанной крови. Желательно было бы получить более обстоятельные сведения как об этом факте, так и обо всех других подобных, замеченных путешественниками и наблюдателями.

14. Народонаселение, состоящее из метисов, представляет ли большую пропорцию идиотов, сумасшедших, слепорожденных, заик и проч., сравнительно с тем числом таких же случаев, какое замечается в той же местности у двух первоначальных или материнских рас? Подобный факт указан был в Сенегале у Тукулоров, метисов Фула (Foulahs) и негров.

15. Склонность к известным болезням или незаражаемость ими, замечаемые у одной из двух материнских рас, передаются ли метисам, и до какой степени возвратного скрещивания замечается подобная передача? Конечно, здесь мы не можем перечислить склонностей ко всем болезням, или незаражаемость ими у каждой расы в отдельности. Но чтобы дать понятие о сущности нашего вопроса наблюдателям, мы укажем на пример почти совершенной незаражаемости негров желтою лихорадкою в Америке. Если негры не акклиматизировались, то они совершенно избегают этого бича Америки, гнетущего, напротив того, белых (и даже белых акклиматизировавшихся), индийцев и метисов от белых с индийцами. Кроме того, многие эпидемии дали возможность заметить, что мулаты первой крови почти обладают такою же незаражаемостью относительно желтой лихорадки, как и негры. Квартероны (метисы второй крови) и метисы третьей и четвертой крови, даже и тогда, когда стали столь же белыми, как и европейцы, хотя и подвергаются лихорадке более метисов первой крови, но все-таки страдают от нее менее, чем белые чистой расы. Каждому понятна важность как этого, так и подобных ему фактов; поэтому всякий раз как в смешанном народонаселении наблюдатель дознает какую-либо патологическую склонность или незаражаемость, исключительно свойственные одной из материнских рас, он должен с особенною тщательностью исследовать: передается ли это метисам различных степеней.

16. Развитие тела и возрасты. В числе вопросов, группируемых нами в этом параграфе, встретятся и такие, которых решение может быть доступно и путешественникам; но многие другие могут быть обследованы только местными наблюдателями, и преимущественно врачами, которые, живя долгое время в одной местности, имеют случай наблюдать несколько раз одно и то же дитя в различные эпохи его роста. Наконец, здесь встретятся и такие вопросы, для решения коих необходимы анатомические исследования и которые, поэтому, доступны только для таких медиков, кои живут в городах и имеют возможность как наблюдать туземцев поступающих в госпитали, так и делать анатомические вскрытия.

17. Весьма важно определить те изменения в цвете, которым подвергаются накожные покровы в первые часы, первые дни или первые годы по рождении. Всякий знает, что у белой расы волоса обыкновенно бывают более светлыми у дитяти, чем впоследствии; оттенки накожных покровов представляют подобные же изменения, хотя и менее наглядные. Развитие пигмента кожи и волос происходит постепенно в продолжении известного числа лет, очень различного в различных случаях, так как иногда полное развитие в этом отношении заканчивается уже в возрасте от 8 до 10 лет. Иногда же только в возрасте половой зрелости, или даже и позднее.

Цветные расы имеют почти всегда черные волосы, и есть основание думать, что у них волоса уже при самом своем появлении получают окончательный цвет; но все-таки это требует нового обследования, так как весьма вероятно, что пигментация кожи достигает своего наибольшего развития только по прошествии известного числа лет. Наша хроматическая таблица позволяет определить последовательно, через промежуток нескольких лет, цвет кожи одного и того же субъекта, и тем дает наблюдателям возможность проверить точность вышеприведенного положения.

Но вопрос о развитии накожного пигмента должен быть исследуем с особенною тщательностью у детей цветных рас в продолжении первых часов или первых дней по рождении. Все признают, например, что цвет негритенка, только что рожденного, гораздо светлее цвета взрослого негра. Думали объяснить это изменение действием солнечного цвета, так как полагали, что эти изменения происходят медленно и мало-помалу, по мере того как дитя подвергается действию солнечного цвета. Но теперь нам известно, что, напротив того, эти изменения совершаются очень быстро, и многие наблюдатели утверждают, что они происходят столь же быстро у новорожденных, содержимых при отсутствии света, как и у подверженных ему. Достоверно известно, что кожа восьмидневного негритенка почти столь же темна, как и у взрослого нефа. Итак, непосредственно после рождения совершается совершенно особенное явление, стоящее, по-видимому, в связи с установлением дыхательного процесса, и это явление, по быстроте своего хода, по степени и по своему свойству никак не может быть смешано с тем увеличением пигмента, всегда очень незначительным и иногда почти незаметным, которое происходит затем в течение годов в коже негра.

Такое явление было изучено до сих пор только у негритенка, и то очень неудовлетворительно. Весьма необходимо изучить его с требуемою от науки точностью и у новорожденных всех цветных рас. Наблюдения должны производиться с помощью хроматической таблицы, причем необходимо сначала определить цвет новорожденного тотчас по рождении, потом через 5 или 6 часов, на другой и следующие дни. Замечают тот момент, когда цвет, если и не становится окончательным, то, по крайней мере, настолько стойким, что не представляет заметных перемен в продолжении нескольких дней. Некоторые наблюдатели утверждают, что этот момент у негритенка наступает уже на третий день, и что бывали случаи замедления его еще на несколько дней, до конца первой недели; но вопрос этот не решен еще окончательно.

18. Все наблюдатели могут собрать сведения о возрасте половой зрелости как у мальчиков, так и девочек, о времени появления волос на бороде и у половых частей, о времени развития грудей у девочек и о начале менструации. Некоторые из этих частностей были уже указаны при разборе вопроса о плодовитости женщин. Нужно стараться собрать сведения о том: в какой возраст, для каждого пола в частности, начинается период упадка сил и старости, какая наибольшая граница долговечности, т. е. какое число лет имеют самые старейшие жители местности. Подобные сведения всегда могут быть точными, так как у нецивилизированных народов большая часть стариков, и даже взрослых, не знают числа своих лет; но можно иногда получить приблизительные данные, расспрашивая у стариков сколько лет они имели во время какого-нибудь события, время которого известно.

19. Путешественники, кроме того, легко могут собрать данные о нарастании тела, измеряя тех детей, возраст коих им будет сообщен в точности.

20. Медики, живущие среди инородцев, могут прибавить к сказанному много других сведений весьма важных, относящихся к тому же ряду вопросов и могущих быть изученными только людьми специально знакомыми с анатомией и физиологией. Мы укажем им здесь в этом отношении, во-первых, на данные, относящиеся к порядку и времени появления молочных и постоянных зубов. Так как это исключительно касается медиков, то нам нет надобности в особых объяснениях, и достаточно здесь указать только на цель подобных исследований. Вопрос о появлении зубов разрешается обыкновенно только на основании наблюдений сделанных в Европе и над особями белой расы, но мы не знаем: происходит ли появление зубов одинаково у всех рас и во всех климатах.

То же нужно сказать и о развитии скелета. Европейские анатомы с большим старанием определили возраст, при котором появляется точка окостенения каждого из концов (epiphyses) длинных костей и время спайки их с телом кости, что дает возможность при судебных исследованиях определить довольно точно, по рассмотрении трупа, возраст особи, имеющей менее двадцати пяти лет. Но эти остеогенические данные приложимы ли одинаково ко всем человеческим племенам? В этом можно сомневаться. Если весьма вероятно, что порядок появления точек окостенения и их слияния друг с другом представляют только небольшие изменения, то столько же вероятно и то, что периоды, в которые совершаются эти явления, представляют значительные различия у различных рас, и происходят то более или менее рано, то позднее, подобно тому, как это заканчивается только на двадцатипятилетнем возрасте, т. е. при периоде юношеского возраста в возмужалый; но известно, что у многих народов юношеский возраст наступает раньше, чем у европейцев, а потому позволительно предполагать, что и конец этого возраста, т. е. переход в возмужалость, так же ускоряется в этом случае. Медики, живущие в городах снабженных больницами и могущие делать вскрытия, предпримут труд чрезвычайно важный, собирая наибольшее возможное число фактов относительно развития скелета. Если бы они пожелали упростить свою задачу, то они могут сосредоточить свое внимание на Epiphyses длинных костей конечностей, на дно вертлужной впадины (acetabulum), в котором происходит спайка трех первичных частей лонной кости (os ilei), на epiphysis marginalis cristae ossis ilium и на придаточную точку окостенения пяточной кости (calcaneum).

Эпоха, в которую вслед за возмужалым возрастом наступает старость, не определена ни у одной расы. От рождения и до возмужалого возраста органы и отправления находятся в постоянном развитии, потом они сохраняют полную силу в продолжении известного числа лет, и затем начинается последовательный упадок их, одних за другими. Этот-то упадок характеризирует старость; но старость явственно узнается только тогда, когда упадок стал общим, или по крайней мере проявился в очень значительной степени во многих важных органах. До этого неблагоприятные изменения, происходящие в различных органах, совместимы с почти полною поддержкою отправлений этих последних. Такие изменения не составляют еще решительных признаков старости, но только предварительные проявления ее.

Эти предварительные проявления начинаются всегда еще в продолжении зрелого возраста и могут быть часто открыты автопсией у особей, умерших в полной силе своих отправлений. Подобные проявления, происходящие в скелете, удобнее всех других для подобных исследований; они выражаются в стремлении к окостенению связок и хрящей, вредящему гибкости и эластичности последних, а, следовательно, оканчиваются, раньше или позднее, тем, что более или менее мешают отправлению и нормальному развитию известных органов. Так, окостенение грудных хрящей уменьшает амплитуду дыхательных движений; окостенение хрящеватых частей позвоночника уменьшает гибкость его и затрудняет равновесие тела, и т. д. Наконец, срастание швов черепа противопоставляет абсолютное препятствие нарастанию мозга.

Определение времени, когда начинается окостенение этих различных частей, представляет большой научный интерес. Оно позволяет дознать в зрелом возрасте предварительные явления старости, и если оно не может служить для определения продолжительности возмужалости, то оно указывает, по крайней мере, для некоторых органов в частности, конец периода совершенства и начало упадка. Но в этом отношении замечаются значительные различия у различных рас. Так, известно в общих чертах, например, что у негров окостенение и спайка швов черепа происходят гораздо раньше, чем у белых; что у последних спайка всего чаще начинается швами задней доли черепа, тогда как у негров обыкновенно она проявляется, прежде всего, на передних швах и потом уже переходит на задние. Важность этих признаков, имеющих следствием более раннюю или позднюю остановку роста той или другой части мозга, очевидна для каждого, в особенности если принять в соображение, что человек составляет единственный пример в ряду существ, в котором мозг продолжает расти и после юности. Если время и порядок последовательности окостенения швов черепа изменяются по расам, то становится весьма вероятным, что изучение окостенения реберных или грудных хрящей, хрящей гортани, позвоночника, и даже таза, даст этнические различия.

Мы обращаем внимание на подобного рода исследования тех медиков, которые имеют случай делать вскрытия в больницах тех городов, в которых живут люди неевропейских рас. Это поле исследований почти не начатое и, потому, способное дать плодущие результаты, несмотря на то, к какому заключению они не привели бы, так как столь же важно дознать признаки общие всем расам, как и открыть новые отличительные. Дополнительные частности.

Некоторые расы издают от себя особенный запах; так, например, известно, что собаки, употребляемые в Америке для охоты за бежавшими невольниками, легко отличают след негра от следа индейца. Запах этот принадлежит к разряду явлений, которых нельзя ни определить, ни описать; много, если можно сравнить с каким-либо известным запахом. Поэтому путешественники всего чаще принуждены будут ограничиться только указанием на то, что известная раса издает специальный запах. Те из путешественников, которые последовательно посетят и исследуют несколько различных рас, могут указать и на то: отличаются ли запахи этих рас одни от других, или же сходны. Нужно, однако же, при этом резко отличать естественный запах от запаха масла, жира, или другого какого-либо вещества, которым дикие имеют обычай смазывать свое тело.

Некоторые народы, живущие более или менее в диком состоянии, отличаются утонченностью своих органов чувств. Краснокожие выслеживают по следу человека или животное, чернокожие острова Андамана различают предметы на невероятных расстояниях; другие дикие явственно слышат те звуки, которые недоступны нашему уху. Спрашивается: эти способности, поражающие нас, следует ли приписать отличию расы или же дикой жизни? Путешественники могут дать ответ на этот вопрос, сравнивая в этом отношении народы одной и той же расы, ведущие различный образ жизни.

Близорукость или миопия, столь частая в Европе, по-видимому весьма редко встречается у диких народов. Поэтому путешественники должны заметить тщательно те случаи близорукости, кои они встретят у таких народов.

Утверждали некоторые, что готтентоты никогда не зевают. Если бы это подтвердилось, то интересно было бы заметить: не встречается ли того же самого у каких-либо других рас.

При этом мы должны также обратить внимание на некоторые движения и позы. Так, ушные мускулы, двигающие ушною раковиною, находятся в таком зачаточном состоянии у человека, что всего чаще действие их незаметно для глаза. Но, однако же, встречаются и в среде белой расы некоторые особи, которые могут очень заметно двигать ухом. Очень может быть, что-то, что встречается у нас чрезвычайно редко, бывает довольно обыкновенным у других рас, и в особенности у диких. Поэтому это требует наблюдений.

25. Величина движения большого пальца при противопоставлении его другим, говорят, меньше у негров, чем у белых. Противопоставление есть то движение большого пальца, которое он производит при перемещении своем к ладони руки, и как бы при приближении его к мизинцу. Известно, что большой палец обезьян имеет меньшую противопоставляемость, чем у человека. Интересно изучить у низших рас, поэтому, величину противопоставления большого пальца. Это движение слишком сложно для того, чтобы его легко было измерить; но приблизительно его можно определить, взяв за тип сравнения руку европейца.

26. Движение большого наружного пальца далеко не столь независимо, как движение большого пальца руки. У субъектов, носящих обувь, большой палец обыкновенно лежит рядом с другими пальцами ноги, но вследствие навыка, однако же, можно развить его движения, как это замечается, например, у рожденных без рук, которые после долгих упражнений производят ногою большую часть движений, свойственных рукам.

По-видимому, достоверно то, что у народов более или менее диких и ходящих голыми ногами, в особенности же у лазящих часто по деревьям и скалам, большой палец ноги приобретает замечательную подвижность; он может, не только сгибаться и разгибаться, но также направляться внутрь и быть приведенным действием мускулов в направление, параллельное оси ноги. Такая подвижность большого пальца привела к предположению, что у некоторых рас, подобно тому как это замечается у обезьян (названных потому четырехрукими), тип ноги приближается к типу руки. Но признак, характеризующий руку, есть движение противопоставления, а весьма вероятно, что такое движение никогда не было замечено у ноги человека. Для того, чтобы большой палец был противопоставляем, нужно чтобы он мог перемещаться косвенно под остальные пальцы. Говоря анатомически, этого нельзя считать невозможным, так как условие, мешающее противопоставлению большого пальца, заключается менее в отсутствии противопоставляющих мускулов, чем в расположении сочленения первой плюсневой кости, и если это сочленение, вследствие навыка, стало бы более подвижным, то и оба мускула отводные (abductores) могли бы, при взаимном содействии, произвести некоторое движение противопоставления. Но в действительности ничто не говорит нам за то, чтобы такое противопоставление в самом деле происходило в тех случаях, в которых некоторые наблюдатели думали видеть его.

Все заставляет предполагать до нового разрешения вопроса, что наблюдатели не знали в чем состоит явление противопоставления, и, будучи поражены замечательною подвижностью большого пальца, они охарактеризовали ее термином, точное значение коего им было неизвестно. Впрочем, как бы то ни было, а путешественники должны отмечать с особенною тщательностью, в числе наиболее любопытных антропологических фактов, те случаи, в которых большой палец ноги обладает особенною подвижностью и служит для различных отправлений. Если бы, что впрочем, противно всякой вероятности, они встретили особей, способных производить большим пальцем ноги настоящие движения противопоставления, то они не должны ограничиваться только голословным указанием на такие случаи, но им необходимо сообщить и те анатомические подробности, которые одни только могут отвлечь сомнение в точности наблюдения.

27. Некоторые позы, очень тягостные для нас, естественны для некоторых других народов. Таково сидение на корточках, при котором носок, сильно вытянутый, упирается на землю, а ягодицы лежат на пятке. Существуют народы, у которых это положение заменяет наше сиденье.

28. Голова европейца при вертикальном положении тела имеет горизонтальное направление; если глаз смотрит прямо вперед, то нижний край носа находится на одном уровне со слуховым отверстием: таково естественное положение головы и оно не требует никакого усилия. 30 Правда ли, что у некоторых прогнатических народов, отличающихся очень большим развитием лица, и в особенности челюстей, существуют другие условия равновесия головы? Правда ли, что в таких случаях голова имеет стремление наклоняться вперед и удерживается в горизонтальном положении только усилием мускулов затылка, подобным тому, какое мы производим при взгляде вверх? Это было утверждаемо, но такое важное положение требует поверки, причем мы должны предупредить наблюдателей против одной причины ведущей к погрешностям. Большая высота зубных отростков верхней челюсти и длина зубов, обусловливая положение подбородка ниже уровня слухового отверстия, могут повести к предположению о наклонности головы, хотя она и будет оставаться горизонтальною в сущности. Поэтому не по положению подбородка следует судить о направлении головы, но потому положению, которое занимает подносовая точка относительно уровня слуховых отверстий. Только в этих случаях, только когда подносовая точка будет лежать заметно ниже этого уровня, можно утверждать, что голова имеет косвенное направление. Даже и в этом случае вывод будет не вполне точен, так как различие в уровне может зависеть от повышения слухового отверстия, которого высота над уровнем затылочных мыщежов изменяется значительно у различных рас; но на живом человеке невозможно получить более точное определение этого.

29. Обратимся теперь к явлениям перемещения. Хотя тип хождения всегда один и тот же у особей здоровых и нормально сложенных, но несмотря на то известно, что существенные движения нижних конечностей и сопровождающие их движения остального тела представляют заметные различия. Это и вызвало поговорку: походка изменчива столько же, как и физиономия. Особенности походки без сомнения много зависят от привычки, от условий, при которых живет человек. Так, моряк ходит иначе, чем солдат, пехотинец иначе чем кавалерист, житель нагорных стран, постоянно взбирающийся на возвышения и спускающийся с них, иначе чем обитатель долин. Но несомненно также и то, что устройство скелета, ширина таза, относительная длина туловища, бедер и голеней, более или менее выпуклая форма свода ступни, и т. д. суть главнейшие и первичные условия, влияющие на походку. Так, всякий знает, что, например, походка женщин отлична от походки мужчин, и она характеризуется небольшим качанием, зависящим от косвенности бедер, что в свою очередь зависит от большой ширины таза. По этому-то признаку часто узнают женщину, переодетую в мужское платье. Размер длины и ширины скелета туловища и конечностей представляют еще большие этнические особенности сравнительно с теми, кои замечаются у обоих полов одной и той же расы. Поэтому изучение особенностей походки вполне заслуживает внимания путешественников. Изучение это требует большой тонкости в наблюдениях и предварительного знания механизма ходьбы, но оно, без всякого сомнения, приведет к интересным результатам.

30. Плавание, составляющее для нас только особенный исключительный способ перемещения, входит как существенная часть в условия существования многих народов, и приемы при плавании настолько различны, что заслуживают особенного описания. При плавании мы раздвигаем горизонтально и одновременно обе руки и обе ноги и двигаемся толчками подобно лягушке. Но некоторые дикие, новокаледонцы, например, плавают скорее по способу собак, чередуясь в движении обеими руками, кои погружаются в воду и двигаются спереди к заду подобно веслам, чередуясь также с движениями ног, из коих одна сгибается в то время как другая вытягивается.

31. Мы обращаем внимание путешественников также на способ диких лазить по деревьям. Паши ноги, значительно потерявшие подвижность вследствие привычки носит всегда обувь, не могут прицепляться к деревьям, и мы лазаем, обхватывая плотно ствол руками и ногами. Некоторые из простолюдинов, однако же, с помощью навыка достигают того, что развивают в своих больших пальцах ног такую силу и подвижность, что могут обхватывать ногами ствол дерева покрытый жесткою корою. Такой же способ, но только более замечательный, употребляется некоторыми дикими, которые лазят подобно кошкам, цепляясь пальцами за шероховатости коры, и ходят, так сказать, этим способом вертикально вдоль дерева, нисколько не прикасаясь при этом ни руками, ни грудью, ни ляжками. Изучение таких способов лазания бросает большой свет на физиологию ноги.

Укажем еще несколько вопросов, которые хотя и менее предыдущих относятся к физиологии, взятой в тесном смысле этого слова, но, тем не менее, интересны.

32. Альбинизм есть аномалия редкая в белой расе, но встречающаяся несравненно чаще у некоторых цветных рас, преимущественно между нефами. Особи, представляющие такую аномалию, называются альбиносами, белыми неграми, дондосами, какерлаками и проч. Отличают альбинизм полный, характеризующийся совершенным отсутствием пигмента в коже, глазах и волосах, и альбинизм частный, коего различные разновидности еще не все известны. Самый любопытный пример представляют так называемые люди-сороки или пегие (Les hommes-pies), свойственные черным расам. Такие пегие люди имеют кожу с неправильно размещенными черными и белыми пятнами, и такие пятна представляют чрезвычайную вариацию в своем размещении, форме и размерах; так, иногда они очень малы и составляют как бы брызги грязи по белому полю, иногда же покрывают собою целые области тела. Это самый поразительный пример частного альбинизма, но вместе с тем и самый редкий. Частный альбинизм в наименьшем своем развитии выражается в одном пучке из нескольких белых волос на голове или бороде. При полном альбинизме волоса совершенно белы, кожа на всем своем протяжении матово белая, внутренность глаза кровяно-красная, радужина, как это уже было сказано выше, имеет более или менее светло-красный цвет. Но весьма вероятно, что существуют случаи, в которых альбинизм, хотя и полный на коже, оказывается частным относительно волос и глаз. Так утверждали, что некоторые альбиносы имели желтые волосы, а у других радужина была слегка окрашена в голубой или рыжий цвет.

Некоторые писатели утверждали, что альбиносы обыкновенно имеют небольшой рост, слабое телосложение, незначительные умственные способности, что они не одарены значительною плодовитостью, и что они редко доживают до старости. Все это требует, однако же, подтверждения.

Альбинизм всегда явление прирожденное, т. е., другими словами, — это аномалия, а не болезнь. Его не нужно смешивать с vitiligo, болезненным поражением кожи, которое уничтожает на некоторых местах кожи отложения пигмента и которое, развиваясь, может окончить тем, что обесцветит большую часть тела. Эта болезнь может придать страдающему ею вид пегости, но легко избавиться от ошибки, узнав, что эта пегость замечается у особи не от самого рождения, что она развивалась постепенно; всего чаще бывает, что она начинается по прошествии значительного числа лет после рождения.

Вопросы, относящиеся до изучения альбинизма, суть следующие:

а) Редко или часто встречается общий или частный альбинизм в исследуемой стране? Указать, какое число альбиносов было исследовано или о каком можно было собрать сведения, и сличить это число в приблизительной или точной цифрой всего народонаселения.

б) Собрать сведения о результатах соединений, если только они встречались, двух альбиносов. Соединения эти столько ж же плодущи, как и обыкновенные? Дети, рождающиеся от них, подвергаются ли альбинизму?

в) Альбиносы, соединяющиеся с неальбиносами передают ли иногда свою аномалию детям. (Известен случай такой передачи от матери к дочери в белой расе.)

г) Альбиносы занимают ли низшую степень, сравнительно с обыкновенными особями той же расы, по жизненности, силе, росту, умственным способностям, плодовитости и долговечности?

д) Правда ли, что волоса альбиносов менее развиты, чем у обыкновенных особей той же расы, что волоса их тоньше, борода реже, тело более гладко, а волоса на половых органах реже и позднее вырастают.

е) Описать в частности каждого альбиноса, которого удалось наблюдать, отмечая при этом, кроме общих указаний относящихся до возраста, пола, роста, расы и т. д., и следующие частные сведения: альбинизм полный ли и совершенный ли? В этом случае достаточно сказать только, что полный, и тем самым уже укажется, что кожа бело-матовая, что волоса совершенно белы, что глубина глаза кровяно-красная, что в радужине нет и следа пигмента, и что она более или менее розового цвета. Что касается до обыкновенного цвета глаз альбиносов, то об этом смотри выше. Если же альбинос будет отличаться хотя малейшим признаком от указанного типа, то следует указать этот признак со ссылкою на хроматическую таблицу. Так, например, если радужина, вместо того чтобы быть более или менее розовою, представляет голубой, коричневый или зеленый оттенок, или если волоса, вместо совершенно белого цвета, имеют желтый или красный оттенок, то отыскивают по хроматической таблице те тоны, которые всего более приближаются к ним. Нужно всегда быть настороже с волосами альбиносов, представляющимися несовершенно белыми, так как искусственный цвет, происходящий или от смазывания, или же от нечистоплотности, может легко ввести в заблуждение и быть принятым за естественный. В таких случаях следует отрезать пучок волос и вымыть их в воде и в винном спирте.

Субъекты, представляющие частный альбинизм, должны быть описываемы самым подробным образом: нужно последовательно описать кожу их, пятна встречающиеся на ней, волоса на различных частях тела и, наконец, глаза. Окрашенные части, или не вполне бесцветные, следует охарактеризовать с помощью таблицы.

ж) Зрение альбиносов должно быть тщательно обследовано, сначала днем при ярком свете, потом в полусвете и, наконец, в темноте. Производит ли яркий солнечный свет болезненное впечатление или делает ли он только неясными изображения? Зрение в таком случае не становится ли более ясным при близком рассматривании предметов, как это замечается у близоруких? И в таких случаях, замечается ли настоящая близорукость, характеризующаяся способностью ясно видеть предметы, лежащие ближе нормальных границ ясного зрения? Наконец, лучше ли видят альбиносы в темноте, чем обыкновенные индивидуумы? Это утверждали, но необходима новая проверка сказанного.

33. Основательно или неосновательно, но сближали с альбинизмом другую аномалию цветности, замечаемую исключительно в волосах и называемую еритризмом. Некоторые расы имеют нормально рыжие волосы, но это еще не составляет еритризма. Рыжие волосы очень обыкновенны в странах, в которых происходило смешение белых рас, как с темно-русыми или черноволосыми с одной стороны, так с белокурыми или рыжими с другой. В таких скрещенных расах встречаются волоса всех цветов, черные, темно-русые, белокурые, рыжие и проч. Это естественное следствие скрещивания, и потому особи, имеющие более или менее рыжие волосы вследствие естественного влияния наследственности или атавизма, не могут быть принимаемы за подверженные аномалии. Но если у народа черноволосого, не подвергавшегося никакому смешению, или смешивавшемуся только тоже с черноволосыми расами, родится, как исключение, особь с рыжими волосами, то это уже составляет случай еритризма. Следовательно, мы имеем дело с еритризмом, если особь с яркорыжими волосами встречается между народонаселением черноволосым или очень темноволосым, и если в народонаселении не встречается никакого промежуточного или среднего цвета, который бы мог заставить предположить смешение рас.

Некоторые ученые утверждали, что еритризм может проявляться во всех расах; один из ученых даже предполагал, что все расы произошли от одной первичной рыжеволосой, и потому считал еритризм только воспроизведением первоначального признака. Эта последняя гапотеза уже оставлена, первое же положение не доказано, так как до сих пор не было наблюдаемо ни одного примера еритризма у меланезийцев. Во всяком случае, интересно изыскать: какие расы представляют наиболее частые и наиболее редкие примеры еритризма.

34. У цветных рас, преимущественно у негров, следует изучить цвет шрамов, принимая в соображение при этом и то, узки ли они или широки, поверхностные или глубокие, недавние, давнишние или очень давние. Нужно тщательно отличать те случаи, в коих кожа была поранена или разрушена только у поверхности, от тех, где поранение происходило во всю толщину ее. Есть основание думать, что в этом последнем случае, шрамы, имеющие несколько миллиметров в ширину, всегда менее темны, чем прилегающая к ним кожа. Бывают ли они когда-нибудь и совсем белыми? Это утверждали, но необходимы новые точные указания. С другой стороны, поверхностные и очень узкие шрамы часто бывают темнее остальной кожи. Указывали на то еще, что высота местности над уровнем моря, влажность, действие солнечных лучей, могут влиять на изменение цвета кожи, но мы не имеем никаких положительных наблюдений относительно всех этих вопросов.

Поэтому следует определить с помощью хроматической таблицы цвет шрамов, сравнительно с цветом кожи, указывая каждый раз на место шрама, на поверхность или глубину его, на размеры, на положение относительно одежды, на причины и степень давности. Наконец, чтобы определить влияние высоты места, влажности и теплоты климата, необходимо сравнить в этом отношении особей той же расы, но живших при различных условиях.

35. Случаи нанизма (карлики), гигантизма (великаны) и полисарции (необыкновенная толстота) должны быть указываемы также. Не нужно смешивать нанизма с задержкою роста, происходящею от болезни позвоночника или же от рахитизма конечностей. Карликом называется особь, имеющая гораздо меньший рост, чем остальные той же расы, но сложенная нормально, или почти нормально. Так как нанизм чрезвычайно редок у диких животных, хотя и замечается довольно часто у домашних животных, то есть основание думать, что он встречается тем реже, чем ближе стоит раса к первобытному состоянию. Само собою понятно, что карлики и великаны должны быть тщательно измерены, и что результат измерений должен быть сравнен со средними числами, полученными при измерениях той же расы.

Таковы главнейшие физиологические вопросы, которые, по нашему уразумению, следовало указать наблюдателям и путешественникам. Перечень, представленный нами, без сомнения очень неполон, и исследователям придется самим дополнять много пропусков наших. Избрав точкою сравнения ход отправлений и физических способностей европейцев, наблюдатели должны замечать всякое физиологическое явление, кажущееся более или менее отличным от этого типа.

Изучение питания может, или даже и должно, войти в рамку физиологических исследований. Но с другой стороны, так как оно тесно связано с образом жизни, с социальным устройством и с важными условиями почвы и климата, то и должно по преимуществу иметь место в инструкции этнологической. Вот почему мы не упомянули о нем в нашей работе.

Что касается до вопроса о долговечности, числе рождений, смертности, средней жизни, и вообще до всех вопросов решаемых статистикою, то оно будет предметом особенной программы.

В. В. Воробьев

Великоруссы

Очерк физического типа

Задача антрополога, желающего дать характеристику физического типа великоруссов, представлялась бы не особенно сложной и трудной, если бы дело шло только о простой установке признаков, которые определяют общую физиономию великоруссов и отличают последних от их ближайших и более далеких родичей и соседей. Все мы имеем более или менее определенное понятие о «великорусском типе» и ежедневно говорим, что у А. чисто русский тип, Б. похож на татарина, В. калмыковат и т. д. У наших первоклассных писателей-романистов можно найти целый ряд индивидуальных и собирательных великорусских типов. Тургенев дает даже сравнительное описание орловского и калужского мужика. Но как бы ярки и художественны ни были эти характеристики, они далеко, конечно, не могут удовлетворить требованиям современной антропологии; задачи последней по отношению к отдельным народностям заключаются не в простом только описании и констатировании тех или иных физических черт, но и в анализе их. Изучая данную народность, антрополог должен по возможности показать происхождение каждого отдельного признака, его распространение среди других человеческих групп, значение его в смысле показателя степени родства изучаемой группы с другими группами и т. д. Собирая все изученные признаки в одно целое, антрополог задается вопросом, представляет ли это целое нечто компактное и однородное, — так называемый чистый тип, а если нет, то какие элементы вошли в его состав, какого они происхождения и как они повлияли на производный сложный тип. В этой части своей задачи антрополог близко соприкасается с задачами историков, этнографов, лингвистов, выясняя вместе с ними составные элементы племени. Входя в вопросы прагматической истории, истории культуры, этнографии, социологии, политической экономии, физиологии, психологии, географии, геологии и т. д., антрополог может и даже должен делать попытки связать те или другие особенности жизни, развития и характера отдельных человеческих групп с особенностями физического их строения. Поэтому, приступая к очерку физического типа великоруссов, необходимо коснуться, хотя бы в самых общих чертах, наиболее важных указаний, почерпнутых из соответствующих областей знания.

Область, в которой сложилось ядро великорусского населения, не была достаточно защищена от набегов вражеских племен ни морями, ни высокими непроходимыми горами: ни Уральский хребет, ни Волга не представляли собою достаточных ограждений со стороны Азии, откуда преимущественно и шли на территорию современной России волны различных, пестрых по своим этническим элементам, кочевых племен. Не маловажную роль в истории сложения типа населения играла также чрезвычайная лесистость страны, ограждавшая до некоторой степени население от окончательной гибели под давлением проходивших здесь чуждых народностей и вместе с тем способствовавшая развитию любви к вольной жизни мелкими общинами, долго не имевшими ни возможности, ни желания сплачиваться в большие социальные и политические единицы. Дальнейшее рассмотрение географических условий и их влияний на население завело бы нас слишком далеко, да оно и не вызывается прямыми потребностями нашей ближайшей задачи.

Первые сведения о том, какие народы населяли область, занимаемую современными великоруссами, не заходят далеко в глубь веков. Палеонтология свидетельствует, правда, о существовании уже во второй половине ледникового периода человека, ютившегося вблизи южных границ тающих ледников, но мы ровно ничего не знаем ни о физическом его типе, ни о том, откуда он пришел и куда он исчез. Первыми более достоверно известными насельниками области, на которой сложилось впоследствии великорусское племя (новгородских земель, а потом так называемых земель Владимиро-Суздальского края), были, по-видимому, финны. Как давно сели они на эти земли — неизвестно. Изыскания финнологов показывают, однако, что около начала нашей эры у финнов установилось уже более или менее тесное, отразившееся на их языке, соседство с литовскими и германскими племенами. Доказано далее, что довольно распространенные в России названия рек с окончаниями на «ма» и «ва» составляют, по Веске, суффикс, означающий понятие о реке. Судя по области распространения рек с подобными названиями, финны занимали некогда всю северную и среднюю полосу современной России, от низовьев Камы и прилегающей к ней части Волги до Балтийского моря, а на западе и юго-западе — до верховья и левых притоков Днепра, кончая Десною. На восточной окраине этого района и по настоящее время живут два финских племени — черемисы и мордва. Последние занимают свои места в продолжение многих веков, так как о них (под названием Mordens) упоминает еще в VI веке готский историк Иордан. Тот же Иордан упоминает и о племени мери, хорошо известном нашей начальной летописи. Черемисы же и по настоящее время называют себя «мар» и представляют, быть может, прямых потомков или же ближайших родичей полумифической мери. Начальная летопись упоминает также о чуди, веси, муроме, мещере, еми, угре и многих других финских племенах.

Славянские племена приходят в соприкосновение с финнами, насколько это можно судить по лингвистическим признакам, приблизительно около V–VII века. Древнейшие из прослеженных областей населения славянских племен надо искать приблизительно в Прикарпатьи, по верхнему течению Вислы, в теперешней Галиции и в Волынской губернии. Более достоверными становятся передвижения славян приблизительно с III–IV века по Р.Х., когда они распространились на запад к Одеру, на юг — к Дунаю и на северо-восток — вверх по Днепру и его притокам. Около V–VII века последняя ветвь проходит через области литовского населения и соприкасается с финскими племенами, с которыми и вступает в самые тесные отношения. К этому же приблизительно времени от славянского центра отделяется еще один поток — на восток через Десну и Сейм к Дону. В IX–X веках славянские племена окончательно утвердились в Приднепровьи и начали оттуда свою колонизаторскую деятельность.

В области будущего ядра великорусского населения осели, в промежуток времени между IX и XII веками, на земли, занятые финскими племенами, главным образом новгородские (ильменские) славяне, близко родственные им кривичи, а также вятичи. Колонизация совершилась, по-видимому, не сразу большими массами, а постепенно, мелкими партиями, отдельными островками. Встречаясь с мирными по природе финнами, новые насельники края должны были частью подавить и поглотить их, частью же слиться с ними, воспринять от них некоторые физические, лингвические и психологические черты, составив с ними, наконец, одно целое — великорусское племя.

В состав современных великоруссов входят, следовательно, главным образом славянские и финские элементы. Но, кроме того, не должны были остаться без влияния (особенно на высшие классы) и примеси варяжской (норманской) крови, а также, вероятно, и монгольской. Последняя, впрочем, не должна была оказать особенно сильного влияния, так как во время великого нашествия монголов татарские орды, хотя и доходили до верховьев Оки и даже выше, но нигде в этих местах долго не задерживались, спускаясь главным образом на юг, куда их манило приволье черноморских степей. Тем не менее, отрицать влияние монгольской крови так категорически, как делает это, например, профессор Беляев, едва ли возможно. Борьба с пограничными тюркскими племенами на востоке, затем самый факт прохождения татарских полчищ через земли Владимире-Суздальского края не могли, особенно при нравах того времени, не примешать хоть частичку монгольской крови. Кроме того, существовало много условий для косвенного влияния этой последней через приток получивших уже монгольскую кровь славян разоренного юга, часть которых переселилась оттуда на север, в земли Владимиро-Суздальского края.

Исторические факты дают указания на то, из каких элементов мог сложиться физический тип современного великорусса. Следует, однако, помнить, что при изучении физического типа историческими данными можно пользоваться только до известного предела и с известными ограничениями. Нельзя упускать из виду, что ни единство языка, ни единство племени, как этнографического, а тем более политического целого, не гарантируют единства физического типа. Говорящий на финском языке, усвоивший себе все обряды и обычаи финна, для антрополога не всегда еще является настоящим финном. Языком, обрядами, обычаями, а тем более политическим строем могут объединяться племена, весьма различные по своему физическому строению, и наоборот — тождественные в физическом смысле группы могут стать, в силу исторических условий, чуждыми друг другу по языку и по духу. Отсюда ясно, в какие большие ошибки можем мы впасть, придавая при изучении физического типа слишком большое значение лингвистическим, этнографическим и политическим признакам.

Другим, более надежным, пособником при изучении элементов, составляющих физический тип данного племени, являются остатки прежних поколений в виде скелетов и, главным образом, черепов, находимых в могилах древнейших времен. К сожалению, научно поставленные раскопки древних могильников стали производиться не только у нас, но и в Западной Европе в сравнительно недавнее время, так что накопившийся до сего времени материал слишком еще скуден и мало разработан; сверх того, и хронологические даты находок не всегда установлены достаточно точно; не всегда, наконец, с большею или меньшею степенью вероятности можно определить, к какому из исторически известных племен должны быть отнесены сделанные находки.

Первый насельник северной и центральной России — упомянутый уже выше человек конца ледникового периода — не оставил по себе прочных следов, позволяющих сказать что-либо определенное относительно физического его типа и принадлежности его к той или другой расе. Затем следует громадный по времени перерыв полной неизвестности, и только в последнее время удалось констатировать в полосе средней и северной России следы древнейшей культуры каменного и начала бронзового века, культуры, принадлежащей, по мнению археологов, скорее всего угорским (финским) племенам. Затем открывается все большее и большее число могильников (но не курганов), относящихся, наверное, к дославянской эпохе (приблизительно к VI–VIII векам) и принадлежащих, по-видимому, также каким-то финским племенам. Наконец, появляются курганы (могильные насыпи). Некоторые курганы IX–XI–XIII веков в пределах средней и северной России могли принадлежать уже, судя по найденным в них вещам, наверное, славянам. Никоим образом нельзя, однако, сказать, что все курганы принадлежат славянским племенам (или, по крайней мере, носят следы славянской или, точнее, — славяно-варяжской культуры); в Нижегородской, например, губернии найдены курганы, принадлежавшие, несомненно, мордовским князьям. От более поздней эпохи, начиная с XII–XIII стол. и позже, мы имеем теперь целый ряд раскопанных старых русских кладбищ христианского периода. Для более ранних эпох вплоть до курганной мы имеем остатки костяков и черепов в количестве слишком еще незначительном для того, чтобы составить себе сколько-нибудь определенное представление о физическом типе населения того времени. Гораздо большее число остатков мы имеем от эпохи курганов. Хронологически время курганной эпохи определяется приблизительно IX–XIII в. Точно ли, что в этих курганах хоронились представители славянских племен (не в смысле языка и культуры, но в смысле антропологическом), — вопрос, далеко еще не решенный в окончательной форме.

Изучение остеологических и, главным образом, краниологических остатков курганного населения позволило установить пока следующие важнейшие факты: на всем протяжении от западной части Московской губ. и включительно до Новгородской и Олонецкой на севере, до Черниговской, Могилевской губ., теперешней Галиции и Германии на западе и до Полтавской и Киевской губ. на юге — жило одно, по-видимому, племя (Богданов), главнейшими отличительными признаками которого являются длинноголовость, длинное лицо (лептопрозопия) и, вероятно, высокорослость. Местами это курганное племя являлось чисто долихоцефальным или лишь с незначительною примесью коротких черепов (суджинские, например, черепа, частью подольские, минские, ярославские, рязанские и т. д.), причем короткие черепа принадлежали, по-видимому, преимущественно женщинам; местами же встречаются более значительные примеси брахицефалии, но длинноголовые во всяком случае везде преобладают, составляя 65–70 % всех черепов и выше. На основании исследований, произведенных, главным образом, в Новгородской, Московской, Киевской и Полтавской губерниях, профессор Богданов отмечает, что в наиболее древних курганах встречаются исключительно или почти исключительно долихоцефальные черепа; но чем позже происхождение курганов, тем заметнее становится примесь брахицефальных черепов. На черепах, найденных на старых кладбищах (христианских) XII–XIII и позднейших веков, примесь брахицефалии уже значительна, и в ближайшие к нам века брахицефалия является преобладающим типом находимых при раскопках черепов. Для Московской губернии, например, имеются следующие данные:

долихоцефалов мезоцефалов брахицефалов
50 муж. кург. черепов VIII–X вв. 8% 2% 10%
100 чер. из боярск. кладб. XVI в. 44% 16% 40%
202 чер. из кладбищ XV–XVII вв. 19% 27% 53%
219 соврем, черепов (по проф. Анучину иссл. на живых — в редукции на череп) 24,1% 35,4% 40,4%

До сих пор мы не имеем фактов, резко противоречащих выводам профессора Богданова, и описанные им отношения существуют, по-видимому, по всему тому району, где в древнейших курганах были находимы долихоцефальные черепа.

На востоке же, близь Уральского хребта и далее за ним — на протяжении Сибири, жили племена, дающие уже в самых древних курганах преобладание брахицефального типа (тюркские, а, может быть, и финские племена?); равным образом и на севере, в теперешней Петербургской, в части Новгородской губернии, курганные племена также носили несколько иной характер, давая большую примесь брахицефального типа. На западе область долихоцефального курганного племени простирается далеко за пределы современных русских владений, и длинноголовые древние насельники Германии, Австрии, Дании, Швеции едва ли отличались по своему типу сколько-нибудь резко от длинноголового племени центральных русских курганов.

На основании этих данных, профессор Богданов заключает, что в свое время не существовало ни праславянина, ни прагерманца, ни прадатчанина и т. д., но на всем районе от западной половины Московской губернии и далеко в глубь Европы жило одно и то же длинноголовое курганное племя, давшее различные в антропологическом смысле современные расы путем примесей народностей другого типа и путем видоизменения первичного типа под влиянием различных условий жизни (главным образом культуры). Большинство германских ученых держится того взгляда, что современное германское население получило примесь брахицефального типа, главным образом, от древних славян, которые, по их мнению, были типичными брахицефалами. Взгляд на славян, как на брахицефалов, сближает славян с представителями высокорослой брахицефальной расы древней Европы (кельто-славянская ветвь арийской расы — Брока, Леббок, Тэйлор и др.).

Совершенно иначе смотрит на дело много поработавший над изучением ископаемых русских черепов профессор Богданов. По его мнению, встречающиеся в позднейших курганах, а потом и в могилах XII–XV веков брахицефальные черепа не носят на себе черт, напоминающих монгольский тип (широколицость, выдающиеся скуловые дуги, широкое носовое отверстие и т. д.); следовательно, в появлении короткоголовости примесь монгольской крови не могла играть видной роли. С другой стороны, нельзя признать и влияния короткоголовых доисторических рас Европы по одному уж тому, что первые насельники средней части Западной Европы — долихоцефалы делались короткоголовыми постепенно в разных местах и в одно приблизительно время с аналогичной переменою и на русской территории; нет, далее, никаких доказательств в пользу массового распространения брахицефалии на русской территории в направлении с юго-запада на север, северо-восток и восток, т. е. в направлении предполагаемого движения пришлых славянских племен. На основании этого профессор Богданов полагает, что брахицефалия появилась в данном районе не под влиянием пришлых короткоголовых племен, но развилась самостоятельно в силу медленно совершавшегося видоизменения длинных черепов курганного племени в короткие. Главным фактором, модифицировавшим таким образом черепа, была культура. Переход от примитивной жизни, когда человек не ушел еще очень далеко в своем образе жизни от животных, к условиям жизни более культурным должен был выразиться, прежде всего, в ослаблении чрезвычайного развития мускулатуры; ослабление последней должно было коснуться, между прочим, и затылочных мышц, отчего развитие затылочной части черепа, как области прикрепления этих мышц, стало менее энергичным, чем прежде. Череп вследствие этого должен был несколько укоротиться в переднезаднем направлении. Вместе с тем обусловленное потребностями культурной жизни развитие лобных долей мозга, а с ними и черепа, повлияло на увеличение поперечных размеров головы и на компенсаторное ослабление развития лицевых костей, что, опять-таки, давало укорочение переднезаднего диаметра (более прямой, менее убегающий назад лоб и менее выдающееся вперед положение надбровных дуг, надпереносицы). Таким образом долихоцефальные черепа могли, по мнению профессора Богданова, а также профессора Р. Вирхова и др. авторов, превращаться под влиянием культуры в брахицефальные. Относительно славянских племен аналогичные с мнение Богданова взгляды были высказаны Пешем, а в последнее время близко к такому же взгляду подошел и пражский ученый профессор Л. Нидерле, который рисует первичного славянина (общего родоначальника славянских племен) светловолосым, светлоглазым, высокорослым долихоцефалом, утратившим свою долихоцефалию под влиянием условий жизни и, главным образом, культуры и изменившим в значительной мере и другие свои характерные черты под влиянием смешения с другими расами.

Представление о предках славян, как о долихоцефалах, далеко еще не может считаться вполне твердо установленным, и противоположный взгляд, по которому славяне признаются широкоголовыми, имеет также не мало сторонников. Эти последние не допускают прежде всего возможности перехода долихоцефалии в брахицефалию под влиянием культуры. Если такой переход и мыслим, то в данном случае он должен совершиться на коротком сравнительно протяжении времени, всего в каких-нибудь 3–4 столетия; между тем, вся сумма наших знаний об эволюции органических форм заставляет думать, что подобного рода процессы совершаются чрезвычайно медленно, в очень большие промежутки времени. К тому же длинная и короткая формы человеческих черепов считаются очень постоянными и характерными признаками; они могут быть прослежены даже у антропоидных обезьян и являются, следовательно, не второстепенными, сравнительно легко изменяющимися, но наиболее устойчивыми признаками первой важности и значения. Затем — существование и в настоящее время долихоцефальных племен, достигших издавна высокой культуры (англичане, шведы), говорит не менее сильно против если не возможности, то во всяком случае против обязательности культурных изменений долихоцефального типа.

Появление и возрастание в числе короткоголовых в пределах современной центральной России замечается приблизительно в могильниках IX–XV веков, что соответствует эпохе расселения по этой области славянских племен; здесь, следовательно, факты благоприятствуют гипотезе о короткоголовости древнейших славян. Но, допуская эту гипотезу, необходимо допустить и другую, именно, что длинные черепа курганного племени в России должны принадлежать, по всему вероятию, финским племенам (проф. Таренецкий). Обращаясь же к современным финским племенам, особенно к тем, которые являются наиболее вероятными потомками, оттесненных с прежних мест жительства финских племен курганной эпохи, как-то к мордве, черемисам, зырянам, мещерякам, лопарям и т. д., мы найдем, что подавляющее большинство их короткоголовы. Трудно, следовательно, думать, что их именно предкам принадлежат длинные черепа курганной эпохи. Иначе пришлось бы и для них допустить переход из долихо- к брахицефалии, т. е. то, что противники взгляда на праславян, как на долихоцефалов, усиленно отрицают по отношению к славянским племенам. Есть, впрочем, и между современными финскими племенами длинноголовые, как, например, вотяки и вогулы. На этих последних было обращено особое внимание исследователей. Вогулы считаются прямыми потомками древней угры или югры, которая, по мнению Европеуса (основанному, главным образом, на изучении географических названий различных урочищ), населяла некогда всю северную и среднюю Россию. Им, следовательно, могли принадлежать и длинные черепа курганов. Но, с одной стороны, доказательства Европеуса в пользу столь широкого распространения угры не отличаются достаточною убедительностью, а с другой, нельзя ни совсем столкнуть с насиженных мест мерю, мещеру, мурому, давших широкоголовое потомство, ни отождествить их, в смысле физического типа, с угорскими предполагаемыми долихоцефальными племенами (хотя Европеус не останавливается и перед этим). Можно, конечно, предполагать, что в районе современной центральной России жили в курганную эпоху (и раньше) и долихо- и брахицефальные финские племена, но что среди последних были распространены способы погребения, не давшие возможности сохранения останков в сколько-нибудь значительном количестве (сжигание, поверхностное зарывание трупов или оставление их на поверхности земли и т. д.); но здесь мы войдем уже в область ни на чем не основанных предположений и гипотез, не имеющих никакой научной ценности. Более положительные данные для решения вопроса заключаются в фактическом материале, получаемом при изучении физического типа как самих великоруссов, так и тех народностей, ближайшие предки которых участвовали или могли участвовать в созидании современного великорусского племени, главным образом, следовательно, финских и тюрко-монгольских племен. Если для изучения последних кое-что и сделано исследователями (преимущественно русскими), то совсем иначе стоит дело по отношению к великоруссам, с изучения которых, казалось, и должны были бы начинаться первые шаги русских исследователей. Надо, правда, сказать, что исследование инородческих племен проще в том отношении, что большинство их занимает ограниченный район обитания, вследствие чего общий тип населения, равно как и вся сумма составляющих его разновидностей, легче может быть охвачена и объединена трудами одного исследователя. Состав же современного великорусского населения, как показывают исследования, не является однородной компактной массой, но представляет известные и иногда довольно значительные видоизменения и отличия по различным областям и губерниям. Но области или губернии, к которым приурочиваются обыкновенно исследования, составляют только административные единицы, ничего общего, вероятно, не имеющие с теми условиями, которые создали областные отличия в типах современных великоруссов. Задача исследования осложняется, следовательно, еще и тем, что определения областных отличий не достаточно, необходимо определить еще и районы распространения этих областных типов. Наряду с этим выдвигается вопрос о причинах происхождения областных отличий, о выделении из них общего типа и т. д. Но сделанное до сих пор в этом направлении русскими антропологами далеко не соответствует сложности задачи. Единственным объединяющим и захватывающим все области современной России является капитальный труд Д. Н. Анучина: «О географическом распределении роста мужского населения России» (по данным о всеобщей воинской повинности в империи за 1874–1883 гг.). Дополнением к этой работе могут служить исследования взрослого фабричного населения, работающего на московских и подмосковных фабриках, произведенные по почину московского губернского земства и объединенные в трудах профессора Эрисмана, докторов Дементьева, Погожева и других, затем работа доктора Снегирева и некоторые другие аналогичные работы. Существует, затем, сравнительно много работ, касающихся роста, объема груди, некоторых других измерений и веса детей городских и сельских школ различных местностей. В работах профессоров Ландцерта, Малиева, Таренецкого, докторов Икова, Эмме, Рождественского мы имеем полученные при исследованиях на живых и на черепах данные относительно некоторых измерений и формы головы и лица населения отдельных местностей; статья профессора Анучина знакомит нас с цветом волос и глаз, а также и с формою головы (и головным указателем) населения Московской губернии. Рассматривающими большее число признаков в их взаимной связи являются работы профессора Зографа (для Ярославской, Владимирской и Костромской губерний), пишущего эти строки (для Рязанской губернии) и самая позднейшая работа г. Талько-Грынцевича, изучившего «семейских», т. е. старообрядцев, живущих своим тесным кругом со времен патриарха Никона и выселенных в 1733–1767 гг. в Сибирь (Забайкалье). Но трудом А. А. Ивановского и А. Г. Рождественского было показано, как мало можно доверять цифровым данным, а следовательно, и выводам профессора Зографа; моя работа рассматривает только рост, главнейшие размеры головы и лица, затем цвет волос и глаз, оставляя без рассмотрения некоторые другие важные для определения типа признаки; наиболее полной является работа Талько-Грынцевича, изучившего к тому же население, жившее замкнутою жизнью с половины XVII века, а потому с этого, по крайней мере, времени обеспеченного от примесей посторонней крови. Вот весь, приблизительно, материал, которым мы можем в настоящее время оперировать.

Начнем с роста, как признака и наиболее изученного, и имеющего вместе с тем большое значение для характеристики расы. Обработанные профессором Анучиным данные о росте основаны на измерениях конскриптов, причем рост лиц, не принятых за малым ростом, физической слабостью, болезнями, недостаточной возмужалостью и т. д., в эти данные не вошел. Установлено, вместе с тем, что рост заканчивается гораздо позже, чем в 21 год, что вместе с только что упомянутыми исключениями делает средние цифры роста конскриптов несколько более низкими, чем рост взрослого и вполне возмужалого населения. При сравнении цифр профессора Анучина с цифрами профессора Эрисмана оказывается, что для центральных русских губерний разница в росте конскриптов и вполне возмужалого населения колеблется в пределах от 8 до 16 мм; та же разница (15 мм) получается и при сравнении с моей цифрой для Рязанской губернии. В общем, следовательно, надо принять разницу, по крайней мере, в 12 мм, и для возмужалого населения цифры профессора Анучина должны быть повышены на эту величину.

Колебания в средней величине роста по различным уездам в губерниях, населенных преимущественно великоруссами, лежат в пределах от 1617–1618 мм (некоторые уезды Казанской, Костромской губ.) и до 1650–1655 (для отдельных уездов Московской, Новгородской, Псковской, Петербургской губ.) и даже до 1657 мм (Кашинский у., Тверской губ.), а принимая во внимание и Сибирь — до 1670 мм (Акшинский окр., Забайкальский обл.). Разница достигает таким образом солидной цифры в 40 мм, а считая и Сибирь — даже в 53 мм. Выводя средний рост для целых губерний, профессор Анучин получил следующие данные: 31 наибольшей высокорослостью (в среднем около 1650 мм) отличаются губернии: (Астраханская), Томская, Енисейская, Тобольская, Псковская и Воронежская. Рост около 1640 мм дают губернии: Петербургская, Московская, Пермская, Курская, Саратовская, Тверская, Самарская, Нижегородская, Архангельская, Орловская, Владимирская, Новгородская, Симбирская, (Калужская), Рязанская, Пензенская, Тамбовская. Сравнительно низкий рост (около 1630 мм) дают: Тульская, Ярославская, (Смоленская), Вологодская, Олонецкая, Костромская, Вятская, (Уфимская), (Казанская). Наибольшее число губерний дает, следовательно, средний рост около 1640 мм или, принимая поправку для вполне возмужалого населения, — около 1652 мм, каковую величину и можно принять за среднюю, характеризующую великорусское население в массе.

Давая карту распределения роста по уездам, профессор Анучин замечает, что, несмотря на большую пестроту цифр, в них видна известная правильность, которая выражается, прежде всего, в том, что уезды, дающие наиболее низкий рост, окружаются обыкновенно уездами с более высокорослым населением, за ними следуют уезды с еще более высокорослым населением; пятна, указывающие на карте наиболее высокорослое население, также опоясываются округами меньшей высокорослости. Существуют, словом, известные очаги как высокорослости, так и малорослости. Если же взять за масштаб более крупные различия в росте и игнорировать некоторые мелкие отступления, то оказывается, что по всей России могут быть отличены очаги и полосы большего и меньшего роста, охватывающие большие районы. Оставаясь в пределах губерний и областей, заселенных преимущественно великорусским населением, можно отметить следующие явления: очагом наиболее высокого роста являются большая часть Псковской губернии, юго-западные уезды Новгородской и примыкающие сюда два южные уезда Петербургской губернии (Лугский и Гдовский). Через весь север и северо-восток России, за исключением Пермской губернии, тянется обширная полоса сравнительной низкорослости, испещренная на карте кое-где пятнами большей высокорослости. Южнее этой области, от границы Псковской и юго-западных уездов Новгородской губернии (от границ области высокорослости) тянется на восток через Тверскую, Московскую, Владимирскую, Нижегородскую губернии полоса сравнительно высокого (меньшего, однако, чем для Псковско-Новгородской области) среднего роста. Еще южнее этой полосы тянется новая поперечная полоса низкорослости, идущая от восточной границы области, занятой белорусами, полещуками (Витебская, Минская, Могилевская, части Смоленской и Калужской губерний), через Орловскую, Калужскую, Смоленскую, западную часть Московской, Рязанскую, Тульскую, часть Тамбовской, особенно Пензенскую, Симбирскую и Казанскую губернии. Особое, наконец, место занимает Пермская губерния, дающая сравнительно высокий рост и окруженная губерниями с низкорослым населением. Входя в объяснение причин замечаемых различий в росте, профессор Анучин, не придавая большого значения географическим условиям, признает возможность влияния степени достатка населения, профессиональных его особенностей (на влиянии которых из русских авторов особенно настаивают профессор Эрисман, доктор Дементьев и некоторые другие), времени достижения возмужалости, времени вступления в брак и т. д. Но главное и доминирующее над другими значение профессор Анучин придает этническим условиям — расовому составу населения.

Широко пользуясь данными истории, лингвистики, этнографии, профессор Анучин представляет себе дело таким образом: приписываемая греческими историками (Прокопием, Феофилактом, Феофаном и др.) южнорусским славянским племенам высокорослость составляла, по-видимому, отличительный признак и некоторых славянских племен, подавшихся более к северу, а в особенности новгородских (ильменских) и ближайших их родичей — кривичей. Часть кривичей вместе с более низкорослыми, близкородственными, по словам начальной летописи, с ляхами (т. е. с предками поляков — наиболее низкорослых из всех славянских племен), дреговичами, родимичами, северянами, частью вятичами — образовали сравнительно низкорослое современное белорусское население. Высокорослость кривичей была, вероятно, ослаблена здесь более низким ростом других вошедших в состав славянских групп, а, может быть, также и смешением с низкорослыми финскими племенами и, наконец, неблагоприятными условиями жизни в бедной болотисто-лесистой местности. Другая же часть кривичей и новгородские славяне встретились около Ильменского озера и между ним и Чудским озером — с высокорослыми финскими племенами (чудью, предками теперешних высокорослых эстов, той самой чудью, относительно которой сохранились как у русских, так и у зырян и самоедов предания, как о гигантах и великанах). Благодаря таким условиям, высокорослость славянских племен сохранилась здесь и до нашего времени и дала вышеупомянутый очаг наиболее высокого для всей России среднего роста. Распространяя свою колонизаторскую деятельность на восток, через Тверскую, Московскую, Владимирскую и Нижегородскую губернии, новгородские славяне и кривичи встретили здесь финские племена — чуди, веси, муромы, позднее югры, — племена, частью по крайней мере, высокорослые. Насколько можно судить по курганным остаткам, здесь жило издревле высокорослое население. Но часть не славянского населения этой области могла быть, по-видимому, и не высокорослой, — есть некоторые данные считать за таковую югру. Современные мещеряки, доходившие, по-видимому, и до рассматриваемого сейчас района, — невысоки ростом, невысоки и современные черемисы — предполагаемые потомки мери. Повлияло ли оттеснение более слабых низкорослых племен и ассимиляции с более высокими, большая ли устойчивость славянского типа, или, наконец, преобладание среди финских племен высокорослых над низкорослыми, — трудно сказать, но во всяком случае высокорослость новгородцев и кривичей сохранилась и в этом районе, несколько, однако, в меньшей степени, чем в Новгородско-Псковском районе. Колонизируясь далее на севере и северо-востоке России, новгородские выходцы встречались там частью с высокорослой чудью, частью же с более низкорослыми племенами — югры, лопи, позднее зырян и самоедов, дав полосу современной низкорослости. Причины развития ее кроются, вероятно, как в преобладании низкорослых финских племен над высокорослыми, так и в том, что позднее — в XVI–XVII веках — колонизаторы-славяне стянулись отсюда в значительном количестве в Пермскую губернию (к Строгановым), а потом — и в Сибирь, оставив на месте не столько славянские, сколько ославянившиеся финские племена. Расселяясь преимущественно по большим рекам, дойдя, наконец, до побережья Белого моря и собравшись там (ради богатства рыбного лова) в более значительном числе, новгородские выходцы оставили свой след, сказывающийся и поныне в заметных на карте поуездного распределения роста отдельных пятнах большой высокорослости в соответствующих местах (высокорослые поморы, сохранившие не только рост, а вероятно, и другие характерные черты славянского населения, но являющиеся вместе с тем и поныне главнейшими хранителями старорусских былин, песен, обрядов и обычаев). Сравнительно высокий рост современных пермяков объясняется, вероятно, главным образом упомянутым уже стягиванием сюда в XVI–XVII веках новгородских колонистов, наиболее подвижных, энергичных и сильных, а потому и наиболее, вероятно, способных к стойкому сохранению своего физического типа. Такими же, вероятно, условиями, вместе с примесью значительной части казацкого высокорослого элемента, объясняется и высокорослость многих областей Сибири. Наконец, южная поперечная полоса низкорослости современного великорусского населения сложилась при следующих условиях: на финские племена, скорее низкорослые, осели славянские племена — частью кривичи, частью родимичи и вятичи, — по всей вероятности, сравнительно также низкорослые, давшие в результате современное население Калужской и Орловской губерний, родственное в антропологическом смысле с современными белорусами.

Таким образом уже по одному изучению роста можно наметить зависимость изменений физического типа от тех разнообразных элементов, которые вошли в число производителей населения того или другого района. Анализ других физических признаков мог бы дать возможность точнее определить, из каких ингредиентов и под какими влияниями создались областные типы, мог бы указать много деталей, ускользавших до сих пор от внимания историка, этнографа, антрополога, но, к сожалению, за исключением сведений о росте, мы очень мало знаем о колебаниях физических признаков по областям.

Одним из важнейших, наиболее постоянных и характерных расовых признаков является форма головы, определяемая через высчитывание отношения наибольшей ширины головы к наибольшему ее длинному диаметру (головной указатель). По головному указателю великоруссы являются, как и все славянские племена, короткоголовыми (собственно подкороткоголовыми), но короткоголовость у них выражена весьма умеренно (головной указатель на живых колеблется в среднем от 81 и 83). Если же мы примем во внимание не средние цифры, но число представителей в исследованных группах длинно-, средне- и короткоголовых, то сейчас же увидим, что длинноголовые элементы далеко не исчезли среди современного великорусского населения. Мы имеем слишком мало данных для того, чтобы проследить изменения в форме головы по областям: к тому же и тот материал, какой существует, не вполне однороден, так как содержит указания то на форму головы с мягкими покровами (исследования на живых людях), то на форму оголенного черепа. Но одна и та же голова дает одни величины головного указателя при измерениях с мягкими покровами и другие без них. В последнем случае величина указателя обыкновенно меньше на 1–2 и более. Авторы определяют среднюю величину этого уменьшения несколько различно. Наиболее обстоятельно исследовавший вопрос Брока дает величину уменьшения в две единицы. В целях большего однообразия имеющихся налицо данных я редуцировал, где это было возможно, величины указателей, полученные на живых, приняв цифру Брока и передвинув соответственным образом границы долихо-, мезо- и брахицефалии у живых. Полученные цифры заключают в себе через это некоторые погрешности, не столь, однако, большие, чтобы делать цифры не пригодными для сравнения. Все приводимые ниже цифры будут соответствовать таким образом (с некоторым приближением) формам головы, получаемым при изучении освобожденного от мягких покровов черепа. Во всех исследованных до сих пор местностях современное великорусское население дает решительное преобладание брахицефальных форм, составляющих от 1/2 до 3/4 всех случаев. Брахицефалия, следовательно, является характерным признаком современного великорусса. Примесь длинноголовости, однако, постоянна и далеко не так мала, чтобы ее можно было игнорировать; в отдельных районах она доходит до 30 % всех случаев. Существование отмеченных профессором Анучиным полос различных категорий роста определяется, главным образом, по-видимому, различием этнологических элементов, из которых сложилось население тех или других районов. Интересной, поэтому, является попытка проследить, не существует ли по тем же полосам каких-либо различий и в строении черепа. К сожалению, на основании существующих данных, можно скорее наметить только постановку вопроса, чем прийти к тем или другим выводам.

1. Для области высокорослости мы располагаем следующими данными:

Долихоцефалы Мезоцефалы Брахицефалы
Псковская губ. (13 наблюд. проф. Таренецкого) 0 23% 77%
Новгородская (17 наблюд. его же) 12,6% 12,6% 64,7%
Петербургская (гл. обр. Лугский уезд) (14 наблюд. его же) 14,3% 14,3% 71,4%

Но так как отдельные выводы для губерний основаны на слишком небольшом числе наблюдений, соединим их вместе; тогда для всей области высокорослости (44 набл.) получаются следующие цифры: долихоцефалов — 11,4 %, мезоцефалов — 18,2 % и брахицефалов — 70,4 %.

2. Для области сравнительной высокорослости:

Долихоцефалы Мезоцефалы Брахицефалы
Московская г. (проф. Анучина) 24,1% 35,5% 40,4%
(д-ра Икова) 19,06% 17,46% 63,48%
Владимирская (проф. Зографа) 23,5 %? 24,7 %? 51,8 %?
Тверская (проф. Таренецкого) 0 22,5% 77,5%

Тверская губ. составляет резкое исключение по полному отсутствию долихоцефалов; вместе с тем она представлена небольшим числом наблюдений (22), когда случайность может играть слишком широкую роль. Выводя среднее для всего района сравнительной высокорослости, мы получаем: долихоцефалов — 17,7 %, мезоцефалов — 25 % и брахицефалов — 58,2 %. Процент долихоцефалов значительно увеличится, если исключить данные для Тверской губ.; в последнем случае, долихоцефалы составляют — 22,2 %, мезоцефалы — 25,9 % и брахицефалы — 51,9 %.

3. Для области северной низкорослости:

Долихоцефалы Мезоцефалы Брахицефалы
Архангельская губ. (18 набл. проф. Таренецкого) 38,8% 11,2% 50%
Олонецкая (15 набл. его же) 26,6% 20% 53,2%
Вологодская (17 набл. его же) 5,9 %? 35,3% 58,8%
Костромская (22 набл. его же) 22,7% 18,2% 59,1%
Ярославская (22 набл. его же) 22,7% 19,7% 36,4%
Для всей области (84 набл.) 26,2% 28% 45,3%

Цифры проф. Зографа для двух губерний той же области дают в среднем те же результаты, но по отдельным губерниям у него резкие колебания, иллюстрирующие его мысль о влиянии монголоидных элементов на жителей Костромской губ.(?):

Долихоцефалы Мезоцефалы Брахицефалы
Костромская губ. 10,2 %? 16,3 %? 73,5 %?
Ярославская 31,1% 19,7% 45,3%

В цифрах проф. Таренецкого обращает на себя внимание малый процент долихоцефалов для Вологодской губ., что легко, впрочем, объяснимо, если мы примем во внимание незначительное число наблюдений, среди которых легко могло сказаться в резкой степени влияние обитающих там финских, по преимуществу брахицефальных, племен.

4. Для полосы южной низкорослости:

Долихоцефалы Мезоцефалы Брахицефалы
Волжско-Камский край (проф. Малиева) 22,99% 24,71% 52,31%
Рязанская губ. (В. В. Воробьева) 29,8% 28% 42,2%
В среднем долихоцефалов 26,3%

Цифры в общем довольно пестрые; обращая, однако, внимание на процент долихоцефалии по областям роста, мы видим, что:

1. Область высокорослости дает в среднем 11,4 % долихоц.;

2. Примыкающая к ней полоса сравнительно большого роста 22,2 % (16,7 %);

3. Область северной низкорослости 26,2 %;

4. Полоса южной низкорослости 26,3 %;

т. е. там, где распространена наибольшая высокорослость, процент долихоцефалов значительно меньше, причем более высокорослое население дает меньший процент датахоцефалии, чем полоса относительной высокорослости; полосы же северной и южной низкорослости дают наибольшее число долихоцефалов. Интересно то обстоятельство, что «семейские» Талько-Грынцевича, будучи высокорослы, дают также небольшой сравнительно процент длинноголовых (14 %), не далеко ушедший от процента длинноголовых на черепах из московских кладбищ XV–XVII в. (19 %), т. е. той эпохи, когда «семейские» удалились из России в Сибирь. По сравнению с большинством других славянских племен у великоруссов распространение брахицефального типа выражено слабее. Исключение составляют поляки, обладающие большей, чем великоруссы, наклонностью в долихоцефалии и вместе с тем меньшим, по сравнению с великоруссами, ростом. Белорусы, по средней величине головного указателя, стоят очень близко к великоруссам; малороссы дают большую величину головного указателя и выше великоруссов по росту; еще большим указателем и вместе с тем и большим ростом отличаются сербо-хорваты Адриатического побережья, чехи, словаки, северогерманские славяне и т. д. Отмечается, следовательно, известный параллелизм между ростом и величиною головного указателя: те из славянских племен, рост которых выше других, являются в то же время и большими брахицефалами. Мои исследования населения Рязанской губернии показали, что и в пределах одной и той же расовой группы существуют аналогичные отношения между ростом и головным указателем для высокорослых рязанцев оказывается несколько большим, чем для низкорослых.

Форма лица, подробное изучение которой может дать много интересных фактов, изучена, однако, настолько мало, что об областных ее колебаниях не приходится и говорить. Не останавливаясь, поэтому, долго на отдельных цифрах, мы ограничимся общими, наиболее существенными, замечаниями. Отметим, прежде всего, что абсолютные размеры лица (как и головы) у великоруссов велики, но такие размеры составляют, по-видимому, одну из отличительных черт не одних только великоруссов, но и большинства других, наиболее по крайней мере родственных им, славянских групп (белорусов, малороссов, поляков, латышей и др.). Этот признак отличает славянские группы от большинства других арийцев, но не составляет исключительного их достояния, так как и у большинства урало-алтайских и у некоторых монгольских племен он выражен в еще более резкой мере. Особого внимания заслуживает ширина лица (наибольшая, между скуловыми отростками). Абсолютные ее размеры велики. Талько-Грынцевич дает, правда, для «семейских» малую величину (120,5 мм (?) на живых), но его цифра стоит одиноко. Рязанцы, например, дали среднюю величину ширины лица в 140,5 мм, и эта цифра очень близка к цифрам, данным для некоторых групп: малороссов, белорусов, поляков, для кубанских казаков и т. д. Большая ширина лица могла дать (да и давала) повод к выражению мнения о некоторой монголоидности славянского типа (его восточных ветвей). Но такое мнение основано на недоразумении. Дело в том, что ширина лица у монгольских племен все-таки больше, чем у славянских, в особенности при подсчете не в абсолютных, а в относительных к росту величинах (большинство монголов — низкорослы). Но главное различие между монгольскими и славянскими племенами лежит в том, что при большой ширине лицо славянских племен длинно (высоко), и отношение длины лица к его ширине (лицевой указатель) показывает, что славянские племена, а в числе их и великоруссы обладают продолговатым, удлиненным, а не круглым (низким) лицом, или, выражаясь принятыми в антропологии терминами, великоруссы принадлежат, подобно большинству арийцев, скорее к лептопрозопам, тогда как среди большинства урало-алтайских и монгольских племен распространена хамэпрозопия. Сопоставляя данные относительно формы головы с данными относительно формы лица, можно, следовательно, охарактеризовать великоруссов, как брахицефалов с наклонностью к лептопрозопии. Профессор Кольман по формам головы и лица устанавливает 4 главных типа (а принимая во внимание цвет волос и глаз — 8), а именно: 1) долихоцефалы-хамэпрозопы, 2) долихоцефалы-лептопрозопы, 3) брахицефалы-хамэпрозопы и 4) брахицефалы-лептопрозопы. Для Германии, по мнению Кольмана, главным производящим типом является первый, т. е. долихоцефал-хамэпрозоп. Все типы Кольмана встречаются, конечно, и среди великоруссов; у «семейских» самым частым типом является короткоголовый, узколицый. Как сочетаются эти типы в других местностях, не изучено. При изучении рязанцев мне удалось установить, что среди брахицефалов чаще встречаются короткие (широкие) лица, среди долихоцефалов, обратно, — узкие; существует, следовательно, некоторая наклонность к сочетанию групп брахицефало-хамэпрозопической и долихоцефало-лептопрозопической. Но значительное сравнительно число брахицефалов-лептопрозопов и немалый процент долихоцефалов среди рязанцев делают то, что в средней характеристике они являются брахицефалами с наклонностью к лептопрозопии, а не хамэпрозопии.

Откуда получили великоруссы большую ширину лица, составляет ли она коренную черту славянского населения, усиленную и подчеркнутую другими примесями, или же обратно — главным образом обязана своим существованием не славянским элементам, сказать трудно. Напомним, однако, что вотяки, вогулы (о возможной роли которых в создании великорусского типа говорилось выше) отличаются большой шириной лица. У вотяков, например, по измерениям профессора Малиева на черепах, ширина лица равна 138,8 мм, или у живых (с поправкою по Kollmann'y) — 149,4 мм. Но длина лица у них сравнительно невелика, и великоруссы значительно превосходят их в этом отношении.

Из других размеров головы следует обратить некоторое внимание на величину вертикальной проекции головы, т. е. расстояние между точками верхушки головы и нижнего края подбородка, проецированными на вертикальную плоскость при положении головы в плоскости французской горизонтали. Этот размер изучен А. Г. Рождественским на обширном материале (свыше 1600 собств. наблюдений и масса литературных данных). Автор нашел, что как абсолютный (199,7 мм), так и относительный к росту (12,71 %) размер вертикальной проекции головы у великоруссов сравнительно невелик; многие народности, в особенности монголы, равно и некоторые из финских племен, превосходят их в этом отношении значительно. Но, с другой стороны, исследование г. Рождественского показало, что величина головы в вертикальной проекции не может служить расовым признаком.

Колебания этого размера находятся в прямой зависимости от роста, и здесь автор формулирует следующий закон: абсолютная величина вертикальной проекции головы увеличивается с ростом, но ее увеличение идет более медленным темпом, чем рост, так что, будучи выраженной в процентах роста, с увеличением последнего эта величина не возрастает, а обратно — падает. В то время, как у низкорослых субъектов она составляет 13,04 процента роста, у высокорослых она падает до 12,43 %. Впоследствии мне удалось подтвердить выводы г. Рождественского на моих рязанцах; вместе с тем мои данные свидетельствуют о более широком распространении этого закона, так как ему подчиняются, по-видимому, и все исследованные мною измерения головы и лица, т. е. длина, ширина головы и лица, горизонтальная окружность головы и т. д.

Мы пройдем молчанием некоторые другие измерения головы и лица, измерения конечностей, туловища, объема груди и т. д., так как несмотря на большое значение некоторых из них для характеристики типа, имеющиеся налицо данные беспорядочны, отрывочны и не позволяют прийти на основании их к каким-нибудь определенным выводам. В основу же нашей характеристики физического типа современных великоруссов мы положим только рассмотренные уже нами величины роста, форму головы и лица, присоединив еще цвет волос и глаз, к рассмотрению которых сейчас и перейдем.

Изучение цвета волос и глаз имеет очень большое значение для определения расовых типов вообще; при изучении же современных великоруссов оно имеет особое значение в виду того, что до сих пор в точности не установлено еще, каков тип первоначальных славянских племен — брюнетический или же приближающийся к типу блондинов.

По свидетельству историков, древние славяне были светловолосы. Ниже мы будем еще иметь случай говорить о том, насколько достоверны их показания, и как следует понимать эти исторические свидетельства. Теперь же отметим только, что изучение большинства современных славянских племен, а в том числе и великоруссов, показывает, что светлый цвет волос и глаз далеко не является у них преобладающим. Мы не можем сказать что-либо определенное о колебаниях цвета волос великоруссов по областям, так как все до сих пор сделанные в этом направлении исследования, за исключением исследования г. Талько-Грынцевича «семейских», относятся по преимуществу к области небольшой группы центральных великорусских губерний. В исследованных губерниях процент светлых волос (белокурых цвета льна, соломенно-желтых, золотистых и светло-русых) колеблется в узких пределах от 41 % и до 49 %, процент же темных волос (темно-русые, почти черные и черные) от 51 % до 59 %. В общем, следовательно, несколько больше половины всех великоруссов темноволосы. Как чистых блондинов (белокурые, льняные волосы), так и чистых брюнетов (близкие к черным) очень немного, не более 8-10 % в сложности, остальные же 90 % падают на долю русых волос различных (от светлого до темного) оттенков. Таким образом по цвету волос великоруссы должны быть охарактеризованы как по преимуществу русоволосые. Из других славянских племен в этом отношении очень близки к великоруссам белорусы (52 % темных волос по Н. А. Янчуку). Малорусы дают в общем несколько больший процент темноволосых; наиболее же темноволосы западные и южные славяне. Исследование остатков волос из московских могил XVI–XVIII вв. (П. А. Минакова) показывает резкое преобладание темных (темно-русых) волос; белокурых между ними совсем не было найдено. Большой интерес представляет отмечаемый многими наблюдателями факт очень постепенного развития потемнения волос славянских племен с возрастом, — среди детей процент белокурых значительно больше, чем среди взрослого населения. Факт этот, подтвержденный в самое последнее время на большом цифровом материале доктором В. И. Васильевым (еще не напечатанная работа), на глаз констатирован очень давно. Интересно в этом отношении показание архидиакона Павла Алепского, путешествовавшего по России вместе со своим отцом, антиохийским патриархом Макарием, в половине XVII века. Автор, прибыв в одно из селений теперешней Киевской губернии, обратил внимание на многочисленность детей и на светлый цвет их волос. «За большую белизну волос на голове мы называли их старцами», — пишет Павел Алепский.

Цвет глаз у современных великоруссов дает для исследованных областей лишь незначительные пределы колебаний. Светлые глаза (голубые, серые, серо-голубые) дают от 40 % и до 50 %, а темные (светло-карие, темно-карие, зеленые, черные) от 50 % и до 60 %; в этом великоруссы не отличаются сколько-нибудь резко от малороссов, немного уступают по проценту темноглазым полякам и значительно уступают в этом отношении западным и южным славянам. Наиболее распространенным является у великоруссов серый и карий (различных оттенков) цвета глаз, представленные приблизительно одинаковым числом наблюдений (небольшое преобладание карих); чисто черных глаз очень немного, немного и типичных для блондинов-северян голубых глаз (последних 5–7 %). Комбинируем теперь цвета волос и глаз таким образом, что у нас составятся три типа: 1) светлый тип (светлые волосы и светлые же глаза), 2) тип брюнетический (темные волосы и глаза) и 3) смешанный тип (остальные комбинации). При таких комбинациях преобладающим оказывается у великоруссов смешанный тип, представляющий приблизительно около 60 % всех наблюдений. Светлый тип (у рязанцев) дает 22,15 % всех наблюдений, а темный немного меньше — 39,39 %. Надо, впрочем, помнить, что светлый тип далеко не соответствует настоящим блондинам, так как в состав светлого типа входят субъекты с серыми глазами и светло-русыми волосами, число же настоящих блондинов (белокурые волосы и голубые глаза) у великоруссов ничтожно и составляет не более, быть может, 1–2 %. Процент смешанного типа цвета волос и глаз представляет большой интерес в том отношении, что он показывает, насколько плотно спаялись вошедшие в состав племени элементы: чем больше процент смешанного типа, тем составная группа однообразнее, тем, следовательно, более утратились в ней черты первоначальных производителей, уступивших место новообразованному смешанному типу. По сравнению с другими славянскими элементами великоруссы представляют едва ли не самую большую степень смешения (около 60 % смешанного типа); немногим отличаются от них и некоторые малорусские группы и белорусы; поляки дают, по-видимому, несколько меньшее число представителей смешанного типа. Наименьшее число представителей этого типа дают, насколько это можно судить по имеющимся до сих пор исследованиям, сербо-хорваты побережья Адриатического моря (Вейсбах). У них смешанный тип представляет только 26,5 % всех наблюдений, сохранившийся же светлый тип дает 15,5 %, тогда как темный тип представлен 58 процентами всех наблюдений (сильный аргумент против представления об общем предке славянских племен, как о блондине).

Говоря о форме головы великоруссов, мы имели уже случай упомянуть о существующем для славянских племен соотношении между высокорослостью и брахицефалией. Надо сказать, что оба эти фактора имеют прямую связь и с цветом волос и глаз. Исследуя население Рязанской губернии, я мог отметить, что представители темного типа оказываются вместе с тем и более высокорослыми и несколько большими брахицефалами. Связь высокорослости с темным цветом волос и глаз была отмечена и для других славянских групп (Вейсбахом для сербо-хорватов, Элькиндом для поляков). Относительно же связи высокорослости с брахицефалией аналогичных фактов до сих пор не отмечалось. Но в приведенной выше таблице распределения форм головы великоруссов по районам различного их среднего роста мы уже видели, что районы высокорослости дают наименьшее, а районы низкорослости наибольшее число долихоцефалов; для брахицефалии, следовательно, существуют как раз обратные отношения, и наиболее высокорослые великоруссы оказываются вместе с тем наиболее брахицефальными.

До сих пор мы рассмотрели только те немногие признаки физического типа великоруссов, относительно которых у нас имеются более полные данные. В нижнепомещаемой таблице мною собраны цифровые данные, касающиеся некоторых других антропометрических величин. В таблице приводятся среднеарифметические величины; там, где стоят две цифры, отмечены наименьшая и наибольшая из найденных авторами средних величин; там, где стоит всего одна цифра, имеется или один только ряд наблюдений, или цифры различных рядов очень близки друг к другу.

На основании изученных признаков физический тип современного великорусса может быть охарактеризован в следующих чертах: русый, то в более светлых, то в более темных оттенках, с приблизительно одинаково частым распространением темных и светлых глаз, великорусс обладает ростом выше среднего и умеренно выраженной круглоголовостью (суббрахицефалия на границе с мезоцефалией); главнейшие размеры головы и лица его велики; лицо в общем скорее длинно, чем широко; члены тела пропорциональны, развиты хорошо; сложение несколько коренастое (широкоплеч) и крепкое.

Таков средний общий тип великорусса. По отдельным областям встречаются известные колебания, зависящие, вероятно, главным образом от неоднородности этнических элементов, примешанных к главному основному типу. Рост является, по-видимому, одним из признаков, подвергшихся наиболее широким колебаниям. Относительно же формы головы надо заметать, что процент коротко- и длинноголовых подвержен еще довольно заметным колебаниям, но средняя форма головы держится очень устойчиво, с довольно ограниченными колебаниями около средней цифры для головного указателя в 82 (на живых).

На живых На скелетах
1. Рост конскриптов вполне возмужалых 1617–1670 пр. на 12 мм более
2. Высота в сидячем положении 52,7 % роста
3. на коленях 74,6%
4. Длина ног 48,3%
5. бедер 22,9%
6. голеней 24,4%
Череп
7. Емкость 1312–1471 к. с.
8. Гориз. окружность черепа 558-568 509-530
9. Лобно-затылочная дуга 322-337
10. Наибольший длиннотный диаметр 185,5-188,6% 176-182
11. Наибольший поперечный диаметр 152,9-156,1 141-144
12. Головной указатель 81-83 79,5-82,7
13. Биаурикулярная дуга 356-359 320-331
14. Высота черепа 131-138
15. Указатель высоты черепа 74,4-77,1
Лицо
16. Полная длина лица 183
17. Ширина лица 120,5(?)-141
18. Лицевой указатель (отн. шир. лица к его длине, взятой без лобной части) 92-94 89-92
19. Глазничный указатель 83-86,1
20. Носовой указатель 65,4 46-50
21. Величина головы в вертик. проекции 199,7 (12,71 % роста)

Средние величины, получаемые для отдельных великорусских групп, слагаются из индивидуальных наблюдений далеко не однородного характера: пределы колебаний для отдельных индивидуальных признаков повсеместно очень велики. Это обстоятельство указывает на то, что этнические элементы, из которых сложилось современное великорусское население, не спаялись еще в однообразный плотный конгломерат, в котором нельзя было бы отличить черт отдельных его производителей. Общий же (средний) физический тип великорусса очень близок к типу белоруса, потом малоросса, да и, вообще говоря, с большинством славянских племен он представляет очень много родственных черт (общими признаками являются относительная высокорослость, преобладание темного цвета волос над светлым, круглоголовость и т. д.). От большинства германских племен великоруссы отличаются более темным цветом волос, очень малым распространением голубых глаз, большею короткоголовостыо. Влияние монгольской и тюркской крови на общем типе великоруссов не отразилось очень заметно; по крайней мере, на основании существующих в настоящее время данных, отметить его с очевидностью не удается. От большинства чистых монголов и тюрков современный великорусс отличается менее темным цветом волос и глаз, меньшей брахицефалией, более длинным лицом и более высоким ростом. По сравнению с большинством финнов великорусс более темноволос и темноглаз (еще издревле он прозвал чудь «белоглазою»), выше большинства их ростом (хотя существуют и сейчас высокорослые финны). Финские племена, очевидно, должны были играть в созидании великорусского племени видную роль. Если принять, что славянские элементы в большинстве случаев были темноволосыми (русыми) брахицефалами, тогда на долю финского влияния приходится отнести светловолосость некоторой части современных великоруссов и их долихоцефалию. Если же мы будем держаться теории, считающей славян белокурыми долихоцефалами, тогда роль финнов представится нам несколько иною. Надо, впрочем, помнить, что среди современных финнов есть и высокорослые и низкорослые, есть и долихо- и брахицефальные племена; следовательно, влияние финнов могло сказаться и в ту и в другую сторону, а очень может быть, что оно и не было однообразным. Разнообразие физического типа финских племен могло, как это мы уже видели отчасти при рассмотрении данных о росте, оказать свое влияние на развитие областных отличий в типе современных великоруссов.

Расовые элементы, входящие в состав отдельных человеческих групп, исторические условия развития их, влияния окружающей природы и целый ряд других факторов отражаются так или иначе на физическом строении человека. В особенностях физического строения отдельных групп мы имеем таким образом целую книгу, где точно и документально записана вся история эволюции группы. Жаль только, что эта книга написана трудным и не всегда доступным для нас языком. Кое-что мы умеем прочитать, в иных страницах улавливаем более или менее гадательно общий смысл, но еще больше страниц непрочитанных и даже еще не разрезанных; по отношению к великорусскому типу в частности преобладают, к сожалению, последние. Попытаемся же, однако, определить, что можем мы прочитать в физических особенностях современного великорусского типа более или менее точно и о чем можем догадываться, предполагать.

Оставляя в стороне вопросы о влиянии природы, среды, условий жизни, мы займемся, главным образом, вопросом о расовом составе современных великоруссов, поскольку, конечно, этот состав определяется из изучения физических признаков. Прежде всего можно установить положение, что великоруссы, подобно подавляющему большинству современных племен, не представляют из себя так называемой чистой расы, а являются продуктом смешения нескольких рас. Здесь необходимо оговориться, что мы имеем в виду расу не с точки зрения исторической или этнографической, но с чисто антропологической, т. е. будем говорить не о немце или германце, не о русском или славянине и т. д., но о высокорослых и низкорослых, о белокурых и брюнетических, долихо- и брахицефалических расах и т. д. Племена и народы создались под очень сложными условиями, объединяясь в силу общих и местных причин языком, верованиями, политическим строем и представляя собой цельные единицы с сравнительно недавнего времени. Уходя в глубь истории и далее — за ее пределы, мы не увидим уже ничего, напоминающего современные племена, но будем иметь дело с более крупными единицами, объединяемыми (для современного, по крайней мере, уровня знаний) исключительно физическими признаками и некоторыми особенностями культуры. Наиболее постоянными и вместе с тем наиболее изученными признаками являются рост, форма головы и цвет волос и глаз. Но сведения относительно последних признаков даны нам историческими свидетельствами и не заходят, следовательно, далеко в глубь времени, или же они основаны на не совсем достоверных, подвергшихся изменениям, могильных остатках (волосы). Наблюдения показали, что, под влиянием различных химических и физических агентов, цвет волос может меняться до неузнаваемости: темные волосы могут посветлеть и обратно. Правда, в самое последнее время П. А. Минаков показал, что в микроскопическом строении волоса (в величине, форме и расположении пигментных глыбок) мы имеем признак, позволяющий с точностью восстановить первоначальный цвет измененных волос; вместе с тем г. Минаков установил, что остатки волос московских могил XVI–XVIII вв. принадлежали по преимуществу шатенам и темным шатенам, а не белокурым, как это принято было думать. Тем не менее, вопрос слишком еще недавно поставлен на новую почву, других аналогичных изысканий еще не существует, и показания о цвете волос первоначальных (доисторических) рас Европы установлен очень еще гадательно. Более бесспорными признаками являются форма головы и рост. Предполагается, что для всего человечества существовало две основных формы головы — долихо- и брахицефалия, мезоцефалия же является повсюду выражением смешения этих двух форм. Не все, правда, авторы согласны с этим положением; в последнее время раздаются голоса против него: Р. Вирхов, А. Богданов, Серджи, А. Влох, Л. Нидерле и др. утверждают возможность развития брахицефального типа из долихоцефального и обратно, а следовательно, и создание промежуточного мезоцефального типа под влиянием условий жизни. Тем не менее, большинство исследователей держится первого взгляда; кроме того, возможность изменения формы головы под влиянием внешней среды нисколько не исключает существования первоначально двух основных форм и получения мезоцефалических форм и путем смешения. Наконец, и у обезьян мы имеем два основных типа черепа — долихоцефальный (африканские обезьяны) и брахицефальный (азиатские обезьяны); при отсутствии у них скрещиваний, среди них нет и мезоцефального типа. Словом, все данные заставляют склоняться к признанию первичных двух типов головы — узкой-длинной и короткой-широкой. Удалось также проследить и для роста изменения в его величине под влиянием смешения рас (что не исключает, конечно, изменений роста под влиянием среды, условий жизни, профессии и т. д.), и в настоящее время есть много данных, заставляющих допустить, что все бесконечное разнообразие в росте отдельных человеческих групп произошло из смешения рас двух первоначальных типов — высокорослого и низкорослого при участии, конечно, модифицирующего влияния воздействий извне. Относительно цвета волос (и глаз) принимают также два главных, основных типа — светлый (тип блондинов) и темный (брюнетический тип). Мы имеем таким образом для характеристики первичных доисторических рас шесть главных признаков: длинноголовость и короткоголовость, высокий и низкий рост и тип блондинов и брюнетов. Можно, конечно, увеличить число таких признаков, но значение их, за исключением, быть может, формы лица, или несколько сомнительно, или же мы не имеем достаточного числа данных для рассмотрения их в массе.

Как комбинировались указанные шесть признаков у различных рас и необходимо ли для объяснения комбинаций принимать 3–4 и более первичных основных рас, или же можно допустить, что некоторые признаки, рост, например, модифицировались больше под влиянием среды, чем под влиянием расовых элементов, и свести все расы к двум основным первичным корням, — вопрос спорный и решаемый различными авторами различно. Судя по сохранившимся от наиболее древних времен остаткам черепов и скелетов, в Европе уже в неолитическую эпоху обитали представители, по меньшей мере, четырех рас:

1). Низкорослые долихоцефалы слабого сложения, широко распространенные на территории теперешней Великобритании, Франции, Испании, Италии, островов Средиземного моря, может быть и в Греции и т. д. Предполагаемые прямые их потомки, как то: испанские баски, корсиканцы, представители некоторых округов Англии, Ирландии и т. д., до сих пор малорослы, длинноголовы и принадлежат к брюнетическому типу.

2). Высокорослые, умеренные брахицефалы (черепной показатель в среднем около 81), — раса, по-видимому, широко распространенная по всей средней полосе Европы. Предполагаемые прямые ее потомки — кельты Цезаря и других римских историков — отличались мощным сложением и, по историческим свидетельствам, светлыми — огненными, рыжими (быть может, и русыми?) волосами. Некоторые исследователи видят в этом племени вышедших из Азии арийцев и ставят в прямую связь с ними как значительную часть современного населения Франции, Дании, части Англии, Германии, так и современные славянские племена (кельто-славянская Поля Брока, Тэйлора и др. авторов).

3). Высокорослая, крепкая физически, долихоцефальная раса, отличающаяся от первой из упомянутых рас не только ростом и физическим развитием, но и формой черепа, который, будучи так же, как у первой расы, долихоцефальным, является более массивным, более низким, с убегающим лбом и меньшею емкостью и т. д. Эта раса занимала, по-видимому, весь север Европы; она является едва ли не самой древней из европейских рас; по предположению некоторых исследователей, она, если и не развилась и зародилась здесь, на месте, то во всяком случае была первой насельницей занимаемого района, явившись в нем с того момента, как только этот район стал обитаемым по отступлении от него ледников. С этой расой исследователи тесно связывают представления о тевтонской расе, прямой, будто бы, ее наследнице, а потому и приписывают ей светлый цвет волос и голубые глаза (единственный для Европы тип блондинов чистой крови). Эта раса должна была, по всей вероятности, играть не малую роль и в образовании современного великорусского населения, с районом которого она, наверное, граничила, а может быть, даже и занимала его.

Наконец, 4-ой прослеженной расой доисторической Европы являются низкорослые, крепкие по сложению, резкие брахицефалы (черепной указатель в среднем около 84–85). Эта раса едва ли была особенно распространена или, по меньшей мере, была скоро вытеснена, уничтожена, так как остатки ее представителей были найдены на ограниченном сравнительно районе, и если не считать отмеченную Прунер-Беем некоторую «лапоновидность» ее типа за доказательство сохранения ее в современных лопарях, единственными прямыми ее наследниками принято считать современных овернцев (Франция — Оверн, Дофинэ, Савойя и т. д.), принадлежащих к брюнетическому типу.

Преемственная связь этих древнейших рас Европы с современным ее населением не может быть доказана с достаточной точностью и очевидностью. В настоящее время можно, однако, отметить среди современного европейского населения некоторую концентрацию отдельных, характеризующих доисторические расы, признаков как раз по тем областям, которые заняты предполагаемыми потомками этих первичных рас. По отношению к формам головы это явление может быть демонстрировано особенно отчетливо на карте, приложенной к чрезвычайно интересному своду данных о форме головы современных европейцев, сделанному недавно видным антропологом, доктором И. Деникером. Откуда взялись первоначальные расы Европы, каково их происхождение, — вопрос темный. В последнее время профессор Серджи, на основании выработанного им самим нового метода изучения черепов, приложенного им с величайшим трудолюбием к громадному количеству как современных, так и ископаемых черепов, пришел к следующему выводу: все виды и формы черепов современного населения Европы могут быть объяснены смешением двух главных племен. Одно из них, называемое им средиземноморским племенем, вышло, по мнению Серджи, из Африки и расселилось по островам и побережью Средиземного моря. С зоологической точки зрения Серджи называет его Species eurafricana и считает характерными для него эллипсоидную, овальную и пентагональную форму черепа (разновидности долихоцефального типа по общепринятой классификации). Другое племя — Species eurasica — характеризуется платицефальною, сфеноидальною и сфероидальною формами черепа по терминологии Серджи, или разновидностями брахи- и частью мезоцефального типа — по общепринятой классификации. Это племя соответствует арийцам других авторов и пришло в Европу, по мнению Серджи, из Азии. Труд профессора Серджи интересен для нас, между прочим, и в том отношении, что автор ввел в свое изучение более тысячи русских курганных и позднейших черепов, хранящихся в Антропологическом музее Московского университета. По словам Серджи, среди русских черепов встречаются представители обеих рас, причем, среди курганных черепов IX–XI веков несколько преобладают черепа эйрафриканской расы, тогда как среди черепов из могил XVI–XVII вв. оказывается, наоборот, некоторое преобладание черепов эйразиатской расы. Взгляд Серджи не может еще считаться ни доказанным, ни общепринятым. Надо, однако, заметить, что по существу он не стоит в резком противоречии с наиболее распространенными взглядами. Придавая первенствующее значение форме черепа, Серджи игнорирует различия в росте и сводит таким образом в одну группу высокорослых и низкорослых брахицефалов других авторов; то же делает он, следовательно, и для долихоцефальных рас. Этим Серджи нисколько, конечно, не отрицает существование 4-х вышеупомянутых доисторических рас, — он утверждает только, что высокорослость и низкорослость, различающие группы, явились вторично, как результат дальнейшего видоизменения основных групп под различными сложными влияниями условий внешней жизни.

После столь длинного, но необходимого для понимания общего положения вопроса, отступления, вернемся к нашим великоруссам. Физический тип великоруссов, как одного целого, не представляет, как это было уже неоднократно замечено выше, признаков чистой расы. Широкие пределы колебаний величин головного указателя, наличность среди современного великорусского населения как брахицефальных, так мезо- и долихоцефальных форм, различные оттенки в цвете волос и глаз, а до некоторой степени и размах колебаний в индивидуальных величинах роста) — доказывают это положение с несомненной убедительностью. Существование довольно значительных областных различий позволяет заключить о том, что современный великорусский тип представляется не только смешанным, но и не однородным, недостаточно слившимся в одно неделимое целое.

Выше мы уже имели случай говорить о том, что если не все, то некоторые, по крайней мере, областные отличия могут быть, по-видимому, объяснены неодинаковыми этническими элементами, примешанными в разных областях к основному, доминирующему типу. Каковы же, однако, должны быть элементы, из которых сложился физический тип современного великорусса? Ответ на этот вопрос будет очень легок, если мы останемся в пределах понятий чисто физических, не группированных признаков; задача станет значительно труднее, если мы попытаемся, сгруппировать по несколько признаков вместе, отнести такие группы на долю отдельных гапотетических производителей сложного современного типа. Еще труднее, почти непреодолимо трудной становится наша задача в том случае, если мы, оставив язык чистого антрополога, заговорим языком этнографа, лингвиста и историка, если, другими словами, вместо определения физического типа производителей мы попытаемся ответить (на основании, конечно, физического исследования) на вопрос о том, какие племена, какие народы участвовали в созидании современного великорусского племени.

На первый вопрос, в простейшей его форме, можно ответить категорически: в созидании типа современного великорусса, наверное, участвовали и элементы светлого типа, и элементы брюнетического типа, и долихоцефальные и брахицефальные; весьма вероятно, что и высокорослые и низкорослые. Но в какой группировке были внесены эти отдельные элементы и сколько групп могло участвовать в создании современного типа? Здесь мы уже начинаем терять твердую почву. Смешение рас началось очень давно, далеко за пределами исторических сведений, а потому ближайшие производители великорусского типа были, наверное, сами уже в достаточной мере смешанными. Как бы поэтому не велико было количество возможных комбинаций признаков (особенно если принимать во внимание не только главные из них, но и второстепенные), всегда возможно объяснить всю сумму комбинаций соединением двух исторически известных рас. Таков, следовательно, минимум, пределы же максимума участников в создании типа могут быть положены разве что историческими соображениями. По языку мы — славяне, но это не определяет, конечно, физического типа: славянский язык мог быть принят элементами, по существу далеко не славянскими. История показывает, правда, что в известный период времени во владениях современных великоруссов осели славянские племена, никем с тех пор оттуда не вытесненные. Славяне оказались сильнее аборигенов и духом и телом, они подчинили их и дали им свой язык, веру; можно до некоторой степени предполагать, что они были вместе с тем и многочисленнее аборигенов и оказали, следовательно, преобладающее влияние на физический тип смешанного населения. Отсюда, с некоторыми, конечно, оговорками, можно принять, что наиболее распространенные среди современного великорусского населения физические черты являются чертами, свойственными славянским племенам.

Главнейшими преобладающими чертами современных великоруссов являются, как мы уже видели выше, относительная высокорослость, русый от светлых до самых темных оттенков цвет волос, серый или серо-голубой цвет глаз и умеренно выраженная брахицефалия. Могут ли означенные признаки быть действительно приписаны славянским племенам? На наш взгляд — да. Надо, впрочем, признать, что многие авторы смотрят на вопрос иначе и рисуют славянина высокорослым долихоцефалом с светлыми волосами и глазами. Оставив в стороне высокорослость, как признак, приписываемый славянам единогласно, посмотрим, на чем зиждутся мнения о светлом типе и долихоцефалии славян. Светловолосыми рисуют нам славян византийские, а частью и арабские историки. Но прежде всего далеко не установлено, что термины историков правильно переводятся словом «белокурый»; многие из них, даже и более, казалось бы, определенный термин (?) — желтый, золотистый, могут быть отнесены и к русым волосам, которые никак не могут быть приняты за цвет волос блондинов. Здесь прежде всего могли играть роль как недостаток у историков терминов, подходящих к нашим понятиям «шатен», «светлый шатен», так и желание их провести резкую отличительную грань между поразившим их непривычный глаз цветом волос чужеземцев и смуглым, темным типом своих соотечественников. Кроме того, описания делались в большинстве случаев на память, без объекта наблюдения перед глазами, а в таких случаях резкий контраст с привычными цветами невольно заставлял впадать в психологически вполне понятные и естественные ошибки воспоминания. Лучшее доказательство справедливости последнего предположения можно видеть в том, что по многим описаниям историков едва ли можно отличить цвет волос германских племен от славянских, а таковые отличия существовали, вероятно, и в то время как существуют они и теперь. Словом, можно сказать с уверенностью только одно: древние славяне по цвету волос (и глаз) были светлее представителей брюнетического типа южан; очень может быть, что они не уходили в этом отношении далеко от современных великоруссов, поляков и т. д., дающих наибольший процент именно русых, а не светлых волос. Будь славяне на самом деле чистыми блондинами, этот тип должен был бы уцелеть в большем числе случаев, чем это замечается теперь как у великоруссов, так и у других славянских, особенно южнославянских племен, где этот тип сводится теперь к ничтожному числу представителей. Русый цвет является сам по себе, конечно, не первичным и свидетельствует о том, что и самые древние из исторически известных славянских племен (если, конечно, принять, что они, действительно, были русоволосыми) представляли уже смешанный тип, в произведении которого играли известную роль и представители брюнетического типа. Другое важное доказательство в пользу скорее более темного, чем более светлого оттенка волос общего всем славянам производителя мы видим в упомянутой выше связи высокорослости и темного цвета волос, замечаемой как при сравнении между собой отдельных славянских племен, так и при сравнении высокорослых и низкорослых групп в пределах одного и того же славянского племени (сербо-хорваты Вейсбаха, поляки Элькинда, мои рязанцы).

Еще менее устойчивы доказательства в пользу долихоцефалии древних славян. Выше мы уже видели, что они зиждутся, главным образом, на нахождении долихоцефальных черепов в древнейших русских (а также и богемских — Л. Нидерле) могильниках; при этом вещи, находимые при покойниках, и способы погребения позволяют археологам высказаться определенно относительно принадлежности, некоторых по крайней мере, могильников к типу славянских могил. Но в этом последнем случае доказанным может считаться только факт, что население, погребенное здесь, приняло ту форму культуры, которая определяется археологами как славянская культура, что никоим образом не говорит еще о славянском расовом типе самого населения. Совпадение же появления брахицефальных черепов с эпохой исторически доказанного расселения славянских племен, затем, допускаемый только с большой натяжкой, сравнительно быстрый переход долихоцефалии в брахицефалию исключительно под влиянием культуры — далеко не говорят в пользу того, что древнейшие долихоцефальные черепа принадлежат именно славянам, а не аборигенам страны не славянского происхождения. Едва ли не самым сильным возражением против долихоцефального типа древних славян является тот факт, что ни одно из современных славянских племен, за исключением, быть может, болгар, на которых обыкновенно ссылаются защитники взгляда на славян, как на долихоцефалов, не отличаются преобладающим распространением долихоцефалии. Но физический тип болгар мало изучен; если даже и верно, что они являются по преимуществу долихоцефалами, то надо прежде всего помнить, что, придя в сравнительно недавнее время из Азии через северо-восток России, пройдя постепенно вплоть до теперешней области их жительства, претерпев затем множество исторических мытарств, болгары меньше других племен могут претендовать на звание носителей наиболее сохранившегося славянского типа, да и самые выходцы из Азии — волжско-камские болгары — не были в сущности славянами. Факт малого распространения долихоцефалии среди современных славян весьма знаменателен. Выше мы уже говорили, что объяснение его постепенным переходом долихоцефалии к брахицефалии под влиянием одних только условий культурной жизни допустимо только с большой натяжкой. До сих пор, следовательно, остается открытым вопрос о том, являются ли предки славян брахицефалами с более или менее темным оттенком цвета волос и глаз и сближаются, следовательно, с расой высокорослых брахицефалов древней Европы, или же они могут быть с большим правом названы прямыми потомками высокорослых долихоцефалов курганного племени, более, вероятно, родственного современным германским племенам. Исследование физического типа современных великоруссов дает мало фактов для решения вопроса в ту или другую сторону. Мы знаем, однако, с положительностью, что долихоцефалы представлены среди великоруссов небольшим сравнительно (не доминирующим во всяком случае) процентом всего населения, значительно уступающим числу брахицефалов. Затем я позволю себе упомянуть о моей личной, оставшейся пока еще одинокою, попытке подойти к решению вопроса следующим путем: высокорослость составляет один из наиболее общепризнанных и бесспорных признаков исторически известных славянских племен. Исходя из этого положения, можно заключить, что, составив группу наиболее высокорослых современных великоруссов, мы будем иметь в этой группе большее число субъектов, сохранивших свой первоначальный славянский тип. Отобрав из 325 изученных мною рязанцев наиболее высокорослых субъектов, я нашел, что эта группа отличается от общей массы большей брахицефальностью и большим процентом темноволосых и темноглазых субъектов. Вместе с тем и при сравнении отдельных славянских племен между собою (великоруссов, малороссов, белорусов, поляков, чехов, сербо-хорватов, славян германской короны) оказывается, что те из групп, которые отличаются большим ростом, представляют вместе с тем и более брахицефальную форму черепа и большее распространение темного цвета волос и глаз. Отсюда неизбежно возникает прямой и логичный вывод: в сложении физического типа большинства славянских групп, очевидно, в числе других участвовал какой-то один общий производитель, отличающийся высоким ростом, брахицефалией и темным (но не черным) цветом волос и глаз. Примесь же долихоцефалии, равно как и другие черты, отличающие друг от друга отдельные группы современных славян, зависят от смешения упомянутого производителя с другими расами, различными, быть может, для различных славянских групп. Но что же можем мы сказать, на основании изучения физического типа современных великоруссов, относительно этих других примесей? В сущности говоря, очень немногое. Существование некоторого процента долихоцефалии говорит, конечно, за существование производителя-долихоцефала; изучение типа курганного населения показывает, что этот долихоцефал населял страну раньше, чем появились в ней брахицефалы; известно также, что он отличался и высоким ростом. По типу своему он подходит, следовательно, к типу высокорослого долихоцефала доисторической Европы; но кто он был в смысле этнографическом и историческом, т. е. тевтон, финн, монгол и т. д.,- мы не знаем. Можно только сказать, что, вероятно, он не был монголом, так как большинство современных монголов и низкоросло, и брахицефалично. Но среди современных финнов есть и низкорослые и высокорослые, и брахицефальные и долихоцефальные племена; следовательно, этот производитель мог быть в равной мере и тевтоном и финном. Современные тевтоны являются представителями наиболее чистого типа блондинов. Отобрав, следовательно, из современных великоруссов группу высокорослых блондинов, можно было бы изучить другие отличительные признаки физического строения этой группы и, сравнив их с признаками, характеризующими германские расы, сказать, не являются ли наши блондины остатками представителей тевтонского типа. Но такие исследования до сих пор, к сожалению, не произведены. Изученный мной лично материал не был достаточно велик для таких целей по числу наблюдений, тем более, что чистые блондины у нас сравнительно редки (никак не более 3–5 %).

Немногое можем мы сказать и о влиянии монгольской и тюркской крови, допустимом во всяком случае на основании исторических соображений. На центральное великорусское население влияние это едва ли было велико. Выше мы уже говорили о соображениях, в силу которых появление брахицефалии у великоруссов никоим образом не может быть приписано монгольскому влиянию. В частности, по отдельным областям, влияние тюркско-монгольской крови могло, конечно, существовать и в более значительной мере уже по одному тому, что в некоторых областях существует и поныне соприкосновение великоруссов с тюркско-монгольскими племенами; существовало оно, и в большей даже степени, чем теперь, и в исторические времена. Даже и в центре великорусского населения можно указать отдельные острова, где жило прежде, да и сохранилось до сих пор, тюркское население (касимовские татары и т. п.). Но монголы играли видную роль в истории великорусского племени, и вопрос об их влиянии должен быть поставлен шире; мы должны искать следов монгольской крови не в одних областных типах, но во всей массе великорусского населения, в общем его физическом типе. Одним из характерных признаков монгольского типа является значительная ширина скул при относительно низком лице. Выше мы уже упомянули о том, что значительная ширина лица великоруссов, вообще говоря, не сближает их с монголами, так как лицо великорусса вместе с тем и длинно (высоко). Но это справедливо до тех только пор, пока речь идет об общем типе, о средних величинах. В конкретных же случаях дело может обстоять иначе и очень может быть, что среди особенно широколицых великоруссов найдутся носители и других монгольских черт. За неимением других данных для решения этого вопроса, я обратился к исследованным мною рязанцам и, выделив из них группу лиц особенно широколицых, вычислил для этой группы средние величины некоторых других измерений. Но результат вычислений не дал никаких указаний на монголоидность типа представителей этой группы. Так, средний рост группы широколицых (обладающих отношением ширины лица к длине всей лицевой линии, от корня волос до подбородка, в 82 и более), состоящий из 36 человек, оказался равным 1656,7 мм вместо 1651,3 для всех рязанцев в целом, головной указатель — в 81,94 вместо 81,48 и, наконец, число представителей темного цвета волос и глаз — 11,1 % вместо 19,39 % и светлого типа — 36,1 % вместо 22,15 %. Величина роста и головного указателя широколицых дали только очень небольшую разницу с общей массой рязанцев, причем рост широколицых оказался немного даже больше (а не меньше, как следовало бы ожидать для монголоидного типа), головной же показатель немного побольше, но разница чрезвычайно ничтожна. Распределение же типов цветности дало результат прямо противоположный ожидаемому, а именно — заметное уменьшение темного типа и значительное преобладание светлого цвета волос и глаз среди широколицых. Следовательно, те данные, какие имеются налицо, указывают на сродство широколицых великоруссов никак не с монголами (брюнетами), но скорее уже с финнами или тевтонами (норманнами). Но тевтоны не отличаются особою шириною лица, а потому наша группа широколицых скорее всего указывает на некоторое сродство с финнами, среди которых встречаются, между прочим, и группы высокорослых, светловолосых и в достаточной мере широколицых представителей. Впрочем, материал, вошедший в обработку, слишком недостаточен по числу наблюдений, и единственное, что можно из него заключить, сводится к утверждению о недоказанности сколько-нибудь резкого влияния монгольского типа на современных великоруссов. Для дальнейшего же выяснения этого, как и многих других вопросов, нам приходится терпеливо ждать дальнейших исследований, собранных и разработанных по определенной программе в разных областях, заселенных великоруссами. Раз зашла речь о смешении славянских племен с инородческими, о степени влияния этих последних на чистоту типа современного великорусса, было бы несправедливо обойти молчанием вопрос о способности современных великоруссов ассимилировать чуждые элементы и, в свою очередь, подчиняться влиянию инородческих элементов. Всякий наблюдатель, которому приходилось бывать в областях, где великорусское население соприкасается с инородческими племенами, мог, конечно, убедиться в необыкновенной способности великоруссов не только мирно уживаться со своими соседями, но и поразительно быстро заимствовать у них многие обычаи, привычки, слова, выучиваться их речи. Способность русских к изучению языков давно уже вызывает у западных европейцев чувство удивления. Но изучение языков и некоторое приспособление к нравам более культурных народов вызывается известными потребностями человеческого духа и не заслуживает еще того удивления, как факт чрезвычайной приспособляемости великоруссов к нравам и языку племен, стоящих даже ниже их по культуре. Мне лично приходилось многократно делать наблюдения в областях соприкосновения великоруссов с татарами, калмыками, киргизами (в Астраханской губ.), с башкирами, черемисами, мордвою, чувашами и т. д. (в Казанской губ.) и, наконец, с поляками, немцами (в западных и северозападных губерниях), и везде можно было отметить, что в то время, как в целом районе соприкосновения не найдется ни одного, например, киргиза, могущего кое-как связать две-три русские фразы, чуть ли не половина русских могла бегло говорить на киргизском языке и т. д. Но в упомянутых областях русское население все-таки является преобладающим и не имеет необходимости вступать в кровное родство с иноплеменниками. Там же, где великоруссы оказывались в меньшинстве и были принуждены брачиться с иноплеменниками, процесс поглощения русским элементом выражен, по-видимому, очень сильно. Так, еще Щапов отмечал сильное объякучивание русского населения Якутской области. Во многих местностях потомки русских давно забыли свой язык, одежду и приняли внешний вид, а также, по-видимому, и физический тип якутов. Новейшие исследования (И. И. Майнова, работой которого, еще не вышедшей в свет, я мог пользоваться, благодаря любезности автора, в рукописи) показывают, однако, что наряду с объякучиванием русских идет и обратный процесс — обрусения якутов. Оказывается вместе с тем, что и в областях наибольшего объякучивания русских, физический тип славян является гораздо более устойчивым, чем это можно было бы предположить с первого раза. Если метисы и являются, по данным г. Майнова, и более темноволосыми, и более темноглазыми, чем великоруссы, однако более высокий рост русских упорно сохраняется и у метисов. Эти и аналогичные им наблюдения имеют большую ценность уже потому, что позволяют судить до некоторой степени и о том, что происходило в те отдаленные времена, когда пришлые славянские племена столкнулись впервые с аборигенами современной центральной и северной России. Судя по аналогии с явлениями, наблюдаемыми теперь, мы можем думать, что и в доисторическую эпоху славянские пришельцы не вытеснили и не разогнали окончательно аборигенов страны, но мирно уживались с ними и дали новый средний тип, восприняв некоторые чуждые черты, но стойко сохранив и некоторые основные свои признаки, среди которых рост занимает, по-видимому, одно из первых мест. Для выяснения истории сложения физического типа современного великорусса нам остается желать дальнейших в этом направлении работ, которые показали бы нам, насколько эластичны основные черты славянского типа. Много, впрочем, существует и других пробелов, не дающих возможности высказаться с желательной степенью определенности относительно столь близкого и вместе с тем столь трудного для нас вопроса о самопознании. И если ряд недомолвок и недостаточно обоснованных предположений вызовет у читающего эти сроки чувство горькой обиды, да не обвинит он за то русских антропологов; пусть лучше он вспомнит, что наша наука слишком еще юна, а исторический закон судеб таков, что мы всегда и во всем начинаем свои познания с области внешнего мира, великое же «???» приходит значительно позже, по накоплении больших сумм знаний внешнего мира.

И. Д. Беляев

О великорусском племени

Позвольте занять несколько времени беседою о великорусском племени. В Москве, — в сердце великой русской земли всего приличнее повести беседу об этом предмете, и тем более это прилично, что еще недавно большая часть западноевропейских журналов и газет, по команде польских эмигрантов, общим хором утверждала, что мы великоруссы, никто другой как татары, скифы, финны, гунны, тураны и чуть не турки, даже хуже турок, какие-то чудища, оскверняющие европейскую землю. Обо всем этом даже читались публичные лекции, как говорят привлекавшие многочисленную публику в Западной Европе. Да и в настоящее время между западными европейцами еще много охотников верить сим подобным толкам и россказням.

Кто же мы великоруссы? Что мы не турки, не татары, не гунны, не какие-то тураны, — это ясно как светлый день, этому неумолкающий свидетель — история, этого не может видеть только тот, кто не будет смотреть, кто с намерением зажмурит глаза от света, кто со злым умыслом завяжет их повязкой лжи: ни татарского, ни турецкого, ни какого-то туранского переселения в здешний край история не ведает и его никогда не было на самом деле. Вся азиатчина, которую польские крикуны навязывают нам в родоначальники и предки, или только держалась временно на южных степных окраинах нынешней Российской империи, или только проходила через русские земли, не оставляя на них следа. Так по летописям известно, что обры или авары временно владели Волынью, но они скоро прошли далеко на запад за границы Русской земли, и там древнейший летописец Нестор сказал о них: «были обры велики телом и умом горды», и Бог истребил их, измерли все и не осталось ни одного обрина и есть притча в Руси и до сего дни: «погибли как обры, и нет их племени ни наследка». Да авары и не заходили в здешнюю сторону, их поприщем на Руси были только южные степные окраины и Волынь. В VII, VIII, IX и X столетиях в низовьях Волги и Дона даже до Черного моря была сильная держава Хазарская; но хазары не доходили до Оки, и следы их в двух трех урочищах не заходят далее Дона и Донца, да в низовьях Волги говорит еще об них утка казарка. Камские или волжские болгары известные и по нашим летописям, и арабам и Константину Порфирородному, еще в конце XIII столетия держались в углу, образуемом Камою и Волгою и даже воевали с Суздальскими князьями; но они поселились в Суздальском краю и поглощены или истреблены татарами. В начале IX столетия в придонских и приднепровских степях появились печенеги и пробрались степями за Днепр до Дуная; но они всегда держались со своими кочевьями южных степей и не доходили до Оки. Ока всегда оставалась непереходимым рубежом для степных кочевников. За печенегами в придонских и приднепровских степях явились половцы, также протянувшиеся до Дуная; но и они в Суздальском и Рязанском краях не показывались. Здешним краем вероятно прошли в X столетии только угры или венгры, мадьяры, сродники башкирцев; но и они только разве прошли здешним краем, и нигде здесь не останавливались и не оставили никаких следов. Наконец, в первой половине XIII столетия через Болгарскую и Мордовскую земли пришли сюда монголы и татары, под предводительством Батыя, и прошли вдоль и поперек здешний край, опустошили его и заставили русских платить дань монгольскому хану; но они монгольских и татарских поселений здесь не оставили, и напротив все, дошедши только до Игнача креста в Новгородской земле, поворотили на юг и раскинули свои кочевья в степных низовьях Волги, Дона, Днепра и Днестра до самых берегов Черного моря, или заняли старые пепелища казар, печенегов и половцев. Следовательно, не могли оставить даже и подозрения о каком-нибудь сродстве с русскими; русские, будучи даже данниками татар, всегда смотрели на них как на поганых, и ни та, ни другая сторона никогда не думали сближаться друг с другом. Даже клочок татарской орды, со своим царем поселенный Московскими великими князьями в Касимове, до сего времени сохранил свой татарский тип и не сроднился с русскими, хотя касимовские татары полюбили Петербург и ходят туда на заработки и даже живут там по несколько лет. О турках же и каких-то мифических туранах, чтобы они когда-либо жили в здешнем краю или проходили через него, нет даже никаких слухов или сказочных преданий, на которые бы, хотя сколько-нибудь, могли опереться горячечные бредни польских эмигрантов. Таким образом вся исчисленная нами азиатчина, навязываемая польскими крикунами в предки русскому народу, ни в каком случае, по свидетельству истории, не может быть причислена хотя в какую-либо дальнюю родню не только великорусскому племени, но и малорусскому, жившему в ближайшем соседстве с южными степями. Да кроме недавних польских крикунов и их товарищей никто никогда и не думал навязывать нам в родню всю эту азиатчину.

Напротив того все европейские предания и свидетельства официальные и литературные искони, как только доходит память о здешнем крае, постоянно называют этот край славянским или русским и главных жителей его славянами и русскими. Так, скандинавские саги говорят, что здешний край принадлежал ильменским славянам или новгородцам, и что Муром, Суздаль, Ростов и Белоозеро были богатыми Новгородскими колониями со своими отдельными правителями из Новгорода. Греки или византийцы, как только вошли в сношения со здешним краем всегда называли его русским и народ и князей русскими. То же название здешним жителям и князьям придают итальянцы: так Римский папа Григорий IX, в своем послании к Владимиро-Суздальскому князю Всеволоду Юрьевичу, писанном в 1231 году, называет его русским князем и суздальцев его подданных русскими людьми. Или папа Лев X, в своем послании к великому князю Василью Ивановичу, писанном в 1519 году называет его благородным князем Москвы и Руси. Или Венецианский посланник Фоскарини, бывший в Москве в 1557 году, в своем сказании о Московском царстве говорит: «Руссия разделяется на две половины, одна нижняя Литовская, другая Белая дальнейшая, Московская… Москвитяне говорят по-славянски, так же как далматинцы, богемцы, поляки и литовцы, т. е. белоруссы». А другой Венецианский посланник Тиополи, бывший в Москве в 1559 году, пишет: «Руссия великою рекою Днепром разделяется на две половины, и одна из них называется Московиею». Наконец, в начертании Московии, посвященном кардиналу Алтери в 1672 году и писанном одним итальянцем, скрывшим свое имя, сочинитель, говоря о Западной и Северной Двине, первую называет Ливонскою, а вторую Русскою, значит Московскую страну, где течет Северная Двина, признает Русскою землею. Такие же свидетельства о здешнем крае получаем и от старых немцев. Так посол Римского императора Герберштейн при Московском дворе, хорошо и подробно изучивший всю тогдашнюю Русскую землю, в своих превосходных записках прямо называет здешний край Русскою землею. Он пишет: «Из государей в настоящее время управляющих Руссиею, — первый великий князь Московский, который держит за собою большую часть Руссии, второй великий князь Литовский, и третий король Польский, который в настоящее время владеет Польшею и Литвою». А в другом месте у Герберштейна сказано: «Все народы говорящие по-славянски и исповедующие греческую христианскую веру, вообще называются русскими, или по-латыни рутенами, и до того умножились, что всех живших между ними инородцев или изгнали, или обратили в русских, так что все в настоящее время носят одно имя русских». Другой немец Иоанн Фабр в своем донесении австрийскому эрцгерцогу Фердинанду пишет: «Народ, который мы в настоящее время называем московитами, по главному их городу Москве, издревле называются русскими». От англичан те же вести о здешнем крае; в донесении о путешествии Ченслера в Москву сказано: «Московия, она же и Белая Руссия, обширнейшая страна сопредельная со многими народами».

Наконец и старые поляки, предки нынешних польских крикунов, также называют здешний край Русскою землею, и здешних людей русскими людьми. Так архиепископ Гнезненский, Иоанн Ласский, в своем донесении, представленном Латеранскому собору в 1514 году, исчисляя разные племена русских, называет москвитян Белою Русью. Или польские летописцы и историки XVI столетия пишут о здешнем крае так. Матвей Миховий: «Московия, или в просторечии Москва, главный город всей Белой Руси, Московское государство есть обширнейшая страна, и по всей этой стране один язык русский или славянский. Или Станислав Сарницкий прямо называет москвитян русскими людьми; он говорит: «когда Московский князь Димитрий, в день пасхи шел в церковь, — так русские называют храм Божий». Знаменитый польский историк Длугошь князей здешнего края Владимирского Георгия, Переяславского Ярослава и Ростовского Константина называет русскими князьями, и здешний край Русскою землю и здешних жителей русскими людьми. Так описывая известный Липецкий бой (1206 года), между Константином Ростовским и Георгием Владимирским, Длугошь говорит: «и в том сказывают пало более десяти тысяч русских». Александр Гваньини, современник великого князя Иоанна Васильевича IV пишет: «Московия, в просторечии Москва, обширнейший город, столица всей Белой Руссии, подвластной великому князю Московскому». Или в другом месте москвичей прямо называет русскими людьми; описывая нравы современных ему москвичей говорит: «у москвичей или у русских есть обычай ежегодно в известные дни заводить кулачные бои, где-нибудь за городом на открытом месте; на эти бои сходятся как молодые так и пожилые люди, с этих боев зачастую возвращаются полуживые, а бывают и убитые».

Таким образом все исторические и достоверные известия и византийцев, и арабов, и всей Западной Европы, и даже лучшие польские летописцы и историки прежнего времени, от древнейших времен в продолжительный ряд веков, единогласно и постоянно свидетельствуют, что здешний край — чисто Русский край, что великоруссы — чистые славяне, что их никто и никогда не причислял ни к финнам, ни к гуннам, ни к татарам, ни к каким-то мифическим туранам. Следовательно, по свидетельству самой же Западной Европы, входившей в сношения со здешним краем и со здешними людьми, и по свидетельству лучших и достовернейших польских летописцев и историков, нынешние крики польских эмигрантов с товарищами о каком-то монгольском и татарском происхождении великоруссов есть ни больше ни меньше как горячечные бредни, ни на чем не основанные, свидетельствующие только о непомерной злобе современных поляков.

Доказавши всеми достоверными свидетельствами и русскими, и иноземными, что мы великоруссы ни гунны, ни финны, ни монголы, ни татары, ни какие-то тураны, а напротив славяне и чисто русские, теперь следует показать к какому же племени русских славян мы принадлежим, или как образовалось великорусское племя и по чему получило свое название?

По свидетельству древнейшего и достовернейшего нашего летописца Нестора, близко знавшего все племена славянские, в глубокой древности занимавшие разные края русской земли на всем громадном ее пространстве, — здешний край, т. е. земли Рязанская и Муромская, Суздальская и Ростовская с Белым озером принадлежали племени ильменских славян или новгородцев, которые еще в доисторические времена колонизовали этот край и построили в здешних диких лесах между жилищами первобытных здешних обитателей, мери, веси и муромы, свои славянские города Ростов, Белоозеро, Суздаль и Муром и населили их своими же братьями славянами ильменскими. Следовательно, здешние славяне или великоруссы по происхождению своему первоначально могли принадлежать к новгородцам или ильменским славянам. Новгород и, кажется, еще Смоленск, древнейшая Новгородская колония в верховьях Днепра, были первоначально главным гнездом славянщины, из которого постоянно напирали сюда славянские колонисты и постепенно подчиняли себе и ославянивали здешних полудиких и робких старожилов — Весь, Мерю и Мурому.

Это свидетельство Нестора подтверждают и арабские писатели VIII, IX, X столетий, которые единогласно говорят, что через здешнюю страну в древности шла большая торговая дорога новгородцев в Камскую Болгарию и Хазарию, которая естественно тянула сюда предприимчивых и отважных новгородцев, и выдвигала одну за другой их колонии в здешний край, чтобы ближе быть к богатым и важным для Новгорода рынкам болгарскому и хазарскому, на которых новгородцы приобретали себе азиатские товары, необходимые им для торговли с Западною Европою и для собственного употребления, и сбывали азиатцам дорогие меха и другие товары, приобретаемые на глубоком Севере. Да и кроме торговли сюда привлекало новгородских поселенцев богатство земли, обильнейшее сравнительно с новгородскими болотинами. Дорого ценя здешнее плодородие, простор и приволье, богатые из новгородцев при помощи повольников, шнырявших по здешним рекам и речкам, спешили захватывать земли и заселять их своими ратниками из новгородцев же, надеявшихся в этой привольной стране, и при помощи своих покровителей богачей, удобнее устроить свои хозяйственные дела. Таким образом здешний край еще в доисторической древности сделался раздольем для новгородских бояр богачей, — или больших людей, которые на просторе именем господина Великого Новгорода бесконтрольно владели здешнею землею; точно так же, как впоследствии они владели в привольном заволочье, или в северном краю орошаемом Северною Двиною, Онегою и Вислою; они тут строили свои города и селения. Так что здешние земли Веси, Мери и Муромы покрылись сетью вотчин, или волостей, принадлежащих новгородским большим людям, и более или менее населились новгородскими колонистами и приняли общественный строй новгородский. Здесь еще до прибытия варяго-русских князей в Новгород устроились свои старые города Бело-озеро, Ростов, Суздаль и Муром, где сидели правители, назначаемые новгородским вечем.

С приглашением новгородцами варяго-русских князей в 862 году христианского летосчисления, положение здешнего края несколько изменилось; новгородское вече здешние земли уступило в непосредственное управление одному из приглашенных князей Синеусу, который со своими варягами-русью и засел на Бело-озере: а по смерти Синеуса здешний край перешел во власть князя Рюрика, который разослал своих мужей с их варяжскими дружинами, кого в Ростов, кого на Бело-озеро, кого в Суздаль, кого в Муром: и таким образом к здешним старым новгородским колонистам присоединились новые колонисты, варяго-русские; но, разумеется рядом со старыми и новыми колонистами оставались здесь жить и здешние старожилы Весь, Меря и Мурома. У новгородцев не было в обычае истреблять старожилов, они только старались ославянить их. По удалении Рюрикова преемника Олега из Новгорода на юг, в Киев, здешний край по договору новгородцев с Олегом остался за ним и его потомками, и таким образом окончательно отделился от Новгорода, и здешние старые новгородские колонисты, мало по малу, смешались с новыми колонистами варяго-русскими, ославянили их и составили с ними одно цельное племя варяго-русско-новгородское. И новгородские бояре, здешние вотчинники, по отделении здешней земли от Новгорода, сделались вместе с варяго-руссами новыми пришельцами, главными владельцами здешних земель, уже совершенно независимыми от Новгорода и полузависимыми от киевских князей, сюда никогда не заглядывавших. И так прошло слишком сто лет до того времени, как великий князь киевский Владимир Святославич, принявши христианскую веру, стал рассылать своих сыновей по городам для введения христианства, и между прочими в Ростов сперва отправил Ярослава, а потом Бориса, а в Муром — Глеба, разумеется с их дружинами и священниками. В продолжение этого столетнего периода здешний, первоначально финский, край настолько уже был ославлянен, что при введении христианства церковная служба уже совершалась на одном славянском языке, и не встретилось неотложной надобности переводить церковные книги на язык здешних старожилов Веси, Мери и Муромы. По преданиям, сохранившимся в народных былинах, при Владимире здешний край настолько уже был русским, что выслал к Владимиру чисто русских богатырей Илью Муромца, крестьянского сына из Мурома и Алешу Поповича — из Ростова.

Рассылка сыновей Владимира по городам здешнего края дала несколько иное направление здешней общественной жизни. С одной стороны главные здешние города, Ростов и Муром, получили отдельных князей, которые пришли сюда со своими дружинами; дружины же сии, приведенные из Приднепровья, конечно по преимуществу состояли из полян и вообще приднепровцев и варягов, следовательно принесли пополнение здешнему народонаселению новым элементом приднепровским, который разумеется соединился со здешними новгородскими и варяго-русскими поселенцами, и составил с ними одно сплошное целое. А, с другой стороны, введение христианства еще плотнее соединило здешних разноплеменных насельников единством веры и дало решительный перевес славянскому элементу; ибо, как мы уже имели случай заметить, христианское богослужение и проповедь и здесь, как и в других краях Русской земли, совершались только на славянском языке. Но обильнейшие плоды этого нового направления мы увидим не ближе, как через полтораста лет, т. е. при внуках и правнуках Ярослава. Между тем, по смерти Ярослава, здешний край разделился на две половины и причислился к двум приднепровским уделам ярославовых сыновей, одна половина, именно: Муром и Рязань, досталась второму Ярославову сыну Святославу и была причислена к Черниговскому уделу, а другая половина, Ростов и Суздаль с Белым озером, досталась третьему Ярославову сыну Всеволоду и была причислена к Переяславскому уделу на Днепре. Оба князя по обычаю отправили в здешние города своих мужей для управления, а мужи также по обычаю привели с собою свои дружины преимущественно из северян, ибо и Чернигов и Переяславль, где набирались сии дружины, были города Северной земли, и таким образом к населению здешнего края примешался еще новый элемент северянский, который постоянно пополнялся присылкою новых княжьих мужей с их дружинами также из Северян.

При внуках и правнуках Ярослава здешний край опять, как и при Владимире, получил своих отдельных князей, которые уже передали здешние княжества своим потомкам, как самостоятельные уделы, независимые от уделов приднепровских. Именно, в Муроме и Рязани утвердился Ярослав Святославич, выгнанный своим племянником Всеволодом Ольговичем из Чернигова, и от него потом пошел род князей Рязанских и Муромских, а Ростов и Суздаль получил младший Мономахов сын Юрий Долгорукий, от которого произошли князья суздальские и ростовские. Образование отдельных и самостоятельных княжеств в здешнем краю дало тот толчок жизни здешних поселенцев, который поставил их довольно высоко между прочими русскими племенами, и дал возможность резко выказаться тем характеристическим чертам, которые были подготовлены предшествовавшими смешениями поселений и составили свой самостоятельный чисто русский тип великорусского племени. Но дело полного составления великорусского племени на этом не остановилось. Великие устроители и насадители здешнего края, князья Юрий Долгорукий и сын его Андрей Боголюбский, настроили здесь множество новых городов и насозывали сюда жителей со всех русских краев, и из Северской стороны, и из Киевской, Смоленской и Волынской, не говоря уже о новгородцах; так что в это время Ростовско-Суздальская земля сделалась настоящим гнездом всех возможных русских колоний. И все сии разнородные колонисты под общим именем суздальцев сделались первенствующим и сильнейшим народом на Руси и вся чисто русская жизнь во всем своем разнообразии потянула в Суздальщину.

Время князей Юрия Долгорукого и Андрея Боголюбского было временем громадного переворота в здешнем краю, — Ростовско-Суздальская земля, доселе как бы забытая князьями и носившая еще характер Новгородской колонии, состоящей почти под исключительным господством местных бояр — богатых землевладельцев, вдруг по воле энергических князей должна была принять иной образ, сбросить форму колонии и подчиниться новым порядкам владения, независимого, самостоятельного, со своими сильными князьями. А по сему естественно люди, бывшие могущественными при старых порядках, должны были вступить в борьбу с нововведениями, ограничивавшими их своеволие. И действительно, дошло до нас несколько темных и запутанных преданий о борьбе здешних старинных богачей — землевладельцев с новыми князьями. Предания сии тем более для нас интересны, что они тесно связаны с сердцем России с нашею дорогою Москвою. По свидетельству сих преданий местность Москвы принадлежала исстаринному, кажется, новгородскому колонисту, боярину Степану Ивановичу Кучке, богатые и многолюдные вотчины которого были расположены по рекам Москвы, Яузе и Неглинной, и составляли одно большое и сильное владение. Этот Кучко, по одному преданию, возгордился против князя Юрия Долгорукого, и был убит им, а детей его, еще очень молодых и красивых собою, Юрий отослал к своему сыну Андрею Боголюбскому во Владимир, а там выдал за Андрея Кучкову дочь, красавицу Улиму. По другому же преданию Кучко со своими сыновьями воевал против князя Суздальского, но был разбит и убит им, а среди Кучковых сел князь построил город Москву. Темны и смешанны сии и подобные предания о Кучке и Москве, но в них слышится голос исторической правды; о Москве и по летописям упоминается в первый раз при Юрии Долгоруком, и его не без основания считают основателем Москвы; а Кучковичи действительно состояли в числе приближенных слуг Андрея Боголюбского, и один из них Яким Кучкович, вместе со своим зятем Петром и ключником Анбалом, был главным заговорщиком и убийцей Андрея. А что Кучко был, по всему вероятию, старым новгородским колонистом, на это мы имеем указание в писцовых новгородских книгах, по которым значится фамилия Кучковичей в числе новгородских бояр-землевладельцев даже в XV столетии.

Но, конечно, борьба своевольных, давно здесь зажившихся богачей-колонистов, не могла иметь успеха, как и свидетельствуют предания. Да и что могли сделать старые здешние богачи-землевладельцы, когда силы князей росли не по дням, а по часам, прибытием новых поселенцев со всех краев Русской земли, и особенно с беспрестанно разоряемого Приднепровья. Поселенцев влекло сюда, с одной стороны, хорошее устройство и порядок, заведенный строгими и энергичными князьями Юрием и Андреем, и множество разнообразных работ, ими затеянных и доставлявших хорошие заработки. Здесь всякий видел разгорающуюся жизнь, тогда как она глохла в других краях, и всякий охотно шел сюда селиться. А с другой стороны, здешний край, как срединный, удаленный от степей, был обеспечен от внешних набегов. Каждый хорошо знал, что здесь нога не была ни печенега, ни половца, ни иного какого кочевника-грабителя, что здешние города и селения растут и развиваются спокойно, не тревожимые набегами поганых, и каждый был уверен, что здешняя нива, хотя не так богатая, как в Приднепровье, все плоды свои, ни с кем не делясь, передает хозяину, а не будет потоптана или пожжена поганым половчином. И множество охотников спешили перебраться сюда из пожженных и разоренных городов и сел приднепровских. А каждый новый поселенец-пришелец нес новую силу здешним князьям, строителям и насадителям, и был новым помощником к введению новых порядков и к ослаблению старого своеволия старых богачей, прежних колонистов. Исстаринные колонисты решились наконец на последнее средство, — но злодейство, как и должно было ожидать, не помогло, и новая жизнь взяла свое; Ростовско-Суздальский край превратился в настоящее и самостоятельное гнездо великорусского племени, в котором соединились и смешались лучшие силы всех племен Русской земли.

Новая жизнь Суздальско-Ростовского края, вызванная устроителями и насадителями его, князьями Юрием Долгоруким и Андреем Боголюбским, и поддержанная и распространенная их знаменитым преемником младшим сыном Долгорукого, князем Всеволодом Юрьевичем, не погибла и под тяжестью страшного монгольского нашествия. Напротив того нашествие Батыя с бесчисленными татарскими и монгольскими полчищами, сильно погромившее земли Суздальскую и Рязанскую и вконец разорившее приднепровье, — Киев, Чернигов, Переяславль и другие тамошние города, дало новых поселенцев Суздальской земле. Жители опустошенного Приднепровья, обратившегося в татарское кочевье, и потерявшего своих князей, толпами потянулись в Суздальскую землю, хотя разоренную и подпавшую татарскому игу, но не занятую татарами и управляемую деятельными и умными князьями, не знавшими устали в возобновлении городов и вообще в устройстве всего здешнего края. И Суздальская земля снова стала переполняться пришельцами из разных краев Руси, снова здешние князья, строители и насадители начали отводить земли родным пришельцам, и давать им разные преимущества и льготы, на которые разумеется еще более шло охотников с разных сторон. В это страшное время русские люди, разоренные в конец, охотно шли селиться не только к русскому князю, дававшему льготы; но даже к татарину, ежели он задумывал жить оседло и вести русское хозяйство на большую руку. Так в летописях есть известие, что к Ахмату, татарскому баскаку, в Курске, в 1284 году построившему на свое имя две слободы, набралось, в надежде на покровительство богатого татарина, столько поселенцев с разных сторон, что в тех слободах открылись торги и разные мастерства, и те слободы наполнились русскими людьми, как грады великие. При таковом настроении населения и при таковой существенной нужде в покровительстве, естественно переселенцы спешили из разных краев русской земли к здешним князьям, о которых к их чести нельзя не сказать, что они один перед другим заботились о том, чтобы земли в их владениях не пустовали, чтобы не было недостатка в поселенцах, и для этого не скупились на льготы.

На движение русских людей из приднепровья на северо-восток в земли Рязанские и Суздальские, мы имеем указание и в летописях, где, например, под 1301 годом читаем о переселении в Москву черниговского боярина Родиона Нестеровича с целым полком княжат и детей боярских, числом 700 человек; и сколько таковых переселенцев, чуть не каждый год, шло только на службу к здешним князьям с именем княжат и бояр, и все они приводили с собою хоть какие-нибудь дружины и получали от здешних князей земли в вотчину, иногда даже города, и таким образом в большей части случаев навсегда связывали судьбу свою и своего потомства со здешним краем. Но гораздо сильнейшие свидетельства о сильном движении поселенцев из приднепровья на северо-восток представляют народные предания неписанные, — все народные эпические песни и былины самые древние, повествующие о древнейших приднепровских князьях, о тамошних народных богатырях и о городах: Киеве, Чернигове, Волыни и Галиче, до сего времени сохраняются в народе, и поются и рассказываются старухами и стариками из крестьян и мещан в здешнем краю; тогда как все сии древнейшие приднепровские предания давно уже утратились в Приднепровье, где теперь старина в песнях и былинах народных не восходит старше казачества и борьбы с поляками. Самый язык старой приднепровской Руси, как он сохранился в литературных памятниках, ближе к здешнему народному языку, чем к теперешнему приднепровскому и здешним людям, например, Несторова летопись, или поучения Кирилла Туровского, или старый непечатный патерик печерский гораздо понятнее, чем современному простолюдину малоруссу. И таким образом и древняя народная поэзия и язык как бы каким-то чудом из приднепровья перенеслись сюда, и конечно, они пришли сюда не одни, а вместе со своими носителями, старыми чисто русскими жителями приднепровья. Все это ясно и прямо показывает, что лучшая и наибольшая часть старого приднепровского русского населения во время татарского владычества, и позднее, при занятии Галича и Волыни польским королем Казимиром и во время погромов литовских перебралась на северо-восток, в здешний край со всеми своими местными народными преданиями и, слившись со здешним русским населением, передала их своим потомкам, уже здешним жителям, которые и хранят все это в своей памяти, как общую народную святыню всей русской земли и всего славянского племени на Руси, и передают из рода в род.

Таким образом с татарским нашествием на Русскую землю окончательно сложилось в здешнем крае как бы новое русское племя великоруссов, в котором органически соединились все живучие и деятельнейшие силы русских племен из всех краев Русской земли, которое потому и получило имя великорусского племени, как представителя всех русских племен, как племя всероссийское, а не частное и местное; и посему, по самой природе своей потянуло к себе все остальные частные и местные племена всей Русской земли, и раскинулось на огромные пространства, на какие не раскидывалось ни одно из славянских племен на Руси, даже и Новгородцы. Оно на юг охватило своими поселениями берега Дона и его притоков, почти до Азовского моря и предгорий Кавказа, на восток заселило своими колониями бассейн Волги почти до Каспийского моря и проникло на Урал, на севере и северо-востоке достигло берегов Белого моря и пробралось в Сибирь, на западе уперлось в Финский залив и простерлось почти до Днепра. И все это оно сделало не столько завоеванием, сколько колонизацией и своим всероссийским значением. Всероссийское значение великорусского племени не укрылось и от частных русских племен на запад от Днепра. Племена сии, несмотря на несчастные исторические обстоятельства, разлучившие их с великорусским племенем и притянувшие к чуждым центрам, несмотря на все старания сильных иноплеменников уничтожить даже память о родстве с великорусским племенем, не могли забыть об этом родстве, и чем больше насилия и хитростей употребляли иноплеменники для полного разъединения сих племен с великорусским племенем, и чем больше клеветали на великорусское племя и возбуждали злобу; тем сильнее высказывалось в сих племенах чувство родства и единения с великорусским племенем. Еще в XV столетии потянули к Москве некоторые населения левого берега Днепра, затем в XVI столетии русское племя, населяющее Великое княжество Литовское, заговорило о соединении с Москвою и об избрании Московского царя в государи Литовские. Затем в XVII столетии Малороссия или все южнорусские племена обеих сторон Днепра, под предводительством главного своего гетмана Богдана Хмельницкого, единогласно признали государя Московского своим государем и навеки соединились с Москвою, т. е. с великорусским племенем, и во всем этом соединении со стороны великорусского племени не было никаких особых стараний и происков. Москва и ее государь не противились соединению, соединение же вызванное самою жизнью произошло по доброй и прямой воле самого южнорусского населения, по неумолкаемому чувству единоверия и единоплеменности с великорусским племенем; не Москва искала Малороссию, а сама Малороссия тянула к Москве, как к естественному племенному центру, к общему гнезду, к которому, по законам истории и природы, должны собраться все частные племена Русской земли, чтобы составить одно сплошное неразрывное всероссийское племя, как одна Русская земля, которая с тех пор как сознала свое единство, никогда не знала и не хотела знать никаких делений и дроблений на народности, постоянно признавая один русский народ, всю Русь.

Чувство непрерывающегося родства и единоплеменности с великорусским племенем и признание за ним естественного центра во всех русских племенах, и в настоящее время находится в полном своем развитии и на наших глазах заправляет всею жизнью русских племен. Припомним недавние, свежие, еще непростывшие события последнего польского мятежа. Пользуясь нашею оплошностью и снисходительностью, чего не делали поляки, чтобы отделить западную Русь от восточной, каких происков и соблазнов не употребляли они, чтобы достигнуть своей цели; все было пущено в ход и золотые грамоты для народа, и шутовское кумовство и побратимство мощных панов с бедными хлопцами, и сепаратистические теории рассеянные между недоучившеюся молодежью, и клеветы на Москву и на все великорусское, и подкупы, и угрозы, и натравливание местной администрации на простонародье; но все это оказалось окончательно бессильным против чувства родства и единоплеменности западной Руси с восточной, великорусского племени со всеми русскими племенами западного края, на которые польская интрига так тщательно старалась разбить единый западнорусский народ. Вся эта хитро задуманная и ловко веденная затея пошла прахом; как дошла очередь до дела, — западнорусский народ ни на минуту не задумался и как один человек стал за единство и родство с восточною Русью, т. е. с великорусским племенем, несмотря на то, что иным из тамошних доблестных людей за это пришлось поплатиться жизнью под ножом или от веревки польских жандармов вешателей. Да и теперь в настоящую минуту, на самых крайних западных пределах старой Русской земли в Галичине и в так называемой Угорской Руси, не то ли же неумолкаемое чувство родства и единоплеменности с великорусским племенем движет массами тамошних русских людей, и образованных и простолюдинов. А между тем сколько десятков лет и мадьяры, и поляки, и австрийцы хлопочут о том, чтобы изгладить самую память об этом чувстве, и чего не делали и не делают они для достижения своей цели. Они давно уже успели притянуть тамошних русских людей к унии с латинством, и отделить от единения с православною церковью, запрещали говорить и писать по-русски, старались сочинить какой-то особый русский язык, даже выдумали особое название рутенов вместо русских. Но несмотря на все это и многое другое в том же роде, тамошние русские люди продолжают быть русскими людьми, и в книгах и на сеймах прямо говорят, что они русские, а не рутены, что они одной семьи со всеми русскими людьми, и самый язык их год от года более и более освобождается от посторонних примесей и ближе подходит к общему русскому или великорусскому языку. Русские люди в Галичине и Угорщине своим народным чувством и сознанием, что они русские люди и что принадлежат к одной семье с великоруссами, служат лучшим доказательством, что великорусское племя есть общерусское племя, что оно составляет центр соединения всех русских племен, где бы они ни жили и в каких бы обстоятельствах ни находились. В Галичине и Угорщине все обстоятельства сложились так, что бы тамошние русские люди отреклись от единоплеменности с Россией; но они не отрекаются, и прямо и гласно утверждают, что они русские одной семьи со всей Россией, где общим представителем великорусское племя, что они не хотят быть ни отдельным русским племенем, ни малоруссами, ни червоноруссами, ни белоруссами, а что есть, были и будут просто русскими, как и вся Россия. Значит народного чувства и исторической правды ничем не заглушишь; а историческая правда и народное чувство во всех концах Русской земли, даже за ее пределами закордонном, где только живут русские люди, говорят одно, что великорусское племя есть всероссийское племя, что оно центр всех русских племен и следовательно всем прямая родня до самых костей.

Но чтобы не продолжать нашей беседы, и без того уже довольно затянувшейся, я просил бы всех, желающих увериться в таковом значении великорусского племени, посмотреть на Московскую этнографическую выставку. Там будут поставлены рядом типы всех русских племен, как живущих в самой России, так и за кордоном; и сами типы лучше всяких слов и доказательств каждого убедят, что великорусское племя есть всероссийское племя, что в его этнографический облик все русские племена внесли свои черты, и что в этом чистом облике нет ни одной нерусской черты. Да, милостивые государи и милостивые государыни! Великорусское племя на этнографической выставке, так сказать, обдаст вас своим чистым русским типом, я это сам испытал своими собственными глазами и своим чувством.

Н. И. Кареев

Расы и национальности с психологической точки зрения

«В XIX веке, — справедливо говорит Лоран, — раса заменила климат и природу в философских построениях истории». Действительно, психические особенности расы, так называемый национальный дух или гений — вводятся исследователями в философское обозрение истории отдельных народов для объяснения тех или других выдающихся ее явлений: народный характер, отличающий одну нацию от другой, рассматривается как один из факторов разнообразия, представляемого частными историями, как одно из условий, с которыми вообще приходится иметь дело закону исторического развития. A priori положительная наука должна признать правильность этого взгляда: ставя психологию в тесную связь с физиологией и замечая, что расы физиологически отличаются одна от другой, наука должна необходимо заключить, что эти физиологические отличия сопровождаются всегда и в известной степени отличиями и в психологическом отношении; признавая, что условия среды так или иначе влияют на основные черты характера, передаваемые по наследству предками потомкам, она естественно приходит к представлению расы и национальности, как агрегата индивидуумов, в известных отношениях проявляющих один, общий им тип, под который не подходят индивидуумы другого агрегата, т. е. другой расы или национальности; наконец, если наука стремится в психологии и социологии исследовать законы, коим подчиняется духовная и общественная жизнь человека вообще, то в расовых и национальных особенностях она естественно будет искать один из факторов, обусловливающих отклонения от общих законов, усложняющих их применение. Все это заставляет положительную науку серьезно отнестись к тому, что в этом отношении сделано исследователями в области так называемых гуманных наук, хотя бы учение о расах и национальностях в истории и соединялось иногда с соображениями ненаучного свойства, как, например, у Лорана, по мнению которого, нации получают каждая особый характер для того, чтобы легче могла выполнить свою миссию в развитии человечества: наука может всегда из массы заблуждений извлечь хотя частицу истины, ибо самые ненаучные по своему миросозерцанию исследователи не обходятся никогда без метода, которым пользуется наука для достижения научных результатов.

Объем журнальной статьи не дозволяет нам подвергнуть критическому рассмотрению хотя бы все наиболее известные объяснения крупных явлений в жизни отдельных народов из их национальных характеров, и нам поэтому приходится ограничиться одной какой-нибудь группой подобных объяснений. Много, например, писалось по поводу основных черт характера разных европейских народов, как потомков древних галлов и германцев, но здесь нередко видную роль играли патриотические увлечения, национальные пристрастия; историки готовы были приписывать все хорошее в истории западной Европы национальному элементу своей родины, и это одно делает для нас неудобным взять предметом для критики мнения исследователей западной истории: мы наперед можем угадать, что научности можно искать здесь менее всего. К тому же в жизни европейских народов участвовало столько других важных элементов, и национальности вступали между собою в столь многообразные взаимоотношения, то смешиваясь между собою, то культурно влияя одна на другую, что найтись в этом хаосе с одним руководящим принципом особенно трудно. Наконец, в данном случае приходится иметь дело по большей части с едва уловимыми оттенками в особенностях национального характера, ибо все европейские народы принадлежат к одной расе, и многое, что может показаться с первого взгляда основною чертою народного характера, при ближайшем рассмотрении сведется на данные среды и исторической традиции; поэтому мы и не находим особенно выработанных теорий о характерах цивилизованных народов Европы. Другое дело, когда речь заходит о сравнении двух резко отличающихся одна от другой рас: национальным пристрастиям приходится здесь отступить на задний план — важное условие научности разработки вопроса; если эти расы жили каждая особою жизнью, то в общем гораздо легче уловить их отличия одной от другой, нежели в случае отдельных народов одной расы, беспрестанно влиявших одна на другую; наконец, здесь также легче выделить психическую особенность из культурной традиции, так как у каждого народа данной расы своя традиция, и то, что не объясняется последнею, может найти объяснение в расовом признаке. Сравнение расовых психических особенностей таким образом дело более легкое, нежели сравнение признаков национальных; поэтому-то самые выработанные теории до сих пор мы имеем относительно рас, а не национальностей, и эти теории, заявляющие притязание на научность, удобнее всего могут быть предметом нашего рассмотрения. Само собою разумеется, далеко, что мы должны взять опять-таки не какие-нибудь малоизвестные расы, а те, которые нам лучше всего знакомы и притом не только в настоящем, но и в прошедшем. Такими расами являются в науке арийская, или индоевропейская и семитическая, или сиро-арабская, составляющие с басками и кавказскими племенами породу (Art) средиземного человека, homo mediterraneus.

Соединением древних индусов, иранцев, греков, италиотов, кельтов, славян, литовцев и германцев с их теперешними потомками в одну, арийскую расу, а сирийцев, халдеев, финикиян, иудеев и арабов с их современными представителями в другую, семитическую расу наука обязана не естествознанию, а науке о языке. Сравнительная грамматика доказала, что языки перечисленных народов происходят от двух различных праязыков (Ursprache), из коих один лингвисты назвали арийским по тому, как называли себя древние индусы и иранцы (arya), другой — семитическим по имени Сима, библейского родоначальника народов передней Азии. Эти два праязыка безуспешно старались вывести из одного общего источника, безуспешно потому, что как в звуковом отношении, так и по своей структуре языки арийские и семитические резко отличаются одни от другого. Хотя лингвистами попытки их сближения делаются до сих пор, естествоиспытатели стали уже определенно на сторону тех ученных, которые отрицают лингвистическое родство арийцев и семитов: по мнению Бюхнера, антропологически близкие арийцы и семиты разделились, когда еще не имели языка, т. е., говоря словами Геккеля, stammen von verschiedenen Affenmenschen ad; подобную же мысль высказывает, хотя и не так резко, известный Ренан, знаток семитических языков и литератур: «ничто не мешает, — говорит он, — народам, имеющим общее происхождение, но разделенным с самой ранней поры, говорить на различных языках (des lagues de systeme different), тогда как трудно допустить, чтобы народы, представляющие одинаковые физиологические и психологические признаки, не были братьями. Расы семитическая и арийская жили вместе во время своего происхождения и разделились весьма рано и прежде, нежели нашли каждая окончательную форму своего языка и своей мысли». Поэтому Ренан сравнивает отношения обеих рас с отношениями двух близнецов, которые сначала недалеко росли друг от друга, а потом около 4–5 лет разлучились, и судьба которых была различна.

Действительно, судьба арийцев и семитов, этих двух рас исторических par excellence была различная, и арийцы далеко опередили своих братьев на поприще прогресса. Это обстоятельство не могло не броситься в глаза историкам. С другой стороны, признавая, что в особенностях языка сказываются особенности духовных способностей человека, ученые начали сравнивать между собою и другие продукты психического творчества арийцев и семитов, объясняя их различия различием духовных способностей и связывая вопрос с вопросом о несходстве исторических судеб обеих рас — тема в высшей степени интересная сама по себе и весьма благодарная: научная ее разработка может дать некоторый материал для решения вопроса о значении прирожденных свойств расы и национальности в социальной и исторической жизни человечества. Признавая существование таких прирожденных свойств, наука на основании подобной разработки могла бы исследовать множество важных отношений: как раса влияет на социальную жизнь и как последняя видоизменяет признаки первой? Все ли человеческие племена одинаково способны слагаться в прочные социальные организмы, и во всех ли одинаково развита способность отстаивать индивидуальность особи от превращения в орган всепоглощающего общества? Все ли племена могут прогрессировать умственно, нравственно и в социальном отношении, или в особенностях расы может лежать причина одностороннего развития в одном из указанных направлений и т. д.? Конечно, наука еще далека от разрешения этих и подобных вопросов, но мы вправе спросить, дала ли что-либо история для решения этих вопросов, или ученые доселе совершенно напрасно изучали вопрос о влиянии расы на судьбы арийцев и семитов. Конечно, также мы не можем подходить к этим ученым с требованиями социологии, но это не мешает нам рассмотреть, научны ли вообще и сами по себе достигнутые ими результаты. Наш вопрос, кроме того, имеет не только частное, но и общее значение: в известной степени по частному мы можем заключать об общем и ответить на вопрос, могут ли удовлетворить социологов приемы, употреблявшиеся доселе в философском освещении истории и научном исследовании явлений социальной жизни.

Мы недаром остановили свой выбор на вопросе о расах: действительно, в современной науке раса если не заменила, то по крайней мере стала рядом с климатом и природой в философских построениях истории; мы недаром, далее, обращаемся к вопросу об арийцах и семитах: это сравнительно самый легкий для исследования вопрос; наконец, мы недаром начинаем с теории обладающего громадной эрудицией Ренана: его теория, изложенная в «Общей истории семитических языков», самая выработанная, а мелкие, частные формулы мы обходим молчанием.

На первых же страницах своего обширного труда Ренан замечает, что характер семитических народов отмечен в истории чертами столь же оригинальными, как и те языки, на которых они выражают свои мысли. Они не влияли на политическую сторону истории, но зато в умственной сфере они совершили громадные перемены: наука и философия, правда, им почти чужды, но была область, для которой они имели какое-то особое чутье (un sens special) это — область религии. Исследование принадлежит арийцам, а семиты «без размышления и рассуждения достигши самой очищенной религиозной формы, какую только знала древность», именно единобожия, обратив к которому арийцев, семиты исполнили свою миссию и потому сошли со сцены истории, предоставив арийцам идти одним во главе судеб человеческого рода. Семитическое сознание ясно, но не широко; оно превосходно схватывает единство, но не может охватить множественность: монотеизм лучше всего резюмирует и объясняет все черты этого сознания. Эта раса никогда не представляла себе мироправления вне формы абсолютной монархии, и семиты не выдумали такой концепции (on n'invente pas le monotheisme), она не была для семитов делом прогресса и философского размышления, а составляет прирожденное их достояние: пример Индии оставшейся мифологической до наших дней доказывает крайнее затруднение, с каким арийский дух, предоставленный самому себе, приходит к монотеизму, греческий дух равным образом не вырвался бы из оков многобожия без содействия семитов. Семиты не понимали Бога под формами разнообразия, множественности, пола: слово богиня было бы на еврейском языке самым ужасным варваризмом. Природа также не играет важной роли в семитических религиях: «пустыня монотеистична, — говорит Ренан. — Вот почему Аравия всегда была оплотом самого восторженного монотеизма», и еще до Магомета арабы чтили Allah taala. Правда, финикияне были политеисты, но на них сказалось влияние соседних народов иной расы: в чистоте же семитизм сохранился лишь у евреев и арабов, особенно у последних. Все религиозные реформы у семитов были поэтому только возвращением к культу Авраама. Отсюда же, с одной стороны, отсутствие у семитов мифологии природы, а с другой, нетерпимость по отношению к народам, не признававшим единого Бога.

Отсутствие философии и науки у семитов Ренан объясняет неразвитостью у них аналитической способности. Способность, порождающая мифологию та же, которая порождает метафизику, и Индия с Грецией наряду с самой богатой мифологией дают нам самую глубокую метафизику. Видя в явлениях природы осуществление единой божественной воли, семиты не могли понять во вселенной множественности, ведущей в ранние эпохи к политеизму, а в поздние к науке: вот почему семитическая философия не шла далее изречений семи греческих мудрецов. «Суета сует, — восклицает Экклезиаст, — Ничего нового под солнцем… Увеличивать свое знание значит увеличивать свое несчастье… Я хотел исследовать, что происходит под солнцем, и увидел, что это худшее занятие, которое только дал Бог сынам человеческим… Я приложил сердце свое к познанию… и увидел, что это — только удручение ума». У семита нет любознательности: «Бог всемогущ», — отвечает араб на все рассказы о необычайном; «Бог знает», — говорит он в случае нерешенного вопроса.

Разнообразия в семитической поэзии нет: семиты знают только поэзию параболическую (притчи) и лирическую; бедность воображения мешает развитию эпоса и драмы, которые и потому не могли развиться, что у семитов нет мифологии. Отсутствием последней объясняется и то, что семитам чужда пластика, тогда как на музыку, передающую подобно лирике внутренние состояния души, можно смотреть, как на искусство особенно сродное семитам. Эта исключительность семитического духа отразилась и на морали: семит понимает обязанности только по отношению к самому себе, а если и любит Иегову, то лишь как своего покровителя. Индивидуализм семита обусловливает отсутствие во всей расе организаторского духа и духа дисциплины: семиты никогда не могли образовать хорошего войска и постоянно прибегали к наемникам, никогда не складывались в организованные государства, напоминающие греческую или абсолютные монархии Египта и Персии: истинное семитическое общество — это общество палатки и племени, а «вопросы аристократии, демократии, феодализма, заключающие все секреты истории арийских народов, не имеют смысла для семитов»: верховную власть они отдают одному Богу. Только утратив часть своего благородства и своей чистоты они достигли правильного устройства общества и стали заниматься торговлею. У арабов этот индивидуализм сохранился вполне: жизнь их есть не что иное как ряд антисоциальных поступков, взаимной ненависти и беспрестанных мщений.

Таким образом у Ренана семитическая раса характеризуется отрицательными свойствами: она не имеет ни мифологии ни эпопеи, ни драмы, ни философии, ни пластических искусств, ни гражданской жизни. Монотеизм не знает разнообразия: il n'y a pas de variete dans le monotheisme, — говорит Ренан. Семиты заняли небольшой уголок земли; народы этой расы не индивидуализируются так резко, как арийцы, и их цивилизация представляет один только тип. Все различие сводится в конце концов к тому, что семит субъективнее, индивидуалистичнее, а ариец отличается большим развитием объективизма и меньшей самососредоточенностью личности. Сколько нам известно, впервые подобную сравнительную оценку семитизма и арийства сделал Лассен в своих «Индийских древностях»: важность исторической роли арийцев Лассен называет «высочайшим и важнейшим даром природы», причину высшего развития их видит в «их высшей и большей одаренности»: у семитов не так гармонично развиты душевные силы, у них господствует чувство (das Gemuth), страстность с энергичной волей и острым умом; семит не отделяет отношения мира к человеку вообще от собственного я, не может представить своему уму мысль в полной объективности; его концепция субъективна и эгоистична. Поэзия его — лирика, а эпос и драма ему не удаются, из других искусств он более любит музыку; в религии семит эгоистичен (selbstsuchtig), исключителен, он нетерпим, фанатичен, привержен традиции. Ренан, как мы видим, дал этой характеристике дальнейшее развитие. Посмотрим, насколько его построение оправдывается фактами.

Мы не станем настаивать на крайней неопределенности понятий субъективного и объективного в значении, которое придают им Лассен и Ренан. Обратим прежде всего внимание на то, что Ренан писал свою характеристику семитов исключительно по евреям и особенно арабам: это одно уже кажется несколько произвольным: что же за расовые черты, которые принадлежат только двум народам? Поэтому то, что мы находим у евреев и арабов, и то в известное лишь время, делается принадлежностью всей расы. Но кому не известно, что евреи были весьма склонны к идолопоклонству, против которого нередко гремел голос вдохновенных пророков и гремел иногда напрасно? Возьмем арабов, если евреи вследствие столкновений с соседями утратили основные черты семитизма, хотя при том значении, какое придает Ренан расе, допустить это трудно: для подтверждения своей теории знаменитый ориенталист выдумывает монотеистическую Аравию до Магомета, тогда как факты говорят противное. Вообще, этот пункт теории разбивается очень легко. «Разве, — говорит Каррьер, — у семитов же за пределами Аравии не привился к плодоносию влажно-теплых долин совершенно чувственный культ Милитты, чем кстати опровергается и другое положение Ренана, будто бы семит неспособен постигнуть в боге родоразличия! Напротив, парная сопостановка бога с богиней и есть именно отличительная черта семитов». По верному замечанию Штейнталя, все, что приводит Ренан для доказательства существования общей религии у израелитов и других семитов, одинаковым образом указывает и на то, что первые сначала были политеистами, и на то, что последние могли бы сделаться монотеистами. Пусть Ренан думает, что чистый монотеизм составляет первобытную форму религии, это к делу не относится, ибо есть исследователи, сводящие и арийские религии к первобытному единобожию: дело в том, что Ренан, кроме того, очень смутно представляет себе способ происхождения семитического монотеизма: если на стр. 5 он утверждает, что семиты никогда не выработали бы догмата единства Божества, если бы не нашли его в непреоборимых инстинктах своего ума и своего сердца, и в других местах проводит ту же мысль, именно, что главным условием единобожной религии был самый дух семита, — то на стр. 6 это не мешает Ренану, признавшему монотеистичность пустыни (sic!), высказать соображение, что единообразная пустыня способнее внушить мысль о едином Боге, нежели вечно творящая жизнь более плодородной природы, внушая другим расам политеизм. Коли монотеизм, говоря словами Ренана, выдумать нельзя, то при чем здесь пустыня, а если пустыня внушила семиту монотеистическую идею, то к чему нужна Ренану врожденность единобожия семитическому духу? В другом своем сочинении, называя монотеизм минимумом религии, Ренан замечает, что единобожие продукт простоты быта номадов, довольствующихся, как известно, немногим. Это еще курьезнее! С другой стороны, разве арийцы неспособны были к монотеистическим концепциям? Ренан проглядел индусские Веды, высказывающие стремление к единобожию, и еще с большею несправедливостью религию Ирана, не говоря уже о сходных тенденциях греческой философии.

«Монотеизм, — говорит Ренан, — породил религиозную нетерпимость, но не нужно думать, — прибавляет он, — что семиты проклинали местные религии во имя местной же религии, ибо «их стремление было поставить верховного бога на место национальных божеств, их нетерпимость была чисто логическая и исходила из высшей религиозной идеи». С этим опять нельзя согласиться: универсальное значение получило христианство только на почве арийского духа, нашедши подготовку в распространении эллинизма и в римском объединении в последних веках перед Р. X. И разве арийцам несвойственна нетерпимость? Ренан, вероятно, забыл ненависть индусского религиозного кодекса к неверным, забыл ожесточенную борьбу браманизма с буддизмом в Индии.

Переходим к индивидуализму семита, ставя рассмотрение других частностей в связь с мнениями Каррьера о противоположности психических признаков арийцев и семитов. То, что говорит Ренан об арабах, можно приложить к каждому народу на известной ступени развития. Ренан говорит, кроме того, что пока семиты не утратили благородства и чистоты, они совершенно не знали торговли: это опять-таки можно сказать о всяком народе. Мало того, когда арийцы сохраняли еще «благородство и чистоту», семитические финикияне уже были всесветными торгашами. Каррьер даже прямо в индивидуализме семитов видит причину склонности их как в древности, так и теперь, сообразовать всю свою деятельность со стремлением к личной наживе посредством торгашества и денежных операций. Каррьеру эта мысль так понравилась, что он приписал и изобретение векселей той силе семитов, которая тонко отличает форму от содержания и характерное от неважного; по его мнению, ариец так же не додумался бы до употребления векселей, как, по словам Ренана, не додумался бы до монотеизма.

Мориц Каррьер, мастер более составлять художественные антитезы, нежели научные характеристики национальностей, посвятил целую главу в первом томе своего обширного труда об «Искусстве в связи с общим развитием культуры» сравнительной характеристике арийцев и семитов. В своих взглядах он недалек от Ренана; если последний приписывает склонности арийского духа к множественности и разнообразию раздробление арийцев на множество племен, менее сходных между собою, нежели нации семитические, олицетворяющие единство и однообразие, то Каррьер утверждает это еще определеннее. Оба они однако довольствуются одной фразой, не объясняя дела, тогда как для объяснения факта нечего прибегать к различию психики, здесь неуместному: всех семитов мы знаем с ранней эпохи, тогда как 1) между выступлением на сцену истории различных арийских племен протекают целые столетия; 2) арийцы рано перестают влиять друг на друга, 3) раскинувшись от гангесской долины до крайних пределов Старого Света на западе и подвергаясь на этой обширной территории самым разнообразным влияниям. Впрочем, Каррьер способен понять дело наоборот, т. е. не распространенности арийцев по обширной территории приписать их разнообразие, а их страсти к разнообразию расселения на громадном пространстве: например, он различием черт характера дорийцев и ионийцев обьясняет, почему первые выбрали себе внутренние части края и замыкаются извне, а ионийцы заселили доступные всем берега и побережья. Здесь Каррьер так же играет словами, как в объяснении различий языков семитических и арийских: семиты в языке, по Каррьеру, «предпочитают образуемые в глубине гортани внутренние придыхательные звуки губным, даже и видимо выступающим наружу» и для словоизменения пускают в ход изменения звуков внутри слова, тогда как арийцы прибегают при этом к внешним окончаниям: так в речи сказался субъективизм семита и объективизм арийца.

Антитеза субъективного и объективного, внутреннего и внешнего с крайнею неопределенностью понятий и подтасовкою фактов в видах оправдания теории проходит и через сравнительную характеристику арийцев и семитов и у Каррьера. Например, он, говоря о социальных отношениях, утверждает, что семитические государства возникают и падают вместе с руководящей личностью, тогда как у арийцев созидаются из свободных общинных союзов, что у первых законодательство дается, как религиозное откровение, а у последних есть мирское выражение народной воли. Не нужно тратить много слов, чтобы доказать неосновательность этих положений: характер социальных отношений зависит в данном случае не от духа расы, а от степени развития и других условий; кроме того, чем монархии Александра Македонского и Карла Великого не государства в семитическом, по Каррьеру, вкусе? Чем финикийские, следовательно семитические, общины не общины на манер арийских? Разве религиозное законодательство индийского Ману не откровение, а выражение народной воли? В религиозном отношении из самой сущности семитического субъективизма Каррьер выводит наклонность семитов к монотеизму, к которому однако они поднимаются от многобожия; главное, однако, различие Каррьер видит (как и Макс Мюллер) в том, что семиты обращали более внимания на отношение божества к человеку, а арийцы создали свою религиозную поэзию на основах поэтического взгляда на явления природы, что опять-таки ошибочно: нельзя, с одной стороны, отрицать связь множества семитических культов с явлениями природы, а с другой, не все арийцы имеют богатую мифологию природы: сам же Каррьер весьма основательно говорит, что в религии римлян отношение божества к человеку совершенно вытесняет мифологическую поэзию.

Переходим к науке: монотеист-семит видит во всем непосредственное действие божией воли. «Он следует авторитету своего пророка даже и там, где индиец, грек, германец философствует, основывая свое миросозерцание на самостоятельной работе мысли», и только под влиянием арийцев средневековые арабы и теперешние евреи могли принять живое участие в успехах научной мысли. Говоря это, Каррьер не принимает в расчет, что не все семиты были монотеисты, не у всех были пророческие авторитеты, забывает, что и у индийцев было такое же отвращение к науке, что и у арийцев были эпохи, когда личная мысль сдавливалась авторитетом предания: такова именно вся почти философия тех же индусов. Мы знаем, кроме того, что в науке арийские иранцы были учениками семитов.

Наконец, область искусства рассматривается Каррьером в том же направлении. Дух арийцев объективен: он услаждается внешними формами предметов, а потому создал чудеса в архитектуре, живописи, пластике. Напротив, так как у семитов нет уважения к объекту, бескорыстной любви к миру явлений, то искусство их отличается, с одной стороны, символизмом, где потребно только внешнее выражение предмета без реальности и красоты изображения, с другой заключаются в развитии музыки, выдающей строй и движение внутренней жизни. Поэтому-то они любят для указания на собственные свои думы вдаваться в затейливую игру линий и фигур, одна из другой возникающих и переплетающихся между собою: это — орнаментика вавилонян и ассирийцев, а также арабов. Здесь на место арийцев вообще подставляются греки, которые в пластике были учениками восточных народов и художественное развитие которых обнимает сравнительно небольшую эпоху; у индусов искусство развилось очень поздно, позднее, чем у семитов, и отличается еще большим символизмом, большею уродливостью и фантастичностью, нежели у семитов; иранцы прямо заимствовали свою пластику у соседних семитов. Интересно и то, что принадлежащие к разным расам индус и финикиянин так же склонны были к выделке идолов, как этнические родичи их перс и израелит ненавидели кумиры. И в сфере поэзии находит Каррьер результаты субъективизма семитов в их лирике и объективизма арийцев в их эпосе и драме, хотя и не отрицает существования эпических мотивов у семитов, как это делает Ренан. Однако лирика арийских Вед не уступает лирике семитической; сказка, этот арабеск поэзии, одинаково фантастично развивалась и в Индии, и в Аравии; греческие мистерии, из коих возникла драма, были занесены в Элладу, и где кроме Греции и Индии самобытно развилась драматическая поэзия? Не основаны ли исторические предания семитов на эпических сказаниях?

Кроме антитезы арийства и семитизма, развитой Лассеном, Ренаном и Каррьером и вошедшей даже в учебники истории, мы находим и другие. Приводим два образчика.

«Если общая концепция, — говорит Тэн, — к которой клонится представление, является в виде живого символа, как у арийских рас, то язык становится чем-то вроде цветистой эпопеи, где всякое слово есть образность, где поэзия и религия принимают пышную и неистощимую ширь, а метафизика развивается свободно и аналитически, не заботясь о практических приложениях; где весь ум, не взирая на ничтожные уклонения и временное бессилие, восторгается высоким и создает идеальный образ, способный по своему величию и гармонии привлечь к себе любовь и поклонение человечества. Но если общая концепция, к которой стремится представление, будет хотя и поэтическая, но не сдерживаемая в известных границах, если человек достигает до нее не строгой последовательностью, но путем внутреннего откровения, если самобытный процесс не есть правильное развитие, но стремительный взрыв, — тогда происходит явление, аналогичное с тем, какое мы видим у семитических рас, именно: метафизика не существует, религия усваивает одно лишь понятие о всеистребляющем, недоступном Боге-властителе, наука не может образоваться, ум делается слишком тяжел и слишком целен для воспроизведения стройного и постепенного порядка природы, поэзия умеет давать только ряд энергических и грандиозных восклицаний, язык не в силах выразить логического развития мысли и красноречия, и на долю человека остается один лирический энтузиазм, неудержимая страсть, ограниченный и фантастический круг действия». Место поистине в семитическом вкусе!

«Семиты, — говорит Ж. Сури, — раса по преимуществу сосредоточенная и практическая, лишь в слабой степени одаренная пониманием материальных форм. Она не произвела великих лирических поэтов, замечательных идеалистов, она не основала обширные государства, вовсе не породила пластического искусства, способного создать стиль, который один только делает бессмертными человеческие произведения. Совершенно иное раса Хама (неопределенное название группы народов, поселившейся в долине Нила). Она обнаружила уже в самые незапамятные времена и в сильной степени стремления выражать свои идеи и свои чувства в соответственных объективных формах, настоящих символах, что неизбежно должно было привести к созданию искусства. Наконец, индоевропейская раса, соединяя в себе противоположные качества семитского и хамитского гениев, впервые осуществила единение идеи и формы и сообщила искусству то могущество, которое оно может иметь, когда идея выражена в пластической форме, а форма одушевлена идеей». Место, отзывающееся несколько эстетикой Гегеля.

Антитеза — любимая форма характеристик рас и национальностей; дорийцы характеризуются непременно рядом с ионийцами, римляне — рядом с греками, романские народы — рядом с германскими и т. п., и везде две сравниваемые расы или национальности являются воплощением двух противоположных отвлеченных понятий: то романские народы стремятся к идее единства, а германские к сепаратизму, то славяне представляются воплощением кротости в противоположность насильственности народов романо-германских, как в рассмотренных антитезах семиты субъективны в сравнении с объективными арийцами. Особенно развил теорию антитез в приложении к индоевропейцам г. Гильфердинг: формула его уже была в свое время подвергнута критике, к которой и отсылаем читателя, интересующегося вопросом. По этой формуле все арийцы делятся на три группы, из коих каждая состоит из двух главных племен, друг другу противоположных, и третьего малохарактерного племени (фракийцы, кельты и литовцы). Для сокращения изложения мы представим суть дела в такой схеме:

I Индусы, греки, германцы II Иранцы, италиоты, славяне
Развитая личность Личность мало развита
Сильное и оригинальное умственное развитие Умственное развитие слабо и не оригинально
Аристократизм Отсутствие аристократизма
Враждебность к иностранцам Радушное отношение к иностранцам
Отсутствие общественных стремлений и государственности Общественные стремления и государственность
Равномерное развитие различных племен отрасли Легкое слитие племен около двух центров (мидяне и персы; самниты и римляне, поляки и русские), из которых один приобретает господство над другим (персы, римляне, русские)

Разрушить подобный эшафодаж, конечно, не составляет трудности, а все характеристики рас и национальностей более или менее подходят под тип рассмотренных. Спрашивается, может ли серьезная наука воспользоваться материалом, доставляемым подобными построениями, для теории расы и национальности с психологической точки зрения, для решения вопроса о том, какую роль играет раса и национальный дух в историческом развитии народов? Ответ, очевидно, должен быть отрицательный: все подобные построения не из строгого анализа фактов получены, а придуманы для втискивания в них фактов. Недостаток теоретической подготовки высказавшийся, например, у Ренана в решении им вопроса о монотеизме, а у всех — в смутности понятий, вводимых ими в рассуждение, смешение существенного с несущественным и подмена расы каким-нибудь одним народом, семитов евреями, а арийцев греками; неумение выделить оригинальное из того, что обусловливается степенью развития или внешними обстоятельствами; подтасовка фактов в угоду готовой теории при нежелании отдавать себе ясный отчет в каждом своем шаге, — вот причины того, что психологии и социологии нечем поживиться из всех этих построений и quasi-объяснений. Чувствуется во всем этом какое-то непонимание приемов положительного метода и законов психологии и социологии, а без понимания элементарных требований положительной науки ни на каком запасе фактического знания нельзя построить теории, имеющей притязание на научное значение. Конечно, если когда-либо антропологии удастся решить вопрос о роли психических особенностей расы и национальности в истории вообще и в частности в применении к отдельным народам, то достигнет она этого, только не следуя по проторенной уже дороге.

Иван Алексеевич Сикорский

Черты из психологии славян

Речь, произнесенная в торжественном заседании Славянского благотворительного общества 14 мая 1895 года

Исследования в области антропологии открыли ряд крайне интересных фактов касательно устойчивости, с которой физические свойства расы или племени сохраняются в продолжение длинной цепи веков, переходя от поколения к поколению. Цвет кожи и волос, цвет глаз, форма и размеры черепа передаются как физическое наследие нисходящим поколениям. Благодаря этому, по ископаемым черепам, сохранившимся в земле в течение нескольких столетий, можно определить, нередко с совершенной точностью, расу и племя, к которым принадлежал череп.

Но, без сомнения, гораздо более интереса представляет тот факт, что подобною же устойчивостью отличаются и духовные качества расы или племени. Черты народного характера, его достоинства и недостатки передаются нисходящим поколениям: через тысячи лет в данной расе мы встречаем те же особенности народного характера. Француз XIX ст., говорит Рибо, представляет те же черты характера, что галл времен Цезаря. «Галлы, — говорит Цезарь, — любят перевороты, увлекаются всякими ложными слухами и предпринимают действия, о которых впоследствии сожалеют; они вдруг решают самые важные вопросы; неудача повергает их в отчаяние; они необдуманно и без достаточной причины предпринимают войны; в несчастии теряют голову и падают духом». Кто в этом описании Юлия Цезаря не узнает современных французов, говорит Рибо.

Сравнивая исторические описания характера русского племени и других племен славянской расы, мы находим те же основные черты теперь, что и тысячу лет назад: то же славянское миролюбие и гостеприимство, ту же любовь к труду, те же семейные добродетели, тот же идеализм, ту же славянскую рознь и ту же нерешительность характера, которые отличали большую часть славян в течение тысячи лет их исторической жизни.

Черты характера народа имеют известное влияние и на его исторические судьбы; ознакомление с этими чертами стало предметом, возбуждающим общий интерес. В наши дни психология народов становится предметом исследований; это касается всех культурных наций и в неменьшей степени русских и других славян.

Появление славянского племени на авансцене мира, говорит Ренан, есть самое поразительное событие настоящего столетия. Славянские племена начинают принимать решительное участие не только в политической, но и в культурной жизни народов. «Будущее, — говорит Ренан, — покажет мерку для оценки того, что даст человечеству этот удивительный славянский гений с его пылкой верой, с его глубоким чутьем, с его особенными воззрениями на жизнь и смерть, с его особенными воззрениями на жизнь и смерть, с его потребностью мученичества, с его жаждой идеалов». Эта тонкая глубокомысленная характеристика обнимает существенные черты психологии славян и неожиданно вводит нас в мир новых и старых фактов из жизни великой расы, к которой все мы имеем честь и счастье принадлежать.

Как сложились основные черты славянской души, славянского гения, — это скрыто от нас непроницаемым покровом доисторических времен; но несомненно, что на развитие народного духа оказали важное влияние два фактора: антропологический состав племени и внешняя природа, среди которой живет славянская раса, в особенности крупнейшая ветвь ее — русское племя. Эту природу можно назвать более бедной, а условия жизни более тяжелыми в сравнении с природой и жизненными условиями, в которых живут другие народы. Отличаясь резким переходом от тепла к холоду и более низкой средней температурой, восточная половина Европы налагает на своих обитателей необходимость напряженного труда для добывания насущного хлеба, а также для добывания теплого платья и устройства теплых жилищ, в которых гораздо менее нуждаются жители более благодатных уголков Западной Европы. От самого бедного человека наша суровая природа требует теплого полушубка, тепло истопленной избы, т. е. таких расходов, от которых избавлен человек Западной Европы. Физические условия, среди которых живет русское племя, составляют причину высокой смертности, именно 34 смерти на одну тысячу населения в год. Такой высокой смертности не дает ни одна страна в Европе. В Англии 22,3 смерти на тысячу населения, Франции 21,5, Германии 26,5, Австрии 31,1, Италии 30,25 и т. д.

Природа Восточной Европы сурова и небогата впечатлениями, которые действуют на душу человека. Нельзя не удивляться, каким образом могло развиться глубокое чувство у народа, живущего среди этой бедной природы, — серой, однообразной, почти лишенной красок. Не менее удивительно, каким образом плоская, приземистая, монотонная по своему рельефу страна, почти лишенная внешнего величия, могла воспитать великий народный дух? Это составляет истинную психологическую загадку, которая едва ли разъясняется предположением, что славянская раса, в ряду других индоевропейских рас, отличается наибольшей чистотой крови и менее других рас пострадала от смешения с инородцами (Maury), по крайней мере за последнее тысячелетие.

Внешняя природа великой Европейской равнины, не дающая своим обитателям ни ласк, ни тепла, ни ярких и сильных впечатлений, рано заставила их углубляться в самих себя и искать ободряющих впечатлений в человеческом духе. В самом деле, не будет преувеличением, если мы скажем, что славяне вообще и русские в частности отличаются наклонностью к внутреннему анализу, в особенности к анализу нравственному. Окружающая человека обстановка жизни мало интересует русского человека; он обходится без внешнего комфорта, необходимого англичанину, без избытка изящества, которым окружает себя француз; русский довольствуется простой внешностью, не ищет удобств и всему предпочитает теплую душу и открытое сердце. Когда рассматриваешь всемирные художественные выставки и обращаешь внимание на темы, разрабатываемые художниками различных национальностей, то невольно бросается в глаза у русских художников бедность колорита и в то же время обилие и глубина психологических тем. То ж мы замечаем и у выдающихся писателей, например, у Лермонтова, Тургенева, Достоевского — психологический анализ на первом плане, изображение внешней природы на втором. Нечто подобное замечается и в других проявлениях жизни. Таким образом культура духа, в противоположность культуре природы, составляет отличительную черту славянского народного гения.

Указанные свойства славянской натуры проявляются с очевидной ясностью в одном из самых крупных явлений жизни, именно в акте самосохранения.

Выше мы видели, какую великую дань платит смерти русский народ в борьбе с физической природой: смертность от болезней в России превышает подобную же смертность у всех других народов Европы. Тем поразительнее, что славяне, в особенности же русские, проявляют великую силу в деле нравственного самосохранения, особенно в охранении себя от таких зол, как самоубийство и преступление.

Мрачное решение наложить на себя руки принадлежит к числу величайших несчастий, постигающих человека, и это несчастье, столь противоположное инстинкту самосохранения, возрастает у всех народов Европы из года в год. С 1818 г., когда впервые создалась статистика самоубийств, они увеличились в ужасающей пропорции. Самоубийство стало обыкновенным явлением жизни, и хотя, в большей части случаев, ему предшествует тяжелая драма, весть о нем в наши дни поражает людей не более, чем весть о естественной смерти. В такой поразительной степени понизился инстинкт самосохранения! Сравнивая различные страны Европы в отношении числа самоубийств, мы видим, что славяне, в особенности же русские, дают наименьшее число самоубийств. На 1 миллион жителей приходится самоубийств:

в Саксонии 311
Франции 210
Пруссии 113
Австрии 130
Баварии 90
Англии 66
России 30

Что подобное, столь поразительное различие зависит не от климата, не от образованности населения и других причин, а только от свойств расы — это доказывается тем фактом, что в Австрии и Пруссии смежно живущие населения, славянские и немецкие, дают неодинаковое число самоубийств, именно незначительное число самоубийств в славянском населении и большое число в немецком. То же замечается и в смешанных славянских поселениях. В Австрии присутствие элемента южнославянского тоже очень сильно влияет на наклонность к самоубийству: те страны, где славян много (в Далмации 89 %, Славонии-Хорватии 94 %), имеют самую малую цифру самоубийств — 25 на 1 миллион, чрезвычайно близкую к той, которую дает русский народ. В Чехии и Моравии — северных славянских землях Австрии, где много немцев, наклонность к самоубийству высока — 147 на 1 млн. В России коренное русское население дает небольшое число самоубийств. Относительно России Морзелли говорит следующее: «Славянский элемент понижает среднюю цифру самоубийств, и народы финно-алтайские на северных славян влияют так же, как германское племя на южных славян, т. е. повышают наклонность к самоубийствам». Рассматривая число самоубийств в России и в Европе за длинный промежуток времени, мы встречаемся еще с одним поразительным фактом, а именно: число самоубийств в России осталось почти без всякого увеличения за последние 30 лет, между тем, как у всех народов Европы число самоубийств возросло за это время почти на 30–40 %. Таким образом, самоубийство в России приближается к смертности от болезней. Можно поэтому сказать, что самоубийство в России более напоминает собою зло физическое, тогда как в Западной Европе носит свойства нравственного зла.

Каковы бы ни были воззрения на причину самоубийства, остается несомненным факт, что славянская раса отличается особенной нравственной выносливостью.

Но есть зло, худшее смерти — это преступление. Великий мудрец древности и вместе величайший из людей — Сократ сказал, что легче сохранить себя от смерти, чем от преступления. Данные нравственной статистики, наравне с данными о самоубийствах, могут служить мерой нравственного самосохранения.

Сравнивая данные, касающиеся более тяжких видов преступлений у различных народов, мы получаем следующий ряд таблиц 32;

Число осужденных за убийство в 1887 году на 1 миллион населения было:

в Италии 96
Испании 55
Австрии 22
Франции 15
России 10
Германии 9
Англии 6

Осужденных за воровство на 1 миллион в том же году было:

в Германии 1840
Англии 1385
Франции 1128
России 482

Наконец, приведем число осужденных за те преступления против нравственности, которые, по словам Монтескье, скорее приводят к гибели государства, нежели самое нарушение законов.

Число преступлений этого рода на 1 миллион жителей приходится:

во Франции 21,7
Италии 7,4
России 3,7

В таких размерах выражается нравственное самосохранение славян в отношении главных видов преступлений.

Едва ли нужно говорить о том, что нравственное самосохранение не дается легко, что оно требует затраты сил, требует особенного напряженного труда. Оно представляет скорее подвиг, чем явление обыкновенного порядка.

Понятно, что народ, который живет согласно правилу: лучше смерть, чем нравственная уступка, — должен неминуемо затрачивать много физических сил, много энергии. Без сомнения эта энергия измеряется не количеством воздвигнутых зданий, не числом верст вновь открытой железной дороги, не количеством материальных сбережений или иной материальной мерой, она не измеряется даже умственными приобретениями; она имеет значение и цену высшего факта и является в форме коллективного нравственного усовершенствования, в форме нравственного инстинкта, совмещающего в себе все стороны духовной жизни народа. Бдительность и верное действие этого инстинкта есть величайшая и труднейшая задача, которая не может быть достигнута без крайнего напряжения физических сил. Мы считаем вероятным, что высокая смертность от болезней в России должна быть отчасти объяснена затратой сил на нравственное самосохранение. Поэтому выражение, которым мы старались охарактеризовать направление нравственной жизни славян: лучше смерть, чем нравственная уступка, — это выражение вовсе не метафора, а реальность. Поясним эту мысль. Что добывание куска хлеба и теплого платья, устройство теплых жилищ, борьба с суровой природой требуют затраты сил — это ни в ком не может возбуждать сомнения. Но физиология и психология также доказали, что и нравственные усилия, нравственное самосохранение, в свою очередь, неминуемо требуют траты физических сил и притом гораздо большей, чем какая бы то ни было тяжелая физическая работа. Животное, скажем словами физиолога, тратит много сил на то, что его ухо слышит, его глаз видит, его органы чувств бодрствуют. Гораздо большей затраты сил требует бодрственное состояние народной совести. Поэтому мы с полным правом можем высказать, что народ, отличающийся высшим нравственным самосохранением, тем самым совершает и великий физиологический труд.

После сказанного, может быть, покажется излишней и не требующей доказательств мысль о том, что русский народ не тратит времени по-пустому, но мы все-таки скажем несколько слов по этому поводу, в особенности в виде общераспространенного предрассудка отчасти в России и за границей, будто русский народ бесполезно тратит время равное четверти года на праздники. При скудной пище, которою питается русский простолюдин, сохранение здоровья и поддержание физиологических сил возможно только при помощи частых отдыхов. Праздники, как дни отдыха, удовлетворяя религиозным и нравственным требованиям, являются, вместе с тем, условием, дающим возможность русскому человеку выдерживать бодро тяжелый труд, налагаемый природой и историческими условиями жизни.

Вековая привычка к напряженной физической и нравственной работе, вместе с пережитыми тяжелыми историческими судьбами, придали славянской расе особый отпечаток, который ныне уже составляет прочную унаследованную особенность народного характера. Самыми типическими чертами этого характера являются: скорбь, терпение и величие духа среди несчастий. Рольстон справедливо говорит, что русский народ склонен к меланхолии, составляющей типическую его черту. Брандес, характеризуя произведения Тургенева, как национального писателя, говорит, что «в произведениях Тургенева много чувства, и это чувство всегда отзывается скорбью, своеобразной глубокой скорбью; по своему общему характеру это есть славянская скорбь, тихая, грустная, та самая нота, которая звучит во всех славянских песнях». Для характеристики этой славянской скорби и разъяснения ее психологического характера мы можем прибавить, что наша национальная скорбь чужда всякого пессимизма и не приводит ни к отчаянию, ни к самоубийству, напротив, это есть та скорбь, о которой говорит Ренан, что она «влечет за собою великие последствия». И в самом деле, у русского человека это чувство представляет собою самый частый и естественный выход из тяжелого внутреннего напряжения, которое иначе могло бы выразиться каким-либо опасным душевным волнением, например, гневом, страхом, упадком духа, отчаянием и тому подобными аффектами. Среди несчастий, в опасные минуты жизни, у славян является не гнев, не раздражение, но чаще всего грусть, соединенная с покорностью судьбе и вдумчивостью в события. Таким образом славянская скорбь имеет свойства охранительного чувства, и в этом кроется ее высокое психологическое значение для нравственного здоровья; она оберегает душевный строй и обеспечивает незыблемость нравственного равновесия. Являясь унаследованным качеством, славянская скорбь стала основной благотворной чертой великого народного духа.

Вторую отличительную черту славянства составляет терпение. С психологической точки зрения терпение представляет собою напряжение воли, направленное к подавлению физического или нравственного страдания; отсутствие сентиментальности, стоическая покорность судьбе и готовность страдать — если это необходимо — составляют самый характеристический облик русского терпения. Это терпение и вытекающая из нее потребность мученичества, о которой говорит Ренан, не без основания всегда удивляли иностранцев. Потребность мученичества является как бы необходимой психологической практикой, как бы внутренним предуготовительным упражнением, без которого была бы немыслима борьба с препятствиями, налагаемыми на человека суровой и бедной природой. Самым важным плодом терпения у русского народа является самообладание, способность подавлять в себе волнение и внести мир в собственную душу.

Терпение и покорность судьбе несомненно должны быть признаны за самые выдающиеся особенности русской души. Блестящее художественное изображение этой истинно-народной русской черты находим в повести «Хозяин и Работник» гр. Толстого. Главный герой этой повести олицетворяет в себе типические черты русского народного духа: терпение, вдумчивость, самообладание. Эти качества обеспечили ему и физическое, и нравственное самосохранение: спасли его от физической смерти в борьбе с грозной стихией и охраняли его от преступлений, которыми пропитана была окружавшая его атмосфера.

Развитая сила терпения в соединении со способностью превращать все порывистые волнения души в тихое чувство скорби, делают славян великими в несчастии и дают им возможность сохранять спокойствие и самообладание в серьезные минуты жизни. Эти качества, глубоко присущие и прирожденные славянской натуре, служат самым верным основанием нравственного самосохранения. После этого становится понятным то крайне незначительное число самоубийств в России и у славян, которое составляет столь поразительную особенность славянского племени; Главнейшими причинами самоубийства являются: бедность и нищета, болезни и семейные раздоры и, наконец, упадок духа. Величие славянского характера дает возможность не поддаваться гнету этих человеческих несчастий.

Но самую привлекательную особенность славянской расы составляет ее идеализм, вытекающей из тонкого чувства. Славянская грусть, говорит Доде, заунывная, как и славянская песня, звучит в глубине творений славянских писателей. Это тот человеческий вздох, о котором говорится в креольской песне, тот клапан, который не дает миру задохнуться: «если бы мир не мог вздыхать, он задохся бы»! Этот вздох повсюду слышится в произведениях славянских поэтов и писателей. Брандес следующими словами характеризует последние произведения Тургенева. «В этих произведениях, — говорит он, — звучит еще более глубокая меланхолия, нежели в юношеских его работах; эти произведения проникнуты высокой поэзией. Здесь художник в последний раз заглядывает в тайны жизни и с глубокой грустью пытается изобразить ее в символическом образе: природа жестка и холодна; тем более обязаны люди любить друг друга и природу! Там есть сцена, как автор, во время одинокого переезда на пароходе из Гамбурга в Лондон, по целым часам держал в своей руке лапу бедной, печальной, привязанной на цепь обезьянки: гений, постигший мировые истины, рука об руку с маленьким зверьком, как два добрые товарища, два детища одной и той же матери — в этом заключается больше истинного назидания, нежели в любой глубокомысленной книге». Великий английский историк Карлейль отзывается об одном из русских произведений, что это самая трогательная история, которую ему случилось читать.

Славянское чувство чуждо сентиментальности, оно глубоко и сильно. Это качество в соединении с замечательным миролюбием и искренностью славян послужило основанием особенного развития семейных начал и поставило женщину у славян уже на заре их исторической жизни в такое высокое положение, какого она не занимала у других народов. Уже в самые отдаленные времена женщина у славян была независима и даже могла сделаться правительницей — что было немыслимо у других народов вследствие низкого социального уровня, отведенного женщине.

Тонкое чувство славянской натуры, дающее возможность проникать глубоко и видеть вещи в их настоящем свете, делает славянина равно свободным как от сентиментальности, так и от пессимизма, поддерживает в его душе непоколебимую веру в лучшее будущее.

Развитое, человечное чувство славян делает их беспристрастными и дает им возможность установить правильные отношения к чужим национальностям. Это чувство выражалось с незапамятных времен выдающейся и общепризнанной славянской добродетелью — гостеприимством, а впоследствии оно стало выражаться уважением ко всему иностранному, отсутствием духа партикуляризма и усвоением лучших сторон чужой культуры. Оно же, наконец, служит основанием веротерпимости и примирительного отношения к инородческим элементам, с которыми славяне соприкасаются и живут. Едва ли в другой стране инородческий элемент встречает столь братский прием, как у славян и в России. Даже еврейская раса со своими замечательными достоинствами и недостатками, вытесняемая из всех стран Европы, сосредоточилась главной массой своей в России: в России живет около половины евреев земного шара. Эта масса цепко держится России и неохотно переселяется в другие страны.

Гуманные черты составляют вековую особенность славян и поражали наблюдателей уже в отдаленные времена. Прокопий говорит, что славяне обходились с пленными человеколюбивее всех других народов и питали отвращение к набегам на соседей. Те же черты видим и в наше время у русских: феноменальное человеколюбие русского солдата в отношении побежденных врагов поражает иностранцев в наше время не менее, чем поражало Прокопия человеколюбие славян.

Религиозная и расовая терпимость славян яснее всего сказалась в объединяющем и ассимилирующем влиянии славян на смежные малокультурные народы. Качество это дало русскому племени значение одного из самых важных распространителей культуры в Северной и Средней Азии. Такую же роль русское племя играло в исторические и доисторические времена в Северной и Восточной Европе. Роль эта отличалась безусловно мирным характером и привела к глубокому полному национальному слиянию соседственных инородцев с русскими. Почти весь север России был населен финскими племенами даже в исторические времена. Теперь эти финские племена вполне обрусели. Они сохранили свои типичные финские черты в антропологическом отношении, но зато глубоко усвоили себе язык, религию и национальный дух русских и в силу этого совершенно слились с последними. Этот сложный процесс обрусения завершился вполне мирным путем, без жертв, без войн, без истребления одного племени другим.

К числу отличительных качеств славянской природы относится нерешительность или слабость характера. Примером этой черты может служить образ главного героя в повести Тургенева «Рудин». Этим же качеством отличались так называемые люди сороковых годов (настоящего столетия); это качество критики называли рефлексией, задерживающей действие. Публицисты указывают как на один из выдающихся примеров славянской нерешительности на тот факт, что русская армия в 1878 г. остановилась у ворот Константинополя и не вошла в него. В отношении этой черты существуют противоположные мнения. Одни считают ее недостатком характера, слабостью; другие усматривают в этой нерешительности достоинство.

Сущность психологической черты, о которой идет речь, состоит в выжидании, в опасении сказать слово или совершить действие, недопускающее возврата. Это — осторожность, которая по временам, может быть, переходит границы. Очевидно, что эта черта имеет тесное соотношение с тонко-развитым чувством славян и составляет последствие преобладающего значения чувства в душевном строе. Ключом к пониманию этой отличительной национальной черты могут послужить нам новейшие исследования Фуллье о так называемой силе идей или идейной силе (idee-force). Это — психическая сила, составляющая зародыш и ядро будущих сильных актов воли, будущих великих решений; эта сила должна накопиться, чтобы произвести должное действие; тонкое чутье, внутреннее сознание, что этой силы накопилось недостаточно, может задерживать действие, может делать человека временно нерешительным. Славянский гений не чужд понимания свойств этой черты своего характера, и нам кажется, что та истина, философским разъяснением которой мы обязаны Фуллье, смутно предчувствовалась коллективным чутьем русской души и поэтически изображена в былине об Илье Муромце.

Мм. гг., нужно ли мне говорить о будущности расы, которая обладает симпатичными чертами, только отчасти намеченными в нашем кратком очерке. Я уверен, мм. гг., что мы все, — вместе с нашим великим русским народом, — полны веры в будущее. Мы убеждены, что славянский гений, в дальнейшем своем движении, пойдет по тому самобытному, тихому, верному пути, которому он следовал в последнюю тысячу лет, руководясь своим простым и в то же время тонким инстинктом физического и нравственного самосохранения!

И. А. Сикорский

Данные из антропологии

Антропология может дать психологии ряд весьма существенных справок, при посредстве которых ответы на некоторые основные вопросы ее могут быть доведены до степени точности и определенности; вместе с тем антропология может, подобно биологии, содействовать выяснению некоторых чисто научных, теоретических проблем, которые сближают психологию с естествознанием и — что еще важнее — науку о физических свойствах человека с наукой о душе. Ближайшим образом антропология может оказать особые услуги своей антропометрией и данными касательно человеческих рас, их происхождения и свойств.

В данных последнего рода содержатся важные практические указания, разъясняющие филогенез и наследственность.

а) Происхождение человека

Происхождение человека было следствием чрезвычайно сложного и продолжительного ряда событий эволюционного характера. Мысль о внезапном возникновении человека совершенно оставлена в настоящее время наукой, и вопрос этот можно считать разрешенным в ином направлении. Человек появился на земле с тою медленностью и постепенностью, с какою произошли и другие даже менее сложные события. Еще не так давно в геологии господствовало учение о катаклизмах, т. е. внезапных крупных переворотах на Земле, последствием которых будто бы являлось изменение рельефа земной коры; но в настоящее время геология убедилась, что изменения происходят медленно, в течение тысячелетий. В подобном же медленном, постепенном ходе перемен в области живого мира убедилась в настоящее время биология. Из громадного числа лет существования Земли на долю органических явлений приходится незначительный срок, и вся безграничная эволюция жизни еще впереди! Геологи разделяют все протекшее время существования Земли на четыре периода: первичный, вторичный, третичный и четверичный, или дилювиальный; явления жизни возникли в третичном периоде.

Человек бесспорно уже существовал в дилювиальный век в межледниковый период, т. е. около 500000 лет назад. Последние 10000 лет составляют историческое время, а весь предыдущий срок относится к доисторическому времени, и человеку, жившему в то время, дано название доисторического человека. Для суждения о физических и душевных свойствах этого отдаленного человека имеются остатки скелетов и многочисленные орудия — плод его ума и творчества. Но в науке есть уже данные, указывающие на то, что человек существовал и в более раннюю эпоху в третичный век. Таким образом, давность человека оказывается чрезвычайной. Самые орудия человека отличаются весьма различными достоинствами. Орудия, принадлежавшие самому древнему человеку, представляют собою отломки твердых горных пород (камней), лишенные отделки и полировки, почему этот период существования человека называется каменным веком, и именно — веком неполированного камня, или палеолитическим (древнекаменным) веком, за которым последовал век более полного развития у человека ума и пластики, что выразилось в изготовлении прекрасных полированных орудий из камней (ножей, пил, топоров, резцов, молотов и резных украшений). Этот период получил название века полированного камня, или неолитического (новокаменного) века. Затем последовал век бронзовый, железный и, наконец, наступило историческое время существования человека. За этот необъятный период, обнимающий сотни тысяч лет, изменились не только душевные качества человека, но и самая физическая организация его. Остатки ископаемого человека третичного периода, найденные Е. Дюбуа на о. Яве (будем называть его для краткости третичным человеком), таковы, что в науке существуют сомнения — можно ли назвать это существо человеком или же следует признать его существом низшим — предшественником человека. Уже это сомнение ясно показывает, что трудно положить границу между человеком и ниже его стоящими животными, к которым человек примыкает по своей организации и свойствам. Ближе всех к человеку стоит обезьяна, однако же, не она была предшественником человека, но подобно человеку произошла от более отдаленного предка и пошла своей дорогой, а человек, выйдя из того же корня, пошел (благодаря некоторым своим особенностям) иной высшей дорогой развития. Следы этого развития сохранились в весьма ценных находках скелетов Энгисовой пещеры (Бельгия), Неандерской долины (Неандертальский человек), потом найден Кроманьонский человек (Cro-Magnon), Гренельский человек (Crenelle), человек из Крапины и др. Слои, в которых найдены поименованные скелеты и вместе с ними кости давно вымерших животных (гиены, пещерного медведя и др.), дали возможность с точностью определить давность ископаемого человека. В недавнее время (1900–1902 гг.) остатки Неандертальского человека сделались предметом повторного исследования и критики выдающихся ученых (Швальбе, Клаач). Из этого исследования выяснилось, что лобная часть головы оказывается менее развитой у этого человека, и по свойствам черепа такой человек занимает среднее место между высшими обезьянами и человеком (Homo Sapiens) и даже стоит ближе к обезьяне. Вместимость черепа Неандертальского человека в ряду современных людей занимает очень низкое место, как показывают следующие цифры:

Неандерталец 1,230 куб. сант.
Швед 1,625
Эльзасец 1,775
Русский 1,690
Татарин 1,565
Эстонец 1,575

Рассмотрение бедренной кости и ее суставных поверхностей показало, что неандерталец был существом, еще не совсем обладавшим способностью ходить на двух ногах. Неандертальский человек, во всяком случае, стоит на границе четверичного (дилювиального) и третичного века. Человекообразное же существо, принадлежащее третичному веку, представляет собою форму низшую, чем человек. Это существо названо Pithecanthropus. Сравнение черепа дилювиального человека с черепом обезьяны показывает, что вместимость черепа человека превосходит обезьяний череп в 2–2,5 раза, так что здесь мы имеем невыразимое превосходство первого над вторым. С другой стороны, сравнение дилювиального человека с современными низшими человеческими расами (негритянской) показывает, что эта раса занимает срединное положение между неандертальским человеком и высшими современными расами (кавказской или белой).

Величайший успех, которого достиг человек, поднявшись над миром животных, зависел, в ряду других причин, и от благоприятных внешних условий, именно — от теплого климата, бывшего во всей Европе и Азии до ледникового периода, когда даже в дальних северных широтах произрастала такая флора, которая свойственна в настоящее время тропическому поясу. В это «теплое» время существования Земли и возник человек, судя по тому, что он утратил волосяной покров почти на всем теле (знак, что внешняя среда допускала подобную перемену).

Третичный человек, хотя его еще не причисляют к человеческому роду, уже употребляет элементарнейшие орудия из камня. Очевидно, что граница между человеческими и низшими, или подчеловеческими формами не уловима и, конечно, она может быть только условной. В новейшее время (1901 г.) уже довольно значительный список находок дилювиального человека пополнился значительным открытием ряда скелетов в Крапине, в Кроации, описанных профессором Загребского университета Горяновичем (Homo Crapinensis). Скелеты оказались принадлежащими к короткоголовому типу людей, как и кроманьонский человек (во Франции). С другой стороны неандертальский человек — длинноголов, как и гренельский. Таким образом, выходит, что уже в самой глубокой древности тип человека разнится в своих существенных чертах. Очевидно, что или человек произошел от различных пар, или условия жизни и удаления людей в разные места жительства дали повод к свободному развитию анатомических отклонений. Возможность плодотворных скрещиваний между всеми существующими на земле расами говорит за происхождение человека от одного общего корня. Однако же разницы между людьми в отношении роста, формы головы и цвета покровов так велики и существенны, что необходимо прийти к заключению (Деникер, Кейн, Рипли и др.), что эти разницы установились чрезвычайно давно, т. е. что они современны самому древнейшему периоду человечества.

Существующее в настоящее время разнообразие человеческих типов так значительно, что независимо от первобытной разницы типов, с течением времени, возникли и вторичные различия, явившиеся последствием того, что человеческие расы передвигались с места на место и, встречаясь одни с другими, давали путем скрещиваний новые антропологические сочетания, в которых свойства и признаки родоначальных производителей долгое время продолжали существовать. Так как в возникающих новых расах продолжали сказываться физические следы (признаки) прежних, — то обстоятельство это и дает возможность разыскать в «новейшем» отдаленное «старое». Эти следы оставлены и на том месте, откуда раса вышла, и на тех местах, через которые она проходила, и там, наконец, где она остановилась окончательно (Ратцель). Следы эти остались не только в земле (ископаемые остатки), но и в крови, и живых формах поколений.

По мнению Кейна, общий предок человека, от которого произошли существующие расы (белая, монгольская, негритянская), жил на не существующем теперь Индо- Африканском материке (остатки которого уцелели в виде Мадагаскара, Маскаренских, Сейшельских и др. островов), и отсюда первые группы людей двинулись в Азию, Австралию и в Европу через Африку (и через перешеек, существовавший на месте Средиземного моря). Это случилось в середине третичного периода (в миоценовую эпоху), когда было тепло по всему земному шару (когда даже на Шпицбергене была флора подтропическая). До Нового Света переселенцам легко было достигнуть из Европы и Азии. Из первичных трех групп или отделов возникло все разнообразие современных рас.

Образовавшиеся расы не оставались на месте своего возникновения, но передвигались. Таким образом, кавказская раса из своей родины — Еврафрики (подграничные территории Европы и Африки) распространилась по всей Европе, потом по Сибири до Японии и до Индии и оттуда в Австральазию (смежные территории Австралии — Азии) и Полинезию. При такой миграции (переселении) белой расы в территорию желтой последовало первое скрещивание желтой и белой рас, замечаемое в Манчжурии, Корее, Сибири, Туркестане и на Малайском Архипелаге. На Малайско-Полинезийской территории встретились не только белые с желтыми, но и с черными, отчего последовали новые вариации человечества — смешанные типы. Американский тип дифференцировался из желтого, т. е. азиатского корня (путь переселения лежал для желтых людей через теплый в ту пору Берингов пролив и Алеутские острова). В третичную геологическую эпоху такая же дорога существовала из Европы в Америку через Гренландию и Лабрадор. Миграция совершилась в каменном веке (судя по орудиям). Дальнейшая эволюция белой расы (подразделение) произошла территориально в пределах Средиземного моря. Отсюда белые распространились по передней Азии, Северней Африке и Европе. Таким образом, возникли семиты, хамиты и арийцы, осевшие — первые в Азии, вторые в Северной Африке и третьи в Европе. Арийцы являются плодом позднейшей эволюции, возникшим в недрах белой расы (с крошечной примесью желтой крови). Арийцы обнаружили выдающуюся талантливость среди человечества. К арийцам относятся древние греки, римляне, кельты, славяне, германцы и литовцы. Общий язык дал арийцам в руки важное, духовное орудие: вступая в комбинации с аборигенами, арийцы давали им свой язык (как, например, русские финнам), с которыми сливались.

В Европе в самые отдаленные времена существовали четыре различные арийские расы (развившиеся от одного из первичных делений); две из них были высокорослы, две малорослы. Одни высокорослые были длинноголовы, а другие короткоголовы. То же и малорослые. Путем скрещивания и смешения возникли современные народы Европы; в составе каждого из них мы находим в различных пропорциях и видоизменениях четыре основных корня (короткоголовые высокого роста и малого роста, длинноголовые высокого и малого роста). Эти коренные группы, кроме того, различались и цветом волос и кожи.

Судьбы славян. Появление русских. Исходной точкой развития славян, как и большей части европейцев, было побережье Средиземного моря, где часть славян и теперь живет. Из побережья Средиземного и Адриатического морей славяне двинулись на север (за пять веков до Р. X.) и, встретив на пути немцев, теснимые ими, повернули к востоку, где в свою очередь наткнулись на финские племена (жившие от Севера до Киева и до Азии и в самой Азии). Постепенное смешение и кровное объединение славян и финнов дало в результате русскую народность. В состав последней вошли отчасти норманны (очень мало), отчасти татары (очень мало) и, наконец, неизвестный народ, живший на территории средней России до прихода туда финнов (Заборовский).

б) Физические признаки главнейших человеческих рас (и их подразделений)

Чтоб избежать неясностей во всем дальнейшем изложении, остановимся на словах: раса и народ. Под именем народа, или нации надобно понимать всех жителей известной территории, объединившихся на основах языка, литературы, общественных учреждений, быта и исторического прошлого (Кейн). Таково же и определение Ренана. Но такому политическому или национальному объединению не всегда соответствует единство расовое, или кровное: нации по большей части составлены из разнообразных (антропологически и физически) элементов. Определение этих элементов составляет важнейшую задачу, так как в зависимости от них находится общий физический склад, здоровье, сила нации и ее духовные качества. Так как объединение группы людей в нацию, или народ часто происходило не путем насилия, но было следствием естественного сближения и слития; то психолог не может не усмотреть в этом явлении природы естественного события, вытекающего из требований эволюции и прогресса жизни. Таким именно мирным, чисто эволюционным путем последовало объединение славян и финнов, давшее русскую нацию, или русский народ с единым славянским языком, но с сохранением каждой составной частью своих физических и духовных качеств, вошедших, как биологический и нравственный ингредиент, в новую единицу — народ.

По общепринятому в настоящее время разделению человеческого рода в отношении его происхождения, принимается существование трех первобытных рас:

• белой или европейской (кавказской)

• желтой или монгольской (азиатской)

• черной или негритянской (африканской)

Народы, живущие в Америке и Австралии, являются уже производными или близко-стоящими к этим трем основным группам человеческого рода. Каждая из поименованных трех рас имеет свои резкие, отличительные черты, как в физическом строении, так и в духовном отношении, т. е. в смысле характера, дарований, а, следовательно, и в смысле будущности, которая зависит от этих основных биологических данных. Основные черты рас замечаются и в происходящих от них второстепенных или производных расах, каковыми являются современные расы и современные народы.

После этих необходимых общих замечаний о территориальном распределении первобытных и позднейших человеческих рас, переходим к их описанию, придерживаясь данных Деникера, Кита, Ратцеля, Богданова и Д. Н. Анучина, а также Московской Антропологической Школы (оказавшей столь важные услуги успехам всеобщей и русской антропологии).

Самыми общими признаками первобытных человеческих рас (в краткой формулировке) являются следующие отличительные черты, которые мы, для наглядности, отмечаем в параллельном расположении.

Физические свойства Белая расы Желтая Черная
Распространение Европа, Сев. Афр. и Западн. Азия Азия, Америка Африка
Рост тела Высокий Средний Низкий
Форма головы Среднеголовость (мезоцефалия) Короткоголовость (брахицефалия) Длинноголовость (долихоцефалия)
Цвет кожи, глаз и волос Белый (с темн. пигм.) Желтый Черный
Волосистая система Обильная раст. на бороде, усах и бакенбардах Жидкая раст. на бороде Отсутствие раст. на лице (у некоторых предст. этой расы)
Лицевая мимика Низко стоящие брови Высоко стоящие брови Грубые черты лица

Человеческий род по Деникеру разделяется на следующие расы.

Классификация человеческих рас.

I. Бушменская раса в чистом виде у бушменов и готтентотов. Тип встречается у многих негритянских племен к югу от Африки.

II. Негритянская группа.

1) Негритосская раса: а) негрили, b) азиатские негритосы.

2) Негры: а) суданские и гвинейские, b) банту.

3) Меланезийская раса (с менее курчавыми волосами и более светлою кожей, чем предыдущая).

III. 5) Эфиопская раса в чистом виде у беджей и галласов, в смешанном у сомалийцев, абиссинцев и др.

IV. 6) Австралийская раса сохранилась в чистом виде.

V. 7) Дравидийская или мелано-индийская раса у южно-индийских народностей. К этому типу близко подходят веды.

VI. 8) Ассироидная раса ясно представлена на ассирийских памятниках. Сюда относятся персиане, хаджели, аторы, некоторые курдские племена, часть армян и евреев.

VII. 9) Индо-афганская раса (афганцы, раджпуты, каста браминов) много изменилась вследствие скрещиваний.

VIII. Северно-африканская группа.

10) Арабская или семитская раса, большинство народностей Сирии, Месопотамии, Белуджистана.

11) Берберская раса.

IX. Белая темноцветная группа.

12) Средиземно-приморская раса.

13) Островно-иберийская раса.

14) Западная раса.

15) Адриатическая раса.

X. Светлоцветная группа.

16) Северная раса.

17) Восточная раса.

XI. 18) Айносская раса (один из элементов населения северной Японии).

XII. Океанийская группа.

19) Полинезийская раса

20) Индонезийская раса (народности азиатского архипелага).

XIII. Американская группа.

21) Южно-американская раса.

22) Североамериканская раса.

23) Центральноамериканская раса.

24) Патагонская раса.

XIV. 25) Эскимосская раса (в чистом виде на восточном берегу Гренландии и в северной Канаде).

XV. 26) Лопарская раса.

XVI. Евразийская группа, обитающая в Европе и Азии.

27) Угорская раса (остяки, пермяки, черемисы).

28) Тюркская раса (киргизы, астраханск. татары и др.).

XVII. 29) Монгольская раса распадается на две разновидности: тунгусскую и южномонгольскую.

Основные и второстепенные признаки, которыми отличаются расы и народы, представляют большое разнообразие, но так как эти признаки довольно устойчивы и самое видоизменение их в наследственной передаче совершается с известной законностью, то ознакомление с этими признаками и с их группировкой не только даст возможность классифицировать исследуемого индивидуума или исследуемое племя, но может, сверх того, указать на более или менее отдаленное филогенетическое прошлое, предшествовавшее данному индивидууму или данному состоянию племени. Эта филогенетическая наследственность имеет такое же важное значение для психолога, какое для психиатра имеет болезненная наследственность с ее анамнестическими прецедентами. В виду этого некоторые подробности здесь неизбежны, но ознакомление с ними полно существенного практического значения. Выработанная антропологами программа исследований касается следующих данных: 1) роста тела, 2) формы и размеров головы (лица и носа), 3) цвета кожи, 4) цвета глаз, 5) формы ушей, 6) других признаков.

Рост тела

Рост представляется одним из важнейших антропологических признаков. Уже новорожденные отличаются по длине своего тела, как показывает следующая таблица:

Средний рост в миллиметрах.

Народности Мальчики Девочки
Аннамцы 474 464
Русские из СПб 477 473
Немцы из Кельна 486 484
Американцы из Бостона 490 482
Англичане 496 491
Французы из Парижа 499 492

У низкорослых рас, вероятно, и новорожденные также меньше ростом, что наблюдением может быть проверено.

Рост взрослого колеблется между крайними пределами в 1250 и 1990 миллиметров, обычные же пределы равны 1464–1745 мм. По величине роста люди разделяются на четыре группы (Топинар), а именно, считая в миллиметрах:

• низкий рост — ниже 1600 миллиметров

• ниже среднего — от 1600–1650 мм

• выше среднего — 1650 мм

• высокий рост — 1700 мм

или, отбросив конечный нуль, получим рост в сантиметрах.

Из народов земного шара — низкорослы: бушмены и пигмеи (негрского племени), жители Индокитая, Японии и Малайского Архипелага. Рост ниже среднего свойствен жителям Азии, восточной и южной Европы. Рост выше среднего свойствен ирано-индусским народностям, семитам и жителям средней Европы. Высоким ростом обладают жители северной Европы, Америки, также жители Полинезии и Африки (как негры, так и эфиопы).

Рост в настоящее время признается одним из важных признаков по своей наглядности и верному учету. Он дает возможность распознавать принадлежность исследуемого индивида или племени к той или другой изначальной расе, а это последнее обстоятельство разрешает вопрос о психических особенностях, какие заложены рядом с антропологическим складом.

Женщины, по своему росту, обыкновенно несколько меньше мужчин, в пропорциях от 70-150 миллиметров, средним же числом — 120 мм.; так что в отношении роста женщины подразделяются, как и мужчины, на четыре поименованные группы, и рост женщин получается, вычитая 120 мм. из соответственного роста мужчин. Продолжительное вертикальное положение, ношение тяжестей понижают рост на 2–3 сантиметра (от сжатия межпозвоночных хрящей), но ночной отдых возвращает истинную величину роста.

Относительно всегда интересовавшего человечество вопроса о пигмеях, известный швейцарский анатом и антрополог Кальман резюмирует главнейшие результаты своих исследований в нижеследующих положениях:

1. Рядом с высокорослыми расами можно найти на всех материках низкорослые расы с ростом от 120 до 150 сантиметров и с весом головного мозга от 900 до 1200 грамм.

2. Пигмеи встречаются и на американском материке, где они доказаны в изобилии в Перу и других местностях.

3. В Европе находки пигмеев становятся все чаще и чаще. В отношении времени пигмеи проявляются, начиная с неолитического периода (в Швейцарии около 10000 лет до Р. X.) и до наших дней (Сицилия); в отношении пространства они распространены по Сицилии, Швейцарии, Франции и Германии, а по Серджи, они доказаны также в России.

4. Пигмеи не суть дегенерированные потомки высокорослых рас, а являются здоровыми, вполне развитыми, хотя и малорослыми вариантами человеческого рода.

5. Положение пигмеев в системе высокорослых рас основывается на филогенетическом родстве, причем пигмеи должны быть рассматриваемы как первобытные расы, из которых развились высокорослые расы человечества.

6. Известия древних писателей, как естествоиспытателей, так и поэтов, относительно существования пигмеев в тех болотистых местностях, которые, по их мнению, служат началом реки Нила, в общем согласны с действительностью. В могильниках Верхнего Египта, относящихся к первобытным эпохам и к периоду первых династий, рядом с высокорослым типом, обнаруживаются и пигмеи. Могильники эти отчасти принадлежат к неолитической эпохе. В России распространение малорослого (пигмейского) типа человека в среде населения доказано обширными исследования Д. Н. Анучина в его работе о росте призывных к отбыванию воинской повинности.

Волосяной покров кожи

Отсутствие сплошного волосяного покрова на коже человека представляет существенное отличие его от животных (млекопитающих). Потеря волосяного покрова может быть объяснена предположением о продолжительном господстве ровного климата и отсутствии страшных врагов (паразитов) животного царства (Клаач). Это могло случится в конце третичного и в начале четверичного века. Волосы остались у человека только на голове и отчасти на теле.

По своему расположению и своим свойствам волосы разных рас весьма существенно отличаются. В антропологии отличаются четыре разнородности волос: прямые, волнистые, курчавые и шерстовидные. Прямые, или гладкие волосы падают вниз общей массой, как конский хвост, это зависит от того, что такие волосы имеют почти совершенно цилиндрическую форму и на разрезе представляются кружком. В волнистых волосах, каждый отдельный волосок представляет собою очень длинную вытянутую спираль. В курчавых волосах отдельные волоски спиральны, но это очень крупная винтообразная спираль, в которой диаметр колец — около сантиметра. Шерстообразные, или рунообразные волосы характеризуются чрезвычайно узкими спиральными завитками (с диаметром спирали не более девяти миллиметров; кольца спирали сближены между собою и стоят теснее). В трех последних родах волос (волнистых, курчавых, шерстовидных) каждый волосок в диаметре представляет из себя эллипс более или менее вытянутый: чем более эллипс вытянут, тем более волос закручивается в завиток. Такие завитки у негров образуют шаровидные спутанные свертки. Волнистые волосы свойственны кавказской расе, прямые волосы монгольской и американской расам, шерстовидные бушменам и неграм.

Пигмент

Пигмент расположен в коже и радужной оболочке. Распределение пигмента, от которого зависит окраска волос, кожи и радужной оболочки, и самые свойства пигмента весьма неодинаковы у различных рас.

Обстоятельство это служит одним из важнейших признаков для распознавания рас. Не только желтые и черные расы — пигментированы, но и белая раса содержит также некоторое количество пигмента. Все три рода пигментации распадаются на оттенки по густоте пигмента.

Для сравнения степени пигментации волос и глаз и во избежание произвола пользуются хроматическими таблицами Брока (они признаются лучшими).

По пигментации своей радужной оболочки, глаза обыкновенно разделяются на три категории: светлые глаза (с голубым или серым пигментом), черные или карие глаза и, наконец, серые глаза.

Различного рода вариации пигментности зависят от скрещивания различных рас. Полное отсутствие пигмента называется альбинизмом.

Весьма существенная антропологическая особенность встречается у детей, именно: пигментация у них нередко, особенно в первые месяцы, бывает слабой, а потом усиливается. Это обстоятельство является филогенетическим знаком и указывает на то, что предки таких субъектов принадлежали к светлым расам, смешавшимся впоследствии с темными, и эта последовательность окраски филогенетически проявляется на детях в ранние годы.

Наблюдения над населением России показали, что по комбинации цвета волос и цвета глаз русское население (средних губерний) разделяется на три типа: светлый тип — со светлыми глазами и волосами; брюнетический тип (темные волосы и глаза), смешанный тип (остальные комбинации). Процент смешанного типа цвета волос и глаз (такой тип имеют 60 % населения) представляет большой интерес в том отношении, что он показывает, насколько тесно спаялись между собою вошедшие в состав русского племени элементы: чем больше процент смешанного типа, тем, следовательно, более утратились в нем черты первоначальных производителей, уступивших место новообразованному смешанному типу. Великоруссы в ряду славян представляют самую большую степень смешения; к ним близко стоят малоруссы и белоруссы. Наименее смеси дают сербо-кроаты побережья Адриатического моря — всего 26,5 %; светлый же тип у них составляет 15 %, а темный 58 % (Вейсбах). Малороссы, по наблюдениям доктора Краснова, занимают промежуточное место. Таким образом, по мере удаления славян от Адриатики на северо-восток, где они сталкиваются с финнами, пигментация их из темной более и более обращается в светлую.

Форма и размеры головы

Так как человек высоко поднялся над всем животным миром благодаря исключительно своему мозгу и своим умственным дарованиям, то исследование головы, как вместилища мозга, принадлежит к важнейшим отделам антропологии и это тем более, что, как показали антропологические исследования, форма и размеры головы относятся к наиболее установленным признакам расы. Отдел этот, называемый краниологией, распадается на часть описательную и часть измерительную; последняя называется краниометрией. Измерительные и описательные признаки взаимно дополняют друг друга и будут изложены совместно.

Вместимость черепа и, соответственно тому, вес мозга колеблется от величины 1,100 куб. сант. до 2,200 куб. сайт. Эта величина существенно зависит от свойств расы. Белая и желтая расы имеют вместимость черепа 1,500-1,600 куб. сант.; черная (негритянская) раса имеет вместимость черепа меньше, именно: от 1,400-1,500 куб. сант.; у низших рас — австралийцев, бушменов, андаманцев вместимость черепа равна 1250–1350 куб. сант.

Представление о величине головы или вместимости черепа может быть выведено приблизительно при измерении наибольшей горизонтальной окружности головы (круговая линия, проходящая через glabella и через затылочный бугор). Она равна у мужчин 525–550 миллиметрам, у женщин 500–525 мм. Равным образом, о размерах головы можно судить по величине двух диаметров головы: продольного (от glabella до большого затылочного бугра по прямой линии) и поперечного (наибольшее поперечное расстояние по прямой линии между наиболее отстоящими точками — ниже теменных бугров или выше края ушных раковин, где такое удаление окажется наибольшим — ubi inueniaur).

Все измерения на голове делаются — круговые или дуговые — тесьмой, прямолинейные — раздвижным толстотным циркулем.

Форма черепа представляется обыкновенно овальной, и эта овальность бывает не одинакова, как у различных рас, так и у отдельных индивидуумов. Численным указателем формы черепа служит так называемый головной указатель (index cephalicus); он показывает отношение продольного (обыкновенно большего) диаметра головы к поперечному (меньшему). Отношение это принято выражать в десятичных цифрах, считая больший указатель за 100; например, если по измерению окажется, что продольный диаметр равен 185 миллиметрам, а поперечный — 145, то для получения указателя множим меньший диаметр на 100 и делим на больший диаметр, получим цифру 78,35, выражающую собою головной указатель для данного случая. Чем круглее голова, тем оба диаметра ее меньше между собой различаются, и наоборот. По величине головного указателя, черепа, согласно номенклатуре Брока, разделяются следующим образом:

На мезоцефалические (среднегодовые), головн. указат. = 77,7–80,0.

Долихоцефалические (длинноголовые), где головн. указат. меньше указанной средней цифры.

Брахицефалические (короткоголовые), где головной указатель больше указанной средней цифры.

Субъекты, обладающие головой тех или других размеров, называются кратко: мезоцефалами, долихоцефалами и брахицефалами, или по русской номенклатуре — среднеголовыми, длинноголовыми и короткоголовыми. С общепринятыми подразделениями головы или черепа распределяются по головным указателям на следующие пять групп:

I. Субдолихоцефалия от 69,9 и ниже
II. Долихоцефалия 70,0-74,9
III. Мезоцефалия 75,0-79,9
IV. Суббрахицефалия 80,0-84,9
V. Брахицефалия 85,0-89,9

По величине головного указателя оказывается, что негры, эскимосы, айносы и среднеевропейские расы — длинноголовы, многие славянские племена принадлежат к короткоголовым или среднегодовым, англичане — к длинноголовым.

По высоте, головы или черепа разделяются на низкие, средние и высокие, при этом измеряется расстояние от высшей точки головы в стоячем положении (от макушки) до основания верхних резцов или до нижней части подбородка скользящим циркулем.

Если череп или голову рассматривать сверху, то получаемая в плоскостном начертании картина называется нормой Блуменбаха; если рассматривать спереди, получится лицевая норма и, наконец, при рассматривании сбоку, получается боковая норма, или профиль.

По лицевой норме можно судить о форме лица, взяв отношение ширины лица к длине лица: это отношение называется лицевым указателем (ширина лица есть расстояние в прямой линии между самыми выдающимися частями скуловых дуг; длина лица — расстояние от переносья (Glabella) до корня резцов или до нижнего края подбородка). По лицевому указателю люди разделяются на коротколицых, или широколицых (chamaeroprosopi) и длиннолицых, или узколицых (leptoprosopi).

Другие признаки

Очень большое значение для определения расы имеют глазничные впадины, определяемые только на черепе. Измерение ширины и длины глазницы дает цифру глазничного указателя, и по этому указателю черепа делятся на среднеглазничные (mesosemi) с указателем от 83–89, низкоглазничные (microsemi) менее 83 и высокоглазничные (megasemi) — от 90 и более.

Нос по своей форме разделяется на четыре вида: 1. прямой нос, 2. вздернутый или курносый, 3. горбатый и 4. плоский (сплюснутый или широкий). Нос измеряется в длину (от корня до основания перегородки) и в ширину (слегка дотрагиваясь до крыльев носа циркулем), и получается таким образом носовой указатель. Если он колеблется в пределах 70–85, то такие люди называются средненосыми, если он больше 85 — широконосыми, если он менее 70 — узконосыми. Ноздри нормально вытянуты в длину снаружи и сзади внутрь и вперед и открываются вниз (но не наружу).

Глаза, по их величине и форме, делятся на крупные глаза и малые (что более зависит не от самых размеров глазного яблока, а от степени развития век, т. е. от разреза век). У семитов — крупные глаза (волоокая красавица, описываемая Соломоном в Песни Песней); у монголов — глаза маленькие. По форме разреза век, глаза бывают прямые (разрез век идет горизонтально) и косые, как у японцев (разрез век идет косо: наружные углы глазной щели стоят выше внутренних). Особенную форму имеют монгольские глаза по устройству век. Расщелина, или разрез век имеет в таком глазе форму очень вытянутого треугольника, обращенного острым концом наружу, или форму рыбки обращенной своей головой к переносью, а хвостом наружу; самое верхнее веко в таком глазе покрыто очень свободной широкой кожей, которая дает складку, нависшую над ресницами (двойное монгольское веко). Подобные же свойства может иметь и нижнее веко, и тогда глазная щель имеет типическую форму треугольника. Такой глаз свойствен финнам. Среди русского населения можно встретить ту и другую форму глаза, как след отдаленных скрещиваний русских с монголами и финнами.

Наружное ухо измеряется в длину и в ширину и имеет свой указатель (так называемый физиогномический указатель уха). Ухо может быть меньшим и большим, может прилегать близко к голове или отстоять от нее более или менее значительно (до прямого угла), наконец, ухо может отличаться известными неправильностями в своей общей форме и в отдельных частях. Антропологические особенности уха — это, во-первых, — Дарвинов бугорок, а во-вторых, Сатиров бугорок.

По физиогномическому указателю уха, расы распределяются в следующем порядке: европейцы, алтайские расы, чистые монголы, негры (Воробьев), т. е. у европейцев ухо наиболее гармоничное и затем оно становится более и более округлым в том порядке, как перечислены расы. Дарвинов бугорок, сближающий ухо человека с ухом животных, указывает только на задержку в развитии наружного уха и другого значения не имеет (Воробьев).

По данным Шаффера, процент резко выраженных форм Дарвинова бугорка колеблется в Германии между 15–25 %. Другие особенности уха (изменение завитка, приращение мочки или отсутствие ее и пр.) не имеют значения признаков вырождения и не встречаются у душевнобольных чаще, чем в здоровом населении; но оттопыренные уши представляются несомненным знаком вырождения и встречаются чаще у преступников (Фригерио) и у душевнобольных (Воробьев). Этот последний автор дает следующую статистику для различных степеней оттопырения уха у здоровых и душевнобольных великоруссов.

У нормальн. великорус. У душевнобол. велик.
Тесное прилегание уха 7,3% 4,5%
Среднее положение 82,1% 60,5%
Оттопыренное ухо 10,4% 35,0%

Таким образом, из работы Воробьева вытекает, что большая часть аномалий строения наружного уха, на которые до последнего времени привыкли смотреть, как на знак вырождения, являются скорее простым недоразвитием и незрелостью форм в органе, который у человека идет к упадку. Для отличия незрелых или незаконченных в своем развитии форм, Воробьев дает следующую характеристику зрелой формы уха: «Общий контур уха очерчен хорошо развитым завитком, без Дарвинова бугорка (или лишь со слабо выраженным бугорком), без Сатирова бугорка, с хорошо отграниченною от кожи щеки мочкою и козелком четырехугольной, а не конической формы». Воробьев дает следующую статистику зрелых и недозрелых форм уха.

Зрелые формы наблюдались на 152 ушах, т. е. в 23,4%
Переходные формы 225 34,6%
Недоразвитые формы 151 23,2%
Сильно недоразвитые уши 122 18,7%

Женские груди, по форме, представляют в своем внешнем виде разницы, на основании которых Плосс устанавливает четыре формы: 1. Груди, напоминающие сегмент шара (менее полушара), 2. полушаровые, 3. конические и 4. грушевидные.

Пограничные и критические признаки в антропологии

В заключение приведенного изложения расовых признаков и особенностей, считаем необходимым остановиться на одном вопросе, весьма важном в научном и практическом отношении. Мы говорим о процессе вырождения и о признаках вырождения. Как уже было упомянуто выше, некоторые психиатры относятся с некоторым скептицизмом ко многим «признакам вырождения» и требуют доказательств, что та или иная анатомическая особенность есть знак биологического упадка организма, а не простая антропологическая вариация, имеющая индифферентное, а может быть, даже и прогрессивное значение. Вопрос о пограничной черте явлений двух различных порядков и о критерии для их распознавания весьма существен.

Наблюдения доктора Воробьева (приват-доцента Московского университета) над наружным ухом, произведенные над обширным материалом, вносят существенный свет в этот важный вопрос. Воробьев доказал, что наряду с вырождением, но совершенно независимо от него, существует другой биологический процесс, именно, частью — процесс незаконченного развития, частью — возникновение и формирование антропологических вариантов. Оба процесса могут наблюдаться в таких обширных размерах среди совершенно здорового населения, что о вырождении не может быть и речи. В работе Воробьева мы знакомимся с рядом признаков, которые нередко были относимы к знакам вырождения, но которые в действительности оказываются простыми уклонениями или нисколько не опасными для нервно-психического здоровья вариациями. Эти уклонения, или вариации представляют собою то плод незаконченного развития, то явление филогенетического упадка органа, ставшего ненужным для жизни. В последнем случае жизненный процесс носит, очевидно, характер не упадка, а прогресса жизни. Факты, найденные Воробьевым, и его заключения тем более ценны, что в его лице соединился специалист-антрополог со специалистом-психиатром. Уже давно пытались разграничить переходную полосу жизненных явлений и распознать те области, где жизнь падает, и те, где она, наоборот, расширяется и раскрывается. Многие факты из этой области открыты и разъяснены психиатрией. На подобные факты указывают со своей стороны и анатомы-морфологисты: во многих анатомических разновидностях они усматривают не случайность или «игру природы», но одно из несомненных звеньев (Руге) процесса развития, пройденного, но еще незаконченного человеком (Клаач). По мнению этого последнего ученого, все физические свойства современного человека распадаются на три группы: первая содержит те особенности, которые свойственны отдаленным предкам человека — приматам, другие приобретены человеком уже в человеческий период его существования и, наконец, третьи возникают и формируются в настоящее время. Таким образом, например, чрезмерная длина рук у австралийцев и негров может быть отнесена к первой группе разбираемых явлений: в настоящее время такая длина замечается у новорожденных, как переходной филогенетический знак, и у идиотов, как постоянный знак, т. е. как знак вырождения. Искривление лучевой кости также указывает на тот отдаленный период, когда человек еще не ходил, а ползал и прыгал.

Наклонность низших рас сидеть на корточках также указывает на слабость нижних конечностей, так как необходимая для вертикального положения крепость ног приобреталась постепенно, и высшие расы уже не нуждаются в том, чтобы сидеть на корточках. Равным образом у австралийцев лордоз позвоночника меньше выражен, чем у европейцев, и это уже заметно даже на глаз без точных измерений. Такое недоразвитие позвоночника показывает, что у них еще менее чем у других рас, успели выразиться вторичные изменения позвоночника, зависящие от вертикального положения человека при ходьбе. Из этих разъяснений Клаача ясно, что многие особенности телесной организации имеют значение недоразвития, но не упадка, или указывают на низшие формы жизни, но не разложение или разрушение ее. Таким образом, становится очевидной необходимость широких антропологических разысканий в населении для выяснения вопросов о знаках вырождения и о физиологических вариациях. Эти разыскания дадут возможность верного разграничения признаков патологической или дегенеративной наследственности от явлений антропологической дифференциации, как процесса здоровой жизни. Во всех сомнительных случаях необходимы антропологические ревизии в живом населении и анатомические справки в населении умершем и вымершем.

Художественный канон человеческого тела

Скульпторы и художники всех времен старались подметить и определить пропорции человеческого тела. Такого рода определение пропорций тела называлось у древних греков каноном. Подлинных греческих образцов канона нет, но есть копия со знаменитой работы Поликтета: «Дорифор». Канон намечает пропорции, которые соответствуют идеалу человеческих форм в творческом воспроизведении таких наблюдательных людей, какими являются художники по самому свойству своего дарования и своей профессии. Великие художники: Леонардо да Винчи, Дюрер, Рубенс и многие другие занимались определением форм и пропорций человеческого тела. Таким образом, наблюдение форм и пропорций производилось издавна, и добытые результаты могут существенно содействовать той задаче, какую преследует и антропология. Мы приводим здесь, из указанного выше сочинения Поля Рише, художественные данные, касающиеся пропорции тела. Хотя эти данные не имеют всего значения антропологических величин, тем не менее, они не лишены высокой практической и реальной ценности: в них содержатся указания на тот же идеальный план и на те же законченные формы, к которым стремится природа, и которые художник сумел подметить и выяснить.

В самом деле, многое из того, что является нашему глазу в обычных формах человеческого тела, представляет собою один раз вполне законченные формы, но в другой раз то, что мы наблюдаем, имеет явно вид чего-то незрелого, не вполне совершенного, как недоведенная до конца филогенетическая постройка, захваченная в самый разгар работы. Те формы, которые поэтически воспроизводит художник, и те, которые составляют предмет наблюдений антрополога, относятся между собою так, как проект к исполнению, или как начертанный план к действительной постройке. Сравнение того и другого может быть существенно полезным: знание законченных, идеальных форм даст модель, для необходимых сравнений, но и обратно — изобразительное искусство много может почерпнуть у антропологии, привыкшей руководиться средними величинами из действительного материала. Топинар, сделавший попытку построить канон на антропологических данных, убедился, как сам говорит, и в превосходном глазомере художников, и в достоинстве измерений, сделанных антропологами. Топинар придает существенное значение художественным канонам.

Как ясно из рисунков, основной мерой художников в передаче пропорции частей служит величина головы от макушки до подбородка и половина или середина этой величины, проходящая через край нижнего века. Вся фигура человека, измеряемого таким шаблоном, равна 7,5, а при высоком росте 8 мерам.

В дальнейшем изложении выяснятся и другие примеры, великой пользы объединения данных из научной и художественной областей, для успехов такой сложной специальности, как психология.

в) Физиологические особенности рас

Немногочисленные данные по этому вопросу могут быть распределены по следующим рубрикам.

а. Сальные и потовые железы. Бишоф сделал весьма важное в теоретическом отношении наблюдение над сравнительно малым числом потовых железок в коже туземцев Огненной земли. В виду физиологической важности потовых желез, через которые выделяются у человека многие вредные продукты обмена и бактериальные токсины, то или другое количество потовых желез может иметь существенное значение для благосостояния нервно-психической системы (при самоотравлениях, болезнях и при условиях физической работы). Как антитез этому факту можно отметить национальную вековую привычку русских к обмываниям при потогонных условиях; привычка эта обращала на себя внимание иностранцев.

б. Вертикальное положение туловища. Уже были указаны выше факты, свидетельствующие о том, что не только в строении организма, но и в привычках некоторых низших рас еще продолжают сказываться черты незаконченной или не вполне созревшей привычки к вертикальному положению тела, что выражается в склонности сидеть на корточках — склонности, от которой европейская раса уже вполне освободилась. Самая поза, какую они при этом принимают, показывает, что низшими расами еще не вполне усвоено то постоянно бодрое напряжение мышц всего тела и позвоночника, какое свойственно белым. Как на антитез этому факту можно указать на привычку русских молиться не иначе, как в стоячем положении, — что в особенности поражает наблюдателя на Востоке, где молитва совершается сидя на корточках или лежа.

в. Острота органов чувств. Установилось общее мнение, что низшие расы превосходят высшие остротою органов чувств, но наблюдения и опыты Мейерса над жителями островов Муррея (посредством маятника, делающего 5 ударов в секунду и легко останавливаемого и снова пускаемого в ход) показали с совершенной ясностью, что острота слуха у островитян меньше, нежели у европейцев. Дикие только очень привыкают к знакомым звукам, которых они ждут в определенном периоде и числе и к восприятию которых они подготовились. Собственно же острота слуха у них слабее. Здесь мы имеем дело с тем частичным изощрением восприятия, какое наблюдается у животных, но только в отношении некоторых впечатлений, например, у мышей в отношении мягких шуршащих звуков; это род узкого психического приспособления, но не всеобщая способность.

г. Сравнительная приспособляемость народов к внешней среде и невосприимчивость к болезням неодинакова (У. Рипли). Обстоятельство это, по мнению Риплея, является одним из важных условий для будущности рас. По-видимому, наиболее выносливой расой являются китайцы и вообще монголы: они довольствуются однообразной пищей, неутомимы в труде и мало предрасположены к чахотке и сифилису. Наоборот, европейцам угрожают чахотка, сифилис и алкоголизм. В России инородцы, т. е. аборигены, подобно аборигенам Америки, чрезвычайно чувствительны к действию алкоголя. В свою очередь для негров гибельна чахотка. Для американцев весьма опасен и нередко смертелен сифилис; столь же опасен сифилис для малайцев и выражается тяжелыми последствиями даже при скрещивании их с другими расами. При многочисленных переселениях (миграции) народов, совершившихся в исторические и доисторические времена, жизнь в новых местах могла оказаться то благоприятной, то неблагоприятной для эмигрантов. Обстоятельство это могло окончиться выживанием и размножением эмигрантов с перевесом их над аборигенами или гибелью пришельцев в силу их неприспособляемости к новому климату. По-видимому, наибольшей приспособляемостью к различным климатам отличаются евреи: они одарены свойствами антропологического космополитизма, по выражению Брока.

е. Скрещение рас и метисация разъясняют в значительной степени вопрос об относительных физиологических особенностях и свойствах рас. Прежде всего, вопрос о скрещиваниях является весьма замечательным с той стороны, что скрещивание возможно между всеми племенами человеческого рода с благоприятным успехом, т. е. скрещивание увенчивается плодовитостью: почти все современные расы произошли путем скрещивания. В общем, вопрос о кровной смеси необходимо признать малоразработанным. По-видимому, в одних случаях такая смесь повела к племенному улучшению, как мы это видим на примере тюркских племен, после их скрещивания с белыми. Совершенно обратное произошло с классическими греками, высокие духовные качества которых погибли, вероятно, вследствие их скрещивания с албанцами, славянами и другими народами. Но особенно разительный пример представляют японцы, раса которых состоит из трех резко разнородных элементов: из негритосов (черная раса), из белых — айносов (кавказской расы) и из монголовидных элементов (желтая раса). Эти три основные расы, вследствие последовательных иммиграций, очутившись на общей островной территории, слились между собой этнографически и антропологически и дали расу более талантливую, нежели раса черных и желтых в отдельности. В японском населении поименованные составные части резко отличимы и в настоящее время, айносы распознаются с первого раза, они в такой степени похожи на русских, что Вернье не без основания называет их «русскими из Москвы». Сходно с этим и мнение Бельца, который даже считает, что айносы входят прямо в состав русского племени, что они были загнаны на Европейскую равнину полчищами тунгусов (гуннов), движения которых в Европу начались еще в I веке по Р. X.

Путем скрещивания происходит передача и видоизменение как физических признаков, так и душевных способностей. О скрещивании профессор Катрфаж выражается следующим образом: расы будущего в силу скрещивания будут меньше различаться по крови, будут более между собою близки, будут иметь больше общих стремлений, нужд и интересов. Все это создаст высшие формы жизни по сравнению с теми, какие мы знаем. Такое заключение свое он основывает на том факте, что все современные народы мира суть плод скрещивания: кровные смеси происходят на наших глазах.

г) Психические способности рас

Психические особенности и свойства рас, подобно физическому типу, принадлежат к признакам устойчивым, и можно вообще принять, как принцип, что основные душевные черты антропологически изначальной расы удерживаются долго и прочно в производных племенах. Если, тем не менее, иной раз, душевный склад племени как бы представляется резко отличным и несходным со своими отдаленными душевными корнями, то подобный валовой результат может зависеть от разнообразия, или иной группировки основных душевных черт. Если эти последние будут разысканы и выделены в психологическом анализе, то бесспорное преемство основных душевных свойств выступает с очевидностью. Таким образом, в национальных характерах мы чаще имеем дело не с новыми народившимися душевными качествами, но с иной комбинацией и с иными оттенками давних наследственных черт. Для упрощения задачи удобно взять за исходную точку самые общие типические черты первобытных рас: белой, желтой и черной.

а. Основные расы

Черная раса принадлежит к наименее одаренным на земном шаре. В строении тела ее представителей заметно более точек соприкосновения с классом обезьян, чем в других расах. Вместимость черепа и весь мозг черных меньше, чем в других расах, и, соответственно тому, духовные способности развиты меньше. Негры никогда не составляли большого государства и не играли руководящей или выдающейся роли в истории, хотя были в отдаленные времена гораздо больше распространены численно и территориально, чем впоследствии. Наиболее слабую сторону черного индивидуума и черной расы составляет ум: на портретах всегда можно заметить слабое сокращение верхней орбитальной мышцы (мышцы мысли по Дюшенну), и даже эта мышца у негров анатомически развита значительно слабее, чем у белых, между тем она является истинным отличием человека от животных, составляя специально человеческую мышцу. В согласии с этим стоит и другая особенность, а именно: то всеобщее стройное напряжение мускулатуры тела, которое соответствует вниманию, и которое придает фигуре белого человека отпечаток свежести, силы и энергии, не является у черного выдающимся и заметным физиогномическим фактом, отчего даже молодые субъекты кажутся старообразными и неуклюжими. Наконец, как лобная, так и лицевая мимика носят на себе следы неполной физиогномической дифференцировки — что даже выражено анатомически в частых сращениях тех лицевых мышц, которые в других расах гораздо чаще встречаются разделенными; благодаря этому лицо черного вообще представляется более грубым, лишенным тонкой экспрессии, в сравнении с лицом белого человека.

Желтая раса, в особенности в ее наиболее типичных представителях, носит на себе ясно выраженный отпечаток перевеса лобной мышцы над мышцей орбитальной — благодаря этому брови почти всегда стоят высоко и имеют дугообразный вид. Такая комбинация соответствует первой фазе состояний внимания, — неожиданности, удивлению, но в то же время она показывает, что внимание в своей эволюции не идет дальше и не приводит окончательно к высокому напряжению мысли, и оттого мышца мысли — orbitalis superior всегда сокращена слабее лобной мышцы, и даже это положение дела стало привычным для расы. На основании такого мимического портрета необходимо заключить, что, несмотря на развитое и дисциплинированное внешнее внимание, у желтой расы, тем не менее, не выработалась вековая привычка к напряженному умственному труду и к мыслительной настойчивости. Но в то же время резкое сокращение нижней орбитальной мышцы, придающее нижнему веку прямолинейность и высокое стояние, указывает на неутомимость желтых. Наконец, валовой перевес лобной мышцы над всей нижней мускулатурой лица указывает на преобладание чувства над умом, и, вероятно, самая степень или сила сокращения этой мышцы свидетельствует скорее о чувстве, чем об уме. Это не столько ум, сколько удивление и неожиданность. При такой комбинации основных душевных сил воля не становится обязательно на стороне умственных актов, но может одинаково стать на службу как страстям, так и элементарному вниманию. Жизненная судьба желтой расы в Азии и Америке подтверждает такую характеристику. Желтые внимательны, настойчивы, неутомимы в мирном труде, земледелии, садоводстве, в мелкой технике, но они не создали ни наук, ни искусств, и, несмотря на их десятитысячелетнюю историю, ум у них не достиг той остроты и силы напряжения, которая переходит в ненасытимую жажду знания и в глубокую потребность интеллектуальной жизни. Среди войны желтые, по свойству своего духа, легко становятся фанатичными, отдаваясь чувству и страсти, а не уму и соображению.

Белая раса обладает наиболее счастливым сочетанием душевных способностей — что выражается в равномерном симметрическом развитии ума, воли и чувства. При таком складе души, белая раса могла осуществить в себе идеал всестороннего психического развития и явилась создательницей наук и искусств, устроительницей общественной и государственной жизни, творцом возвышенных религий и мировой поэзии и улучшила самую жизненную обстановку при помощи несравненных механических и технических усовершенствований. Психическим прототипом белой расы явились древние греки.

Древнегреческая раса погибла в силу причин, еще не вполне выясненных, и, хотя она продолжает жить этнически и географически, но в антропологическом отношении она больше не существует, и все, умственно и художественно возвышенное, — все «классическое» хранится ныне в музеях, галереях, библиотеках как бесценное наследие высокого духа греков.

Греки, очевидно, состояли из двух антропологически различных частей. На египетских изображениях, в описаниях Гомера, в характеристиках физиогномиста Полемона, грек представлен человеком высокого роста, блондином, со светлыми глазами, с высоким лбом, небольшим резко очерченным ртом (вероятно, это были эллины — пришельцы, которым Греция обязана больше всего). Но существовал и другой смуглый тип (вероятно, пеласги — аборигены).

Греческая народность состояла из кровного объединения этих двух составных антропологических частей.

Характеристическими чертами грека являются живость ума и чувства в соединении с сильной подвижной волей. Гиппократ и Аристотель с классической проницательностью и меткостью говорят о равновесии духа, как об отличительной черте своих соотечественников. Мысль всегда принимала широкое участие в душевных волнениях; оттого чувство грека не могло перейти ни в сплошную страсть, ни в фанатизм, как у желтых, где воля перевешивает ум. С другой стороны, сильное развитие чувства делало греков юными душой, по меткому слову Ренана, или — детьми, как выразился египетский первосвященник перед Солоном. Ум был у грека так глубоко развит, что, по выражению Фукидида, грек весь состоял из мысли. Для грека мыслить было удовольствием, а умственная работа была легким трудом. Идеалом грека был Улисс, который «видел города и знал мысли множества людей». Тэн противополагает ум грека уму египтян: египтяне, на вопрос Геродота о причине разливов Нила, ничего не могли ответить, и даже у них по этому важному вопросу не было никаких предположений, а греки, для которых Нил не был так близок, составили три гипотезы о Ниле, и, критикуя эти гипотезы, Геродот предлагает четвертую. Тонкий, вечно ищущий, пытливый ум грека создал впервые то, чего до того времени не было в мире — чистую науку. Другие тоже талантливые народы, например халдеи, сделав умственные успехи, поставили точку на пути своего развития; но грек неудержимо шел вперед по дороге ума. Иные народы, например семиты, были слишком утилитарны — это были дельцы и негоцианты; грек был ученый, мыслитель, художник. Для семита, например, произведения искусства были не более, как предметы торговли, которые он фабриковал (Фулье) по шаблону; но грек, становясь фабрикантом, не переставал быть в то же время мыслителем и художником. Ум грека имел две стороны: воображением он витал в идеальном мире, а рассудком не выступал из пределов реальной жизни. Такова была эта несравненная крошечная раса! В подобной расе мог впервые развиться человеческий язык до высоты истинной нервно-психической техники и художественности.

Классические греки антропологически погибли: они были отчасти истреблены физически посредством рабства и выселений, частью изменились и выродились, благодаря примеси многочисленной посторонней крови албанцев, сербов, валахов, болгар, вестготов. Благодаря этим условиям раса погибла, возник в связи с нею эллинизм второй и третьей руки.

Не входя в описание психических черт различных народов всего земного шара — что почти невозможно — мы остановимся на очерке душевного типа главнейших народностей Европы, а также народов, населяющих Россию.

По-видимому, народные черты стоят в зависимости, главным образом, от антропологического состава наций, исторические же судьбы народов играют второстепенную роль. Это находит себе решительное подтверждение в том факте, что психический тип, как мы в том убедились исследованиями и наблюдениями, всегда совпадает с физическими признаками и антропологическими особенностями. В виду этого в нижеследующем изложении будут проведены параллельно психологическая характеристика и физический очерк.

б. Русские

Русский народ и русский народный характер представляют собою одну из крупнейших величин, образовавшуюся на глазах истории.

Первоначальная аборигенная раса, населявшая нынешнюю восточную Европу, остается неизвестной. Вторым (?) по времени поселенцем на территории нынешней Европейской России были различные народы и племена финского корня. Финские народы по антропологической классификации относятся к белой расе; они пришли на Восточную Европейскую равнину с севера и востока и расположились до Балтийского моря и до нынешнего Киева, сделав эти места своей прочной родиной. Около времени Христианской эры на эту Финскую территорию с юга через Карпаты стали надвигаться славяне. Между обеими расами (финской и славянской) установилось постепенное мирное смешение (Бестужев-Рюмин), которое и дало в результате русскую народность. Антропологическое исследование современного великорусского племени показало, что это племя содержит в себе частью индивидуумов тип финского, частью славянского. Существует сверх того незначительная примесь других элементов (татарский, монгольский). Финская часть характеризуется короткоголовостью, широким лицом, выдающимися скулами, маленькими косыми глазами, средним ростом, короткими ногами, светлыми волосами и светлыми глазами. Славяне гораздо менее короткоголовы, даже длинноголовы, брюнеты, высокого роста с темными глазами. Рядом с такими представителями существует в значительном количестве (до 60 %) смешанный тип, совмещающий отдельные черты того и другого из поименованных типов. Таков антропологический состав великоруссов. В малоруссах — тот же племенной состав, лишь с большей примесью чисто славянского типа в физическом отношении. Психические черты русского племени соответствуют чертам главных составляющих его частей, т. е. финского и славянского корня.

Топелиус следующими чертами изображает финнов: «Природа, судьба и традиции наложили на финский тип общий отпечаток, который, хотя и подвергается на протяжении страны значительным изменением, но все-таки легко подмечается иностранцем. Общими характерными чертами являются: несокрушимая, выносливая, пассивная сила; смирение, настойчивость с ее обратной стороной — упрямством; медленный, основательный, глубокий процесс мышления; отсюда медленно наступающий, но зато неудержимый гнев; спокойствие в смертельной опасности, осторожность, когда она миновала; немногословность, сменяющаяся неудержимым потоком речей; склонность выжидать, откладывать, но затем нередко торопиться некстати; преданность тому, что древне, что уже известно, и нелюбовь к новшествам; верность долгу, послушание закону, любовь к свободе, гостеприимство, честность и глубокое стремление к внутренней правде, обнаруживающееся в искреннем, но преданном букве, страхе Божьем. Финна узнаешь по его замкнутости, сдержанности, необщительности. Нужно время, чтоб он растаял и стал доверчивым, но тогда он становится верным другом; он часто опаздывает, часто становится посреди дороги, не замечая того сам, кланяется встречному знакомому, когда тот уже далеко; молчит там, где лучше было бы говорить, но порой говорит там, где лучше было бы промолчать; он один из лучших солдат в мире, но плох по части расчетов, он видит иногда золото под ногами и не догадывается его поднять; он остается беден там, где другие богатеют». Адмирал Стетинг говорит: «Нужно угостить финна петардой в спину, чтобы расшевелить его. Что касается внешнего вида, то общими являются только средний рост и крепкое телосложение. Духовные способности нуждаются во внешнем толчке… Желание работать зависит у него от настроения». Пер Браге (ген.-губерн. Финляндии с 1648–1654 гг. и основатель университета) говорил о финнах, что дома они праздно валяются на печи, а за границей один из них работает за троих. Наконец, общей чертой финнов является любовь к сказкам, песням, загадкам и т. п. и склонность к сатире… Таковы главнейшие душевные черты финского корня.

Основную черту славян издавна составляла их чуткая впечатлительность, нервная подвижность, что соответствует тонко развитому чувству и достаточно развитому уму. Оба качества вызывают живость характера и непостоянство. Самыми типическими чертами этого характера являются: скорбь, терпение и величие духа среди несчастий. Рольстон справедливо говорит, что русский народ склонен к меланхолии, составляющей типическую его черту. Брандес, характеризуя произведения Тургенева, как национального писателя, говорит, что «в произведениях Тургенева много чувства и это чувство всегда отзывается скорбью, своеобразной глубокой скорбью; по своему общему характеру это есть славянская скорбь, тихая, грустная, то самая нота, которая звучит во всех славянских песнях». Для характеристики этой славянской скорби и разъяснения ее психологического характера мы можем прибавить, что наша национальная скорбь чужда всякого пессимизма и не приводит ни к отчаянию, ни к самоубийству, напротив, это есть та скорбь, о которой говорит Ренан, что она «влечет за собою великие последствия». И в самом деле, у русского человека это чувство представляет собою самый чистый и естественный выход из тяжелого внутреннего напряжения, которое иначе могло бы выразиться каким-либо опасным душевным волнением, например, гневом, страхом, упадком духа, отчаянием и тому подобными аффектами. Среди несчастий, в опасные минуты жизни у славян является не гнев, не раздражение, но чаще всего грусть, соединенная с покорностью судьбе и вдумчивостью в события. Таким образом, славянская скорбь имеет свойства предохранительного чувства, и в этом кроется ее высокое психологическое значение для нравственного здоровья: она оберегает душевный строй и обеспечивает незыблемость нравственного равновесия; являясь унаследованным качеством, славянская скорбь стала основной благотворной чертой великого народного духа.

Все другие стороны чувства и вообще эмоциональная сторона души хорошо развиты у славян; в этом отношении славянство приближается к романским расам.

Слабейшую сторону славянского характера составляет воля; она гораздо менее энергична, чем у других народов, и в этом отношении славяне представляют противоположность германским и англо-саксонским расам. Воля у славян выражается порывами (Леруа-Болье), как будто для накопления ее требуется срок. Славянский гений не чужд ясного сознания этой особенности и поэтически изобразил ее в былине об Илье Муромце.

Из приведенной характеристики видно, что финну, при его твердой воле, сильной в сдерживании себя (самообладании) и столь же сильной во внешних проявлениях, не доставало достаточно ума, чтобы направлять волю, а не становиться слепым фанатиком действия. С другой стороны финну не доставало живого чувства и тонкой отзывчивости не внешние впечатления. Этими качествами обладает славянин. Объединение двух таких несходных народностей дало расу среднюю в физическом отношении и дополнило духовный образ до степени целостности: русский, впитав в себя финскую душу, получил через нее ту тягучесть и выдержку, ту устойчивость и силу воли, какой не доставало его предку славянину; а в свою очередь финн, под влиянием славянской крови, приобрел отзывчивость, подвижность и дар инициативы. Нравственные качества финна и славянина, слившись в одном народном организме, взаимно дополнили друг друга, и получился цельный нравственный образ, более совершенный в психическом смысле, чем составные части, из которых он сложился.

Типы малорусса и великорусса отличаются между собою в том отношении, что у малорусса в меньшей степени получились те новые черты, которые приобретены от финнов, и более сохранился природный славянский ум и чувство. Таким образом, малорусс оказался более идеальным, великорусс более деятельным, практичным, способным к осуществлению. Малорусс, говорит Леруа-Болье, более подвижен, более склонен к размышлению (развитой ум), но менее деятелен (более слабая воля). Его чувства тоньше и глубже; он более поэтичен и склонен к внутреннему анализу.

Общий характер и основные черты славян и русских еще боле дополняются анализом душевных оттенков, свойственных отдельным славянским племенам. Известный антрополог-этнограф Талько-Грынцевич следующим образом описывает поляков, сравнивая их с великоруссами, белоруссами и малоруссами. «Суровая северная природа, — говорит Талько-Грынцевич, — …выработала в великоруссах характер более холодный, подходящий к климату, терпение, выносливость, твердость и энергию. Поляки напротив, поселившись издавна в своих равнинах, сохранили лучше черты характера своих отдаленных предков: темперамент горячий, мечтательный, легко воспламеняющийся, характер мягкий, веселый и беззаботный, малую житейскую практичность, непостоянство, глубокую привязанность к родному очагу».

Приведенная характеристика показывает, что глубокое чувство является основной стороной характера, подавляющей собой ум и волю. Такие, неумеряемые умом и волей, чувства способны в одиночку, безраздельно господствовать в душе и увлекать ее своей силой. «Ближайшие соседи поляков — белоруссы и малоруссы, — говорит Талько-Грынцевич, — по своим нравам и народному характеру представляют как бы переходную ступень от поляков к великоруссам, — ступень, в которой крайности двух характеров смягчаются».

Приведенные Талько-Грынцевичем четырнадцать фототипий поляков из различных провинций вполне подтверждают сделанную им характеристику: на каждой из фотографий запечатлено, по преимуществу, чувство. Крайнее проявление славянского типа в поляках объясняется по Талько-Грынцевичу географическим положением поляков в центре славянства. Этим же Талько-Грынцевич старается объяснить особенности польской речи. Некоторые антропологи указывают на возможность антропологического смешения поляков с другими племенами, ссылаясь на то же географическое положение поляков — на большой дороге человечества, по которой в доисторическую эпоху прошла масса народов в том и другом направлении. Быть может, в возникновении польского племени играло роль узкое скрещивание чисто славянских элементов, приведшее славянские племенные крайности к их высшей точке в силу тех принципов, значение которых указано выше.

Вопрос этот остается недостаточно ясным, но совершившееся в наши дни выступление поляков на путь всемирной литературы, вероятно, разъяснит многое в этом оригинальном и талантливом племени.

Инородцы России, по всей вероятности, играют маловажную роль в образовании оттенков русского народного духа, но на окраинах, где происходит антропологическое сочетание их с русскими, влияние весьма возможно в виду известной наклонности русских к мирному объединению с другими народами на основах антропологического и духовного товарищества.

в. Англичане

В состав англичан вошли (брахи — брюнеты) кельты (Шотландия и Ирландия) и (долихо-брахи — блондины) германцы с некоторой примесью норманов (тоже германцев). Английская раса, как смесь названных частей, уже совершенно сплотилась и сформировалась антропологически. По росту — это первая раса в мире; она также занимает первое место между цивилизованными народами по весу тела, развитию груди и физической силе. В психологическом отношении англичане значительно отличаются от других народов. Воля, говорит Фулье, составляет основное органическое свойство английского характера, которое в точности напоминает древнегерманскую расу, отличавшуюся твердой, упрямой, закаленной, выдержанной волей; англичанину свойственна так же, как результат сильной воли, предприимчивость и любовь к инициативе, — этим последним качеством англичане обязаны норманской крови. Благодаря сильной воле англичанин отличается сдержанностью, серьезностью и способен к продолжительному трудовому напряжению.

Благодаря своей воле, говорит Бутми, англичанин представляет из себя истинное орудие труда: он гораздо производительнее, чем ирландец и немец. Англичанка не менее сильна волей и деятельна. Но в отношении развития и тонкости чувства и такта англичане, несомненно, уступают французам. В умственном отношении англичанин настойчив, но менее способен к общим идеям, отчего все науки у него за немногими исключениями носят скорее практический, нежели чисто научный характер. Значительная часть английских ученых лишены того, что можно было бы назвать общим развитием, они, скорее, чистые специалисты избранных отраслей знания (Фулье).

Специфические черты английского духа явились, независимо от действия внешней природы, плодом смешения рас, населяющих Британские острова. Эти расы сформировали самостоятельный язык, плод самого курьезного смешения, которое дало необыкновенно практичные формы.

Основной психический склад англичан принадлежит германскому корню. Другие составные антропологические части, входящие в состав нации, подвергаются более или менее сильному давлению, которое имеет своей целью истребление. Чистый англичанин высокомерен, молчалив и беспощаден в своей деятельности, в нем нет того духа благосклонности и любезности, которая свойственна французу, напротив, он всюду в своих отношениях к людям примешивает презрительный и вызывающий оттенок, а в своих отношениях к покоренным или зависимым народам англичане вносят начало угнетения, эксплуатации и истребления (Бутми).

Основную черту английского характера составляет преобладающее развитие воли, как у француза — преобладающее развитие чувств и ума: француз оживлен, говорлив, тонок по своей душе и отзывчив, англичанин молчалив и решителен. Француз, в своих отношениях и действиях, в значительной степени руководится общественным мнением и совестью других и даже в этом ищет для себя поддержки и подкрепления, англичанин руководится своим собственным убеждением. Привыкнув искать нравственную опору в самом себе, а не в окружающих, англичанин отличается прямотой, откровенностью, независимостью и гражданским мужеством. Следующий эпизод поясняет мысль. В 1864 году Джон-Стюарт Милл выступал в качестве кандидата на выборах. Один из его противников, желая испортить ему парламентскую карьеру, предложил ему крутой вопрос в присутствии избирателей из рабочего класса: «Правда ли, спросил он, что вы отзывались об английских рабочих, будто они склонны ко лжи». Милль, не колеблясь, сказал: «Да, это правда». Французская публика в подобном случае, говорит Бутми, разразилась бы воплем протестов; но лондонские рабочие покрыли ответ Милля живыми аплодисментами: им понравилось нравственное мужество, с которым Милль готовился встретить их неудовольствие.

В своих политических взглядах англичанин отличается крайним партикуляризмом: он внимателен, либерален и гуманен только в отношении англичан; но во внешней политике он совершенно иной человек. Законность, правдивость, гуманность и благородство в отношении к слабому признаются и уважаются только по ту сторону Ламаншского пролива, не дальше.

Несмотря на высокое и оригинальное развитие Англии, она, по-видимому, сделала меньше для поднятия и возвышения человеческого рода, чем сделали другие страны: Италия, Франция, Германия; но она показала миру невиданный пример свободы и деятельности. Подобный практический прогресс не менее важен, чем прогресс умственный.

г. Германцы

В состав Германии, кроме собственно германского племени, вошли элементы кельтские, славянские и финские; в Пруссии — особенно значительна примесь славян, в Баварии примесь кельтов. По наблюдениям Вирхова, долихо-блондины составляют основную часть германского народа, и, тем не менее, индивидуумов с таким типом в северной Германии наблюдается от 33–43 %, в центре Германии от 25–32 %, а на юге не более 18–24 %. Таким образом, германское племя (долихо-блондины), давшие германскому народу свой язык и душевный тип, не представляют собою большинства. Но то же, как мы видели, наблюдается и в России, где до 60 % состава населения относятся к смешанному типу и где население, давшее свой язык, остается почти в меньшинстве.

В основе своей души немцы, как и англичане, имеют сильную волю; отсюда вытекает их энергия, настойчивость, терпение в перенесении трудностей и верность принятому долгу. Чувство у немца носит печать идеализма; оно не сразу и не так скоро возбуждается, как у русских и французов, но раз возбужденное остается сильным и продолжительным. В сравнительной психологической оценке ум составлял всегда у немцев сторону, которая уступала чувству, в особенности воле. К выработке и развитию этой слабейшей стороны своей души немец приложил особенные усилия, подобному тому, как русский приложил усилия для выработки у себя воли. Успехи, достигнутые в этом направлении расой, нельзя не признать замечательными, и психологический эксперимент, которому немецкая раса себя подвергла, не остался без знаменательных последствий. Самая техника умственного развития усовершенствована немцами в такой степени, что, во многих отношениях, она послужила образцом для других народов. Немцы не только привели в образцовый порядок библиотеки, книжную торговлю, но они первые сумели реферировать всемирное знание, создать научные центры, организовать армию ученых, в которой все, начиная от высших и до низших, тихо, но неудержимо идут вперед таким стройным эшелоном и с такой идеальной научной организацией, что, независимо от эпохи и личных сил работников, успехи знания быстры, верны, безостановочны и экстенсивны. С первого взгляда немецкая ученость, немецкая мысль кажутся тяжелыми, как бы достигнутыми путем томительной осады, и, тем не менее, этот путь немецкого ума оказывается практичным и приводит к истине, несмотря на свою кажущуюся простоту. Устройство университетов, организация научных центров, настойчивость в деле науки, последовательность знания, организация и сотрудничество доведены немцами в области науки до высоты истинной техники, благодаря чему даже посредственный ученый не только достигает серьезного научного усовершенствования, но и обогащает отечественную и всемирную науку. Сознанием важности науки проникнуты в Германии не только правительственные сферы и образованные классы, но даже в уме самого бедного и тупого поденщика жизни слова: «профессор», «ученый», «доктор» облечены ореолом такого величия, какого в других странах не умеют дать науке. Германия — единственная в мире нация, среди которой наука нашла себе высокое положение и оценку. Создав для науки высокий пост, немцы показали на самих себе, какую важность для развития народного духа представляет культ науки. Другие народы также верят в науку, но нигде оценка ее не проникала так глубоко в народные массы, как в Германии. Немцы показали на деле, что они смотрят на учение как на силу, способную нести весь народ, объединенный в великую интеллектуальную армию. Успехи, достигнутые осуществлением такой идеи, оказались необыкновенно плодотворными для немцев; польза их чувствуется и человечеством. В этом — бесспорная заслуга немецкой расы! Другие, быть может, более талантливые народы не сумели реализовать технику умственного развития в такой мере, как немцы. Последствия интеллектуального прогресса немцев оказались гораздо более значительными и серьезными, чем того могли ждать немцы и другие народы. Ученое руководительство стало такою всеобщей и распространенною потребностью во всех слоях немецкого народа, что, можно сказать, народная жизнь слилась с научной, и народный разум поднят до высоты науки. Это один из самых крупных опытов в жизни человеческого рода!

е. Французы

Французы, подобно немцам, не составляют антропологически однородной нации. В состав французского народа входят: малорослые (брахи-брюнеты) кельты, высокорослые (долихо-блондины) галлы и, наконец, германцы. Эти составные части (как и составные части германцев) достаточно слились и объединились этнографически, образовав очень типический коллективный огранизм Франции. Подобно тому, как в Германии на всю этнографическую группу немецкого народа наложили свой духовный отпечаток германцы, так во Франции то же сделали галлы и кельты, передав французскому народу свойственный им веселый, живой и подвижной характер.

Самую заветную, выдающуюся сторону французского характера составляет живая впечатлительность, уже с первого раза очевидная для наблюдателя. Она происходит от сильных чувств, свойственных этому народу, и была нередко предметом критики и насмешек со стороны других народов, которым эта черта могла казаться зависящей от слабости воли и неспособности к самообладанию. Но в действительности чувства французов не только сильны, но глубоки, в истинном значении этого слова, — а такие чувства не могут быть вполне подавляемы волей. Чувства француза отличаются и глубиной, и проникновенностью: ими явно сопровождаются все душевные акты, и даже сухой ум и чистая воля несвободны у француза от заметной эмоции. Оттого французская мысль отличается особенной живостью, картинностью и блеском; в свою очередь воля, благодаря чувству, полна гибкости и живого приспособления и никогда не носит характера слепой механической силы; и даже самые чувства всегда сопровождаются целой гаммой второстепенных тонов и оттенков, придающих им характер широкого всепроникающего эмотивного акта. Французу даже неизвестно то состояние стихийной оцепенелости чувства с окаменением воли, которое составляет национальную черту финна и называется упрямством. Французу несвойственна также и холодная жестокость, составляющая национальную черту некоторых образованных народов.

Тонко развитое чувство француза делает его проницательным в отношении душевного состояния других и родит в нем самом эмотивный отклик; оттого француз является общественным существом в большей степени, нежели представители других народов Европы. Уже галлы, по сказанию Страбона, охотно принимали на себя вину тех, которые казались им обвиненными несправедливо. Французский солдат, храбрость которого имеет вековую репутацию, в пылу сражения никогда не думает о себе, но исполняет долг глубокого сочувствия к товарищам, которым угрожает опасность. Сочувствие и сострадание является естественной глубокой чертой национального характера француза. Легко понять, что при таких качествах француз не мог сделаться колонизатором. Францию считают даже неспособной к колонизации. Колонизация требует той холодности, насилия, презрения или, по крайней мере, невнимания к низшей расе, на какое француз не способен по самому характеру своему. Как древний грек, изготовляя художественные произведения для рынка, не мог превратиться в простого ремесленника, но оставался художником, так француз не способен позволить себе то невнимание к человеку, какое необходимо, чтобы сделаться колонизатором. Черта общечеловечности в такой степени свойственна французскому характеру, что даже самый лиризм этой нации запечатлен необычным характером. В то время как немецкий лиризм, говорит Мейер, носит на себе печать уединенного замкнутого в себе состояния, лиризму французскому присуши экспансивность и общественность, и даже, когда Ламартин и Гюго говорят о самих себе, они изображают только те чувства, которые общи всем и которые носят не личный, но сверхличный общечеловеческий характер. Такую особенность французского характера иногда объясняли мотивами личного свойства — исканием развлечений, потребностью в обмене мыслей, жаждой общества и т. п. и т. п. Но такие объяснения необходимо признать односторонними; напротив — француз чувствует самого себя меньше, чем чувствует другого, и для него больше имеет силы чужой взор, чужая совесть, чужая душа, чем его собственные инстинкты: omnium mihi conscientia major est, quam mea — так о себе говорит француз.

Указывая на приветливость и общественность французов, Д. С. Милль замечает, что англичанин лишен этих качеств: «В Англии, — говорит он, — всякий поступает так, как будто все ему враги или все сердятся на него».

«Тонкое понимание другого и оценка самого себя меркой общественной совести сделали для француза естественными высшие добродетели: самоотверженность, альтруизм, потребность стать на службу не только своей народности, но и всему человечеству. В этом отношении французам принадлежит, по праву, нравственное первенство в ряду современных рас. Социальные реформы и демократический дух гораздо более созрели во французской нации, чем в других странах, и в настоящее время умы лучших людей Франции не без основания начинают предчувствовать зарю высокого поворота в ходе нравственной жизни, которой Франция достигнет раньше, чем кто-либо в человечестве» (Фулье).

Основным свойством французского ума является его острота и неутомимость. В этом отношении французы занимают едва ли не первое место среди народов. Предание приписывает Виргилию слова: их (галлов) может довести до утомления все, что угодно, только не умственная работа. Ясность мысли и ее логическое построение таковы, что французов не без основания называют огранизаторами человеческой мысли. Французская критика получила всемирное воспитательное значение для ума, как французская комедия для общественных нравов.

Воля французов не всегда является сильною в делах внешних, но, в общем, эту волю необходимо признать сильной, если принять во внимание ту сложность душевной работы и те бесчисленные компликации, какие даются живым умом и пылкими чувствами и которые неизбежно требуют необыкновенно сложных и гибких манипуляций воли в задачах решения и осуществления.

Объединяя все данные, касающиеся французского духа, нельзя не прийти к заключению об особой талантливости расы; значение этой талантливости еще больше возвышается гармонией, существующей между душевными способностями. Самое направление духовной жизни французского народа носит печать того всестороннего психического прогресса, который напоминает дарования древних греков.

Французский гений направляется по тому пути, который менее всего обещает непосредственные осязаемые результаты, но — это путь высшего душевного развития. Человечество когда-нибудь оценит и этот путь, и ту нацию, которая избрала и пролагает такой путь.

ж. Евреи

Психологический очерк народов остался бы неполным, если бы не были приведены, хотя некоторые, черты из психологии народа, который хотя и не составляет нации в полном смысле слова (так как рассеян среди других народов Европы и земного шара), но черты этого народа настолько типичны, что ознакомление с ними имеет существенный теоретический интерес и может содействовать уяснению общих вопросов этнической и расовой психологии.

Евреи распадаются на две обособленные группы, различающиеся как по внешним признакам, так и по своему происхождению. Русско-немецкие евреи (ашкеназы), по своему малому росту, относительной частоте у них рыжих волос, серых глаз и брахицефалии, сильно удаляются от сефардов (евреев трех южных полуостровов Европы, африканского побережья Средиземного моря и отчасти Голландии и Англии). Евреям-сефардам свойственны: черные волосы, черные глаза и долихоцефалия. По новейшим исследованиям сплочение этих двух антропологических типов в одну общую группу еврейского народа произошло чрезвычайно давно, еще на месте первоначальной родины евреев в передней Азии, где к первоначальному истинному семитическому корню присоединились брахи-блондины амориты. Позднейшие примеси (арийцев в Европе) к этим исконным частям еврейского народа были сравнительно незначительны, почему еврейский народ сохраняет свою первобытную типичность.

Евреи во все времена своей истории обнаруживали склонность к переселениям в гораздо большей степени, чем другие народы. Путь в Европу, куда переселилась главнейшая масса евреев из их первоначальной родины — Передней Азии был троякий: через Кавказ, по берегам Черного моря и по Средиземноморскому побережью. По этому последнему пути прошла наибольшая часть евреев перед началом периода их рассеяния. В настоящее время общее число евреев на земном шаре до 10–12 миллионов; половина этого числа живет в России.

К антропологическим особенностям евреев, резко отличающим их от других народов, относятся: более малый рост, слабое развитие груди, большая рождаемость, высшая средняя продолжительность жизни и меньшая смертность; благодаря этим особенностям, евреи постепенно возрастают в числе, даже несмотря на неблагоприятные условия, в которых эта раса находится всюду. Одна из наиболее заметных особенностей еврейского народа заключается в наивысшей приспособляемости евреев к самым разнообразным климатам, о чем речь была уже выше.

Физической устойчивости еврейской расы соответствует и устойчивость основных черт душевного строя: каким изображен еврей на стенах древних египетских гробниц, таким он в физическом отношении представляется и в настоящее время, и совершенно то же замечается в духовном отношении. Правда, такой общий принцип антропологической устойчивости применим и к другим народам: требуются долгие века для изменения психического и физического типа народов. Таковы взгляды современной антропологии. В популярных статьях можно встречать нередко объяснение психического типа евреев событиями их истории за два последние тысячелетия; но в вопросах, о которых идет речь, такой срок — слишком незначителен и не может оказать сколько-нибудь заметного влияния, за исключением случаев — крупных антропологических скрещиваний, которые для еврейства не имели места. После этих замечаний переходим к краткому очерку душевных свойств еврейской расы.

Ренан называет евреев расой интеллигентной, умной и страстной. С такой количественной оценкой дарований все согласны. Умственная одаренность евреев не подлежит сомнению и сказывается в особенной легкости, с какою им дается изучение речи, начиная с грамотности до литературного языка, которые евреями усваивается гораздо легче, чем другими народами. Евреи являются повсюду, начиная с отдаленных времен, переносчиками культуры и посредниками в умственном обмене, а при испытаниях умственного развития в школе, в наши дни, евреи нередко превосходят неевреев быстротою и бойкостью научных справок (Леруа-Болье и др.). Но этой формальной или внешней стороне ума далеко не соответствует сторона внутренняя. Убежденный сионист из христиан профессор Ф. Геман многозначительно говорит, что евреи не могли быть творцами собственной оригинальной культуры, потому что у них не было собственной почвы, собственного постоянного пристанища. Но Ренан думает, что не эти внешние причины, как кажется Геману, а другие, более глубокие условия лежат в основе этого своеобразного явления — несомненных дарований и столь же несомненной неспособности создать национальную культуру. Ренан говорит, что у евреев, как у расы, вообще нет призвания ни к философии, ни к науке, ни к искусству, за исключением музыки. Как бы в подтверждение самого факта этой странной духовной односторонности народа, который обладает блестящим, но нешироким умом, указывают на глубокую историческую загадку, — что созданием Библии, этого величайшего этико-литературного произведения, как бы исчерпывается продуктивная производительность Израиля, после чего следует двухтысячелетняя пауза, в продолжение которой евреи, по справедливому замечанию Гемана, вносили свою долю участия во все культуры и, тем не менее, ни одна не создана и не проникнута их духом. Как будто у евреев иссяк родник собственной духовной жизни, и они стали жить чужими идеями, чужим духом и чуждыми им вдохновениями! Самобытное национальное творчество Израиля как будто совершенно угасло, или, по крайней мере, оно стало искать себе вдохновения в национальных идеалах тех народов, с которыми евреи сожительствуют.

В отношении чувств Ренан назвал евреев расой страстной, т. е. одаренной живыми чувствами. Хвольсон (семит по происхождению) приписывает семитам чувствительную, раздражительную страстную душу. И, действительно, чувства евреев всегда представляются яркими и живыми, по временам даже сильными. Однако же, при всей живости своего темперамента, евреи нисколько не похожи на французов, обладающих также живыми и сильными чувствами, и это несходство разъясняет сущность дела. Объективное определение чувств представляет задачу нелегкую, но мы остановимся на некоторых чертах, которые одинаково оцениваются и неевреями и евреями. Это параллельная оценка сделана представителями первого Конгресса сионистов с одной стороны (Нордау, Бирнбаум и проч.) и с другой стороны Геманом в указанной выше брошюре его и другими. Не входя в описание отдельных чувств, ограничимся оценкой общего характера их. Главный отпечаток, которым отличаются чувства еврейской расы можно бы назвать нравственным симплицизмом. Чувство еврея часто является в упрощенной форме, в своей обособленности и без осложнения одних чувств другими; так стыд принимает форму уничижения, страх является в виде растерянности, печаль — в виде слез и экспансивной эмоции, самодовольство — в виде тщеславия, кичливости, надменности и заносчивости, самоуверенность — в виде самомнения и т. п. Сущность подобных оттенков и вариаций состоит в замене многих чувств одним из сильнейших или одним из элементарнейших. Поясним примером: человек, чувствующий себя униженным, презираемым — каковыми часто чувствуют себя евреи — может не поддаться полностью одному этому чувству, если только будет хранить в себе чувство нравственного достоинства; подобным образом, человек гордый не впадет в заносчивость и кичливость, если будет поддерживать в своей душе уважение к чужой личности и т. д. Но если подобного осложнения нет, если эмотивный противовес непривычен для души, то всякий вообще субъект, независимо от его национальности, становится нравственным симплицистом: его натура, вместо тонкости, приобретает вульгарность, и все отдельные чувства решительно изменяются. Сущность нравственного симплицизма выясняется при психологическом сравнении еврея и француза в отношении чувства. Чувства французской расы носят печать необыкновенной сложности — это всегда душа, звучащая многочисленными своими фибрами, — что свидетельствует о высоком эмоциональном прогрессе расы. Такая душа далеко не свойственна евреям, как расе. Без сомнения, и между евреями есть люди с необыкновенно тонкой всечеловеческой духовной организацией, но живая, страстная французская душа не может быть поставлена на один общий уровень с живой страстной еврейской душой. При той же силе эмоции, эти две души различаются в отношении полноты и глубины чувства так же, как английская и русская душа отличаются размерами и силою воли.

Неполная или недостаточная дифференциация чувства в еврейской расе уже в отдаленные времена сделала необходимым существование особенного нравственного корректива — в лице пророков, которые являются замечательным специально еврейским институтом. Этимология слова пророк в русском и греческом языках указывает на прорицание, предсказание будущего, как на основную функцию пророка, но семитическое слово nabi, применяемое к наименованию пророка обозначает собою человека зрячего, т. е. нравственно видящего, проницательного, различающего и распознающего своим чувством те нравственные тонкости и детали, которых не различают другие. Таким образом для нравственной жизни расы понадобился особый институт нравственно ясновидящих людей, способных быть руководителями в делах совести, в делах нравственного такта, которого нередко не доставало не только обыкновенным евреям, но и духовным представителям их — первосвященникам, священникам, как видим из писаний пророков. По мнению Ренана, пророки представляют собою явление, не имеющее аналогов в истории других народов. Пророки старались будить чувства, очищать их, содействовать их развитию и росту; пророки одинаково обращались к народу и его царям и первосвященникам, как вестники Бога, как голос и идеальной совести, и тонкого чувства.

Что касается воли, то еврейская раса отличается выдающейся настойчивостью в труде и неутомимостью.

Основные психические свойства еврейской расы: 1) блестящий, острый, но не глубокий ум, 2) счастливая настойчивая воля и 3) недифференцированное чувство положим свою специфическую печать на весь духовный образ, на жизненную деятельность и на исторические судьбы избранного народа.

Относительная элементарность, или недифференцированность чувства решительнее всего выражается в еврейской расе отсутствием тоски по родине и легкой утратой родной речи. Отсюда становится понятной склонность к миграциям в отдаленные страны и симбиоз с чуждыми расами, свойственный еврейскому народу с отдаленных моментов его истории. Быть может, стремление евреев к рассеянию и расселению и самое отвращение к оседлости вытекает не из одной нужды в куске хлеба, но скорее из потребности искать духовную жизнь, бьющую более полным ключом, нежели жизнь еврейской расы. Таким образом, расселение евреев по лицу земли являлось бы не только вынужденным, но отчасти, вероятно, и естественным психологическим явлением, зависящим от свойств еврейского национального духа.

Рассеяние по лицу земли и продолжительная жизнь среди чуждых рас выяснили некоторые отличительные черты национального духа евреев, в особенности — легкость, с какою еврей воспринимает чуждую культуру. Странствуя по земле, евреи утратили не только свою историческую территорию, но также свой язык, литературу, поэзию, искусства и, в известной степени, самый нравственный облик — все самое ценное в жизни. Быть может это единственный пример для столь развитой в умственном отношении расы! Душа современного еврейства уже не согревается и не возбуждается самобытным национальным гением. Расовый тип, правда, еще остается, но это скорее касается формы, чем содержания духа с его историческим преемством идей, стремлений и чаяний. Евреи вносят свою долю участия в современные национальные культуры разных народов, как справедливо говорит Геман, но они руководятся вдохновением не иудейского, а чуждого им народного гения, откуда они черпают содержание и формы своего творчества. По-видимому, главной причиной такого направления духовной жизни избранного народа является перевес умственного развития над эмоциональным: тонкое чувство, идеализм, поэтические и художественные эмоции уступили у евреев свое законное первенство практицизму в ущерб естественному развитию высшей жизни.

Симплицизм и неполное развитие чувства привело талантливую, в умственном отношении, еврейскую расу к монотонности умственных аспирации, к сужению круга действий, к замкнутию себя в рамки немногих специальностей и профессий, где ум находит желаемую пищу. Но все важнейшее, на что человек подвигается тонким чувством, именно: стремление к развитию чисто духовных интересов — языка, поэзии, литературы, искусств и проч. осталось в еврейской расе без надлежащего преуспеяния. Таким образом, еврейство осудило само себя на узкую служебную роль в человечестве, утратило руководящую идейную силу, о которой говорили его пророки, и спустилось до положения простого исполнителя поручений различных наций, среди которых оно живет, идеями которых вдохновляется. В окончательном выводе это привело талантливую расу к более узкой жизни, чем та, которая требуется интересами духа, и в этом — великая угроза высшему духовному преуспеянию еврейской расы в будущем.

Как мы старались показать в очерке национальной психологии других рас (русские, немцы), каждая раса с необыкновенной настойчивостью идет по тому пути, какой указывается задачами ее психического усовершенствования, не останавливаясь ни перед какими требованиями жизни. Так, немецкая раса, у которой чувство и воля были счастливо развиты, устремила все силы своего духа на достижение умственного прогресса в уровень с чувством и волею. Славяне, одаренные счастливо в умственном и эмоциональном отношении, направили свои стремления на развитие воли, и с этой целью даже вошли в антропологическое — кровное объединение с финнами и, таким путем, пересоздали себя в новый антропологический и духовный тип (русских), обладающий более полной и цельной духовной организацией, нежели та, которою обладают составляющие его родоначальные расы (славянская и финская). Такого пути еврейство чуждается, оно замыкается в себе, избегая как антропологической ассимиляции, так и национальной пропаганды, хотя вековой опыт человечества указывает расам иной биологический идеал. Время покажет, лучше или хуже других народов поступают евреи.

В противоположность многим культурным народам, евреи обнаруживают мало склонности к национальному объединению; их сплоченность, по своему характеру, скорее напоминает факт расового, чем культурного единства. Евреи мало стремятся к территориальной концентрации, столь же мало склонны к созданию национального духа с самобытным языком, поэзией, литературой, искусством. При таких наклонностях еврейской расы, жизнь в рассеянии вовсе не является для нее фактом чисто внешним или только насильственным, но глубоко коренится и в самых особенностях этого народа. Брока усматривает в евреях свойства антропологического космополитизма — как в физической организации их, так и в их физиологической приспособляемости. Но очевидно, и в психическом отношении еврейству свойственна такая же приспособляемость и вытекающий из нее нравственный космополитизм: евреи охотно передвигаются с места на место, побуждаемые материальными и духовными потребностями, и это стремление возникло у них не только со времени утраты ими своей территории в Палестине, но проявилось и гораздо раньше. Самая перспектива рассеяния и симбиоза с народами земного шара была предсказана евреям их пророками; эти гениальные люди, которых можно бы назвать сионистами своего времени, глубоко понимали национальный дух своих соотечественников и предусматривали исторические события, причины которых коренятся, главным образом, в национальном духе евреев. События действительно наступили так, как об этом читаем у еврейских пророков. Этим подтверждается как проницательность пророков, так и верность сделанной ими психологической характеристики своего народа. Хотя пророки Израиля усматривают в рассеянии наказание Божие, а современные сионисты пытаются создать из евреев нацию в том смысле, как она создалась у других народов; но самый вопрос, — нам кажется — стоит глубже. Евреям, как расе, едва ли свойствен национальный уклад душевной жизни; у них гораздо больше сказывается склонность к антропологической всеобщности, чем к национальным рамкам; и, быть может, именно в этом скрывается антропологическое и культурное призвание этой, во всяком случае, прочной, устойчивой, резко отмеченной в духовном отношении расы.

И. А. Сикорский

Русские и украинцы

(Глава из этнологического катехизиса)

Доклад в Клубе русских националистов в Киеве 7 февраля 1913 года Русские и Украинцы

I. Доисторическая давность

Вопрос, поставленный в заголовке, невольно сам собою сказался. Когда нам пришлось ознакомиться с некоторыми произведениями профессора Михаила Грушевского, особенно с его новейшей книгой «Киевская Русь» (т. 1. СПб. 1911 г.). При чтении этих произведений в душе возникли не только вопросы, но почуялись сомнения, встрепенулась критическая мысль, сказалась глубокая встревоженная потребность знать: «что есть истина»?

Согласно Вс. Переписи населения Росс. Имп. 1897 г., мы привыкли знать, что русских в нашем отечестве имеется 84 миллиона, затем уже следуют нерусские народности в общей сумме 41 миллион. С поправками на 1911 год (Статистич. Ежегодник России), русских приходится 112 миллионов, инородцев 56 миллионов. Восемьдесят четыре миллиона русских в 1897 г. и 112 мил. В 1911 году делятся таким образом, что в

1897 г. 1911 г.
на великороссов 66 миллион. 74 миллион.
на малороссов 26 37

Почтенный профессор Грушевский предупреждает нас, что двадцать шесть миллионов малороссов по переписи 1897 или тридцать семь миллионов по расчетам на 1911 год нельзя считать русскими. Эти миллионы должны быть списаны с общей суммы русских, потому что они — не русские, а украинцы. Подведя итог всем украинцам, почтенный профессор исчисляет их в 1906 г. в сумме 31–32 миллионов, вводя сюда живущих в Австрии и выселенцев в Америку. Нас, впрочем, интересуют не статистические цифры, а существо дела — действительно ли из состава русского населения надобно исключить одну треть (численностью в 27 миллионов!) и перечислить эту крупную цифру к контингенту другой народности — украинцев. Это так неожиданно, так ново, так непривычно, что разум не хочет сдаться в плен и домогается доказательств. Конечно, перед доводами науки никто и ничей ум не устоит! Если существуют доводы, и они убедительны, мы невольно последуем за профессором Грушевским и, при всем предварительном несогласии с ним, — чего и не скрываем, — пойдем в полон, сдавши ему в качестве трофеев всю нашу библиотеку.

Профессор Грушевский настолько обставил содержание своей книги научным инструментарием, что первым долгом читателя является тщательное изучение предлагаемого материала: с этого и начнем.

Мы встречаем в книге профессора Грушевского и географию, и геологию в соединении с исчислением периодов или наслоений четвертичного века до первых почти проявлений жизни в третичную эпоху. Далее у него прослежен более или менее подробно ледниковый период в Европе, особенно в тех местах, которые впоследствии стали прародиной нашего отечества. Еще далее профессор Грушевский приводит опись орудий, созданных руками первобытного человека в палеолитический и неолитический период его жизни. Особенно ценным следует признать то, что профессор Грушевский придает значение антропологическим изысканиям и делает попытки применять их к освещению расовых и этнических вопросов — наряду с лингвистическими данными. Все это вместе взятое создает ту почву, на которой возможно сближение разных специалистов, на общем поле этнографии и этнологии. К сожалению, приходится сказать, что некоторые части исчисленного материала носят у профессора Грушевского характер скорее научно-изобильного, чем конкретно-делового собрания фактов, и самые факты не объединены и не оплодотворены принципами антропологии и этнографии. Главные положения этих новых вспомогательных для истории дисциплин использованы у профессора Грушевского далеко не с тою полнотою, какой они заслуживают.

Важнейший вопрос, с каким в своей книге выступает профессор Грушевский, — пытаясь притом разрешить его радикально, — это вопрос о происхождении славян, русских и украинцев. Эти три вопроса должны быть признаны основными для всей истории славянства и России, но они оставались до самого недавнего времени крайне слабо базированными. Оттого выступление профессора Грушевского с решительными взглядами покажется для всякого по меньшей мере научно-внезапным. Если принять во внимание, что прежние научные данные о скифах и сарматах, как предтечах славянства, не только устарели, но сделались в последнее время еще более неясными и запутанными, то начало Руси таким образом погрузилось в совершенный туман. Этот туман не только не рассеивается книгою разбираемого автора, но становится еще более густым особенно потому, что к основному вопросу о существовании украинства профессор Грушевский относится скорее как к вопросу доказанному и решенному, а не к такому, который нуждается в доказательствах для своего разрешения. В первой половине своей книги профессор Грушевский почти не говорит об украинцах, оттого появление их во второй половине представляется довольно неожиданным: автор не достаточно подготовляет читателя к этой важной этнографической новости.

В своей книге профессор Грушевский останавливается только на весьма немногих антропологических фактах, именно на долихоцефалии и брахицефалии (длинноголовость, короткоголовость), но не упоминает и не оценивает значения многих других важных антропологических положений и признаков, например, лицевого указателя, носового, глазничного и даже головного указателя (index coephalicus). Такая скупость явилась роковой и лишила профессора Грушевского почти всех средств к разрешению поднимаемых им этнических вопросов. Удовольствоваться долихоцефалией и брахицефалией — это значит сузить свои аналитические ресурсы по этнологии до границ решения только одного вопроса, притом касающегося событий чрезвычайной давности. За четыре тысячи лет до нашего времени территорию нынешней европейской России населял долихоцефалический человек. Он вымер, скелеты его можно находить при рытье каналов (Ладожский кан.), при глубоких железнодорожных выемках и при других обнажениях глубоко лежащих напластований земли. Вот и все! Но все получаемые таким путем данные имеют теперь только био-исторический интерес, т. е. полезны для биолога, но не для историка. Ведь со времен долихоцефалического человека поверхность нынешней России покрылась наносными наслоениями, на поверхности которых уже давно живет короткоголовый и среднеголовый человек (брахицефал и мезоцефал). Вся антропология и этнография поднялась, таким образом, из геологических глубин на поверхность, нами обитаемую. Поэтому здесь, а не в глубинах земли надобно искать человека двух-трех последних тысячелетий. Здесь находятся следы и остатки скифов, сарматов и славян. Здесь же следует разыскивать и украинца, если только он существует в природе.

Новейшие обширные антропологические данные как раз освещают эти доисторические события и способны дать ответ относительно прародителей современного русского человека. Однако же, этих именно данных книга профессора Грушевского, к сожалению, не содержит. Но без них не может обойтись современная этнография, уже не довольствующаяся одним лингвистическим материалом, тем более что в антропологии она нашла свою первую по точности основную науку, далеко превосходящую собой науку о языке.

Для решения проблем этнографии и истории народа, при настоящем состоянии науки, применяются двоякого рода данные: изучение живущего населения с антропологической точки зрения и раскопки старых кладбищ и мест погребения. Объединение тех и других данных устанавливает физическую и историческую связь и преемственность населения страны и бросает более яркий свет на прошедшее, чем лингвистические признаки, которые могут быть подражательно заимствованы одним народом у другого и потому не надежны, как критерий для выводов о происхождении народа и расы.

Обращаясь к этому новому источнику этнографии и истории, мы сразу находим в нем факт капитальной важности для занимающего нас вопроса. Раскопки кладбищ с погребениями разных типов показали, что на территории России кладбищное население имеет своих представителей в современных живых поколениях, и что существует непрерывное антропологическое преемство от бывших доныне живущих народов и племен. Антропологические изыскания такого рода за последние сорок лет, особенно со времени первого посещения Москвы французами и другими европейскими антропологами в 1879-м году, привели к собранию многоценного антропологического материала, накопленного и обработанного научными силами Антропологического отдела Императорского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии в Москве. Важнейшие выводы из крупных богатств этой вновь возникшей отечественной сокровищницы могут быть кратко переданы в следующих чертах.

Первоначальная аборигенная раса, населявшая Восточную Европу вслед за вымершими длинноголовыми (долихоцефалами), остается неизвестной. Вторым (?) по времени поселенцем на этой уже значительно поднявшейся тогда над уровнем моря территории были различные народы и племена финского корня. Финские народы относятся по антропологической классификации к белой расе и ни в каком случае не должны быть смешиваемы (что иногда, однако ж, делают) с монгольской или желтой расой. Финны, в отдаленные времена, пришли на восточную европейскую равнину с востока и севера Европы и широко разместились здесь до Балтийского моря и на юг до Киева и даже южнее, насколько то было безопасно от бродивших на юге хищников. Финские племена осели на занятой территории прочно, сделав ее своей окончательной, постоянной родиной. Около времени начала христианской эры и даже до нее с юга Европы, из побережья Средиземного моря, со своей вероятной прародины, по пути через Карпаты и восточнее, на финскую территорию стали надвигаться славяне. Между встретившимися расами (славянской и финской) установилось сразу постепенное мирное сближение, смешение и объединение (Бестужев-Рюмин), которое и дало в результате русскую народность, осевшую окончательно на этой же с тех времен общей, славяно-финской территории (нынешней территории России). Между финнами и славянами, как сказано, встреча была не враждебная, но мирная, выражавшаяся прежде всего усвоением славянского языка и славянского психизма. Финны не гибли, но растворялись и таяли в славянской расе, — широко в то же время ее впитывая. Но, наряду с этим физико-психическим объединением финнов и славян, другие смежные, особенно бродячие расы юга оставались чуждыми великому таинству нарождения новой расы. Это в особенности относится к скифам и сарматам, случайным бродячим поселенцам юга Европы, сталкивавшимися с нарождавшейся расой только территориально, т. е. внешним образом, но не духовно, как финны.

Говоря о прародине славянства, профессор Грушевский помещает ее в рамке такого четвероугольника: с запада — Висла, с севера — Балтийское море, с юга — верховья Днестра и Буга, с востока — бассейн Днепра, и при этом прибавляет: «не можем обойти молчанием того обстоятельства, что, устанавливая таким образом славянскую природу, мы расходимся с нашей историческою традицией, представленною автором «Повести временных лет». Здесь, конечно, речь идет о рассказе летописца, что «по мнозех же временех, сели суть Словени по Дунаеви, где есть Угорская земля и Болгарская». Это мнение летописца профессор Грушевский называет «неудачной гипотезой киевского книжника». Но указанный Нестором путь есть, без сомнения, один из вероятных путей славянского передвижения на занятую затем славянами финскую территорию. Путь этот мог включать в себя как пункты, указываемые летописью Нестора вообще, так и места Прикарпатья, которые указываются Ключевским, Надеждиным и Барсовым и другими. Все это будет гораздо основательнее того утверждения украинского профессора, по которому путь движения славян не отделяется от пунктов остановки и оседлости… Впрочем, не будем спорить о прародине славян. Бесконечно существеннее не прародина, не территория, а природа русского народа. К ней и возвращаемся.

Антропологическое исследование живого контингента современного русского народа со всеми поименованными выше указателями (index'ами) открывает тот важный факт, что в состав населения России входят частью индивидуумы чисто финского типа, частью чисто славянского, частью же смешанного типа — из обоих. Здесь и все! Татарская и монгольская примесь являются в виде ничтожных вкраплин по местам и по своей, так сказать, случайности и незначительности, нисколько не нарушают чистоты и очевидности главного основного финско-славянского состава, а потому такие случайные примеси должны быть игнорируемы и не принимаемы во внимание.

Финская по натуре и крови составная часть русского населения характеризуется короткоголовостью, широким лицом, выдающимися скулами, малыми глазами, средним ростом, короткими ногами, светлыми волосами, светлыми глазами. Представители же чисто славянской части гораздо менее короткоголовы, брюнеты, высокого роста, с темными глазами. Живущее и кладбищное население современной России содержит финский и славянский тип. Нередко одна и та же семья содержит в себе представителей того и другого типа. Но наряду с такими, совершенно чистыми расовыми экземплярами, существует и смешанный тип, где финско-славянские черты совмещены, но уже в сглаженном виде, и с утратой первобытной ясности и чистоты. Представителей такого смешанного типа в современном населении имеется до 60 %, а остальные 40 % падает в общей сложности на чистые расовые экземпляры (т. е. славянин или финн).

Таков в действительности живущий контингент русского народа. От Архангельска до Таганрога и от Люблинского Холма до Саратова и Тамани живет одна и та же (в главных чертах) русская народность. Дробление на великоруссов, малороссов и белоруссов связано с несущественными и второстепенными, притом скорее лингвистическими, чем антропологическими особенностями, которые притом нередко и отсутствуют. В малорусском (по Костомарову — южнорусском) населении — тот же племенной состав, что и в великорусском, с незначительным только перевесом славянского элемента над финским. Этим антропологически, т. е. по своей породе и природе исчерпывается все русское население европейской России. Украинцев здесь нет! Их нет ни в живущих экземплярах, ни в кладбищном населении: нет ни на земле, ни под землей. Поэтому, если за исходное основание для суждений и выводов взять физический состав населения, его породу и природу, то на Украине нет такого населения, которое обладает особой породой: здесь то же, что существует и за пределами Украины. Отсюда — естественный вывод, что «Украина» и «украинцы» — это термин скорее географический и политический, но не антропологический или этнический. По-видимому, часть территории юго-восточной Европы без надлежащих оснований отведена профессором Грушевским под «Украину», а ее население зачислено в «украинцев», но эти украинцы ничем антропологически не отличаются от русского населения. Если бы череп такого украинца, взятый с кладбища в России или Украине, дали в руки любому антропологу, он бы признал череп просто за русский… История повторяется!.. Нечто подобное тому, что произошло с профессором Грушевским, случилось в наши дни в другом уголке мира и не лишено поучительности. Французскому д-ру Бертолону (Bertholon) в 1911 году привелось антропологически исследовать кладбищное население бывшего древнего Карфагена и смежных мест и точно так же исследовать современных обитателей провинции Тунис. Тщательный антропологический осмотр и всякие намерения показали, что ископаемое население Карфагена и нынешнее арабское население страны тождественны в антропологическом отношении. На продолжении веков, не менее как 2400 лет, — говорит Бертолон, и несмотря на политические пертурбации, население осталось в самом строгом смысле антропологически нетронутым: основные измерительные цифры черепа и скелета остались в поразительной степени тождественными у живых и умерших. Население страны физически осталось тем, чем было 2400 лет назад, несмотря на то, что ему последовательно давали наименование финикийцев, римлян, арабов и воображали его прибывшим из других мест! То же приходится сказать о тех, кого наименовали новым термином украинцев. Имя — новое, но раса двухтысячелетнего возраста, та самая, которая тысячу лет назад назвала себя русской.

Судя по физическим признакам русское племя еще продолжает этнографически формироваться: в наше время оно содержит почти повсюду на своей обширной территории до 40 % своего состава в виде антропологически чистых экземпляров первобытных составных рас (финнов-славян) и около 60 % уже слившегося, смешанного (метизированного) контингента. Это относится в равной степени к русским и к тем, кого профессор Грушевский называет «украинцами».

Признавая существование Украинцев, профессор Грушевский не дает, однако же, никаких антропологических признаков этого народа, — и в этом содержится лучшее доказательство искусственности понятия и термина. Как показывает приведенный нами антропологический состав русского населения, в действительности, — в природе есть только финны, есть славяне, и есть смешанный из тех и других — метизированный контингент. Это и есть русское племя, русская раса, русский народ, захваченные современным историческим моментом в самую пору своего, далеко подвинувшегося, но еще не вполне законченного расового и этнического создания. Духовный процесс почти закончен, а физический — скелетный и вообще телесный еще продолжается. Главное совершилось! Великая цель создания нового народа осуществлена в срок около двух тысячелетий — период для дел природы не большой, принимая во внимание безграничную сложность био-исторического процесса!

Мы не станем спорить с почтенным профессором Грушевским по поводу его «украинцев». С ним поспорит и против него запротестует вся новая наука и вся историческая тысячелетняя Русь, включая сюда и тех, кого он называет «украинцами», а все специалисты: историки, археологи, этнологи, антропологи и психологи — все не обинуясь назовут его Украинцем — genys et species nova atque imaginaria. Co своей стороны мы только предложим профессору Грушевскому небольшой вопрос, на который ему, как историку, отвечать легко. В своей книге он не умолчал о финнах, он много раз заставил их со всех пунктов территории нынешней России показаться на сцене и откланяться читателю (см. «Киевская Русь» стр. 60, 61, 71, 73, 74, 75, 76, 220, 222, 224). Куда же девался этот народ во второй половине той же книги? Вымер, выродился? Покорен, истреблен?.. Оттеснен в тундры, за моря, за океан, в азиатские пустыни?.. В книге почтенного историка финны исчезают незаметно и почти без следа. Столь же незаметно, но довольно неожиданно и без поводов являются украинцы. В чем причина этих загадочных исторических секретов?..

II. Протекшие исторические времена

Отдавшись идее этнической дифференциации и следя за историей образования украинцев, профессор Грушевский не уделяет внимания другой стороне процесса — этнической интеграции. Впрочем, этот упрек можно сделать не одному Грушевскому, но и другим.

В деле этнической интеграции, в вопросах создания нового народа из частей или из других нардов, выступают на сцену антропологические и психологические процессы величайшего жизненного интереса. Здесь совершается творческое таинство природы в истинном смысле слова! Оно представляет высшую поучительность там, где не было никакого насилия, принуждения, покорения, завоевания, где процесс произошел свободно, по естественному душевному движению, инстинкту и потребности, как происходит, например, в последние сто лет объединение бурятского народа с русским. Возникающее от этого естественного союза здоровое, энергическое, одаренное население, отличающееся красотою женщин, показывает, что природа не ошиблась в своем естественном подборе и взяла верную ноту жизни. Еще более ясный и совершившийся с выдающейся отчетливостью и в широком масштабе пример представляет собою факт образования болгарского народа. В антропологическом отношении болгары принадлежат по своим исходным этническим прецедентам к монгольскому или желтому корню человеческого рода. Прибыв в начале христианской эры из северо-востока Азии на Волгу и прожив здесь некоторое время, болгары перекочевали на Дунай, и здесь началось необыкновенно живое физическое и духовное объединение их со славянами (вероятно — сербами). Болгаре усвоили себе славянскую речь с такою полнотою и таким совершенством, что, безусловно, оставили и забыли свой первоначальный язык, и это произошло со всем народом в течение не более трех столетий. Очевидно, что славянская речь явилась для них началом прогрессивным, облегчившим ход духовного развития и самый процесс мысли, подобно тому, как ходьба является для дитяти прогрессивным событием и, раз ставши на нога, ребенок полностью покидает ползанье. Физическое и духовное объединение болгар со славянами было актом свободным, естественным, — актом этническим и этно-поэтическим. Возникшая новая народность получила большую устойчивость, биологическую долговечность и лучшие духовные качества, нежели те, какими обладали первобытные составные расы нынешних болгар.

Еще в большем размере то же творческое таинство этнической жизни совершилось при свободном объединении славян и финнов, которое привело к созданию новой великой ветви человечества. Финны усвоили славянский язык, забыв родной, подобно болгарам, и слились антропологически со славянами, положив тем начало новому народу — русскому народу. Образование русского народа, как и болгарского, произошло почти на глазах истории. Антропология и этническая психология осветили это творческое таинство жизни, которое совершило свой сеанс психофизической дифференциации и интеграции. Таким образом, на возникновении зачинающейся и пока крошечной русско-бурятской расы, на образовании болгарского, а особенно русского народа хитроумный этнический процесс приподнимает свою завесу и раскрывает перед историком и перед психологом великую тайну жизни. Какая цель образования новых народов?

Если бы в ответ на предложенный вопрос мы сказали, что цель состоит в расширении и раздроблении жизни, в развитии специальностей и вариантов, то ответ не был бы точным, потому что рядом с раздроблением и специализацией жизни, рядом с ее дифференциацией идет процесс интеграции, т. е. складывание отборных частей для составления новых оригинальных улучшенных вариантов жизни и в особенности улучшенного психизма. Оба процесса, и в особенности второй, выражаются иной раз так наглядно и так бесспорно, чтобы даже сказать, что природа как бы задается целью творить не столько новые формы людей, сколько изобретать и созидать новинки и чудеса психизма, чтобы этим путем улучшать человечью породу. Голова, рука, нога, глаз, ухо и пр. — не это все совершенствуется, не в этом наблюдается прогресс жизни, напротив физические органы остаются у потомков такими же, как и у предков, но нервные центры показывают все больше и больше усовершенствования от поколений к поколению, т. е. усовершенствование приходится на самый орган мысли. Таким образом, достижение прогресса душевной жизни — ото главная очевидная забота природы, ясно сказывающаяся в образовании новых рас и новых народов на земле. На примере образования русской нации из славян и финнов можно усмотреть эти творческие шаги природы и подметить самые цели ее движений.

Вступая в таинственный процесс антропологического объединения с финнами, славяне принесли с собою в общую сокровищницу будущего народного духа все свои природные предрасположения, свои достоинства и некоторые свои слабые стороны.

Основную черту славян с незапамятных времен составляла их чуткая впечатлительность, нервная подвижность, что соответствует тонко развитому чувству и достаточно развитому уму. Оба качества вызывают живость характера и непостоянство. Самыми типическими чертами этого характера являются: скорбь, терпение и величие духа среди несчастий. Рольстон справедливо говорит, что русский народ склонен к меланхолии, составляющей типическую его черту. Брандес, характеризуя произведения Тургенева как национального писателя, говорит, что «в произведениях у Тургенева много чувства, и это чувство всегда отзывается скорбью, своеобразной глубокой скорбью. По своему общему характеру — это есть славянская скорбь, тихая, грустная, та самая нота, которая звучит во всех славянских песнях». Для характеристики этой славянской скорби и разъяснения ее психологического характера мы можем прибавить, что наша национальная скорбь чужда всякого пессимизма и не приводит ни к отчаянию, ни к самоубийству, напротив, это есть та скорбь, о которой говорит Ренан, что она «влечет за собою великие последствия». И в самом деле, у русского человека это чувство представляет собою самый чистый и естественный выход из тяжелого внутреннего напряжения, которое иначе могло бы выразиться каким-либо опасным душевным волнением, например, гневом, страхом, упадком духа, отчаянием и тому подобными аффектами. Среди несчастий, в опасные минуты жизни у славян является не гнев, не раздражение, но чаще всего грусть, соединенная с покорностью судьбе и вдумчивостью в события. Таким образом, славянская скорбь имеет свойства предохранительного чувства, и в этом кроется ее высокое психологическое значение для нравственного здоровья: она оберегает душевный строй и обеспечивает незыблемость нравственного равновесия; являясь унаследованным качеством, славянская скорбь стала основной благотворной чертой великого народного духа.

Все другие стороны чувства и, вообще, эмоциональная сторона души хорошо развиты у славян; в этом отношении славянство приближается к романским расам и превосходит природные финские.

Слабейшую сторону славянского характера составляет воля; она гораздо менее энергична, чем у других народов, и в этом отношении славяне представляют противоположность германским и англосаксонским расам и финнам. Оттого славяне легко уступают там, где другие умеют постоять за себя. Притом воля у славян выражается порывами (Leroy Beanlieu), как будто для накопления ее требуется срок. Славянский гений не чужд ясного сознания этой особенности и поэтически изобразил ее в былине об Илье Муромце, который жил периодически, то засыпая на долгий срок, то пробуждаясь с обновленной силой.

Подобно славянам, финны, вступив в антропологический союз, внесли в состав будущего народного духа новой нации и свои лучшие, и свои слабейшие стороны. Финляндский поэт пусть явится докладчиком по этому вопросу.

Топелиус следующими чертами изображает финнов: «Природа, судьба и традиции наложили на финский тип общий отпечаток, который, хотя и подвергается на протяжении страны значительным изменениям, но все-таки легко подмечается иностранцем. Общими характерными чертами являются: несокрушимая, выносливая, пассивная сила; смирение, настойчивость с ее обратной стороной — упрямством; медленный, основательный, глубокий процесс мышления; отсюда медленно наступающий, но зато неудержимый гаев; спокойствие в смертельной опасности, осторожность, когда она миновала; немногословность, сменяющаяся неудержимым потоком речей; склонность выжидать, откладывать, но затем нередко торопиться некстати; преданность тому, что древне, что уже известно, и нелюбовь к новшествам; верность долгу, послушание закону, любовь к свободе, гостеприимство, честность и глубокое стремление к внутренней правде, обнаруживающееся в искреннем, но преданном букве, страхе Божьем. Финна узнаешь по его замкнутости, сдержанности, необщительности. Нужно время, чтоб он растаял и стал доверчивым, но тогда он становится верным другом; он часто опаздывает, часто становится посреди дороги, не замечая того сам, кланяется встречному знакомому, когда тот уже далеко, молчит там, где лучше было бы говорить, но порой говорит там, где лучше было бы промолчать; он один из лучших солдат в мире, но плох по части расчетов, он видит иногда золото под ногами и не догадывается его поднять; он остается беден там, где другие богатеют». Адмирал Стетинг говорит: «Нужно угостить финна петардой в спину, чтобы расшевелить его. Что касается внешнего вида, то общими являются только средний рост и крепкое телосложение. Духовные способности нуждаются во внешнем толчке… Желание работать зависит у него от настроения». Пер Браге (ген.-губерн. Финляндии в 1648–1654 гг. и основатель университета) говорил о финнах, что дома они праздно валяются на печи, а заграницей один из них работает за троих… Таковы главнейшие душевные черты финского корня.

Из приведенной характеристики видно, что финну, при его твердой воле, сильной в сдерживании себя (самообладании) и столь же сильной во внешних проявлениях, не доставало достаточно ума, чтобы направлять волю, а не становиться слепым фанатиком действия. С другой стороны финну не доставало живого чувства и тонкой отзывчивости на внешние впечатления. Этими качествами обладает славянин. Объединение двух таких несходных народностей дало расу среднюю в физическом отношении и дополнило духовный образ до степени целостности: русский, впитав в себя финскую душу, получил через нее ту тягучесть и выдержку, ту устойчивость и силу воли, какой не доставало его предку-славянину; а в свою очередь финн, под влиянием славянской крови, приобрел отзывчивость, подвижность и дар инициативы. Нравственные качества финна и славянина, слившись в одном народном организме, взаимно дополнили друг друга, и получился цельный нравственный образ, более совершенный в психическом смысле, чем составные части, из которых он сложился.

Типы малорусса и великорусса отличаются между собою в том отношении, что у малорусса в меньше степени получились те новые черты, которые приобретены от финнов. И более сохранился природный славянский ум и чувство. Таким образом, малорусс оказался более идеальным, великорусс более деятельным, практичным, способным к существованию. Малорусс, — говорит Leroy Beaulieu, более подвижен, более склонен к размышлению (развитой ум), но менее деятелен (более слабая воля). Его чувства тоньше и глубже; он более поэтичен и склонен к внутреннему анализу.

Разбирая причины нравственного сближения, дружбы и любви, психолог Вундт (W. Wundt) находит, что в основе названных исканий и чувств лежит сознание субъектом своей духовной неполноты от слабого развития некоторых сторон души. Отсюда возникает стремление дополнить эти стороны нравственным общением с существом, которое в изобилии обладает тем, чего нам недостает. Таким образом, дружба и любовь устанавливается не между сходными по духовной организации людьми, а, наоборот, между различными. Путем психического общения, соединенные узами дружбы, но несходные или незаконченные натуры взаимно себя дополняют и развивают. В этом заключается смысл и жизненное значение дружбы. Подобными же требованиями жизни вызывается и объединение рас. Но оно содержит в себе и другую более широкую программу и совершается при помощи гораздо более могучих средств, нежели те, которыми располагает дружба.

Сближение и объединение рас представляет собою процесс антропологического скрещивания разнородных представителей человеческого рода, которые, руководясь смутным, но верным инстинктом и психическим чутьем, соединяются физически и духовно в один народ с конечной целью физического и духовного преуспеяния и создания нового варианта человечества. Как в дружбе и любви, отдельные личности руководятся стремлением содействовать развитию своих слабейших духовных сторон; так и в процессе антропологического объединения народов и в скрещивании рас осуществляется великая задача улучшения целого народа и создания новых поколений с готовой от природы усовершенствованной духовной организацией. В создании русского народа особенно благоприятным фактором явилось то обстоятельство, что этническая колонизация славян вглубь финского населения совершалась контингентом и силами не одного какого-либо славянского племени (полян, кривичей, северян), но многих племен западных, центральных и особенно южных единовременно (Костомаров). Это придало самому процессу скрещивания печать всеславянского или полиславянского антропологического воздействия. Такой способ воздействия особенно проявился в создании населения северных, северо-восточных и центральных частей России. С этим, вероятно, и связаны особенности характера великорусского племени. Поляки, а за ними и западноевропейские ученые, — говорит Костомаров («Две русских народности»), — составили теорию, которая признает в великорусском народе такую большую примесь, что называет этот народ принадлежащим к туранской расе, смешавшейся несколько со славянской. Так как люди, проводившие эту теорию (Духинский), совершенно не были приготовлены к обсуждению такого важного вопроса, поэтому и теория их не имеет никакого научного достоинства, — заканчивает Костомаров. Обширнейшие антропологические исследования и раскопки, произведенные членами Московской антропологической школы, неопровержимо доказали, что великоруссы состоят из славян и финнов, с оттенком всеславянства, о чем было сказано сейчас.

Обе стороны указанной сейчас грандиозной био-культурной программы, т. е. психологическое усовершенствование живущих поколений и создание новой расы идут обе параллельно, но проявляют себя и раздельно, показывая тем, что каждая имеет свою самостоятельность.

Уже одно духовное сближение рас нередко является высоко культурным шагом, содействуя улучшению нравов и усовершенствованию умственных процессов. Последнее нередко сказывается с особенной яркостью в том факте, что один из сблизившихся народов усваивает язык своего этнического товарища, как это произошло с болгарами, усвоившими себе язык сербов, и финнами, принявшими славянскую речь. Причиной усвоения чужой речи и оставления родной обыкновенно являются высшие достоинства усваиваемой речи как психологического акта. Речь представляет собою отражение и выражение умственных процессов. Коль скоро у данного лица или народа речь, а, следовательно, и мысль лучше организованы, они становятся предметом удивления, преклонения и подражания. То, что болгары жадно усвоили сербскую речь, показывает, что процесс мысли при помощи этой речи был легче, отчетливее и яснее. Подобным образом, для финнов мышление при посредстве киевской речи или речи древлянской и кривичской было легче, способнее, прогрессивнее, и они охотно жертвовали своим родным несовершенным мыслительным инструментом в пользу чуждого им, но более совершенного приема. И делалось это с тою радикальной решительностью, с какой ребенок покидает ползанье на четвереньках для хождения на двух ногах. И для волжских болгар, и для финнов славяне явились высшим образцом мыслительного искусства, и оттого и те, и другие не задумались взять труд изучения чуждой речи, но купить ценою этой недорогой монеты бесценный дар успехов мысли. Последовавшее за личным сближением отдельных субъектов сближение и скрещивание рас закрепило наследственностью все выгоды и преимущества, какими обладала каждая раса в отдельности.

Главнейшие результаты антропологического сближения и объединения болгар с сербами и финнов со славянами осуществились в течение нескольких столетий и привели к возникновению двух одаренных наций — болгарской и русской.

Процесс возникновения нового народа сопровождается некоторыми эпизодами, глубоко интересными с психологической и с этнической точек зрения.

Около IX–X века антропологический процесс скрещивания двух составных рас русского народа значительно подвинулся вперед, но еще далее пошел психологический процесс сознания славянскими племенами своего общего этнического единства. Это был исторический момент выхода народа из его младенческого состояния. Он ярко напоминает индивидуальную психологию человеческого детства. Когда ребенок, уже владеющий мыслью и словом и умеющий познавать внешний мир, все еще не сознает самого себя и не отделяет себя от внешнего мира, то он говорит о себе, как о внешнем предмете, в третьем лице: «Петя упал», «Пете больно», «Возьмите Петю на руки». Но, вот, в конце второго года или на третьем году дитя вдруг начинает отделять себя от внешнего мира и противупологать себя, как личность, всему, что существует вне — чувствует внешний мир, но также чувствует себя и свой внутренний мир. Это великий торжественный акт, о котором по самочувствию говорит психолог Вундт, художник Тишбейн и др. С этого момента своего индивидуального развития ребенок вместо своего собственного имени начинает употреблять личное местоимение: «я упал, мне больно», «возьмите меня на руки». Подобный момент расширенного сознания переживают и вновь народившиеся и зреющие народности. До X века славянские народности сознавали себя только полянами, древлянами, северянами, новгородцами, но около этого момента уже возникло сознание всенародной общности. Для этого нового вида сознания создалось новое слово: Русь. Оставаясь «полянами» и «киевлянами» или «Киевской землей», поляне стали называть себя русью. Впервые это новое общеславянское имя появилось в Киеве. Оно, однако ж, бесспорно отвечало общей назревшей потребности и потому охотно было признано всеми славянами и стало охотно и любовно применяться в речи и на письме: ехать в Киев — в Русь — всюду говорилось и писалось. Слова — «русская земля» стали не местным, а общеславянским или общенациональным термином; удельные князья на съезде в Любече постановляют соблюдати «русскую землю», а Слово о Полку Игореве пошло еще дальше: оно говорит о русских чувствах, стремлениях, надеждах, о долге перед родиной, о вреде междоусобий. В этом высокохудожественном русском произведении уже нет речи об частных племенных и территориальных интересах или чувствах полян, северян, древлян, новгородцев и пр. Но зато появлялись новые термины: «русичи» полегли за «русскую землю» в борьбе с половцами, «жены русские» всплакались при вести о гибели «русских князей», восстонал Киев, восстонал Чернигов, тоска тяжелая расползлась по всему лицу «земли русской», раздался плач Ярославны и в ее слезах и речах охватываются взором русские моря, реки и территории как единое общее русское достояние, без каких-либо поместных дроблений. Очевидно, идея о русском народе, как этнической единице, стала совершившимся и созревшим психологическим фактом. И это тем более знаменательно, что такая перемена наступила в догосударственный период народной жизни, когда еще не существовало никаких сорганизованных объединительных органов. Но все психологическое обыкновенно предупреждает события, ибо мысль всегда идет впереди дел и созидает их, а не созидается ими!

С укреплением в сознании бывших славян нового термина: «русь», «русский», наименования эти стали прилагаться к рекам, горам, территориям даже в Карпатах и одновременно появились у иностранных писателей: арабов, греков, пользовавшихся до того времени терминами: скифы, славяне, сербы. Киев и Киевская Русь или Полянская земля, вообще — юг, были той территорией, тем локализированным пунктом, где впервые зародилась и впервые возвещена национальная идея, связанная с именем «русь», «русский» (Костомаров). Следовательно, то именно славянское племя, потомков которого проф. Грушевский называет «украинцами», было творцом русской национальной идеи и провозвестником русского этнического единства.

В течение минувшей тысячи лет вновь народившаяся этническая сила возросла, возмужала и стала мировым самоопределяющимся психическим фактором. Не всем это дается в таком широком и неожиданном масштабе! Если обратим внимание на эту этническую особенность, которая тонко оценена этнологами, — именно на особенную чистоту славянской расы в ряду других европейских рас и на феноменальную антропологическую простоту составных частей русского народа, то значение этого народа является в особом свете. Э. Ренан, не без основания, назвал удивительным — гений русского народа, выступившего только в минувшем XIX столетии на авансцену мира, но сразу показавшего свою самобытность.

Хотя внешняя история русского народа в истекшее первое тысячелетие его жизни не была заметной и внушительной и, наоборот, была, быть может, менее продуктивной, нежели у других народов земли, но это стоит в несомненной связи с фактом медленной этнической интеграции, которая, однако, потому медленна, что богата глубиной, сложностью и оригинальностью плана. Особенности русской психической эволюции обратили на себя внимание иностранных мыслителей и этнологов, а в отечестве хотя и служили предметом неодобрения со стороны нетерпеливых преобразователей или сторонних зрителей, но в глубине народных масс как национальные идеалы, так и самый ход их развития — медленный, основательный — сопровождается непоколебимой верой и надеждами.

Особенности русской этнической психологии, на которые обращено внимание иностранных мыслителей и этнологов, состоят в следующих качествах, заслуживающих хотя бы самого краткого упоминания и оценки. Это, во-первых, — идеализм воззрений и жизни, придающий русскому народу особую печать этнического культурного бескорыстия, во-вторых, — общеизвестная славянская грусть и задушевность, придающие медленный темп, глубину и основательность всем душевным движениям, начиная от мысли и кончая действием, в-третьих, — вера, как психологическая черта и свойство, дающее уверенность, устойчивость и прочность надеждам, ожиданиям и самому идеализму. Твердая вера, как естественная прирожденная черта русской этнической психологии, облегчила русскому народу принятие и усвоение христианской религии, в которой народный дух нашел подкрепление и освещение своих глубочайших идеальных запросов — отчего религия получила в русском народе значение не только конфессионального, но и важного жизненного фактора, не всегда понимаемого иностранцами. Четвертой отличительной народной чертой является русское гостеприимство и терпимость; эта особенность представляет народную черту еще со времен славянства, т. е. со времен прарусских, и лежит в основе общепризнанной за Россией цивилизаторской роли, чуждой духа эксплуатации.

Все указанные основные черты русской этнической психологии свойственны в равной степени представителям всех отделов, на какие обыкновенно подразделяют русское население, т. е., великоруссам, белоруссам и южноруссам, а потому нет собственно основания для названных подразделений. Естественнее и в научно-этническом отношении правильнее удержать одно только наименование: русская народность и термин: «русский». Если Костомаров в своей статье 50 лет назад говорит о двух русских народностях: великоруссах и южноруссах, то речь, ясно, идет только о подразделениях, как показывает и самое заглавие, притом историк делает это не на основании современной этнической психологии великоруссов и южноруссов, а скорее в виду проявленных ими изначальных историко-политических тенденций, предопределивших политическую судьбу всей расы, именно — стремление создать общину и государство за счет индивидуальных свобод (великоруссы) и слабо проявленных государственных тенденций (южноруссы). За исключением этого специального политического пункта, обе поднародности проявляют общие этнические свойства: те же религиозно-аскетические аспирации вначале, те же монастыри и храмы, та же этническая колонизация финского населения, тот же общий книжный и богослужебный язык, то же общее сознание своей принадлежности к русской народности, которое и явилось общим психологическим центром, объединившим основные этнические идеалы. Непререкаемое единство этнического сознания, сказавшееся в усвоении общего имени Русь, еще ярче и с художественной силой выразилось в литературных памятниках, как, например, в Слове о Полку Игореве, где народные чувства, стремления, идеалы и поэзия охватывают в мысли и чаяниях всю Русь от Новгорода и Полоцка до Кавказа и Тамани, от Немана и Волги до берегов Дуная и Черного моря. Здесь русский народ сознал себя этнически единым, несмотря даже на политическое разъединение.

То этнополитическое различие Южной и Северной России, о котором упоминает Костомаров, и которое, согласно его мысли, свидетельствует, будто бы, о стремлении Севера к созданию единорусской державы, а Юга — к созданию Славянской федерации, — это не есть этническая черта, а скорее этнополитический вариант народной психологии и прямо не входит в программу нашей беседы. По поводу его много говорить — значит гадать, притом гадать о том, чего не было… Гадать о создании большого политического тела, а таковым Русь зачалась — гадать притом о создании такого тела без прочных скреп — это политика, может быть, и не осуществимая на нашей территории, где нет естественных защитных границ и где добрым соседям легко было бы разобрать по частицам всю Русь (одну федерацию за другой). Но созданием единой державы такая этно-гибельная перспектива предупреждалась… По поводу подобных вопросов любят указывать на федеративный пример Америки. Но Америка, во-первых, опоясана океанами, т. е., имеет естественную ограду, а во-вторых, Америку не хотят ставить в пример человечеству такие великие люди, посетившие эту страну, как Вольтер в конце XVII в. и Герберт Спенсер в конце XIX в. Оба думают, что умственное будущее такой страны не должно быть предметом подражания: есть лучшие образцы, и наша страна их предпочитает.

За исключением указанного сейчас этнополитического пункта, т. е. единодержавия на севере и федерации на юге, в остальном северная и южная Русь сходны этнически.

Внешняя борьба, которую испытала вновь возникшая русская народность, скрыла от взора перипетии развития народного духа, а быть может и самое развитие переживало свой внутренний подготовительный период, но только вся народная жизнь видимо затихла, и ни литературы, ни просвещения, ни религиозной и политической борьбы, как на западе Европы, не замечалось: текущая жизнь носила печать мало заметной обыденности. Для племен славяно-финского этнического корня такое затихание жизни не представляется дурным знаком и лишь характеризует периодичность ее проявлений: «шумим, братец, шумим» издавна вызывает в русской душе скорее иронию, чем одобрение. Напротив, затихание и внутренняя работа чувствуется в народной душе, как естественное явление. Некоторые сильные исторические эпизоды показывают, что всегда было так; этническая жизнь не угасала, и сколько-нибудь резкие толчки заставали ее готовой, а не врасплох. Это замечалось как в центральной и восточной России, носившей в ту пору имя Московского государства, так и в Южной Руси, входившей тогда в состав Польско-Литовского государства. К таким сильным историческим эпизодам или показательным событиям в Южной Руси относится борьба с поляками за религию и народность. Эта борьба показала, что сна нет, а есть духовная чуткость и есть сокрытая заготовленная сила самозащиты. Для Московского государства подобным же показательным реактивом явилась борьба с Польшей за славянскую гегемонию и борьба с внутренней смутой за целость государства. Московская Русь в обоих случаях, т. е. во внешней борьбе с Польшей и в борьбе со смутой, оказалась национально подготовленной и сильной для самосохранения. Таким образом, и в Южной, и в Северной Руси этническое развитие и сознание оказалось зрелым и мощным. И там, и здесь ярко сказалась национальная черта русской (финно-славянской) народности — вера в правду своих расовых идеалов и надежд — та сила и степень веры, при которой раса в борьбе готова жертвовать половиною своего населения, но отстоять свои святыни.

III. Недавнее прошедшее и современность

Восемнадцатый век был периодом пробуждения русского народа. Независимо от крупных политических успехов совершен огромный культурно-этнический шаг — создание общего литературного языка, как органа уже достаточно назревшей этнической психологии. В этой работе участвовала личными силами вся этническая Русь; но особенно заметную роль играли представители Южной Руси, где работа мысли и письменность возникли несколько раньше, чем на севере (Киево-Могилянская Коллегия, Мелетий Смотрицкий, Эпиф. Славинецкий, Сим. Полоцкий, Ст. Яворский, Димитрий митр. Ростов. и проч.). Крупным участием южноруссов в создании общего всероссийского литературного языка в значительной степени предрешен вопрос в пользу великорусского наречия, так как южноруссы не поставили на очередь собственную племенную речь, но присоединились к великорусским товарищам мысли и слова. Вероятная глубокая причина этого этнического события будет указана далее. В первоначальный момент, когда и великорусская, и южнорусская письменность носили печать близкую к древнему церковно-славянскому или книжному языку, т. е. XVI–XVII века, — обе русские письменности обладали приблизительно равными шансами на первенство, но в течение XVIII века и начале XIX-го совершилось обычное в этнической истории событие — выбор одного из племенных наречий и возведение его в ранг общего языка всех племен или языка расы. Вероятные причины этнического избрания великорусской речи и письменности содержатся в некоторых благоприятных одной стороне психологических основаниях или обстоятельствах, а именно: в появлении четырех гениальных (Ломоносова, Пушкина, Гоголя, Лермонтова), нескольких талантливых людей (Жуковского, Тургенева, Аксаковых), и целой плеяды второстепенных деятелей. За исключением Гоголя все были великоруссы по рождению. Вторым условием явился свойственный великоруссам перевес воли, дающей успех во всяком деле при равных шансах ума и чувства. Хотя два последние качества были в перевесе у южноруссов — они уступили первую роль великоруссам и добровольно впряглись в общую колесницу мысли, решив тем незамедлительное наступление назревшего момента этнической психологии — вопроса о языке. Помимо этих второстепенных условий, самая природа языка, т. е., его лингвистические свойства и его психология участвовали могущественным образом в направлении событий. Это собственно и было первостепенным двигателем — первопричиной событий! (О ней речь несколько ниже).

Появление украинского (южнорусского) языка на этническом поле России около столетия тому назад уже не могло изменить судеб даже в тот момент, когда на горизонте засветилась яркая звезда Тараса Шевченко.

Тарас Григорьевич Шевченко выступил на литературное поприще как раз в тот момент, когда вопрос о литературном общерусском языке уже был разрешен в пользу великорусского языка. Вопреки своему великому земляку Гоголю, который писал по-русски, Шевченко писал на обоих языках — русском и украинском. Обоими языками он владел в совершенстве. Его русская речь так же глубоко метка, как и украинская поэтическая мова. Особенность поэтического дара Шевченко состоит в том, что он глубоко чувствовал психологию языка, и — что еще важнее — он чувствовал язык в его историческом тысячелетнем потоке. По словам Житецкого, поэзия Шевченко является наследием прошлого и свидетельством настоящего. Как далекое прошлое, когда малороссийская народность еще не отделилась от общего славянского рода, так и прошлое, когда она составляла одно целое с великорусской — все это вошло в поэзию Шевченко, как в один общий и широкий поток. В этом отношении Шевченко подобен Пушкину, который носил в себе язык в его долгом историческом составе и течении. Язык у Пушкина и язык Шевченко это не языки минуты или эпохи, но это голос и говор истории и психологии языка. Оттого в них чувствуется что-то обаятельное, глубоко и бесконечно родное, свежее, в то же время торжественное, величаво-древнее.

С именем Т. Шевченко связано воссоздание украинского языка и самого термина «Украина», «украинцы». Этот термин появляется в истории впервые (по отношению к Южной Руси) в устах административного польского и московского творчества около XVI–XVII века наравне с терминами: Псковская, Рязанская, Гетманская «Украина», а в первой половине минувшего века для Южной Руси этот термин освящен талантом Шевченко, с того времени украинство стало не только литературным, но и политическим движением, особенно с момента основания Наукового Товариства имени Шевченко в Австрии. Украинство и украинский язык стремятся подняться на высоту психологического, этнического и литературного факта. Таков смысл тех крупных усилий, какие находят свое представительство в деятельности, в изданиях и трудах означенного Товариства.

Что достижимо, что возможно, что соответствует реальной действительности?

Река психических течений, подобно реке времен и подобно потоку физических вод, не возвращается и не останавливается. Сроки и случай для возвышения и подъема южнорусского языка на высоту общелитературного языка русской народности миновали и никогда более не повторятся. Так вообще протекают этнические события, согласно закону эволюции! Но в данном случае уже заготовлен, по крайней мере, на долгие времена вперед, содействующий момент, содержащийся в самом составе и строе двух племенных наречий — великорусского и южнорусского. Моментом этим служит языковая психология обоих наречий, как видно из нижеследующего рассуждения.

В основе всякого слова человеческой речи сокрыта и звукам предшествует идея, идейный или умственный образ или представление. Произнося слова: река, колокольня, козявка, мы предварительно уже имеем в уме зримую или иную картинку, например, видимой на ландшафте движущейся массы вод (река), или картинку стоящего неподвижно, высящегося в воздухе, узкого здания (колокольня), или образ копошащегося на земле крошечного живого существа, с движущимися ножками и усиками (козявка). Эти умственные образы, или идеи предшествуют слову и составляют сущность всего дела, а слово есть только ярлык, или видимый и слышимый знак идеи — слышимый, если слово произносится, видимый, если начертано литерами. Такова психология языка или психология речи. Анализируя этот процесс в различных языках и у различных народов, мы венчаемся с тою капитальной особенностью, что каждый народ имеет свою особенную языковую психологию. Если рассмотрим это на примерах, то самая идея предмета станет ясной. Для русского ума или для русской мысли двоедушный человек это человек с двойной душой для немца — zweiherzliche, oder zweizungige Mann, т. е. человек с двойным сердцем или двойным языком, для француза — это homme double, faux, dissimule, т. е. двойной, фальшивый, притворный человек. Для русского отдыхать (от-дыхать) — значит так расположиться, чтобы хорошо дышать; для француза отдыхать — reposer, se delaisser, т. е. сложить руки, положить себя, распустить себя; для немца отдыхать — ausruhen, sich erholen, т. е. отпочивать, набираться сил. Для русского при мысли о понукании в уме является представление о крике и звуках: «ну! ну!», т. е. представляется действие голосом, для француза при мысли о понукании представляется действие рукою — pousser, stimuler, presser, т. е. толкать, двигать, давить, напирать. Возникающая раньше слова мысль, идея или образ уже ведут за собою и самое слово, которое будет метким словцом, если идея верна как показывает таблица.

ПРИМЕРЫ Из сравнительной психологии и этимологии языков
РУССКИЙ УКРАИНСКИЙ ФРАНЦУЗСКИЙ НЕМЕЦКИЙ
Двоедушие Идея: о двух душах Дводушнiсть. (Ефр. Писм. 220) То же, что в русск. Dissimulation, faussete Идея: о фальши, притворстве Dopperhrezigkeit. Zweizungigkeit. Идея: о двойном сердце или двух языках
Обман. Идея: о неверном предвещательном сигнале. (манить рукой или другим знаком) Обмана. (Грiнч. 17.) То же, что в русск. Trompe, tronpez Идея: о неверном сигнале трубой (trompe — труба) Betrug, Trug. Идея: о неверном носильном сигнале — платье, оружии и пр. (Tragen нести)
Осторожность. Идея: о страже, стороже (О-сторож-ность) Осторожнiсть. (Гр. 71.) То же, что в русск. Cerconspection. Идея: о смотрении вокруг Vorsichtigkeit, Behutsamkeit. Идея: о смотрении вперед, о прикрытии и защите
Отвратительно. Идея: удаления, отклонения, отворота от предмета с дурн. запахом, видом, вкус. и пр. Вiдворотно. (Гр. 208.) Таке менi все одворiтне (о пище — Авт.) То же, что в русск. Degoutant. Repugnant. Hideux. Идея: о дурн. вкусе и запахе, или о дурном на вид Widerlich. Ekelhaft. Идея: о тошнотворном и противном
Отдых. Идея: о дыхании. (От-дых) Вiддихания. (Гр. 21.) То же, что в русск. Reposer. Se Delaisser. Идея: о покое, о лежании, прекращении напряжения членов Erholen. Идея: о восстановлении сил, пополнении сил
Понукать. Идея: о действии голосом, о звуках: ну! ну! Понукнути. Понука (Гр. 312.) То же, что в русск. Puosser. Stimuler. Presser. Идея: о действии рукою, движении, давлении, толкании, напоре. Treiben. Eintreiben. Идея: о движении рукою или орудием
Поступиться. Идея: отступления с занимаемой позиции в отношении лица или предмета Поступитися. (Гр. 373.)То же, что в русск. Abandonner son dessein. Renoncer. Идея: отказа от намерения. Отказ словом Abtreten. Uberlassen. Идея: о шаге назад, об оставлении намерения
Сомнение. Сомневаться. Со-мнение. Идея: борьбы нескольких мнений (со-мнение) Сумнiв (Жел.) Сумнитися. (Гр. 229) То же, что в русск. Doute. Идея: о раздвоении (от стар. инструмента вроде двузубца — Littre). Zweifel. Bedenken. Идея: о раздвоении, об усиленной думе

Для вящей ясности предмета не лишним будет обратить внимание на те слова, которые на первый раз кажутся отличными, в двух сравниваемых языках, то по своей фонетике, то по своей психологии. Таковы, например, слова:

Отворить Видчиняти
Затворить Зачиняти
Притворить Причиняти

Эти слова — более чем синонимы, они просто тождественны, потому что каждое из них свободно входит в другой язык, и тем непрерывно оживляют взаимную связь обоих и тождество содержащихся в них идей данного корня. Два слова: творить и чинить, свободно живут в обоих языках, как показывают примеры: «витворяти» (укр.); «причинять беду, натворить бед» (русск.), или: «таке було вытворюе» или «столько, бывало, натворит» (русск.). Множество выражений этого рода, свойственных как будто бы одному языку, в действительности свойственны и другому, и при помощи такого словаря, как Словарь Великорусского языка Даля, где записаны местные говоры в разных губерниях, можно убедиться, что почти каждое слово украинского языка где-нибудь в другом конце России живет в глубине провинциальной глуши, доказывая тем живую общность двух языков. Для примера возьмем украинское слово: чобит (сапог). Как будто оно вовсе не русское, но в Пермской и Вятской губернии еще живет слово: «чеботарь» (сапожник) — («Знай, чеботарь, свое кривое голенище») (Даль). Такое чисто украинское слово как схаменутися (опомниться, спохватиться) живет и в языке Псковской губернии (Даль) и т. д.

Есть такие слова (их весьма мало), которых и у Даля не найти, например, слова: «цикавий», «цикавист», но они, вероятно, заимствованы с польского языка и т. д. Таким образом, этими кажущимися исключениями только подтверждается чрезвычайная близость русского с украинским в живом говоре народной речи. Общий литературный язык сближает разные говоры и делает легким усвоение общего языка страны для всех наречий, и это скоро ведет к естественному перевесу языка над наречиями, что так ясно сказалось в Украине в последние десятилетия.

Мы приложили таблицу из восьми слов, чтобы сделать ясной идею психологии языка. Не звуками, не фонетикой, не лингвистикой характеризуются язык, речь и слово, а психологией и умственными процессами, лежащими в душе человека и народа.

Различие этнических психологии ведет к различию психологии языка, а обе вместе ведут к отличию и различению народов и являются этническими признаками народа, наряду с антропологическими и другими этническими отличиями.

Сравнивая язык русский и украинский, легко усмотреть почти полное тождество психологии этих двух языков и лежащую в основе их совершенную близость душевных и умственных процессов, воззрений и приемов мысли. Это показывает с очевидностью, что русский и украинский языки — это не два языка, а один язык; в крайнем случае можно говорить о двух наречиях одного праязыка, но это было бы почти логической тавтологией, Различие между русским и украинским языками — не психологическое, а фонетическое или звуковое, следовательно, различие не внутреннее — глубокое, а внешнее — кажущееся: звуками они разнятся, но их психология тождественна. В существе дела эти языки отличаются так, как отличаются между собою слова: аткуда, аткелева, аткентелева, видкиль, видкиля, откуль, откулева, откулича (Слов. Даля) и т. д. Все это — одно и то же слово: «откуда» в разных фонетических и лингвистических нарядах, но тут вовсе нет различия языка и речи. Есть только различие фонетическое, т. е. звуковое, как в словах: откуда, видкиля, но и здесь отличия не идут далеко, и малорусское наречение наравне с белорусским ближе к великорусскому, чем польский, или чешский язык.

Факт таких кажущихся различий, но действительной близости малорусского и великорусского языков был, без сомнения, ведом тем ученым, письменникам и писателям XVII–XIX веков, которые своим согласием и соучастием содействовали возведению великорусского языка в ранг общего литературного органа русского народа. Они были нравственно полномочными деятелями той эпохи и свободно решали вопрос, разрешаемый вообще знанием и дарованиями. Но произвола или личных движений нельзя усматривать в их деятельности: они только повиновались требованиям дела, его пользам и успехам, движимые глубоким чутьем закона психической интеграции, которая объединяет дробные, но достаточно дифференцированные части. К этому необходимо прибавить, что общий научно-литературный язык, как культурно-этническое орудие народа, составляется, как известно, из наречий, говоров и языков и не является племенным языком, или языком одного племени, но языком племен. Общий литературный язык содержит в себе этническую психологию и культуру, нередко весьма не близкую к элементам живой народно-племенной речи, но отвечает сложному и высокому умственному уровню развитого писателя и такого же читателя или, по крайней мере, грамотея. Взятая же в сыром виде народная речь будет фальшью в общелитературном языке. В такую фальшь иногда и впадают украинцы. Отсюда успокоительный вывод для тех, кого огорчает привилегия, выпавшая в силу законов этнической эволюции, на великорусское племенное наречие. Жизнь и развитие говоров, наречий и племенных языков стоит особо и независимо, а гегемония одного языка над другими это вопрос практики и психологических удобств более или менее крупной этнической единицы и, притом, вопрос свободного взаимного согласия частей. В сказанном содержится и научный ответ на психологические и этнические вопросы, возбуждаемые украинством. Но украинство подняло не одни научные вопросы, но также и серию научно-практических и чисто-практических и жизненных задач, вопросов, недоумений и может быть сомнений. Укажем главнейшие.

1) Создание слов.

Поднимаем этот вопрос не от нашего имени и не с точки зрения интересов общелитературного языка, но с точки зрения украинцев. Среди них раздаются компетентные голоса, касательно неправильности и противоестественности некоторых слов и выражений. Это именно те слова, которые в сыром виде и плохо сработанных подражаниях народному говору внесены в предполагаемый научно-литературный украинский язык. Протест против такого неосторожного пользования народной речью или ее имитациями, сказался в устах глубокого знатока южнорусской народной речи и писателя И. Левицкого (Нечуя) и многократно раздавался из уст других не менее компетентных судей, причем пробным камнем для сравнений указывалась и бралась речь Тараса Шевченко. Об этом, впрочем, имеется достоверный документ, подписанный проф. М. Грушевским. Он утверждает, что борьба за слова идет по целой земле нашей (т. е. украинской) от Карпат до Дона («вид Карпатив, аж до Дону»). Протестующие украинцы говорят необинуясь о навязывании народу выдуманной, небывалой, неизвестной ему и ненужной литературы… что такая литература по своему языку не имеет ничего общего с языком Шевченко. Над этими серьезными возражениями проф. Грушевский иронизирует и заявляет, что теперь идет общая живая работа, движение, прогресс («спильна жива робота, рух, поступ»), что теперь горячее время, которое не стоит и может не повториться (буквально не привожу слов проф. Грушевского, но перевод верен) и что можно писать какой угодно речью, хотя бы далекой от Шевченковой. Неудивительно, что такой украинской речи сами украинцы, по словам проф. Грушевского, не желают брать ни в руки, ни в рот («а нi в рот a нi в руки i не берут»). Посмотрите, — продолжает проф. Грушевский укорять украинцев, — как слабо распространяются украинские газеты и журналы, все вообще украинские издания и какой чрезвычайно ничтожный круг украинской публики они захватывают и как мало вводят ее в украинское национальное течение. Проф. Грушевский жалуется, что нет украинского министерства народного просвещения, которое завело бы общую грамматику, правописание и стилистику. Эти цитаты показывают, что украинцы-возражатели глубоко правы, но проф. Грушевский столько же неправ. Впрочем, ему все-таки следует быть благодарным, потому что его словами удостоверяется факт отрицательного отношения украинцев к украинской мове. В его же словах содержится и указание на причину такого отношения украинской публики. Почтенный профессор, как то явствует из приведенных сейчас слов, верит в силу стилистики, грамматики и правил правописания, но ни одним словом он не обмолвился о силе и значении психологии языка для человеческой речи и психологии вообще. Допуская торопливость в создании языка, говоря: «жаль время терять, поскорей за работу» («шкода часу, гайда до работи!») другие-де поправят как-нибудь сделанные предшественниками ошибки, Грушевский выдает себя головой. Высказанные им мысли и взгляды показывают, что им придается мало значения даже факту памяти — тому, что всякая неряшливая психическая работа, со всеми своими неточностями закрепляется памятью и становится там органическим злом. Такова допускаемая ученым историком (филологом также) методика создания украинского языка! Мы внимательно проследили сделанные вдумчивыми критиками и знатоками украинской речи замечания, например, И. Левицким, покойным П. И. Житецким и, проследив текущую прессу, убедились, что развитие украинского языка, особенно его неологизмы, совершается вопреки требованиям общей психологии и психологии языка. В частности, не трудно убедиться, что формирование языка основано, большею частью, на этимологии, что оно нередко приближается к истинной этимологической канцелярщине, убивающей психологию и дух языка и работающей над трупным материалом бездушных звуков, которые, будучи скомпонованы, вызовут будто бы идею. Покойный II. И. Житецкий указал на последствие такого приема в слове видвичальний (ответственный). Слово это, вновь созданное, и созданное вопреки идее языковой психологии, обманно соперничает в уме со словом видвичний (вечный, предвечный) и тем вызывает оскорбительную для ума путаницу. А такая путаница возмущает читателя, как всякий обман и подлог. Некоторые слова, составленные даже безошибочно по этимологии, но ошибочно но психологии, не сразу вызывают идею и также оскорбляют читателя, который называет такие слова коваными, т. е. искусственными. Легко понять, что украинец, знаток родной речи и эстетик от природы (таковых большинство!) чувствует себя глубоко оскорбленным таким этимологическим труженичеством, которое иной раз дает суррогаты слов, имеющие не более сходства с натурою, чем сахарин с сахаром. А между тем, не только проф. Грушевский, но многие издатели периодической прессы жалуются на читателя, что он требователен. Да, слава Богу, что он требователен! Уж лучше, вопреки совету проф. Грушевского, совершенно отказаться от такого чтения, чем надрывать свои душевные силы и вводить в свою память материал, противный духу языка (т. е. естественным ассоциациям и психологии слова). Серьезные труженики на ниве родного слова, как Б. Д. Гринченко (Словарь Укр. Мови), не без основания ограничили свою деятельность скромными рамками собрания живых и художественных сокровищ речи, не выступая на скользкий путь создания украинского литературно-научного языка. Такой язык, как орудие и продукт знания и тонкой рафинированной работы мысли, созидается долгим временем и не малыми трудами соединенных литературных поколений; кустарная же производительность бессильна совершить такое дело.

Недостаточное или слабое сочувствие украинского народа с его интеллигенцией делу создания языка и работам по доведению украинской мови до ранга литературной высоты объясняется тем именно обстоятельством, что эта мова психологически весьма близка, если не тождественна в своих психологических основах с общерусской литературной речью. Глубокое сознание и вчуствование (Einfuhlung), или возчувствование этого факта явилось вероятной причиной присоединения (а не отказа!) массы украинцев к делу обработки и создания общерусского литературного языка в течение XVII–XIX веков. Такая тенденция — была ли она сознательной и преднамеренной или представляется в том и другом случае естественной и согласной с правдою жизни, — тою биологической правдой, которую природа проводит во всех своих делах, содействуя необходимому, но избегая роскоши. Два параллельных языка, различных по звуку (фонетике), но тождественных по духу (по своей психологии) — это роскошь, которую природа обыкновенно не допускает. Украинский язык, конечно, будет существовать, как психологическое орудие талантливого племени, но станет ли он органом и меновым знаком психического обмана для многих миллионов людей — в этом можно серьезно усомниться. Вероятно, не только интеллигенция Украины, но и публика с умеренной грамотной подготовкой постепенно, а может быть и скоро перейдет к пользованию общей литературной речью, подобно тому, как это всегда делалось народами и племенами, как показывает история человечества. Это закон этнической психологии, который и для южноруссов рано или поздно вступит в свои права; начало этого поворота уже ясно обозначилось. Быстрое ознакомление с общим языком страны, особенно, если он психологически родствен — это такая естественно увлекательная перспектива, которая всегда и повсюду вступает в свои права, так как открывает легкий доступ к обладанию великим культурным орудием мысли без томительных напряжений мыслительности. В языке нам дорога психология мысли и чувства, но не фонетика, не набор звуков.

2) Литературное право и вероятная будущность терминов: «Украина», «украинцы».

Термины эти, как уже сказано, являются но своему происхождению плодом административного, а не научного творчества. Южную Русь с XVII века стали официально называть то Украйной, то Гетманщиной, то Малороссией, а в последнее время Южной Россией. Костомаров признает неудачными все термины, с чем и можно согласиться. Этнографический термин: «украинцы», за отсутствием самого объекта, т. е., этнографически особого народа, не имеет основания существовать, а обозначение территории именем «Украины» потеряло свою первоначальную административную надобность, а потому самый термин представляется бесполезным, подобно наименованию «Священной Римской империи» или «Московского государства». Если о чем может быть речь, то разве о праве ученого историка называть народ тем именем и тою кличкою, какой сам народ за собою не признает. Отчего тогда не ввести, как предлагает с полемической иронией Костомаров, терминов: хохол, кацап, Джон Буль и т. п. Легко отошел в вечность термин «москвитяне», также легко отойдет и термин «украинцы». Но мы имеем здесь в виду глубокую этническую оскорбительность навязывания населению имени. Население это — не растение и не вновь открытый остров, а сумма живых личностей, которые с X–XI вв. называют себя «русь», «русичи», «русские жены», «русская земля». Эти названия созданы самим народом и впервые появились в Киеве и Киевской земле, а затем свободно приняты остальными славянами, как знак наступившего у них общего этнического сознания, озарившего отдельные племена общим светом высшего духовного единства — во имя высших интересов — интересов народности или нации. Эти возвышенные идеалы или нравственные интересы уже ясно и ярко существовали в X–XI веках, т. е. без малого тысячу лет тому назад, и нашли для себя художественное изображение в Слове о Полку Игореве. В этом произведении уже нет византизма, тут все родное, русское, — говорит Костомаров. Неужели же этот высокий художественный памятник не обязателен для ученого историка? Ведь те герои, которые описаны в Слове, называли себя «русскими», они пали на Каяле на реке «за русскую землю», как удостоверяет автор Слова, современник, а, вероятно, и участник похода Игоря, который называет их «русичами». Восплакала Ярославна, обращаясь к «русским женам» со своими жалобными воплями и слезами. Восстонал Киев, Чернигов, Полоцк, тоска разлилась по всей «русской земле», зарыдали «жены русские» над великим несчастием, которое почувствовалось во всех пределах широкой земли единого русского организма: тоска разлилась по «русской земле», и густая печаль потекла посреди и омрачилось веселье, а великий Святослав ронял золотые слова, смешанные с печалью и слезами, и только за пределами «русской земли» готские девы весело запели и стали хвастать и звенеть «русским золотом»… И после этих торжественных свидетельств всей этнически русской земли, при личном удостоверении современного бытописателя и поэта, русский ученый историк, вдохновленный закордонными течениями, уверяет нас в своих сочинениях, что события совершились не в русской земле, что Игорь и его воины, и даже поэт — бытописатель событий, были «украинцы», что они боролись с половцами, и пали не за русскую землю, как им показалось, а за Украину!.. Дальше нельзя идти в вольном переводе исторических документов с их подлинного языка на язык желаемых, но не существующих фактов!

Профессор Мих. Грушевский хочет заменить для нас историю политическими учениями. Может быть, кому-нибудь очень необходимо, чтобы Россия в своем прошлом была Украиной. А русские украинцами, но только этого никогда не было на самом деле. Хотя почтенный профессор и говорит нам об украинской колонизации по Днепру уже в X веке, а порогом исторических времен для украинского народа признает IV век, но такие утверждения совершенно произвольны. Правда, в своих позднейших трудах проф. Грушевский (Киевская Русь. СПб., 1911 г.) относится бережнее к истории и ее правде, и термины: «Украина», «украинство» появляются в его позднейшей книге только во второй ее половине, а в первой речь идет о «славянах» и о «Руси». Несомненно, время — великий покровитель истины и правды, и уже на пределе пяти лет, отделяющих одну книгу проф. Грушевского от другой, время успело сделать немало. Слава Богу и за это: истина и правда всем дороги!

Почти восемь веков отделяют наше время от тех событий, какие показаны в Слове о Полку Игореве поэтом и очевидцами самых событий. Но события эти и сейчас свежи, особенно свежа сказавшаяся в них этническая сила и ярко свежи выразившиеся индивидуальные чувства и переживания, связанные с общенародными интересами юной в ту пору русской народности.

Автор Слова о Полку Игореве художественно увековечил эти чувства и переживания, и но ним мы могли бы и в наши дни судить о том впечатлении, какое было бы вызвано в тогдашнем русском обществе заявлением украинского профессора. С какою силою бились русские герои с половцами за русскую землю, пока не пали, с такою же силою они отстаивали бы и свое имя: «русичи». Вздрогнули бы и перевернулись в земле кости этих «русичей» на Каяле, если бы они узнали, что в наши дни нашлись сомневающиеся в их этнике и антропологии, в их скелетах и черепах. Мертвые не имут ни срама, ни гнева, и только по этой причине они не схватятся за оружие при отнятии у них имени, за которое они пали… Горько восплакалась бы Ярославна в Путивле на стене, когда услышала бы, что она «украинка», а не русская женщина. Зарыдали бы все русские женщины и в чувстве возмущения и печали присоединились бы к Ярославне, отстаивая дорогое имя своей страны и своей души. Еще не было в ту нору государственной связи, но этническое единство было ярким и глубоким. Ярославна в своих речах и слезах обращается только к русским женщинам, но в ее душе уже живет и славянская общность: лесной горлицей она летит из Путивля кружным путем на Дунай, потом на реку Каялу, чтобы омывать кровавые раны героев рукавом бобровой шубки, смоченным в Каяле. Очевидно, что этническое сознание русского единства и славянского родства уже тогда жило в умах, невольно прорываясь наружу в минуту горя и беспомощности, когда ищут своих. Таково было этническое сознание уже в XII веке!..

Этим этническим сознанием за много веков было предопределено и предрешено создание в будущем великого русского отечества — народа и государства. В свое создание природа положила антропологически чистый строительный материал, и в этом заключается особенность биологической постройки. Не должно быть поэтому удивительным, если в русской народности будут замечены отличительные национальные черты и особенности этнической психологии. Тот, кто умеет относиться с уважением к фактам самоопределения народов, не должен показывать ни удивления, ни противления, ни враждебности…

Этническое самосознание возникло и пробудилось в русском народе очень рано. Уже в первые моменты оно воплотилось в заботы о создании языка, который в своих наречиях и говорах сказался психологически близким и потому общепонятным для отдельных, даже территориально удаленных и уединенных частей, а ставши богослужебным и книжным, при религиозности народа, обратился в важное психологическое орудие этнического объединения (Костомаров). При таких условиях становится понятным зрелость этнического сознания уже в XII веке, несмотря на отсутствие государства, когда русские племена жили, как разбросанная большая деревня, гнездами или семейными группами с общим психическим складом, почти тождественным языком, общей религией, общей склонностью к деятельной финской колонизации, в которой лежал могущественный антропологический фактор естественного этнического цементирования частей с длительными, единообразными наследственно закрепляемыми результатами. Результаты эти, содержа в себе зараз и антропологическое, и психическое начало, сказались ярко в художественном и вместе этническом памятнике XII века и потому сугубо поучительны, как естественная программа нашего настоящего и будущего национального самосознания!

И. А. Сикорский

Характеристика черной, желтой и белой рас в связи с вопросами русско-японской войны

Публичная лекция в пользу Красного Креста, читанная в университете св. Владимира 23 февраля 1904 года профессором И. А. Сикорским

Происхождение основных человеческих рас относится к глубочайшей биологической древности, которая должна быть измеряема сотнями тысяч лет. Как показывают исторические документы, а еще более — исследования остатков ископаемого человека, — различие основных рас ясно обозначилось с незапамятных времен. Не только наружные признаки, как, например, цвет кожи и волос, но даже форма и пропорции скелета и его частей у представителей трех рас обозначились с самой бесспорной очевидностью. Каким нарисован древний еврей или египтянин на стенах египетских гробниц, таким мы находим современного еврея и феллаха. Еще резче выступают признаки, свойственные скелету данной расы: монгольскую расу можно определить с совершенной точностью по костям скелета через несколько тысячелетий.

Но гораздо важнее тот факт, что также устойчивы и психические черты рас. Каким рисуют нам библейские пророки еврея, таким находим мы его и в наши дни. Французский психолог Рибо, приведя цитату из Юлия Цезаря, характеризующую древних галлов, восклицает: кто в этом описании не узнает современных французов!

Душевные и физические черты рас идут параллельно, как два устойчивых и упрочившихся ряда. При скрещивании и смешении рас, при образовании новых народностей и племен замечается поразительный факт, что проходят века и тысячелетия, а в смешанной расе наблюдается не объединение, не перерождение, не средний результат, а, напротив того, слившиеся расы остаются заметными, как два потока слившихся рек, воды которых еще весьма долго текут раздельными полосами — каждая со своим специфическим цветом. В смешанных расах, в народностях и племенах мы, большею частью, замечаем индивидов, принадлежащих к изначальным составным корням. Обширные антропологические разыскания, произведенные по почину Московского Общества Любителей Естествознания, Антропологии и Этнографии, показали, что в коренном русском населении существует два типа — славянский и финский — с их физическими особенностями. Но и духовные черты, присущие тому и другому корню, сохранились своим чередом. Таким образом, в русской нации объединились духовно: тонкое чувство и здравый ум славянина с несокрушимой волей, свойственной финскому племени; в результате получилась нация с более совершенными духовными чертами, чем те, которыми обладала каждая из составных частей. Впитав в себя финскую волю, славяне дали вновь возникшему племени (русскому) свой язык, свою душевную печать, свое тонкое чувство и природный ум. Подобным образом, галлы дали свою печать французскому народу, а германцы — немецкому, несмотря на то, что в состав каждой из этих наций входят и другие национальные части. Смешение рас может дать то выгодный результат, как, например, смешение славян с финнами, то результат печальный, как дало смешение талантливой древней греческой расы с позднейшими расами, наводнившими Элладу. Скрещивание турецких элементов с грузинами и кавказцами понижает физические и духовные свойства последних.

Приведенные примеры указывают на различие физических и нравственных качеств различных человеческих рас. Без сомнения, в идеальном и нравственном смысле все люди равны, но в биологическом или в биопсихическом отношении различие рас весьма существенно, и нравственный идеал должен состоять в том, чтобы низшие расы поднимались до уровня высших и более одаренных. Это и будет тем идеальным объединением человечества, в котором нравственный обмен явится новым фактором жизни.

Душевные черты народа в соединении с вытекающей из них деятельностью составляют национальный дух. Он дорог народу как самая жизнь, и каждый народ отстаивает свои национальные черты как свое величайшее достояние. Многие войны возникают не в силу территориальных интересов, не из-за требований земельного простора, или необходимости открытия новых рынков и т. п. В этих условиях кроется только часть причин, вызывающих бедствия войны. Существуют и другие важнейшие мотивы войны: мы любим родную поэзию, родной очаг, родной язык, свою национальную нравственность, национальную душу. Каждый народ отстаивает это высшее национальное достояние, если этому достоянию угрожает опасность политическая, экономическая, в особенности — опасность биологическая или нравственная. Объясним нашу мысль примерами. В последние годы французские антропологи и биологи забили в набат по вопросу об истреблении слонов. Слоны бессовестно истребляются промышленниками для добывания слоновой кости, и скоро слон исчезнет с лица земли. То, над чем природа трудилась свыше миллиона лет, может навсегда исчезнуть — так рассуждают биологи — и требуют, чтобы слон не был истреблен до последнего экземпляра. Но точно так, как гибнет полезное животное, может погибнуть отдельный человек и целая раса. Великий поэт пал от руки субъекта, у которого:

Пустое сердце билось ровно, В руках не дрогнул пистолет. (Лермонтов)

Пушкин погиб жертвою подлости клеветника-дегенаранта. Подобным образом, высоко одаренная нация погибла от руки варварских народов, которые не понимали, что в лице греков, истребляют величайшую биологическую и психическую ценность. Прошло две тысячи лет, и произведения рук и ума древнего грека хранятся в наших музеях, как высшие образцы человеческого творчества. Культурное человечество еще долго будет сожалеть о гибели древней греческой расы! Как погибли греки, так может погибнуть лучший сын природы от руки худшего. Славянин едва не погиб от меча тунгуса (гунна) и монгола. Отсюда вытекает естественное стремление рас к самосохранению, и — война с целью самозащиты.

Но война является не только актом самосохранения, но нередко она вытекает из потребности найти нравственный простор и свободу действий. Природа, частицу которой мы все составляем, стремится совершенствовать людей, старается создать лучшую людскую породу, насадить на земле высшие человеческие формы. Она заменяет гунна и монгола другими расами. Когда-то предки нынешних тунгусов — гунны со своим вождем Атиллою одолели всю Европу. Но они оказались не теми людьми, не той породы, какая нужна зиждущей природе. Теперь эти грозные воители стали очень скромными обитателями Сибири подобно тому, как страшные когда-то монголы превратились в заурядных казанских татар, продающих казанское мыло и скупающих старые вещи.

Война часто решает вопрос о праве нации на нравственное преобладание, на господство ее национального духа, который в экономии природы и в ее предначертаниях имеет такое же значение, как все биологические усовершенствования, вытекающие из эволюции.

Судьбы рас всецело зависят от их физических и нравственных качеств; этими качествами предопределяется будущность народов.

Из трех основных человеческих рас черная раса принадлежит к наименее одаренным на земном шаре. В строении тела ее представителей заметно более точек соприкосновения с классом обезьян, чем в других расах. Вместимость черепа и вес мозга черных меньше, чем в других расах, и соответственно тому духовные способности развиты меньше. Негры никогда не составляли большого государства и не играли руководящей или выдающейся роли в истории, хотя в доисторические времена были гораздо больше распространены численно и территориально, чем впоследствии. Наиболее слабую сторону черного индивидуума и черной расы составляет ум: на портретах всегда можно заметить слабое сокращение верхней орбитальной мышцы («мышцы мысли» по Duchenne'y), и даже эта мышца у негров анатомически развита значительно слабее, чем у белых; между тем она является истинным отличием человека от животных, составляя «специально человеческую мышцу». (Duchenne).

В согласии с этим стоит и другая особенность, а именно — то всеобщее стройное напряжение мускулатуры тела, которое соответствует вниманию, и которое придает фигуре белого человека отпечаток свежести, силы и энергии, не является у черного выдающимся или заметным физиогномическим фактом, отчего даже молодые субъекты этой расы кажутся старообразными и неуклюжими. Наконец, как лобная, так и лицевая мимика носят на себе следы неполной физиогномической дифференцировки, что даже выражено анатомически в частых сращениях тех лицевых мышц, которые у представителей других рас гораздо чаще встречаются разделенными; благодаря этому, лицо черного человека вообще представляется более грубым, лишенным тонкой экспрессии, в сравнении с лицом белого человека.

Желтая раса, в особенности в ее наиболее типичных представителях, носит на себе ясно выраженный отпечаток перевеса лобных мышц над лицевыми; благодаря этому, брови почти всегда стоят высоко, и лоб морщинист даже у молодых субъектов.

На основании таких мимических особенностей необходимо заключить, что, несмотря на развитое и дисциплинированное внешнее внимание, у желтой расы, тем не менее, не выработалась вековая привычка к напряженному умственному труду и к мыслительной настойчивости. Жизненная судьба желтой расы в Азии и Америке показывает, что желтые внимательны, настойчивы и неутомимы в мирном труде, земледелии, садоводстве, в мелкой технике, но они не создали ни наук, ни искусств, и, несмотря на их десятитысячелетнюю историю, ум у них не достиг той остроты и силы напряжения, которая переходит в ненасытимую жажду знания и в глубокую потребность интеллектуальной жизни, как это мы видим у белых. Среди войны, желтые, по свойству своего духа, легко становятся фанатичными, отдаваясь чувству и страсти, а не уму и соображению.

Белая раса обладает наиболее счастливым сочетанием душевных способностей, что выражается в равномерном, симметрическом развитии ума, воли и чувства. При таком складе души, белая раса могла осуществить в себе идеал всестороннего психического развития и явилась создательницей наук и искусств, устроительницей общественной и государственной жизни, творцом возвышенных религий и мировой поэзии, и улучшила самую жизненную обстановку при помощи несравненных механических и технических усовершенствований. Психическим прототипом белой расы явились древние греки.

Древнегреческая раса погибла в силу причин, еще не вполне выясненных, и хотя она продолжает жить этнически и географически, но в антропологическом отношении она больше не существует, и все умственно и художественно возвышенное — все классическое хранится ныне в музеях, галереях, библиотеках, как бесценное наследие великого духа греков.

Греки состояли из двух антропологических частей. На египетских изображениях, в описаниях Гомера, в характеристиках физиогномиста Полемона, грек представлен человеком высокого роста, блондином, со светлыми глазами, с высоким лбом, небольшим резко очерченным ртом. Вероятно это были эллины-пришельцы, которым Греция обязана больше всего. Но существовал и другой смуглый тип (вероятно пеласги-аборигены). Греческая народность состояла из кровного объединения этих двух составных антропологических частей (т. е. эллинов и пеласгов).

Характерическими чертами грека являются живость ума и чувства в соединении с сильной подвижной волей. Гиппократ и Аристотель с классической проницательностью и меткостью говорят о равновесии духа как об отличительной черте своих соотечественников. Мысль всегда принимала участие в душевных волнениях: оттого чувство грека не могло перейти ни в сплошную страсть, ни в фанатизм, как у желтых, где воля перевешивает ум. С другой стороны, сильное развитие чувства делало греков юными душой, по меткому слову Ренана, или детьми, как выразился египетский первосвященник перед Солоном. Ум был у грека так глубоко развит, что, по выражению Фукидида, грек весь состоял из мысли. Для грека мыслить было удовольствием, а умственная работа была легким трудом. Идеалом грека был Улисс, который «видел города и знал мысли множества людей». Тэн противополагает ум грека уму египтян: египтяне, на вопрос Геродота о причине разливов Нила, ничего не могли ответить, и даже у них по этому важному вопросу не было никаких предположений, а греки, для которых Нил не был так близок, составили три гипотезы о Ниле, и, критикуя гипотезы, Геродот предлагает четвертую. Тонкий, вечно ищущий, пытливый ум грека создал впервые то, чего до того времени не было в мире — чистую науку. Другие, тоже талантливые народы, например халдеи, сделав умственные успехи, поставили точку на пути своего развития; но грек неудержимо шел вперед по дороге ума.

Иные народы, например, семиты (Фулье), были слишком утилитарны — это были дельцы и негоцианты; грек был — ученый, мыслитель, художник. Для семита, например, произведения искусства были не более как предметы торговли, которые он фабриковал по шаблону; но грек, становясь фабрикантом, не переставал быть в то же время мыслителем и художником. Ум грека имел две стороны; воображением он витал в идеальном мире, а рассудком не выступал из пределов реальной жизни. Такова была эта несравненная крошечная раса! В подобной расе мог впервые развиться человеческий язык и поэзия до высоты истинной нервно-психической техники и художественности.

Классические греки антропологически погибли; они были отчасти истреблены физически посредством рабства и выселений, частью изменились и выродились, благодаря примеси многочисленной посторонней крови — албанцев, сербов, валахов, болгар, вестготов. Благодаря этим условиям раса погибла, и возник в связи с нею эллинизм второй и третьей руки. Вместо ума древнего грека у нового грека явилась хитрость и изворотливость; любовь к науке сменилась склонностью к биржевым махинациям и торгашеству; сильная воля и независимость уступила место сервилизму, который обратил грека в торгового и делового посредника.

Японцы состоят из смешения трех основных человеческих рас. Первыми появились на нынешней территории Японии народы негритянского племени, перекочевавшие сюда с Малайского архипелага. Лет за 800 до христианской эры (Wirth), Японию наводнили представители белой расы — айносы или айны, а тысячу лет спустя на Японский архипелаг явились желтые, которые подчинили себе аборигенов. Таким образом, Япония, главным образом, состоит из желтых. Японцы, несомненно, превосходят по своим душевным качествам других представителей желтой расы (китайцев, монголов и др.). Этим они обязаны, вероятнее всего, примеси к ним белой расы, т. е. айносов. Айносы очень близки по своим физическим и душевным чертам к русским, и Катрфаж (известный французский антрополог) называет даже айносов «русскими из Москвы», а Бельц (Baelz) признает их за племя, близкое к славянскому или тождественное. Но айносы численно подавлены желтыми, которые стремятся истребить их.

Японец мал ростом, желтокож, с типическими монгольскими раскосыми глазами, вертляв, подражателен, резок… Не будем судить нашего врага: он сам обратился к крайнему на земле суду — к силе, — пусть решает сила!

На вооруженную силу нации нельзя смотреть как на грубую силу и нельзя ее измерять, как это иногда делают, количеством тонн водоизмещения, силою штыков, размерами пушек, количеством военного фонда. Правда, и эти факторы составляют часть силы; но не в них главное дело! Наибольшее значение в войне имеет элемент психический — национальный дух и биологические достоинства народа. Война — не драка, не разбой, не убийство. Это — честный бой, с соблюдением требований долга и совести. На войне побеждает не тот, кто коварен и дерзок, но тот, кто храбр и мужествен. Война требует высших качеств души, высших нравственных достоинств! Как?! Там, где льется кровь, где друг друга убивают, там необходимы высшие качества души? Да! Такова психология войны, которую ведет великий народ. Не об убийстве думает воин, идущий в бой! Вот как описывает эти страшные и страшно-торжественные минуты русский писатель — участник последней восточной войны (Всеволод Гаршин):

«Тогда все слилось в том смутном и невыразимом словами чувстве, какое овладевает вступающим в первый раз в огонь. Говорят, что нет никого, кто бы не боялся в бою, всякий не хвастливый и прямой человек на вопрос: страшно ли ему, ответит: страшно. Но не было того физического страха, какой овладевает человеком ночью, в глухом переулке, при встрече с грабителем; было полное, ясное сознание неизбежности и близости смерти. И дико, и странно звучат эти слова. Это сознание не останавливало людей, не заставляло их думать о бегстве, а вело вперед. Не проснулись кровожадные инстинкты, не хотелось идти вперед, чтобы убить кого-нибудь, но было неотвратимое побуждение идти вперед во что бы то ни стало, и мысль о том, что нужно делать во время боя, не выразилась бы словами: нужно убить, а скорее: нужно умереть».

Среди боя французского солдата охватывает чувство возвышенного долга. Русский солдат менее развит, он более прост, но природное глубокое чувство поднимает его на нравственную высоту. Вот как описывает русского солдата М. И. Драгомиров:

«Уметь страдать, уметь умирать — вот основание солдатской доблести, свойственное русскому солдату в высокой степени; недаром про него сказано: «его мало убить, а нужно еще повалить», и это сказано врагом, а не другом».

«Откуда берется эта стойкость? Она есть результат расовых особенностей русского простого человека… Русский человек во всем прост и естествен. И в этом открывается новая великая черта русского солдата; полное отсутствие какой-либо позы, рисовки. Он и в мысли не имеет, что приносит великую жертву; ему и в голову не придет вменять это себе в заслугу; равно как не придет в голову себя подбадривать похвальбами, славной и т. п. Одним словом, между, русскими солдатами нет героев, а есть только люди, исполняющие свой долг, даже до смерти, но исполняющие его просто, от сердца, потому «как может быть иначе? Коли приказано, так нужно сделать: вот и все». Та сила и велика, которая не сознает своего величия».

«Искалеченный на войне, русский солдат переносит страдания с изумительным терпением и покорностью судьбе. Верно заметили одной сестре милосердия, горевавшей, что нет Евангелия для чтения раненным, что им не нужно читать Евангелие, а нужно учиться на них чувствовать и понимать Евангелие. Человек массы, человек первобытного строя мысли, русский солдат разумеет себя не единицей, а частью великого целого, почерпает свою гордость и достоинство в инстинктивной вере в то, что его народ выше всех прочих народов и несет за него свою голову безропотно и не задумываясь».

«Умирает русский солдат просто, точно обряд совершает, по меткому выражению Тургенева: принеся родине жертву высшей любви, он отправляется на Тот Берег со спокойной совестью, ибо претерпел до конца, «претерпевший же до конца спасен будет…»

Таким образом, мужество и чувство долга — вот что наполняет душу солдата в бою. Величайшая смертельная опасность родит в человеке возвышенное настроение и делает его героем, забывающим о себе. Тот народ, который дает таких солдат, выходит победителем.

Есть две нации, которые обладают наивысшими качествами, необходимыми солдату. Эти нации — русские и французы. И те, и другие не боятся рукопашного боя, не страшатся штыковой атаки, но неудержимо идут вперед. Воители желтой расы, несмотря на свой фанатизм, лишены этих качеств. Во время Ахалтекинской экспедиции в Средней Азии, азиатские всадники, размахивая в воздухе саблями, стремительно бросались в атаку на русских, но они мчались в бой с завязанными глазами, потому что не могли перенести вида опасности, не имели сил глядеть прямо в лице смерти. Турки тоже не выдерживают рукопашного боя и бегут.

В современной русско-японской войне мы имеем дело с событиями и условиями, совершенно отличными от тех, с какими европейские народы привыкли иметь дело. Мы встречаемся здесь с расовой борьбой, но не в обычном вульгарном значении этих слов, а совершенно в ином смысле. Мы стоим в настоящую минуту лицом к лицу с крупным биологическим событием, которое выяснилось и поднялось во всей своей жизненной силе. Русский народ, по общему признанию даже народов Западной Европы, явился бесспорным распространителем европейской культуры среди народов желтой расы. Главным фактором здесь является глубокая биологическая основа. Ассимиляторская роль России сказалась самым положительным образом в два истекшие тысячелетия и привела к мирному, бескровному объединению финской и славянской народностей на обширной территории Восточной Европы (Бестужев-Рюмин).

В последние триста лет тот же процесс мирной ассимиляции перенесен русским народом в Сибирь и дошел до берегов Великого океана. Антропологические исследования, произведенные над населением Сибири, показали, что русскими уже порядочно распахана биологическая нива сибирских инородцев: повсюду возникло от смешанных браков здоровое, крепкое, духовно одаренное население, впитавшее в себя русскую душу и русский народный дух, словом — обнаружился великой важности факт плодотворного усвоения инородческим населением биологических и нравственных черт русского народного гения. Среди этой молчаливой великой работы природы, при полном развитии мирного процесса, японец стремительно врывается в спокойное течение широких событий и хочет повернуть гигантское колесо жизни в другую сторону. При первой вести об этом русский народ почуял в себе биение исторического пульса и встал как один человек на защиту своего исторического призвания — вливать свои здоровые соки в плоть и кровь, в нервы и душу монгольских племен, для которых он является высшей духовной и биологической силой.

И. А. Сикорский

Антропологическая и психологическая генеалогия Пушкина

Появление на свет гениального человека не совершается экспромтом. Происходит продолжительная и сложная подготовка к великому событию живой природы. Французскими антропологами прослежена часть подготовительных условий и явлений, составляющих биологический ореол грядущего величия. Выяснилось, что гениальность, талантливость и даровитость, составляя серию смежных градаций одного и того же явления, приурочены к некоторым семейственным группам и родам и появляются на лоне своей биологической почвы, время от времени, с неодинаковой частотой, локализируясь в индивидуумах то мужского, то женского пола. Судьба ста семейств, прослеженная французскими антропологами на расстоянии нескольких столетий, показала, что есть роды и семейства, которые даже за довольно длинный срок (до семи столетий) давали только серенькое потомство без всяких следов «искры Божией», т. е. талантливости или даровитости. Но другие семейные группы давали, время от времени, даровитых и талантливых представителей, после чего творческая сила рода понижалась до нового подъема.

В выработке гениальности, кроме родовой подготовки, наблюдается индивидуальная; она соответствует периоду объединения многочисленных и сложных элементов личности. Оттого зреющая индивидуальность остается нередко незаметной в детстве. Это случилось с Пушкиным. Но затем индивидуальное развитие идет поспешными шагами, и в юношеский период гениальность уже раскрывается. Юность гениального человека блистает всеми основными чертами индивидуальности, тогда как у людей обыкновенных полный расцвет духовных сил и дарований далеко не всегда успевает достигнуть столь ранней зрелости.

Исследование био-исторического базиса гениальности полно глубочайшего интереса. Известно, что в древней Греции одаренных людей старались присвоить себе многие города. В основе таких благочестивых претензий кроется тот действительный факт, что гениальность имеет много антропологических корней; в создании ее участвуют многие, иногда чрезвычайно отдаленные биологические факторы. В личности Лермонтова сказались черты шотландского характера. У Льва Толстого некоторые (Холодилин) не без основания допускают родство с Мамаем, татарским князем. Родство Пушкина с негритянским стволом человечества по женской линии через Ибрагима Ганнибала хорошо известно. Тонкие перемычки между основными стволами человечества (белая, желтая и черная расы) не лишены способности послужить биологической почвой для величайших созданий природы. Быть может, они даже содействуют той универсальности духа, какая является отличительной чертой гениальных людей.

Наблюдениями психиатров установлено, что путем биологического наследования передаются от предков потомкам не все качества, но некоторые; притом эта передача может охватывать то внешние формы телесной организации, в связи с темпераментом, то внутренние глубокие качества, в связи с характером человека и его умственными дарованиями. Это наблюдение применимо к нервно-психическим явлениям вообще.

Личность человека складывается на основании взаимодействия и конкуренции отдельных способностей и сторон души, возбуждаемых и направляемых впечатлениями, исходящими из внешнего мира, и другими впечатлениями, какие даются темпераментом и жизнью самого организма. Память, хранящая все, что однажды испытано и пережито, входит, как третий элемент развития, конкурирующий с двумя первыми и связывающий текущее с прошедшим в единое сложное индивидуальное целое. Так живет и обыкновенный, и гениальный человек.

Какие созидательные начала были заложены в антропологическом составе и нервно-психической организации Пушкина?

Род Пушкиных выступает на историческую сцену в конце XVI века при Иоанне Грозном. Уже тогда Пушкины были заметным явлением, а при царе Алексее Михайловиче выпукло выступал Григорий Гаврилович Пушкин, память которого особенно ценил потомок-поэт. Таким образом, род Пушкиных играл заметную общественную роль более двух столетий до рождения поэта.

В начале XVIII века, т. е. в период уже обозначившейся одаренности рода Пушкиных, последовало кровное родство Пушкиных с семейством Ибрагима Ганнибала: Мария Алексеевна Пушкина, впоследствии бабушка великого поэта, вышла замуж за Осипа Ибрагимовича (Абрамовича). От этого брака родилась дочь Надежда Ганнибал, креолка, впоследствии мать поэта в браке с Сергеем Львовичем Пушкиным. Таким образом, поэт произошел от смешанного брака. В этом случае возникает вопрос: как объединены между собою и как согласованы разнородные составные элементы характера и каков получился окончательный продукт. Ответ на эти вопросы не представляет особых затруднений по той причине, что поэт отличался экспансивностью своего характера и прямодушием. Главные пункты и верхи своего самочувствия он выражал не только в интимных кругах и частной переписке, но даже в своих поэтических произведениях.

В вопросах антропологической и психологической генеалогии на первом плане стоят вопросы антропологические. На них обратил внимание И. Е. Репин в своей последней картине; им придают значение и в прессе. Какова была наружность поэта? Каков был темперамент? Как сказалось на душевном складе поэта его смешанное происхождение от двух рас?

Мать Пушкина Надежда Осиповна была дочерью Осипа Абрамовича Ганнибала и внучкой Ибрагима (Абрама) Ганнибала. Последний носил явные черты негритянской расы по цвету кожи и устройству лица. Мать Пушкина была первым антропологическим представителем смешанного потомства, первым живым продуктом родства Пушкиных с Ганнибалами, — белой расы с черной. Она была типической креолкой по цвету своей кожи и другим физическим признакам и, без сомнения, носила особенности и в психическом складе своей смешанной натуры. Быть может, лицо ее не было даже вполне чистым от волос, судя по спущенным на лоб и щеки буклям волос, но в то же время она отличалась всеми типичными чертами белой расы: нежным носом, тонкими ноздрями, тонкими губами, изящным ртом и нежной гармонической мускулатурой лица. В юные годы она имела успех в обществе, чему более всего способствует оригинальность и новизна физических и психических редакций, в каких природа издает человека в свет. Эту оригинальность она имела, нося в себе элементы двух весьма различных рас (белой и черной). Не содержалось ли в ней элементов и третьей из основных человеческих рас, т. е. желтой? Это бывает. Там, где происходит созидательная биологическая работа, где сталкиваются и конкурируют два начала, может получить нежданную биологическую силу и третье начало — скрытое и подавленное, которое могло оставаться до той минуты почти незаметным, но которое проснулось в великий момент зачинающейся новой жизни. Когда клались первые кирпичи будущего здания матери поэта, не участвовали ли также в творческой работе от веков глубоко скрытые в семействе Пушкиных или семействе Ганнибалов задатки третьей человеческой расы — желтой. Это могло сказаться в матери поэта, так как она стоит на границе встречающихся рас. Вопрос о том, была ли мать поэта носительницей двойного или тройного расового начала, мог бы быть решен, задним числом, только по портретам. Если мать поэта по цвету кожи была только смуглянка, она — представительница двух рас (белой и черной), но если в ее коже и глазах был и оттенок желтоватого пигмента — если она была не просто «смуглянкой», а «знойной красавицей», то в этом случае она содержала в себе задатки трех основных рас человеческого рода и могла передать рожденному сыну свойства трех рас со всеми материальными и духовными последствиями. Начала двух рас были бесспорно у Наталии Осиповны. Но в какой пропорции?

Творцом материальных и духовных качеств Наталии Осиповны была Мария Алексеевна Пушкина и Осип Абрамович Ганнибал. Марья Алексеевна была натура энергическая, и уже одно это предрешало вопрос о биологической судьбе ее потомства — в пользу белой расы. Этому сильно содействовал и факт высших достоинств этой расы. Черная раса выступала на конкурс в лице неустойчивого Осипа Абрамовича, в котором, притом же, черная раса была представлена не своими лучшими, а своими худшими сторонами. При таких условиях исход конкурса в пользу белой расы был обеспечен: Надежда Осиповна вышла привлекательной русской девушкой с незначительными и слабо выраженными негритянскими чертами и со всей биологической пикантностью свежей оригинальной редакции природы. По этой причине Надежда Осиповна уже от самого рождения своего заключала в себе освеженную силу жизнесозидательного творчества.

Для ее потомства особенно важным представлялось то, что ее мужем явился Пушкин (Сергей Львович) — потомок испытанного жизнью рода. В смысле биологического состязания белой и черной рас эта новая подмога, со стороны рода Пушкиных, могла еще основательнее фиксировать победу за белой расой и за родом Пушкиных — с введением, притом, освежительной плодотворной новизны от встречи двух начал величайшей биологической давности и дальности (черная раса — самая старшая дочь человечества, белая — самая младшая, желтая — средняя). Если мать поэта была не простой «смуглянкой», а «знойной красавицей», то она могла дать своему гениальному сыну ту антропологическую универсальность, которая так заметно выделяет его из сонма других великих людей.

Наружность поэта, отступая от типа рода Пушкиных (особенно отца), во многом соответствует негритянскому типу, который даже представлен решительнее, нежели у его матери. Почти все главнейшие признаки негритянской расы имеются налицо: малый рост, широкие брови, ноздри, открывающиеся наружу, а не вниз (портрет худ. Тропинина), смуглое лицо, толстые губы, крупный подбородок (нижняя челюсть), широкое отверстие рта, несмотря на сильную волю поэта и на редкое самообладание. Но в то же время поэт обладает светлыми глазами — что составляет самую яркую черту белой расы. Такая наружность придана поэту И. Е. Репиным на его картине «Пушкин на экзамене». О наружности Пушкина на этой картине говорилось немало в общей прессе, но без научного понимания дела. Все исчисленные черты своей наружности поэт получил от Ганнибалов через посредство своей матери. На портрете работы художника Витгеса, где Пушкин изображен мальчиком 6–8 лет, ясно выступает негритянская особенность — толстые вытянутые вперед губы. Эта особенность заметна и в позднейшие годы, особенно отчетливо представлена верхняя губа своей толщиной на портрете работы Тропинина. О наиболее важном негритянском признаке — долихоцефалии (длинноголовости) не трудно судить по профильным изображениям, например, по изображению поэта в гробу; также на картине Наумова Пушкин представлен долихоцефалом. Вообще, по всем антропологическим признакам, особенно же по непререкаемым скелетным признакам Пушкин отличался негритянским строением тела, как в отдельных частях, так и в целом.

Сам поэт не только не отрицал в себе негритянской породы, но неоднократно упоминает об этом. «О судьбе современных греков, — говорит он, — позволительно рассуждать, как о судьбе моей братьи — негров. Можно тем и другим желать освобождения от рабства, но чтобы просвещенные народы бредили ими — это непростительное ребячество». Пушкин говорит также о своей африканской крови, отказывается иметь свой гипсовый бюст. «Тут, — говорит он, — арапское мое безобразие предано будет бессмертию» (Письмо жене 16/V 1836 г.).

Таким образом, наружность поэта и его антропологический склад носят бесспорный характер негритянских свойств. Но глаза (т. е. пигмент радужной оболочки) светлые, а не черные и не темные или карие, цвет кожи смуглый, но не темный, не африканский. Следовательно, можно говорить о смешанном происхождении. Все существующие народы на земном шаре, более или менее, смешаны, безусловно чистых рас нет. Даже евреи, несмотря на свою склонность к антропологической замкнутости, все-таки смешаны с отдаленных времен (черные евреи и рыжие). Расы будущего, — говорит Катрфаж, будут менее различаться по крови в силу скрещивания и будут более близки между собою. Япония представляет типический пример смешанной расы, составленной из трех основных рас человеческого рода — черной, желтой и белой. Эти расы поочередно переселялись на острова, окруженные водой, жили смежно, постепенно смешиваясь. Процесс смешивания еще далеко не закончился у них: рядом с безбородыми представителями желтого и черного происхождения в Японии живут чистокровные потомки белой расы (айносы) с роскошной волосистостью лица и огромной бородой (типический расовый признак белых). Катрфаж называет их «русскими из-под Москвы».

Духовные качества в смешанных расах и у отдельных метизированных субъектов носят на себе печать протекших био-исторических судеб. Талантливость японцев, по общему мнению антропологов (Н. ten Kate), зависит более всего от примеси белой крови.

Судьба величайшего поэта во всех отношениях есть судьба человеческая. Судя по белому цвету кожи и светлым глазам, — это белый человек в расовом смысле слова. Однако же и негритянская примесь сказала свое слово, и это, прежде всего, выразилось во внешности поэта. Что касается внутренних качеств, т. е., психической природы, то на Пушкине оправдывается психологический вывод психиатров, приведенный выше, о двойной наследственности — о получении некоторых внешних черт и инстинктов по руслу негритянской человечности и о передаче всех остальных, особенно высших, качеств по русскому руслу белой расы. В связи с этим, индивидуальные черты поэта объясняются из двух источников. Необузданность его природы, внезапная порывистость его решений и действий (проявления «гениального безрассудства»), разгул, бурные инстинкты с ухаживаниями, пиршествами, ссорами, дуэлями — все это дань черному расовому корню. Сюда же относятся и те «увлечения», которые поэт называет «порочными заблуждениями» и воспоминание о которых уже в двадцатилетнем юноше-поэте вызывает ясную, глубокую, зрелую реакцию и мотивированное сожаление о том, что для этих «заблуждений» он «жертвовал: собою, своим покоем, славою, свободой и душой» («Погасло дневное светило»). Это, чуждое благородному духу, дикое инстинктивное начало, всецело несоизмеримое с его художественной натурой, полностью охватывало его по временам, как чуждая необузданная сила крови. Это инстинктивное «африканское» начало в его подлинном первобытном виде мы встречаем по ту сторону океана вкрапленным среди белого населения Соединенных Штатов, где хищная чувственность и эротическая дерзость негритянских элементов делают опасным для белой женщины всякую близость цветного субъекта. Отдельные вагоны в поездах железных дорог, отдельные залы в ресторанах и все глубокое отъединение белых от черных вызывается далеко не одним только запахом негра или цветом его кожи, но, в гораздо большей степени, опасностью дикого инстинкта, против которого культурный американец не удерживается защищаться погромами и судом Линча. В идеальной, художественной душе великого поэта, в очень смягченных формах, жил, подобно паразиту, этот самый цветной инстинкт, который даже в лучшую зрелую пору жизни не покидал его, омрачая его душу отелловской ревностью, которая, вероятно, сыграла свою злодейскую роль и в событиях, вызвавших роковую дуэль.

Африканское начало в крови и нервах великого поэта, наделив его указанным сейчас дико-инстинктивным качеством, одарило, вместе с тем, и одним многоценным даром, который, в психическом единении с элементами белого начала, послужил к созданию той острой наблюдательности, какая была присуща поэту. Наблюдательность эта физиологически вытекала из живости и быстроты движении, из той психо-рефлекторной остроты органических реакций, которая делала поэта неутомимым ходоком, пловцом, лихим кавалеристом, гимнастом и фехтовальщиком. Ко всем этим художествам он имел природную склонность. На этом типическом африканском дичке был насажен здоровый привиток тонкой белой культурной души старинного дворянского рода Пушкиных. Вся природа Пушкиных мощно вошла в будущее большое дерево, придав ему свои свойства и предоставив чисто служебную роль африканскому началу. Такая замысловатая биологическая комбинация придала процессам восприятия поразительное совершенство. С какою дикою, стихийной легкостью и удальством Пушкин плавал и фехтовал, с такою же легкостью и тонкостью он схватывал все, даже самые мимолетные, впечатления. Как ласточка неподражаема в своем искусстве на лету схватить мошку, так Пушкин поражает удивительным даром тонкого восприятия впечатлений, внешних и внутренних. Здесь дело идет не о быстроте движения органов чувств — глаза, уха, а о быстроте и совершенстве психических или, вернее, психофизических процессов восприятия. Не мышечная или физическая работа играет здесь роль, но психо-рефлекторная и душевная. Некоторые педагоги в оценке этих явлений остаются до последнего времени при устаревших психологических понятиях и продолжают с неострым упрямством говорить о развитии уха, глаза, руки и пр. Вовсе не глаз и ухо, а психорефлекс и психизм, связанный с ухом, глазом, с рукой, решают главные вопросы восприятия впечатлений. Встреча с внешним миром, захват впечатления и восприятие его (как выражаются психологи) — является той важнейшей системой психофизических процедур, которая дает человеку в руки неисчислимые преимущества. Если эта система отличается техническими свойствами тонкого аппарата, то последствия этого неисчислимы. У Пушкина восприятие внешнего и внутреннего мира носило свойства такой художественно тонкой работы, которую смело можно сравнить с работой сейсмографа, учитывающего землетрясение за десятки тысяч верст дальности. Ниже будут приведены пояснительные примеры, иллюстрирующие систему внутренних восприятий у Пушкина. Эти восприятия требуют еще большей физиологической тонкости нервных механизмов, чем восприятия внешние, и примеры, заимствованные из этой области, еще разительнее выставляют на вид изумительную тонкость и точность физиологических механизмов мозга этого гениального человека.

Современная физиологическая и экспериментальная психология придают величайшее значение процессам восприятия, между тем еще недавняя психология отводила им гораздо более скромную роль, возвышая за их счет другие психические акты, в особенности акты умственные и отвлеченные. С недавнего времени взгляды психологов изменились, и на гениальном психизме Пушкина легко демонстрировать новейшие воззрения. Аппараты восприятия и самый механизм их работы представляются настолько феноменальными у Пушкина, что ему необходимо дать первое место в человечестве, как носителю мозгового аппарата, стоящего вне конкурса. По своим дарованиям Пушкин стоит наряду с Шекспиром и автором Илиады; он умер раньше полного расцвета своих титанических духовных сил!

Восприятие в настоящее время психологи понимают несколько яснее и шире, чем то было до недавнего еще времени. Это произошло под влиянием экспериментальных исследований в психологических лабораториях с помощью инструмента, которому дали название тахистоскопа (быстрозор). Инструмент служит для определения условий и самой процедуры восприятия. При помощи тахистоскопа можно убедиться, что всякое восприятие повышает потенциал актов, хранимых памятью, и тем приближает их к моменту воспоминания. Благодаря этому, воспоминание наступает легче и раньше в зависимости от живой деятельности восприятия. А это деятельность, как сейчас сказано, отличалась у Пушкина феноменальной остротой и силой, благодаря выгодной комбинации факторов смешанной наследственности.

Изложенным сейчас исчерпываются африканские дары, внесенные природой в душу Пушкина. Все остальное должно быть отнесено на долю того Пушкинского прививка, который насажен на африканском дичке Марией Алексеевной Пушкиной, давшей миру мать поэта. Особенное значение имеет здесь то обстоятельство, что отцом Пушкина оказался представитель рода Пушкиных же, Сергей Львович Пушкин. Через него род Пушкиных снова породнился с Ганнибалами, т. е., последовала вторичная прививка Пушкинской крови к смешанному уже Пушкинско-Ганнибальскому роду. Это дало новый сильный подъем Пушкинским творческим силам за счет Ганнибалов. В этом пункте генеалогия Пушкина полна высокого интереса.

Род Пушкины — старинный род, и это имеет существенное биологическое значение. Французские антропологи в своих изысканиях касательно жизненной судьбы родов в восходящем последовании проследили жизненную и психологическую судьбу в период, охватывающий семь столетий. Пушкин, интересовавшийся своей генеалогией, называет себя шестисотлетним дворянином (А. А. Бестужеву, апрель 1825) и даже старее (ему же, дек. 1825). Уже один этот долгий срок сам по себе указывает на здоровье нервной системы, на биологическую устойчивость рода. Род не выродился, не исчез: он не только выжил, но и сохранил незыблемыми свои физиологические и духовные качества. В этой длинной серии поколений не было дегенератов, не было уголовных преступников: казненный при Петре Великом Пушкин потерпел не за уголовное преступление, а за разницу в воззрениях с властью. Но особенно важно то, что род Пушкиных с отдаленных времен (от времени Александра Невского) отличался личными и общественными добродетелями своих членов, и это стало биологической традицией, записанной в крови и нервах. Со своим лапидарным психологическим радикализмом Пушкин в письме к Бестужеву говорил: «Воронцов (генерал-губернатор) воображал, что русский поэт явится в его передней с посвящением или с одою, а тот является с требованием на уважение, как шестисотлетний дворянин. Дьявольская разница!»; «Ты сердишься, — говорит Пушкин Бестужеву в другом письме, — за то, что я хвалюсь шестисотлетним дворянством» (NB. «Мое дворянство на самом деле старее»).

В своем лирическом произведении «Моя родословная или русский мещанин» Пушкин указывает на свою основную расовую черту — старинное русское происхождение и затем рисует родовые психические достоинства Пушкиных: талантливость и независимость духа. «Из нас, — говорит он, — был славен не один, но дух упрямства нам всем подгадил». По характеристике поэта все Пушкины, включая в это число и его самого, за весь длинный срок многовекового существования были талантливы, независимы, стойки до неукротимости, будучи в то же время носителями и передатчиками нравственной безукоризненности и чистоты. Такие достоинства и такая сложность душевной жизни не есть случайность или беспочвенный каприз судьбы, но достигается непрерывными и неусыпными нравственными усилиями рода. Судьба, ожидающая родившегося на свет человека, выражена Помяловским в виде следующих художественных афоризмов: «Станут бить ребенка по голове — сделается дураком, хотя бы и не родился таким; воспитает его танцмейстер — выйдет из него кукла; откормят на краденные деньги — отзовется и это». В талантливом роде Пушкиных каждый член его был застрахован от подобных физических и нравственных случайностей: на страже неусыпно стояла трезвая программа жизни, которая так метко передана поэтом в указанном выше его стихотворении. Эта программа, строго соблюдаясь, передаваясь от поколения к поколению в течение семи столетий, стала, наконец, унаследованной семейно-традиционной практикой и тем получила свою биологическую прочность — ту прочность и устойчивость, которая стала наследственным ценным прародительским даром. Такими дарами богаты русские и англичане, и это дает им душевную стойкость до неукротимости. Такая стойкость не есть консерватизм или биологическая неподвижность, это есть инстинкт высшего порядка, благодаря которому все психические новинки и психические приобретения, оказавшиеся полезными, охраняются с тою силою и с тою беззаветностью, с какою охраняется самая жизнь. Оценить значение психических новинок и отстоять их, пока они еще слабы и непрочны, — это знак талантливости рода и предвещает возможность появления гениального человека в недрах такого людского поколения. Это и случилось с шестисотлетним родом Пушкиных. Род инстинктивно чуял, что делал и куда шел. И появление великого поэта не было случайностью! Он плоть от плоти и нервная клеточка от нервной клеточки своего Пушкинского рода. Африканский аромат, прибавленный к Пушкинскому составу, только придал огня и пикантности этому нравственно-незыблемому составу, сыграв при этом роль служебного, а не зиждительного начала.

Великая натура поэта далеко не укладывается в рамки одной национальности. Она широко переполняет эти «пределы», говоря языком самого поэта. Но тем дороже и тем ценнее личность поэта, стоящая на высоте универсальной сложности, доступной человечеству. Его ближайшее национальное начало вплетено в сеть общечеловеческого психизма. По руслу его души и ее путей русский народный гений возвышается до общечеловеческих идеалов, и, в свою очередь, через его душу человечество приобщается к русской душе, как к одному из своих многочисленных корней. Великие люди, подобные Пушкину, создают международный или общечеловеческий психизм, равно ценный для всех участников. Но для этого необходимо обладать тою универсальностью духа, какая делает человека одинаково близким ко всему великому и ко всему истинно человеческому. Таким был Пушкин.

Прежде всего, с антропологической точки зрения, в Пушкине поражает величайший орган мысли, вложенной в неуклюжий и некрасивый африканский футляр. В типическом негритянском черепе и теле содержался мозг самого высокого качества, свойственный наиболее развитым представителям человеческого рода. С особенной очевидностью выступает одна сторона душевного строя Пушкина — это острейшая способность восприятия, соединенная с такой же острейшей памятью. Когда Пушкин получал какое-либо впечатление (видел, слышал что-нибудь и т. п.), это сопровождалось у него различными воспоминаниями, имеющими известное, иногда весьма отдаленное отношение к впечатлению. Это, конечно, обыкновенное психологическое явление, свойственное всем людям: впечатления всегда влекут за собою воспоминания, и в этом, собственно, и состоит целостный акт восприятия. Но размеры и степень таких воспоминаний могут быть далеко неодинаковы у разных людей. Иной раз, воспоминаний так мало, что впечатление остается почти одиноким и падает на дно души, чтобы там утонуть навеки или, по крайней мере, на долгий срок. В другой раз воспоминаний больше, но воспоминания эти так рыхло связаны между собой, что субъект подчас даже удивляется, почему вспомнилась такая-то и такая-то вещь или факт. Не таков был ум Пушкина. У него всякое упавшее в душу впечатление вызывало такую массу воспоминаний, как почти ни у кого из известных писателей, и в этом отношении Пушкин, вероятно, превосходит даже Шекспира, который остается недосягаемым гением другими сторонами своего великого духа. Если мы представим себе мыслительный орган человека, как некий водоем (идея американского психолога Джемса), в который брошен камешек, то вызванные этим волны будут изображать процесс воспоминаний. После некоторого движения волны обыкновенно стихают, постепенно становясь шире, дальше и слабее. Пушкин обладал психическим океаном, составленным из такой чуткой, эфирной, подвижной массы, что брошенное впечатление волновало у него всю эту неизмеримую массу ума вширь, вглубь, вдаль, вызывая неисчислимое количество умственных образов к услугам его творческого духа. В качестве воспоминаний всплывали не только образы мысли, но образы чувства и горы волевых усилий. По самому незначительному поводу весь необъятный океан Пушкинской души приходил в движение, начиная от вершин психизма и до нижних слоев и самых глубин. Все оживлялось и приносилось в лабораторию творческо-мыслительной работы. Мыслительные волны в душе Пушкина каждый раз распространяются далеко, не ослабевая и не погасая на пути. Оттого все воспоминания у него всегда сочны, эффектны и дышат поражающей свежестью и новизной. Довольно прочесть первые тридцать строк Руслана и Людмилы, чтобы убедиться в ясности, блеске и простоте потока мысленных образцов поэта и в свободе, с которой отдельные образы идут один за другим… как будто мозг поэта какой-то идеальный аппарат, в котором незаметны усилия, нет задержек, нет трений и работного напряжения. При таких условиях подбор рифм не затруднен и натяжек не видно. Поэт не только передает то, что стоит впереди по ходу его мысли, но и то, что по сторонам или где-нибудь вдалеке. Оттого течение мыслей у него хотя и вполне естественно, но всякий раз неожиданно и потому поражает всякого, кто читает его стихи, его прозу, его письма или записки. Приведем несколько примеров.

Поэту необходимо напомнить своему другу-должнику о долге. Для этого он нежно и ласково берет, так сказать, своего должника за руку и уводит его далеко от всех денежных обстоятельств и перспектив, но затем вдруг по запутанным и тонким, но кратким дорожкам приводит его к требуемой цели со всею убийственной естественностью логического пути. При этом кудесник-поэт проводит всю сцену так, что должник ни о чем не догадывается, и в конце всего ему остается только рассмеяться и платить. Вот коротенькое напоминательное письмо поэта:

«Играешь ты на лире очень мило, Играешь ты довольно плохо в штос. Пятьсот рублей, проигранных тобою, Наличные свидетели тому, Судьба моя сходна с твоей судьбою — Сейчас, мой друг, увидишь почему.

Сделайте одолжение, пятьсот рублей, которые вы мне должны, возвратить не мне, а г. Назимову, чем очень обяжете преданного вам душою А. Пушкина».

В таких случаях, искусства, хитрости, фокус-покусов вовсе нет. Поэт только придумывает, вернее, находит, в неистощимой кладовой своей памяти действительный образчик, редкостную, правда, но действительную модель хода событий и идет по этому пути, ведя за собою собеседника, или читателя.

«Воля твоя, ты несносен, — пишет он Плетневу (11/4 1831 г.), — ни строчки от тебя не дождешься. Умер ты, что ли? Если тебя уже нет на свете, то, тень возлюбленная, кланяйся от меня Державину и обними моего Дельвига. (Дельвиг женился — погиб по холостяцкому иносказанию поэта.) Если же ты жив, ради Бога, отвечай на мои письма. Приезжать ли мне к вам, остановиться ли в Царском Селе или мимо сказать», и т. д.

При богатстве и изобилии воспоминательных образов поэту, — когда он мыслит, — остается выбирать, что ему необходимо, отметая все слабейшее или все стоящее сбоку от прямого пути, и обыкновенный человек так и поступает, и оттого в процессе мышления обыкновенный человек по временам замедляется, делая умственную сортировку (как это было свойственно И. С. Тургеневу). Но у Пушкина нет слабейших элементов мысли, и все стоящее сбоку и вдали так же для него сильно и ярко, как и центральное. Он, поэтому, как ребенок, несет все из своей души, умея все без остатка захватить и ловко разместить в своем многоценном ручном багаже. Поэт отвечает Вяземскому на его письмо:

«Ты приказывал, моя радость, прислать себе стихов для какого-то альманаха (черт его побери). Вот тебе несколько эпиграмм, у меня их пропасть; избираю невиннейшие». Очевидно, что для милого дружка и сережку с ушка. Поэт радостно исполняет просьбу, но все-таки, атом неудовольствия где-то шевельнулся в его душе, и поэт выругался, обративши это в сторону альманаха. Не путем вычеркивания и обрезки укорачивает свою мысль художник мысли, а посредством ловкого и искусного совмещения, — умелым переполнением, а не сокращением. Получается несказанная полнота души, и читатель научается мыслить гораздо шире, чем это кажется возможным, ловко размещая, подобно поэту, свой умственный багаж, как делают на корабле; по-видимому, в узелке или чемоданчике немного, — ан, тут все, что нужно. В этом отношении Пушкин — удивительная психическая модель. При своем недосягаемом искусстве вмещать и размещать, поэт смело берет в руки такие громоздкие и опасные объекты мысли, чувства и воли, что порою, кажется, вот-вот заденет, ушибет, толкнет, увязнет — и не бывало: он легко и свободно идет, никого не задевая, а, наоборот, всех удивляя своим искусством. Вот пример: «Друг мой, барон, — пишет он Дельвигу, — я на тебя не дулся и долгое твое молчание великодушно извинял твоим гименеем. Черт побери вашу свадьбу, Свадьбу вашу черт побери!

Когда друзья мои женятся, им смех, а мне горе, но так и быть: апостол Павел говорит в одном своем послании, что лучше взять себе жену, чем идти в геенну и в огонь вечный — обнимаю и поздравляю тебя — рекомендуй меня баронессе Дельвиг». Поэт смело начинает приведенное письмо признанием факта, что его друзья ему изменяют, разделяя любовь к нему с любовью к своим женам. Поэт как будто сжигает корабли, ибо во всеуслышание говорит, что такие поступки его огорчают, и начинает ругаться по адресу женитьб своих друзей, вообще не думая о том, что подумают их жены. Такую поэтическую дерзость, такой мысленный набег поэт потому допускает, что он хотя и испытывает некоторое огорчение от дружеской измены, но в то же время он полон дружеского счастья и радости, только это последнее чувство он деликатно скрывает, перед новым выступающим другом, прячась для этого за нежную дымку цитаты из послания апостола. Получается бесподобная полная гамма психических актов, предъявляемая в дружеском письме в соединении с редкой стыдливой сдержанностью, заставляющей поэта откланяться, стушеваться, уйти от интимного общества новобрачных, сердечно поздравляя их и порадовавшись на них подобно няне, которая ворчит и ссорится на словах, выражая на деле бесконечную любовь своему баловню. В своем искусстве, поэт точно забавляется, играя сразу целой серией шаров и букетов, составляемых из чувств и мыслей, которые он ловит перед наблюдателем, желая нежно поласкать его взор и порадовать его сердце роем летающих фигур, из-за которых не виден фокусник-психолог-поэт.

Такую психологически-художественную печать носит следующее письмо к Вяземскому: «Ангел мой Вяземский, или пряник мой Вяземский, получил я письмо твоей жены и твою приписку. Обоих вас благодарю и еду к вам и не доеду. Какой! Меня доезжают… Изъясню после… Отовсюду получил письма и всюду отвечаю. Adieu, couple si etourdie en apparance. Прощай, князь Вертопрах и княгиня Вертопрахина. Прощай, князь Вертопрах, кланяйся княгине Ветроне. Ты видишь, у меня уже недостает и собственной простоты для переписки».

В приведенном сейчас письме сказывается теплая дружеская близость и охота нежно позабавить себя и других. А в нижеследующем письме сквозит тоже нежность и ласка, но общий фон настроения поэта иной, в виду возраста лица, к которому обращаются. Вызываемая этой разницей нравственная постановка отношений иная. Всецело господствующее здесь основное чувство — благоговение. Он кладет свою нежную печать на такую же свободную игру мыслями, при посредстве которых поэту желается дать утеху себе в своих бедах и порадовать своего собеседника. «Теперь уже вы, вероятно, в Твери, — пишет Пушкин Осиповой. — Желаю вам проводить время весело, но не настолько, однако, чтобы совсем забыть Тригорское, где после грусти о разлуке с вами, мы начинаем уже поджидать вас…» «Петербургу, — продолжает поэт, — я предпочитаю ваш прекрасный сад и красивый берег Сороти, вы видите, что у меня вкус еще поэтический, несмотря на северную прозу моего настоящего существования. Правда, что мудрено писать вам и не быть поэтом».

В тех случаях, когда поэт находился в полосе неудовольствия или оскорбленного чувства, он становился неподражаемо язвителен и саркастичен. Так, например, известна классическая сцена его разговора с шефом жандармов Бенкендорфом по поводу его язвительных стихов на «Выздоровление Лукулла» — сцена, которая повергла Бенкендорфа в умоисступительное удивление и которая с классической простотой и объективностью описана самим поэтом. Поэт одержал блестящую психическую победу над шефом жандармов и над своим врагом, министром-жалобщиком, поставив обоих в дураки, и закончил сцену блестящим логическим фейерверком: «так и доложите Государю Императору». Такой же характер имеет кратенькая сатирическая заметка о людях. «Вы очень меня обяжете, — пишет он Ф. В. Булгарину, — если поместите в своих «Листках» здесь прилагаемые две пьесы. Они были с ошибками напечатаны в Полярной Звезде, отчего в них и нет никакого смысла. Это в людях беда не большая, но стихи — не люди. Свидетельствую вам почтение».

Во всех приведенных отрывках ярко выступает особенность натуры поэта, состоящая в необыкновенной сложности психических переживаний, на которые он способен. В его душе многие элементарные или даже сложные состояния комбинировались еще и еще раз, давая недосягаемые психические пирамиды, недоступные обыкновенному смертному. Все это совершалось с феерическою легкостью, которая даже вводила в соблазн критиков и между ними Писарева. В Пушкине усматривали великого эстета слова, блестящего представителя изящной, плавной, легкой, свободной, мастерской речи. Наивно думали, что речь идет о блеске и достоинствах формы, а не о богатстве и полноте содержания. В великом человеке не усматривали, или, по крайней мере, не оценивали возвышенной художественной постройки психического органа, которая, сама по себе, делала Пушкина беспримерным, по художественности, правильности и полноте, произведением природы. Шуткой, веселостью, острословием поэт маскировал свои неизмеримые психические достоинства и свой высокохудожественный нравственный облик, руководясь в этом инстинктивными и культурными постулатами — не показывать своего полного душевного роста, а казаться ниже и короче. Даже там, где необходимо было постоять, быть тверже и определеннее, он находит необходимым, по требованию своей натуры, оговориться, отшутиться. Например, давая инструкцию относительно печатания книги и литературной работы, он говорит: «Брат Лев! не серди журналистов! Дурная привычка! Брат Плетнев, не пиши добрых критик! будь зубаст и бойся приторности. Простите, дети! Я пьян». Таким образом Пушкин не просто великий мастер слова, каким его себе обыкновенно представляют, а величайший мастер духа. На этом инструменте он так играл, как никто. Не одна только у него речь художественна, художествен у него весь душевный состав и склад. Он не только красиво говорит и пишет, он чрезвычайно широко и полно чувствует, ярко и отчетливо мыслит, силен своею волей; и все эти отдельные стороны его душевного склада необыкновенно гармонически между собою согласованы, давая тем иллюзию какой-то естественной легкости и свободности или отсутствия усилий. При том он художественно обработал и усовершенствовал эти природные дары своей души. В великие моменты жизни эта последняя особенность его ярко выступала.

Таким образом, Пушкин-поэт и Пушкин-человек равноценны и равнозначны. Избранная профессия литературной поэзии осветила гениальную индивидуальность поэта с художественно-литературной стороны, оставив в меньшем свете или в тени его личность с психологической стороны. В этом отношении существует крупный пробел в изучении Пушкина. Его индивидуальность достойна глубокого анализа, как самое редкостное биологическое явление. Исследование Пушкина, только как поэта и писателя, суживало бы рамки: необходимы Пушкинские общества по образцу Шекспировских. Поэт не был охранен от ранней физической смерти, долг общества осветить полным светом его нравственный облик и сохранить его память. Эта память живет в наше памяти, но такое хранилище эфемерно и должно быть заменено более объективными Пушкинскими психохранилищами. И. Е. Репин положил тому начало своей последней картиной-созданием: «Пушкин на экзамене».

Достиг ли Пушкин, как поэт и писатель, своего творческого и литературного апогея?

Пушкин умер насильственной смертью раньше своего естественного конца. Его талант еще продолжал свой рост и развитие, как пришла нежданная смерть.

Подобно Лермонтову и Гоголю, Пушкин умер рано, и в этом нельзя видеть простую случайность. Можно сказать с Пушкина и начались или, вернее, в это время сказались те нездоровые условия, которые благоприятствовали гибели великих людей нашего отечества. Условия эти лежали, главным образом, в неподготовленности общества. Пушкин болезненно чувствовал губительную силу этих условий, он их с ясностью формулировал, но — как один в поле не воин — не мог их одолеть. Кратко можно сказать, что общество не оберегало своих великих людей, не окружило их благоговением и почетом, не выделяло в их пользу некоторой доли из своего собственного самосохранения. Правда, даже и в своем младенчестве, русская общественность ясно видела носителей искры Божией, а Пушкина даже любила и жадно читала, но, в то же время, совершителей великого подвига и власть имущие, и публика трактовали как обыкновенных людей, подобно ребенку, который одинаково тормошит своих кукол и грошовых, и ценных. Культурного понимания талантов не было. Того ореола, которым, впоследствии, окружен был Толстой, у Пушкина не было. На это жаловался и Пушкин и Лермонтов. Еще Пушкина оберегал и поддерживал кружок из школьных и литературных друзей, которых он пленял своей отзывчивой художественной душой, созданной для поэзии и дружбы. Но этого было мало, потому что это не гарантировало поэта от некоторой части общества, полной тлетворного духа.

Перечисление и описание обстановки и условий жизни поэта лучше всего разъясняет эти условия, особенно, если руководиться оценкой, сделанной самим поэтом.

Особенно много говорил Пушкин о женитьбе, о семейной жизни вообще, об ее значении в деле исполнения человеком долга своего призвания. Многое из того, о чем говорит Пушкин, было известно великим людям по опыту или по догадкам. Некоторые из них, особенно ученные, например, Ньютон, оставались безбрачными по принципу, оценивая тяжесть и трудность семейного долга, который, как им казалось, ляжет как налог, на долг, уже наложенный на них от природы самой профессией великого человека. Пушкин тонко оценивал это возможно столкновение двух видов долга. Уже очень молодым (на 25-м году своей жизни) он смотрит на женитьбу, как на какой-то недостаток. В письме к своему брату поэт говорит: «Всеволожский со мной шутит: я ему должен 1000, а не 500 рублей; переговори с ним и благодари очень за рукопись. Он славный человек, хотя и женится». В этом, вскользь высказанном, но, очевидно, окрепшем мнении поэта о женитьбе и во всем складе и содержании письма ясно слышится нечто, в роде не то недоумения, не то тревоги: «что этот большой ребенок, Всеволожский, делает! о 500 рублях забывает, а жениться собирается». По-видимому, здесь дело идет не об одних только материальных расчетах, связанных с семейной жизнью. Около того же времени (несколько позже), в письме к Вяземскому, снова срывается с уст поэта словцо о женитьбе, тут ясна уже более глубокая оценка. Поэт говорит: «Правда ли, что Барятинский женится? Боюсь за его ум. Законная жена — род теплой шапки. Голова вся в нее уходит. Ты, может быть, исключение. Но и тут я уверен, что ты гораздо был бы умнее, если бы лет и еще десять был холостой. Брак холодит душу. Прощай и пиши». Начало этого письма очень интересно; им как бы комментируется конец, хотя, видимо, это начало служит ответом на какое-либо известие. В начале приведенного письма поэт говорит: «Судьба не перестает с тобою проказить. Не сердись на нее: не ведает бо, что творит. Представь себе ее огромной обезьяной, которой дана полная воля. Кто посадит ее на цепь? Ни ты, ни я, никто. Делать нечего, так и говорить нечего».

Для разъяснения взглядов поэта на теоретическую и практическую сторону семейного начала очень много дает письмо к Плетневу (1830 г.). «Милый мой, расскажу тебе все, что у меня на душе: грустно, тоска, тоска. Жизнь жениха тридцатилетнего хуже тридцати лет жизни игрока. Дела будущей тещи моей расстроены: свадьба моя отлагается день ото дня далее. Между тем, я хладею, думаю о заботах женатого человека, о прелести холостой жизни. К тому же московские сплетни доходят до ушей невесты и ее матери — отселе размолвки, колкие обиняки, ненадежные примирения; словом, если я не несчастлив, то по крайней мере не счастлив. Осень подходит, это любимое мое время; здоровье мое обыкновенно крепнет, пора моих литературных трудов настает, а я должен хлопотать о приданом, да о свадьбе, которую сыграем Бог весть когда. Все это не очень приятно. Еду в деревню; Бог весть, буду ли там иметь время заниматься и душевное спокойствие, без которого ничего не произведешь, кроме эпиграмм на Каченовского». «Так-то, душа моя, — заканчивает он письмо. — От добра добра не ищут. Черт меня надоумил бредить о счастии, как будто я для него создан. Довольно было мне довольствоваться независимостью, которою обязан был я Богу и тебе. Грустно, душа моя. Обнимаю тебя и целую наших». Через два месяца он пишет тому же Плетневу: «Невеста и перестала мне писать… Каково! то есть, душа Плетнев, хоть я и не из иных прочих, так сказать, — но до того доходит, хоть в петлю. Мне и стихи в голову не лезут, хоть осень чудная: и дождь, и снег, и по колено грязь» (т. е. любимые поэтом условия домоседной творческой работы. — С-кий).

Все это было началом тех семейных невзгод (ох! мелочи жизни!), которые вообще неразлучны с семейным бытом. На великого человека эта сторона семейной тяготы не должна быть взваливаема, он ее не вынесет по причине психического приспособления только к высотам великого призвания: эти высоты не позволяют всякую минуту нырять вниз и погружаться в мелочи (для этого необходимо иное приспособление — там одна, здесь другая тренировка). Но как же быть гениям человечества?

Великому человеку и великому делу необходима особенная хранительная обстановка, сотканная из идей.

Есть женщины, которые становятся первыми прозелитами пророка или основателя религии; другие, забыв себя, провопят весь век в идейной командировке — у изголовья детской или зреющей души; иная всю жизнь остается у постели умирающих — сменяются умирающие — а она неотходя стоит бессменно на дежурстве у сокровища человеческой жизни. Тяжелая служба! Быть неотступным хранителем идейных ценностей, за работой не помнить себя, для идеи забыть весну и лето, день и ночь, и так гореть многие годы — это великая служба… А быть «женою великого человека» — это еще большая и еще более трудная служба: недаром такую службу описал Карлейль и поставил свое описание как надгробный памятник той, которая такую службу прослужила, не сойдя с поста, не выпустив ружья из рук. Такого часового Пушкин был лишен в самую трудную пору своей жизни. Другой няни, кроме Арины Родионовны, он никогда не имел, и этой единственной няне он воздвиг нерукотворный памятник:

Няне Подруга дней моих суровых, Голубка дряхлая моя! Одна в глуши лесов сосновых Давно, давно ты ждешь меня. Ты под окном своей светлицы Горюешь, будто на часах И медлят поминутно спицы, В твоих наморщенных руках. Глядишь в забытые вороты На черный отдаленный путь: Тоска предчувствие, заботы Теснят твою всечасно грудь.

Жена Карлейля, няня Пушкина и все эти никому неведомые идеалистки — ведь, это тоже великие люди. Это олицетворенная нравственная гениальность, которая нередко становится ангелом-хранителем для других видов гениальности (художественной, научной)!

Нравственно-великие женщины, незаметно вкраплены в состав человечества, но нередко, всю свою жизнь, остаются незамеченными, подобно тому скромному солдату, который неожиданно для всех, в опасные минуты боя, геройски идет впереди, увлекая своим примером товарищей. Раньше никто его не замечал! Незаметную Арину Родионовну великий поэт заметил и поторопился воздвигнуть ей художественный памятник, еще при жизни. Карлейль, сейчас после смерти своей няни-жены, поставил ей такой же памятник. И всем этим безвестным идеалисткам — этим самоцветным камням, которые начинают ярко светиться, как только гаснет последняя искра их утлой жизни — им также, по примеру поэта, должно торопиться ставить памятники, чтобы человечество не преминуло заметить их в своей среде. Живи Пушкин в Михайловском, под сенью Арины Родионовны или в Тригорском, Россия не имела бы несчастья оплакивать его раннюю смерть.

Пушкин вкусил горькую дозу семейных и житейских мелочей. Денежные дела и счета, оплата чужих или нелепых расходов, сплетни, жизнь среди шума и гама человеческой пошлости — все это утомляло поэта и лишало его того спокойствия и досуга, какой необходим для творчества. А, между тем, поэту нельзя жить без творческого напряжения, как монаху — без молитвы, а студенту — без научной лихорадки. Но вся эта обстановка, которой поэт боялся и в которую вдруг утонул, делала конечную катастрофу почти неизбежной: он получил смертельную рану раньше, чем состоялась роковая дуэль на Черной речке Петербурга. (Она — черная по истине, как черным был и Петербург для поэта!) И как рвалась его душа в провинцию! Кружок друзей, которые были близки поэту и подкрепляли его, уменьшался, и поэт тяжело чувствовал и переживал смерть друзей. В обществе — в его широких кругах было мало светлого. «Наша общественная жизнь, — говорит поэт, — весьма печальна; отсутствие общественного мнения, равнодушие ко всякому долгу, циническое презрение к мысли и к человеческому достоинству действительно приводят в отчаяние». Вопреки тем, которые локализировали причину общественных бед только в представителях власти, поэт смотрел на дело глубже: он видел зло в самом обществе. «На того, — говорит он в письме к жене, — я перестал сердиться, потому что, toute reflexion faite, он не виноват в свинстве, его окружающем. А живя в н…, поневоле привыкнешь к…, и вонь его тебе не будет противна, даром что gentleman. Ух, кабы мне удрать на чистый воздух!»

Чистого воздуха в «милых пределах» было мало, и великому человеку поневоле приходилось жить в нездоровой атмосфере в самую важнейшую пору своего духовного существования. Ему бы необходимо было бежать в лес, затвориться, как делали святые, уйти в пустыню, подобно отцам церкви, которые в этой обстановке писали свои лучшие произведения. Об этом и думал поэт. В том величайшем художественном перевороте, который в нем зрел, это было условием sine qua non. Поэт понимал это с полной ясностью, и его симпатии остановились на родной глухой провинции с ее симпатичными сердечными простыми друзьями. Вот, что он пишет, весною 1828 г. к Осиповой, когда только что начала показываться заря нового (последнего) художественного периода его жизни 1827 г. «Так как вы еще удостаиваете меня вашим участием, то что же мне сказать вам о моем пребывании в Москве и моем прибытии в Петербург? Пошлость и глупость наших обеих столиц одна и та же, хотя и в различном роде; и так как я имею претензию быть беспристрастным, то скажу, что если бы дали обе на выбор, то я выбрал бы Тригорское, почти так же, как Арлекин, который на вопрос, предпочитает ли он быть колесован или повешен, отвечал: я предпочитаю молочный суп». Трудно сделать более тонкое определение того, что действительно было нужно поэту по нравственным требованиям переживаемого психологического момента: поэту был необходим покой и независимость, — природа, но не люди.

Здесь выступает один встречный вопрос, требующий ответа: неужели у Пушкина не хватило сил разорвать цепи, вырваться из гнусной атмосферы, уйти навсегда от того, что он сам же называл, совершенно правильно, пошлостью, глупостью, свинством. В этом отношении поэт и сделал самые решительные шаги. Множество его стихотворений (даже больше, чем у Лермонтова) посвящены тончайшему, мучительному сознанию ошибок и прегрешений, которые он совершил в отношении охраны своего художественного дарования. В элегиях поэта, в этих ярких и глубоких, горячих и искренних порывах, которым нельзя дать другого психологического имени, как: слезы, раскаянье, как и сам поэт их называет, все главное сказано. Элегии: «Желание», «Наслаждение», «Опять я ваш, о юные друзья», «Погасло дневное светило» и др. являются яркими светочами состояния духа поэта и показывают с полной очевидностью, что поэт имел достаточные силы, чтобы поддержать и защитить себя от самого себя, исполнить первый высший долг великого человека — долг художественного самосохранения.

Современники поэта одно время говорили о понижении его таланта, и это очень тревожило поэта. Но, без сомнения, такое суждение не верно. Сам поэт, лучший и строжайший судья в этом деле, хотя жалуется в письме к жене на хандру и вялую работу («многое начал, но ни к чему нет охоты»), но говорит об этом в конце концов в таких шутливых терминах, что бесспорно ничего серьезного не случилось. «Бог знает, что со мною делается. Старам стала и умом плохам», — говорит он, применяясь к говору поволжских татар, среди которых жил тогда. «Приеду оживиться твоей молодостью, мой ангел». Без всякого сомнения, упадка таланта не было, но некоторая задержка в проявлении фактов и событий художественной работы была. Но это и должно было случиться неминуемо. Поэтому предстояло перейти в тот высший возраст художественной зрелости, который у Шекспира ознаменовался созданием его величайших драм. Предшествующие шаги уже были пройдены Пушкиным. Предстоял этот последний период, который требует той колоссальной художественной и психологической опытности, какая не дается готовой от природы, но приобретается художественной работой даже и у гениальных людей. Прежних отдельных этюдов для Пушкина уже стало недостаточно, готовились и зрели в поэтическом безмолвии заключительные аккорды художественного подвига.

У Шекспира зрелые, обширные творческие создания произошли не без особого толчка и не без особенной подготовки. Капитальной подготовкой для Шекспира послужила вся предшествующая художественная и сценическая деятельность. Но к этому еще присоединился сильнейший мотив личного характера, состоявший в глубоком эмотивном потрясении, вызванном казнями его друзей. Творческая работа великого человека, уже доведенная упражнением до высокого потенциала, получила эмотивное усиление. Такие условия лежали в основе того творческого подъема сил, с каким созданы великие трагедии Шекспира. Потрясенный казнями друзей, Шекспир испытывает глубочайшую эмоцию, и его пытливый дух направляется на художественное исследование причин и проявлений зла в душе человека. Великие трагедии были ответом на запрос собственного духа.

Пушкин жил и работал среди иных констелляций, которые, в общем, были неблагоприятны для дальнейшего естественного развития художественной гениальности. У Шекспира была сильная эмоция потрясающе-возбуждающего характера, и она подвинула поэта на борьбу с мировым злом — на решение загадки о причине и происхождении преступлений. Пушкину жизненная судьба преподнесла неисчислимое количество мелких, ничтожных помех, которые действуют даже на душу недюжинного человека, как мелкий песок, засыпанный в шестерню движущегося механизма машины. Но к мелочам великий человек не был приспособлен ни рождением, ни своей художественной практикой: он был приспособлен к великому. Мелочи задерживали или приостанавливали работу. Это обстоятельство и было предметом многих горьких жалоб поэта. Помехи увеличились и усилились особенно в то время, когда, по естественному ходу психологического прогресса жизни, для поэта приближалась пора великих драматических созданий. Вдруг, на этой точке пути, — на великом повороте нежданно пресеклась великая жизнь! Судя по некоторым драматическим произведениям и отрывкам, поэт в своей душе носил все необходимые элементы дальнейшего творческого прогресса.

Особенно возросло беспокойство и тревожность поэта в последние два года его жизни. Объяснить это сплетнями, семейными дрязгами и прочими невзгодами сполна невозможно. Великие люди умеют стать выше этого, и поэт стал выше, и это он выразил в своей фразе: «на того я перестал сердиться…», относя эту фразу к главе государства. (Фраза приведена выше.) Эмотивность, тревожность и скорбь поэта была спутником и внешним знаком начинавшегося художественного поворота в сторону высшего творчества. Это была та эмоция, та скорбь, которая, по выражению Ренана, влечет за собою великие последствия. Это было то «святое беспокойство», которое предшествует взрыву творчества. Поэт переживал заканчивавшийся процесс духовной эволюции, с тем тихим успокоением, почти умилением, и с тою твердой решимостью, какою запечатлены все его новые художественные шаги. Следующее стихотворение иллюстрирует это состояние души:

К жене Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит, Летят за днями дни, И каждый день уносит Частицу бытия. А мы с тобой вдвоем Располагаем жить. И глядь — все прах: умрем, На свете счастья нет, а есть покой и воля. Давно завидная мечтается мне доля, Давно, усталый раб, замыслил я побег В обитель дальнюю трудов и чистых нег… (1836 год)

Жизнь великого поэта внезапно оборвалась в самую важную минуту его духовного существования! Торжественная тайна смерти наступила внезапно. Врата вечности вдруг широко открылись! Поэт не замедлил… Он спокойно обратился в ту сторону и бестрепетно посмотрел во все глаза! Величие его смерти подчеркнуло его великую натуру больше, чем вся его жизнь, бедная счастием, но богатая подвигом.

Привезенный с дуэли раненым домой, он обратился наедине к д-ру Шольцу с вопросом: «что вы думаете о моем положении? Скажите откровенно».

— Не могу от вас скрыть, — сказал доктор, — вы в опасности.

— Скажите лучше: умираю.

— Считаю долгом не скрыть и того.

— Благодарю вас, вы поступили со мною, как честный человек.

С этой минуты и до последнего вздоха поэт не думал о себе, хотя его страдания были невыразимо тяжки… Сорок пять часов прошли в муках и ожидании конца жизни.

Жуковский, не отходивший от умирающего, пишет его отцу: «Уверяю тебя, что никогда на его лице не видал я выражения такой глубокой, величественной, торжественной мысли. Она, конечно, таилась в нем и прежде, будучи свойственна его высокой природе; но в этой чистоте обнаружилась только тогда, когда все земное отделилось в нем с прикосновением смерти».

«Таков был конец нашего Пушкина», — говорил Жуковский.

И. А. Сикорский

Экспертиза по делу об убийстве Андрюши Ющинского

С портретом автора.

Чистая прибыль от продажи настоящего издания предназначается на увековечение памяти Андрюши Ющинского.

I

Мнение профессора Сикорского о ритуальном убийстве А. Ющинского, совершенном 12-го марта 1911 г. в Киеве в усадьбе, принадлежащей *** хирургической больнице, находящейся в заведовании купца Марка Иойновича Зайцева, согласно вердикту присяжных, произнесенному 28-го октября 1913 года

Убийство Ющинского, вероятно, произошло при таких обстоятельствах. Когда Ющинский был втащен или втолкнут в нежилое помещение (место убийств) в означенной усадьбе, где, уже собравшись, его ждали убийцы, он внезапно был окружен заговорщиками и схвачен за руки двумя лицами (отчего и не могло быть борьбы), третий же соучастник, стоя лицом к лицу, нанес ему колющим (колюще-режущим) орудием несколько ударов в голову через шапку, бывшую на голове. Ющинский сразу был ошеломлен, повергнут в состояние ужаса, и утратил силу сопротивления. Он еще держался на ногах, склонившись несколько влево, судя по тому, что первые потеки крови с головы, наполнившие шапку и окровавившие бывшие на нем курточку и рубаху, указывают направление течения сверху вниз и несколько влево. В ужасе и бессилии Ющинский почти не мог сопротивляться: с него сняли курточку, отвернули ворот рубахи, открыли шею справа и приступили к нанесению ран для получения крови из шейных кровеносных жил. С этой целью было произведено несколько вколов в ткани шеи, которыми поранены как вены, так и одна маленькая артерия, давшая глубокое внутреннее кровотечение по тканям почти до грудобрюшной преграды, — знак, что Ющинский стоял, вероятно, поддерживаемый убийцами. Работа сердца в это время еще была полной, судя по ясным прижизненным реакциям в пораненных сосудах и тканях. Однако же, потеков крови от шеи по телу не видно — знак, что с этого момента кровь уже была собираема, но не лилась наземь, иначе она оставила бы на теле, на своем пути, следы.

В этот же промежуток, т. е. в непосредственной смежности по времени, произведена была убийцами загадочная, вероятно только символического значения, процедура, состоявшая в нанесении тринадцати небольших неглубоких вколов в правый висок, поранивших кожу и отчасти подлежащие части. Вколы исполнены тщательно, уверенною, спокойною рукою и расположены с известною правильностью. По поводу этих вколов возникла оживленная полемика на суде между обвинением и защитой: обвинение (и его эксперты) насчитывали 13 вколов, защита считала 14. Вколы не имеют ни убойного, ни даже кровоисточительного значения, так как слишком малы и могли дать в общей сложности едва ли больше чайной ложечки крови, но число их — 13, по мнению богословской экспертизы, имеет чисто ритуальное значение в *** догматике. Судя по тому, что множественность мелких вколов упоминается в описании тех случаев детских убийств, где не было совершено над жертвою обряда *** ритуального обрезания, 13 вколов и обряд обрезания представляют собою только ритуальные акты, но ни к убийству, ни к добыче крови прямого отношения не имеют.

Как сказано выше, вколы на виске и вскрытие шейных вен — акты, смежные по времени, исполнены при полной силе сердца и кровообращения, но по топографическим удобствам (двигаясь сверху вниз), а может быть и по требованиям ритуала, вколы на виске предшествовали вскрытию вен на шее. Операция на шее требовала более энергического удерживания головы Ющинского, который неминуемо стремился по инстинкту склонить голову для самозащиты.

Во время вколов в висок и вскрытия вен на шее положение убийц и число их было такое: двое держали Ющинского за руки (руки не были связаны), третий удерживал за голову. Положение рук третьего было такое: стоя сзади, он держал левую руку на темени Ющинского, достигая пальцами лба (есть следы ногтей на лбу), правая рука его шла ко рту Ющинского и могла зажимать рот (есть отпечатки зубов во рту Ющинского от нажима на щеку). Такое положение рук третьего было удобным для процедуры вколов, оставляя висок открытым; при вскрытии же жил на шее третьему сподручнее было держать свои руки по бокам головы Ющинского, прижимая ее к себе, — чем, возможно, было достигнуть лучшего фиксирования головы в момент операции вскрытия вен. При описанном удерживании Ющинского тремя — четвертый соучастник (главный) мог удобно для него исполнить как операцию вколов на виске, так и вскрытие жил на шее.

После описанных сейчас двух важнейших для ритуального убийства операций (на виске и шее) наступил как бы свободный от действия промежуток в 10–20 минут, в течение которого кровообращение, бывшее в начале полным, сильно ослабело и упало. В этот промежуток кровь была, очевидно, перехватываема на шее и собираема, ибо потеря ее из организма бесспорна до наглядности, между тем следов крови и потеков не осталось на теле Ющинского. В это время могло наступить у Ющинского полное изнеможение и обморок. Убийцы старались, вероятно, уколами возбудить сознание, а еще вероятнее, они стремились убедиться, посредством многих глубоких пробных вколов в спину, живот, печень, грудь и голову (позднейшая серия ранений), что крови уже вытекает отовсюду мало. Убийцы могли усмотреть в этом приближение смерти и тогда поторопились предупредить этот естественный конец нанесением смертельных ударов в сердце. Во всем этом совершенно очевидно и желание добыть всю возможную кровь при жизни, и стремление причинить смерть еще живому, хотя и крайне обессиленному, человеку, т. е. убить жертву, не допустив ее умереть. Эта бдительная забота о том, чтобы убить человека, не дав ему умереть, составляет, наравне с кровоизвлечением, один из самых бесспорных признаков ритуального убийства.

Естественно различить шесть периодов в процессе убийства Ющинского:

• ошеломляющие кровавые удары в голову при полной силе сердца;

• нанесение тринадцати ритуальных знаков в висок при полной силе сердца;

• вскрытие вен на шее также при полной силе сердца и кровообращения;

• истечение и собирание крови — при постепенном падении силы сердца;

• пробные вколы в разные части тела при слабой работе сердца и

• умерщвление Ющинского ударами в сердце по всецелом использовании его для целей ритуала.

Судорожные сокращения укалываемого и прободаемого сердца (шесть ран сердца, — одна сквозная) чувствовались рукою убийцы через инструмент и послужили для него верным знаком того, что жертва убита, а не умерла, и что даже последние капли крови добыты из живого человека, а не взяты от свежего трупа, обстоятельство капитальной важности для ритуальных убийц.

В центре всего акта убийства Ющинского стоят пункты 2-й, 3-й и 4-й. Изложенное в первом пункте есть только приступ к делу, а в пятом и шестом — заключение и окончание дела. Все исполнено на Ющинском очевиднее, чем на многих исторических примерах ритуальных убийств. Убийство Ющинского является, таким образом, одним из самых бесспорных случаев ритуального изуверства.

Приемом или способом для собирания крови у Ющинского (пункт четвертый) вероятнее всего было прикладывание к кровоточащим ранам небольших кусочков холста или марли для пропитывания их кровью с немедленным просушиванием их, — чем и заканчивалась вся ритуальная операция. Источение же крови в буквальном смысле могло не быть, — было бы собирание струящейся и сочащейся крови, это соответствует историческим примерам и свидетельствам. Для собирания крови могли понадобиться пятый и шестой соучастники или четвертый, пятый и шестой, если четвертый (главный) мог считать себя уже свободным от общего наблюдения за ходом дела.

С потерей значительного количества крови Ющинский без сомнения впал в обморок и мало испытывал страданий, до того же времени оставался в сознании и страдал.

II

Психологическое и психиатрическое мнение профессора И. Сикорского по делу об убийстве Андрея Ющинского (в историческом освещении).

А. Особый характер убийства Ющинского

Убийство Андрея Ющинского отличается от обыкновенных убийств, но чрезвычайно сходно с теми более редкими злодеяниями, которые известны уже с отдаленных времен и которые были неоднократно наблюдаемы во всех даже культурных странах. Это своеобразные убийства детей посредством истечения крови при жизни.

Кроме своего главного признака — обескровливания, убийства детей характеризуются еще и некоторыми второстепенными признаками, которые почти столь же существенны, как и главный, особенно потому, что ими исключается всякая идея о случайности убийства и устанавливается факт определенной преднамеренности. Эти признаки касаются следующих обстоятельств:

• отсутствие со стороны жертвы поводов к нападению;

• возраста убиваемых детей;

• способа совершения кровавой операции;

• числа убийц;

• судьбы тела убитого ребенка;

• времени года и

• единообразия процедуры злодеяния.

Исчисленные семь пунктов требуют некоторых пояснений.

По первому пункту можно сказать, что, как видно из Саратовского процесса, мальчик Канин назвал своего соблазнителя сманивателем. Сманиватель, бродя по улице, старался завлекать случайно встречаемых на улице детей обманными обещаниями.

По второму пункту — касательно возраста детей — выяснено, что жертвами обыкновенно избираются мальчики младшего, а еще чаще старшего возраста, т. е. от 6 до 13 лет. Младшие дети насильно похищаются, а старшие сманиваются и завлекаются в засаду.

По третьему пункту — касательно способа убийства — наблюдается, особенно в последние столетия, что жертве наносится известное количество кровоточащих, глубоко проникающих вколов в разные части тела и, кроме того, наблюдается порез венных сосудов, преимущественно в области шеи. Оба приема дают медленное, но более или менее обильное истечение крови. Число уколов различно; иногда оно равно кратному от семи, т. е. 14-ти, 28-ми и т. д., до 49-ти.

По четвертому пункту. Убийц всегда бывает несколько человек: один оперирует (режет), другие поддерживают жертву, зажимают рот… По Саратовскому делу выяснено, что было шесть участников убийства. В убийстве Ющинского участвовало, вероятно, не меньше этого числа, потому что Ющинский был обескровливаем, по-видимому, в стоячем положении и ему также зажимали рот.

По пятому пункту. Труп убитого, бледный и обескровленный, уносится с места убийства и оставляется не в далеком расстоянии покинутым, но не зарытым в землю, и без каких-либо других повреждений, кроме тех, какие были надобны убийцам для получения крови; иногда убийцами оставляются при трупе какие-либо вещественные знаки, облегчающие опознание личности убитого (у Ющинского — классные тетради).

По шестому пункту весьма существенно заметить, что убийства не распределяются безразлично и равномерно в течение года, но приурочены к весеннему времени, — марту, апрелю (всего чаще).

По седьмому пункту. Убийство детей и добыча крови производятся с таким заметным единообразием в разных местностях и странах, что наблюдателям невольно приходила мысль о том, что злодеяние совершается по какому-либо предписанию или инструкции или же на основании живой традиции, то есть убийца раньше уже убивал или присутствовал при убийстве.

Об убийстве Ющинского можно сказать, что оно сосредоточивает в себе многие признаки, содержащиеся раздельно в других случаях детских убийств, и может быть названо как бы моделью для такого рода злодеяний. Оттого осмотр препаратов вскрытия Ющинского производит впечатление потрясающей реальности. Тому, кто не верит факту таких убийств, или сомневается, достаточно взглянуть на свет в череп Ющинского. Очевидность здесь поражает чувства. Это не миф средних веков, это страшная действительность XX столетия.

Б. Кто совершает убийства детей?

Можно с положительностью сказать, что убийства с источением крови совершаются преступными и изуверными, однако же, вполне здоровыми в психическом отношении, людьми. Мысль, возникшая было в Киеве в первые дни после находки трупа Ющинского, — о том, будто убийство могло быть совершено душевнобольными Кирилловской больницы, такая мысль не выдерживает критики, потому что душевнобольные лишены свободного выхода за стены больницы. По если бы они даже как-нибудь воспользовались свободою, то самое объединение их для одного общего дела почти невозможно по различию у них бреда, стремлений и наклонностей.

Столь же безосновательно и беспочвенно предположение о том, что убийцами Ющинского могли быть субъекты с половыми извращениями и аномалиями и что эти аномалии послужили мотивом убийства, — вскрытие тела убитого мальчика не дает ни основания, ни поводов для таких предположений.

Хотя насилия, учиняемые половыми психопатами, и детские убийства типа Ющинского имеют нечто общее, а именно, пролитие крови и проявление жестокости, но они существенно различаются, как показывает сопоставление их, а именно:

(1) цель полового психопата видеть кровь и получить от того чувственное удовольствие и удовлетворение, но не убивать человека (убийство большею частью может быть случайным, выйти от нетвердости движений); цель детского убийцы — добыть кровь, собрать ее возможно больше и унести с собою, убив обескровленную жертву;

(2) половой психопат большею частью действует в одиночку, ибо ищет личного удовлетворения; детские убийцы действуют всегда в сообществе и для общей цели. Иногда и половые психопаты бывают также вместе, ходят стаями, подобно псам, но каждый из них занят своим делом и для себя, и

3) половой психопат — субъект безхарактерный, лишенный воли, дерзкий, капризный, но убийца детей тверд, решителен, спокоен (судя по твердости его руки, совершающей обескровливание и убийство).

Таким образом, оба вида насилия разнятся по существу, по своей цели и по своему концу. Можно с положительностью утверждать, что убийство Ющинского совершено не умалишенными, не дегенератами, не половыми психопатами, но людьми психически здоровыми, которые в своих действиях проявили расчет и холодность здравого ума.

В. Кто виновники убийств типа Ющинского?

Здесь представляются большие трудности для ответа по причине существующей всегда обширной и тонкой конспирации, которою обставлено убийство; обыкновенно находят убитого с указанными выше признаками, а убийцы не открываются. Однако же, весьма часто вслед за убийством выступает неведомая бдительная рука, которая направляет следователя на ложный путь. Так было и в деле Ющинского. Это указывает на тонкую обдуманность убийства и на сложную организацию сообщества убийц.

В разыскании виновников детских убийств следователями издавна придавалось значение трем фактам: а именно:

1) убийства исключительно совершаются над христианскими мальчиками и наблюдаются только там, где среди христиан живут ***, там же, где *** не живут, этих убийств не бывает;

2) не наблюдалось, чтобы *** мальчики становились жертвою таких убийств, и

3) над некоторыми из обреченных на жертву мальчиков было предварительно совершено обрезание по *** обряду (не по магометанскому, а именно по ***).

На основании этих фактов возникли подозрения и догадки, что убийства совершаются руками изуверов и фанатиков, выходящих из среды *** (такие догадки уже раньше были высказаны древними греками, которые утверждали, что *** убивают мальчиков тех народов, среди которых сами живут), и такие догадки, в отдельных случаях, были неоднократно подтверждены следствием и судом во все времена, вплоть до новейшего времени, даже в культурных странах. Другие же расы, кроме ***, не были судебно уличены. Отсюда собственно зародилось и окрепло вековое убеждение народов, что убийства детей совершаются повсюду руками *** изуверов. Сами ***, как раса, содействовали упрочению этого убеждения своим особенным отношением к делу правосудия, а именно — обнаруженным повсюду противодействием и помехами правосудию.

Помехи правосудию в руках *** выражаются трояко: вначале — наведением следователя на ложный путь с подделкою или уничтожением документов и вещественных доказательств, далее — подкупом преступных лиц из не*** к обманному принятию на себя вины убийства, как видим в Саратовском деле и других, и, наконец, неудержимой и неразборчивой агитацией в прессе и обществе с целью помешать доведению дела до суда и вообще затруднить задачу правосудия от начала до конца. В такой деятельности всегда принимает участие не только местное, но и всемирное ***, что вытекает из религиозно-расовых воззрений ***, но не согласно с гражданским долгом уважения к суду.

На почве противодействия суду возникло во всех культурных странах разногласие и полемика между *** и не*** частями населения, состоящие в том, что не*** (христиане) утверждают действительность факта детских убийств, *** же часто отрицают самый факт, называя его мифом, а веру в него — средневековым предрассудком, или смотрят на убийство как на чистую случайность, но не как на предумышленное злодейство; не*** жаждут суда для раскрытия истины, какова бы она ни была, чтобы выйти из состояния тяжких для духа сомнений, ***, наоборот, противятся и противодействуют суду. Между тем, только суд может вывести человечество из тупика разногласий, и все одинаково должны жаждать правды и искать правосудия, ибо упорство, с каким убийства детей продолжают существовать и в XX веке, не исчезая и не уменьшаясь, наносят оскорбление правде и причиняют чувство острой боли всякому человеческому сердцу. Когда же наступит конец убийству наших детей? — мучительно слышится вопрос из глубины христианских душ. Но тот же вопрос раздается также из глубины души лучших людей ***. У Исаака Кремье, вице-президента *** консистории во Франции, а впоследствии министра третьей республики, после Дамасского убийства невольно вырвались из груди такие горькие слова:

«Если *** религия предписывает убийство и пролитие человеческой крови, то подымимся все, — свободомыслящие, евреи, христиане и мусульмане, и искореним этот варварский, богохульный культ, который возводит человекоубийство на степень божественного предписания».

(«Journal des debats», 7-IV 1840 года. VI отдел — письма)

Такова у всех добрых людей — христиан и *** — горечь сердца от непрекращающихся жестоких убийств детей. Легко понять поэтому, отчего противодействие задачам правосудия покажется всякому подозрительным, особенно, если это противодействие исходит от *** расы, наделенной от природы способностями в осведомительном и сыскном ремесле. Такая раса могла бы скорее, чем другие расы, раскрыть дело, открыть убийц и показать их суду и всему свету, но противодействие этой именно расы усилиям правосудия невольно наводит на мысль о возможности соучастия. Софистическая же самозащита, к которой обыкновенно прибегают ***, лишь усугубляет подозрения.

Приведенные выше слова Исаака Кремье весьма знаменательны. Хотя Кремье отрицает причастность *** к кровавым убийствам, но его слова по своему содержанию и даже по форме представляют тревожный зов на помощь, обращенный ко всему культурному человечеству. Очевидно, что в деле прекращения убийств Кремье не полагался на собственные силы ***, но хранил в душе убеждение, что только соединенные усилия народов могут удержать изуверов от присущего им расового каннибализма или, как допускает Кремье, религиозно-расового. И почти несомненно, что пока взгляд Кремье не будет усвоен всеми и пока, согласно этому взгляду, не будут приняты народами меры самозащиты, убийства детей не исчезнут с лица земли, не исчезнет также и противосудебная агитация со стороны расы, которая питает и греет своих изуверов, но не допускает ни малейшей критики своих недостатков и тем лишает себя средств нравственного самосохранения. На этой именно односторонности расового характера, на этой самопереоценке и крайней расовой нетерпимости, свойственной ***, каннибальский инстинкт нарастает до высоты действия и изуверных субъектов и изуверских сект, которые узко и дико понимают задачи и долг *** национализма (Влад. Даль). Зло замалчивается, утаивается, отрицается, но оно существует, и вот каковы его обычные проявления: исчезает вдруг христианский мальчик, но вскоре его находят мертвым, исколотым обескровленным и тотчас же начинаются неистово-дерзкие обвинения и заподозривания, возбуждаемые *** и направляемые то против родных убитого, то против единоплеменников и единоверцев, то против националистов страны, то против христиан вообще. Обвиняя других, *** тем отклоняют подозрения от себя. Но если бы кто-нибудь обвинил или заподозрил их самих, они немедленно поднимают ожесточенную агитацию против всякого, будет ли то частное лицо или судебный следователь, судья и даже суд. Тут уже в защиту изуверов выступает не только местное, но и всемирное ***, причем оно действует как раса, — богачи стоят во главе движения. Это обстоятельство замечено всеми исследователями предмета. Но самозащита *** исполнена несправедливостей: Теодор Фрич говорит, что *** крайне мстительны и свою месть выражают нанесением вреда имуществу, чести и самой жизни преследуемого лица. Однако же, для нравственной оценки народа или лица важно знать не столько его отношение к практическим интересам жизни, например, борьбы, сколько его отношение к идейной стороне, т. е. какова сила и стремление к истине и правде. Для характеристики этой стороны души у *** я приведу слова знатока *** и знатока вопроса об убийстве детей. Князь Голицын так говорит: «Нет сомнения, что тяготей это обвинение (в убийстве детей) на какой угодно национальности земного шара, исповедующей какую угодно религию, спор был бы давно разрешен, человеческое мышление, право и наука давно бы установили факты; вся реальность или призрачность обвинения давно была бы раз навсегда констатирована, подчеркнута, закреплена и установлена в интересах исторической и нравственной истины. Все это было бы возможно со всяким другим народом, но когда человечеству, науке и логике приходится иметь дело с народом, который признан еще со времен глубокой древности лживым и жестоковыйным устами своего же вождя и пророка… тогда победа истины не так легко дается. Этот жестоковыйный народ не смущается ни перед логикой, ни перед фактом, ни перед лицезрением, ни перед осязанием… никогда не скажет правды, не произнесет покаянного: я виновен…» По этой причине в сотый-трехсотый раз открывается вновь и вновь международный калейдоскоп мирового уголовного процесса, богатого упорными отрицаниями, таинственностью, пожарами, загадочными смертями свидетелей и всесветным беспокойством, вносимым *** во все дела, особенно касающиеся убийства христианских детей.

Г. Свидетельства из новейшей истории.

Одно из лучших исследований по вопросу об убийстве детей принадлежит Владимиру Далю, известному русскому писателю, этнографу и автору знаменитого «Толкового Словаря» великорусского языка. Мнение Владимира Даля имеет особую ценность по своему спокойному тону, объективности и логике. Книга Даля была напечатана в 1844 году на основании официальных документов, по распоряжению министра внутренних дел, для доклада Императору Николаю I.

По существу предмета Даль говорит:

«Никто не будет оспаривать, что в странах, где *** терпимы, от времени до времени находимы были трупы младенцев всегда в одном и том же искаженном виде или, по крайней мере, с подобными знаками насилия и смерти. Не менее верно и то, что знаки эти доказывали умышленное и обдуманное злодейство мученического убийства ребенка и притом ребенка христианского; то и другое доказано множеством следственных, судебных и врачебных свидетельств» (Владимиру Далю, по его службе, доступны были официальные документы).

Факт убийства христианских детей *** в России строго доказан книгою Даля и другими данными, особенно судебными. Но эти данные, как прежние, так и новейшие, большею частью замалчиваются в прессе и не доходят до читателя, и оттого весьма часто имеет успех, особенно в кругах интеллигенции, недоверие к самому факту убийства детей. Об этом Даль думает, что мы, будучи свободны от каннибализма, переносим это и на *** по сочувствию к ним. «Это делает честь нашему человеколюбию, — говорит Даль, — но мы не должны быть пристрастны до той степени, чтобы забыть своих единоверцев, потворствуя бессознательно какому-то чудовищному исчадию фанатизма». В книге Даля чрезвычайно ценно то, что в ней приведены свидетельства и мнения двух образованных ***, высказанные Далю глаз на глаз и удостоверяющие факт убийства христианских детей их единоверцами. Еще более важно то, что один из этих *** (крещеный) указывает самый путь распространения каннибальского зла. Этот темный путь начинается в гнездах фанатических талмудистов и оттуда переходит в среду невежественной *** бедноты. Но отсюда путь идет дальше, потому что талмудисты находят себе крупную поддержку в классе *** богачей и банкиров. Этот класс людей пытается играть в *** роль покровителей расы, патронов религии и дипломатических ходатаев. В такой своей роли богачи имеют успех, — за отсутствием независимой национальной *** интеллигенции. *** богачи и банкиры, по словам собеседника Даля, пользуются своею денежною силою и влиянием для сокрытия убийств, для жестокого преследования уличителей зла и для борьбы с администрацией и судом при посредстве местных и заграничных органов всякого рода. Эти разъяснения образованного *** вполне совпадают с тем, что мы видим в жизни, и объясняют факт колоссальных денежных расходов по сокрытию убийств и ликвидации уголовных дел.

К изложенным существенным данным, заимствованным из книги Даля, должно прибавить, что в наши дни на помощь *** богачам выступила *** пресса. Она поддерживает интересы еврейской плутократии и ведет широкую агитацию по сокрытию убийства детей и по борьбе с судом и уличителями убийств. В *** прессе не раздается ни одного отрезвляющего звука, но всегда царит предательское единодушие, успокоительно действующее на изуверов.

Сопоставляя сказанное сейчас с тем, что почерпнуто из книги Даля, должно сделать общий вывод, что талмудизм, *** капитализм и *** пресса составляют одно общее злокачественное целое в деле организации убийств и сокрытия следов. Что же касается *** трудовых и профессиональных масс, то эти массы, трезвые, трудолюбивые, живущие реальными интересами, вероятно стоят вдали от убийства христианских детей, — их участие не заметно. Следовательно, не все *** виновно, а только его худшая часть, сейчас указанная. Но здоровая часть *** бессильна бороться с изуверною и богатою. Поэтому должно признать, что не без основания Исаак Кремье предусматривал перспективу международной нравственной опеки над беспокойным и нервным *** народом… События, по-видимому, приближаются!

Изложенное сейчас освещение фактов находим и у такого глубокого знатока ***, как Теодор Фрич, в его книге: «Handbuch der Judenfrage» (Hamburg. 1910). В своей книге Фрич горячо рекомендует правительствам и законодательным палатам ознакомление с Талмудом. Фрич признает доказанным факт убийства *** христианских детей.

Убийство христианских детей признают также и некоторые из крещеных ***. Особенное значение имеют признания тех, которые были раввинами и сами совершали убийство детей, например, Серафимович, инок Неофит. Показаниями этих лиц разъяснены некоторые уголовные подробности детоубийственных преступлений, например, нахождение холста, смоченного кровью, приурочение убийств к весеннему времени, возраст убиваемых и проч. Хотя другие крещеные *** отрицают факт убийства детей, но такие отрицательные заявления не уничтожают положительных в виду того, что ***, как известно, иногда принимают христианство притворно для личных выгод и для пользы своей расы.

Д. Новейшие примеры убийства детей.

Я не стану говорить о давно случившихся убийствах детей, не стану приводить иностранной казуистики, но для пояснения существа дела скажу, что в убийстве Ющинского, как в позднейших убийствах вообще, замечается меньше мучительства, нет распятия жертвы, но зато обескровливание совершается более полно, притом с холодностью и спокойствием. Примером может служить убийство в Белостоке в 1690 году и два убийства в Саратове в 1852 и 1853 году.

В декабре 1853 года бесследно исчез и найден убитым мальчик Феофан Шерстобитов, 10 лет, а в январе 1853 г. таким же образом исчез и найден убитым мальчик Михаил Маслов, 11 лет. Оба убийства раскрыты следствием и судом. Они оказались совершенными руками ***, которых участвовало в убийстве шесть человек. Вовлеченные в преступление русские играли несущественную роль по сокрытию убийства. Дело было, по решении его в местных судах, рассмотрено по Высочайшему повелению в сенате и государственном совете и мнение государственного совета утверждено Императором Александром II.

Оба мальчика, убитые в Саратове, были предварительно подвергнуты обрезанию по *** обряду и затем у каждого была источена кровь, которую убийцы собирали в посуду. Мальчик Михаил Маслов был подвергнут повторному источению крови, оставаясь в промежутке времени в *** плену, подобно мальчику Гавриилу Гавдылю, убитому в Белостоке в 1690 году и испытавшему ту же участь.

Е. Мнения ученых.

Особенно ценно для дела истины то, что в расследовании Саратовского дела принимал участие профессор Н. И. Костомаров. Он не только выразил свое мнение, но и дал исторические сведения о других подобных делах. Мнение Костомарова и мнение протоиерея Сидонского (участника ученой комиссии экспертов по Саратовскому делу и знатока вопроса) пролили свет науки на убийство детей, как на бесспорный уголовный факт, зарождающийся в недрах *** изуверных сект. Возникшая полемика между профессором Костомаровым и профессором Хвольсоном по вопросу иллюстрирует взгляды обоих ученых и заставляет склониться к мнению Костомарова, как к более спокойному и исторически объективному.

III. Заключение

Из исторического очерка ритуальных убийств и из вердикта присяжных в Киеве по делу об убийстве Ющинского истина открылась, ибо «нет ничего тайного, что не стало бы явным». Открывшаяся истина принесла с собою некоторые ценные выводы, которые имеют тем более значения, что добыты великим трудом, долгим временем и победою над вековой техникой утаивания и скрывания, которые успели подняться на высоту унаследованной инстинктивной традиции. Тайное еще раз стало явным, как Божий день, хотя и не сразу, ибо знает Бог правду, да не скоро сказывает. Теперь эта правда сказана, пройдя в первый раз через горнило присяжной совести русского народа.

Выяснилось, что в действительности существует не кровавый навет на ***, но кровавый пережиток у ***. Последнее с ясностью и очевидностью в недавнее время снова подтверждено английским историком Frazer'ом, а свежий факт убийства Ющинского, совершенный во всем объеме расовой и этнической обстановки, показал, что ритуальный пережиток убийства чужих детей («иноплеменных»), до того глубоко вкоренен в недрах расы, что не встречает ни противодействия, ни протеста, но с единодушным упорством замалчивается и отрицается, таясь в памяти расы, как живучее проклятие, как ядовитая язва, наводящая ужас на все человечество и отравляющая национальную душу *** расы. Таящееся и тайное зло по временам становится явным — как в мучительстве Ющинского.

Подобно грозному року раздались слова великого французского *** Исаака Кремье, звучащие сомнением в отношении способности *** освободиться собственными силами от застарелого порока людоедства. Столь же безотрадно и безнадежно звучит и его тревожный клич, призывающий все человечество к содействию в борьбе с ритуальным злом. Это зло разъедает душу *** народа, гордого верой в себя, а не в человечество. Но узкая вера в себя, соединенная с крайней самопереоценкой, не спасла и не могла спасти *** от этических ошибок, потому что спасающая сила содержится только в общечеловеческом, а не в расовом. Оттого сомнения и тревоги проницательного Исаака Кремье, высказанные семьдесят лет назад, очевидно, не напрасны. Жестокое убийство Ющинского проявилось так же, как 2000 лет назад во времена Аппиона и Диона Кассия и в той же типической форме, какая закреплена за ритуальными злодеяниями их непрерывной традицией в течение тысячелетий.

И. А. Сикорский

Знаки вырождения

Знаки вырождения мы делим, применяясь к другим авторам, на физические, физиологические и психические. Первые обнимают собой анатомические и вообще структурные отклонения от нормы; вторые касаются изменений в физиологических функциях, и третьи относятся к психическим ненормальностям и особенностям.

При обсуждении и критической оценке явлений, мы следовали общепринятым принципам и соблюдали те предосторожности, какие указаны были другими авторами. В особенности важен принцип Гризингера — исследовать единовременно физические и психические явления и, для вывода о свойстве и значении найденных фактов, проверять их справками относительно здоровья ближайших к исследуемому лицу родственников. Следуя такому правилу, возможно, в затруднительных случаях, распознать, что является вариацией, или индифферентным, а может быть, даже и прогрессивным в биологическом смысле обстоятельством, а что, напротив того, относится, несомненно, к разряду фактов, свидетельствующих о деградации, упадке, о возврате, или шаге назад в ходе жизни (реверсивные явления антропологов, т. е. появление таких признаков, или особенностей в функциях, какие свойственны низшим животным и указывают собою на возврат к нишей животной организации). В этом последнем отношении ценны те случаи, где являются множественные притом разнообразные признаки. Такой случай, между прочим, описан д-ром Микульским. В громадном количестве знаки вырождения наблюдаются у идиотов и в меньшем у дегенератов, реже у здоровых людей, не обремененных наследственностью.

Явления вырождения, какими бы простыми они ни казались вначале, всегда содержат в себе зачаток, или ядро дальнейших изменений и нередко, за слабыми предвестниками в предыдущем поколении, сразу наступают грозные признаки в следующем поколении; процесс вырождения большей частью приводит к тяжелым болезненным формам и к прекращению рода. Таким путем, обыкновенно, вымирают многие фамилии до потери последнего члена. Но процесс может принять и благоприятный поворот в смысле восстановления и улучшения рода (возрождения).

Физические знаки вырождения

Болезни зародыша могут послужить причиной неправильного развития и уродливости в различных частях тела. Эти патологические изменения составляют предмет тератологии. Физические знаки вырождения относятся к иной категории явлений и зависят от причин, которые действовали раньше самого зародышевого состояния и привели к глубокому изменению свойств половых клеточек, из продуктов которых впоследствии строится зародыш. Быть может, не всегда легко и не всегда возможно отделить зародышевые заболевания от наследственных, но самый принцип наследственных заболеваний и их проявления не только ставит их особо, но и позволяет в большей части случаев распознавать и отличать одни от других: тератологические формы составляют нарост, опухоль; знаки вырождения представляют собой нарушение плана и типа развития.

Физические знаки вырождения удобно рассмотреть по системам тела и органам, согласно делению сравнительной анатомии.

I. План строения и форма тела.

В случаях вырождения иногда нарушается весь план строения тела, например, — при мужском половом типе все формы тела могут соответствовать женскому организму и наоборот (феминизм и маскулизм). Может явиться смешение полов (гермафродитизм). Сюда же относится полное и неполное удвоение тела или же утроения (с тремя головами), что ведет к явлениям, известным под именем «Сиамских близнецов». Далее могут быть нарушены размеры тела и соотношение частей, а также симметрия двух половин; сюда относится, прежде всего, малый рост, как частное проявление общего недоразвития (инфантилизм). Основания для верного суждения об этих уклонениях можно найти, исходя из данных антропологии. Нарушение симметрии двух половин тела может выразиться в нарушении величины и пропорции частей; оно также может глубоко касаться самого плана строения тела, например: кожа одной половины тела содержит большее число бородавок, или пигментирована интенсивнее, или окрашена иным пигментом, чем другая; или радужная оболочка двух глаз содержит различные пигменты, т. е. глаз правый вовсе не будет похож на левый и т. п. Или, наконец, не закончено объединение двух половин тела, и такая приостановка в развитии тела может дать формы, известные под именем волчьей пасти, заячьей губы. Неправильное расположение частей может выразиться в извращении положения внутренних органов (части тела, напр., печень, сердце и др., лежащие, нормально справа, находятся слева и наоборот).

II. Члены и части тела.

Встречается образование хвостового придатка или лишних конечностей, или лишних частей, например, лишних пальцев на ногах и руках — что называется полидактилией, или многопалостью. Многопалость сопровождается ненормальностями и в строении соответственного сустава и костей. Многопалость может быть наследственной (случай родословной, сообщенный Панумом). Множественные пальцы могут быть срощены. В свою очередь могут быть удвоены ребра, позвонки. Обратное состояние (недостаток каких-либо частей, например, — пальцев) сопровождается часто и соответственным недостатком костей запястья и плюсны, а также всего скелета того же члена или части тела и т. п.

III. Общие покровы.

В них могут наблюдаться следующие аномалии: 1) Ненормальная пигментация кожи — именно: различные пигменты, пигментность, или образование резко-пигментированных участков, как у животных (пестрая пегая окраска кожи). 2) Ненормальная волосатость тела и лица, например, появление волос на лице у женщин, срощение бровей и т. п. 3) Значительное количество мелких родимых пятен на коже или небольшое число крупных: Naevi vasculosi и naevi pigmentosi. Этому признаку средневековые физиогномисты-астрологи придавали большое значение и собрали по этому предмету значительный и ценный, даже в настоящее время, материал. 4) Ненормальное развитие кожных и аналогичных — молочных желез, нахождение одной или нескольких грудных желез у мужчин, увеличение числа молочных желез и грудных сосков (вместо одной пары — несколько пар). Этот последний признак относится к числу реверсивных, т. е. возвратных явлений, указывающих на возвращение признаков, свойственных животным. 5) К таким же реверсивным явлениям относятся срощения кожи пальцев между собою, вроде плавательной перепонки ноги амфибий.

IV. Голова.

Ненормально большие и малые размеры головы четырех видов: 1) plagiocephalia — косость черепа; 2) oxycephalia, s. Acrocephalia — суживающаяся кверху голова (следствие раннего срощения венечного и стреловидного швов); 3) clinocephalia — седлообразная голова; 4) scaphocephalia — ладьеобразная форма головы. К знакам вырождения относится и отсутствие пропорциональности между головой и лицом, иначе говоря, между размерами мыслительного и жевательного аппарата. Крупные размеры лица или нижней челюсти, выступание нижней челюсти вперед (прогнатизм) имеют такое же значение (Manouvrier). Форма носа, лица представляют собой признаки антропологические, но резкое сношение носа, углубление корня носа, открывающиеся не вниз, а наружу или вперед ноздри являются уже врожденной аномалией.

V. Органы чувств.

В них аномалии весьма нередки.

а) Орган зрения. В нем встречаются следующие врожденные аномалии: врожденная слепота, retinitis pigmentosa, альбинизм, неправильное вступление центральной артерии ретины, colomba iridis и choroideae, овальная форма зрачка с длинным диаметром, обращенным к корню носа (Legrain). В особенности имеют значение неправильности в пигментации радужной оболочки, они обыкновенно являются в виде резко ограниченных скоплений пигмента вместо равномерного распределения пигмента в радужной оболочке. Нередко притом цвет этого пигмента не соответствует общей окраске глаз (например, кучки желтого или бурого пигмента, вкрапленные в голубом или зеленом глазе). Нередки также врожденные аномалии органов, движущих и защищающих глаз: врожденное косоглазие, присутствие зачаточного третьего века — реверсивный знак, соответствующий третьему веку животных (глаз амфибий). Всякого рода колебания в величине глазных яблок, а равно в густоте, форме бровей составляют гораздо чаще антропологическую, чем невропатическую особенность. Но отношение промежутка между глазами к ширине разреза век имеет патологическое значение: расстояние между глазами, превышающее длину разреза век, должно считаться аномалией.

б) Орган слуха. Сюда относится значительная часть случаев врожденной глухоты, глухонемоты, в особенности тех случаев, где единовременно существуют неправильности в устройстве формы и расположения наружного уха и его частей. К этим признакам относятся: чрезмерная малость ушей, рудиментарное, или недоразвитое состояние ушей, резко выраженный Дарвинов бугорок, заострение или выступание верхней части наружного уха — Сатиров бугорок, Морелевское ухо (уплощенное ухо без складок и завитков), резкое отстояние ушей от головы до величины близкой к прямому углу.

VI. Кишечный канал.

К знакам вырождения можно отнести, прежде всего, то, что отверстие рта и заднего прохода могут при рождении оказаться заросшими. Ротовое отверстие у дегенератов может быть или очень большим, или слишком малым; малым мы признаем отверстие рта, если оно равно глазной щели субъекта, или приближается к этим размерам. Зубы представляют собою один из органов, наиболее подверженных дегенеративным изменениям. Это уже было замечено врачами в самой глубокой древности, и древние врачи: Гиппократ, Аристотель, Гален объясняют изменениями зубов многие дегенеративно измененные функции, на которые мы в настоящее время смотрим, как на самостоятельные физиологические знаки вырождения. Зубы могут быть в неполном числе, чаще всего отсутствуют два резца (вместо четырех — два), или же при полном числе резцов — два имеют нормальную величину, а другие два (чаще наружные) являются узкими, недоразвитыми, отделенными значительными промежутками от смежных зубов, что свидетельствует о недоразвитии зубов, при развитой нормально челюсти. Но замечается и обратное явление, т. е. недоразвитая челюсть, в которой зубы с трудом помещаются и выходят из естественных границ одной кривой плоскости, отступая частью назад, частью вперед, — dentes aut deficiunt, aut non debito ordine positi sunt, — как выражается Гален. Часто замечаются аномалии в появлении зубов: задержка молочных зубов и непоявление постоянных. Частые и значительные уклонения от нормы замечаются в верхнем небе: оно может быть узким, углубленным, сводообразным (вместо того, чтобы быть плоским, похожим на потолок).

VII. Мочеполовой аппарат.

У дегенератов встречается: epispadiasis, hypospadiasis, ненормально малая величина полового органа, недоразвитие яичек (microrchidia), отсутствие яичек (anorchia), наличность только одного яичка (monorchia), гермафродитизм (в качестве изолированного симптома без других ненормальных знаков пола); у женщин малость молочных желез, недоразвитие, зарощение маточного рукава, малость и недоразвитие матки, двурогая матка (реверсивный знак).

VIII. Система кровообращения и внутренние органы (сердце, легкие, печень и проч.).

Профессор Бенеке в своей книге «Телосложение и конституциональные болезни у человека» показал, что сердце и кровеносная система, а также другие важные органы подвержены аномалиям величины, и это обстоятельство может явиться существенным моментом, предопределяющим заболевания тех или других органов и даже общую заболеваемость (например, при слишком малых почках обременительная викарная работа падает на кожу и кишечный канал; при малом развитии легких непосильная вспомогательная работа падает на кожу и, вероятно, на кишечный канал; то же замечается и при малости артериальных стволов в органах). Относительная малость сердца, относительная узость артериальной системы, относительно крупные размеры легких, при малой печени и коротких тонких кишках — дают одну комбинацию; наоборот, крупное сердце, просторная артериальная система, большая печень и значительная длина тонких кишек, при малоразвитых легких, дают противоположную комбинацию. Болезненные процессы и даже физиологические функции иначе будут протекать при первой из указанных комбинаций, нежели при второй (Бенеке). Множественность всякого рода аномалий строения тела у дегенератов делает вероятным предположение о том, что кровеносная система и внутренние органы у них не ускользают от общей участи, свойственной вырождающимся организмам. Исследования, вероятно, многое откроют в этом отношении. Во всяком случае, уже и в настоящее время известны факты, указывающие на существование у дегенератов различных аномалий в строении внутренних органов тела — совершенно так же, как и в тех органах, которые доступны непосредственному исследованию. Таковы следующие факты: узость сонных артерий у идиотов, частота, хотя бы и слабо выраженных, телеангиэктатических (кровяных) областей в коже; эти области чрезвычайно легко становятся местом значительных гиперемий, локализированных в резко ограниченных площадях.

Отсюда весьма правдоподобно заключение некоторых авторов, что подобные же аномалии местного характера могут быть в мозговых оболочках и мозговой ткани, и такими гиперемиями (Бехтерев) легко объяснились бы непобедимые фобии, навязчивые ассоциации и вторичные ощущения, не поддающиеся тормозящему действию воли. Таким же путем может быть объяснена неудержимая заикливость некоторых больных, капризность и другие явления, которыми больной один раз управляет, а в другой раз совершенно в отношении их бессилен. Ограничиваемся приведенными примерами, не входя в дальнейшее рассмотрение и устанавливая здесь только программный вопрос.

IX. Аномалии телосложения.

Сюда относится нередкая у дегенератов тучность, замечающаяся даже у детей, нередкая известная степень общей и местной отечности, аналогичной, или же тождественной (?) со слизистым отеком, кровоточивость, связанная с анатомическими особенностями строения сосудов, тонкая атрофическая кожа и т. д.

1. При обсуждении анатомических особенностей, при решении вопроса, что является патологическим и может быть отнесено к знакам вырождения, а что, наоборот, составляет простой вариант или антропологическую особенность, можно руководиться следующими признаками (если они имеются налицо и применимы).

Сравнением антропологических данных с госпитальными (прием В. В. Воробьева). Этот прием состоит в статистическом подсчете частоты исследуемого признака в среде больничного контингента и среди здорового населения; большая частота известного явления в больницах указывает на его патологическую природу, например, оттопыренные уши среди здорового населения составляют 10,4 %, а в домах для умалишенных 35 % (В. Воробьев). Обстоятельство это показывает, что носители оттопыренных ушей имеют больше шансов заболевания психозом, нежели субъекты, свободные от этого признака; следовательно, признак этот является показателем скрытого невропатического предрасположения. (Подобным образом Шарко доказал, что спинная сухотка чаще поражает жильцов приюта для слепых, чем обыкновенных людей, и он справедливо объясняет это явление тем, что атрофия сетчатки является ранним признаком будущей спинной сухотки).

2. Вторым распознавательным критерием является реверсивность разбираемого признака, т. е. принадлежность его к явлениям, уже давно пережитым филогенетически, например — множественность грудных желез у человека, общая волосатость и тому подобные признаки, более свойственные животным, нежели человеку.

3. Третьим руководительным критерием в оценке признаков вырождения служит множественность знаков вырождения и разбросанность их по разным системам тела (аномалии зубов, радужной оболочки, кожи, половых органов и пр.).

4. Четвертым признаком служит несомненная незаконченность известного анатомического органа или части его, например — волчья пасть, заячья губа, задержание яичек в брюшной полости и т. п.

5. Пятым критерием служит параллелизм анатомических знаков с физиологическими и психическими.

Физиологические знаки вырождения

Рядом с анатомическими признаками вырождения можно наблюдать особенности, или аномалии физиологических функций, которые отчасти соответствуют последовавшим анатомическим изменениям, отчасти существуют независимо, как предвестники будущих анатомических перемен или, наконец, как показатели того порочного направления, которое приняла вырождающаяся организация. Подобно анатомическим переменам, физиологические свидетельствуют о нарушении плана или идеи, которые заложены в той или другой функции.

Наиболее точно установленные физиологические признаки вырождения могут быть классифицированы следующим образом:

I. Функциональная диссимметрия двух половин тела. Сюда можно отнести часто наблюдающуюся у дегенератов одностороннюю потливость — явление, состоящее в том, что потение, наступающее под влиянием душевных волнений, умственной работы или иногда под влиянием физического напряжения, происходит в гораздо большей степени на одной стороне тела или лица, чем на другой, так что одна сторона является ненормально чувствительною в этом отношении, и предел такого различия точно совпадает с серединной линией тела (или лица, носа, лба и т. д.). Подобная же односторонность замечается и в трофических функциях, например — последние или пигментация точно совпадают с пределами разных половин тела или различных сегментов туловища.

II. Наклонность к мозговым гиперемиям и зависящему от этого возбуждению мозговой (особенно психической) деятельности. В основе этого болезненного явления лежит ненормальная возбудимость вазомоторных аппаратов в центре или периферии. Такая физиологическая особенность замечается у детей и потомков многих душевнобольных или дегенеративных субъектов; она также резко выражена в ближайшем поколении пьяниц (алкоголиков) и служит выражением наследственного изменения того самого аппарата, который является наиболее чутким к токсическому действию вина. Как показывает фармакология, алкоголь и эфир, принятые внутрь, или, поступивший в организм путем вдыхания, хлороформ, прежде всего, поражают (парализуют) вазомоторы, а затем уже действует ядовито и на другие центры. В свою очередь клиническими наблюдениями установлен следующий важный факт: наследственное действие алкоголя выражается в том, что вазомоторная система у потомков алкоголиста является болезненно возбудимой ко всякого рода воздействиям, как будто паралич сосудов, приобретенный алкоголистом, передался сполна к потомкам в качестве прирожденного физиологического недостатка.

Таким образом, на этом примере алкогольной наследственности мы видим генетическую связь явлений и можем проследить самый ход болезненной передачи и вызываемого ею функционального вырождения. Вазомоторная возбудимость, приобретенная тем или иным путем, органически меняет характер человека, делая его раздражительным и склонным к душевным волнениям; в физиологическом отношении эта причина легко вызывает гиперемию мозга и бред при всяких инфекционных заболеваниях — обстоятельство давно известное в медицине.

III. Неспособность управлять некоторыми, хорошо подчиненными воле, сложными рефлекторными актами. Сюда относится, например, ночное недержание мочи, которое, согласно неопубликованным исследованиям автора, может быть отнесено к физиологическим признакам вырождения: оно встречается гораздо чаще у тех детей, у которых наблюдаются и другие бесспорные знаки вырождения. Ночное недержание может быть рассматриваемо, как следствие особенной чувствительности слизистой оболочки пузыря (повышенная рефлекторная возбудимость), или как выражение слабости тормозящего влияния со стороны черепно-мозговых центров пузыря. Подобная же чувствительность пузыря замечается иногда при душевных волнениях (например, при ожидании) и представляет собой по всей вероятности кортикальное явление динамо-генетического или, наоборот, тормозящего характера. К этому же разряду явлений относится наблюдаемое (редко) явление тошноты и рвоты от аффекта ожидания (один талантливый певец должен был оставить сцену, так как всякое ожидание выхода на сцену неудержимо вызывало у него тошноту и рвоту, которая исчезала, как только артист уже был на сцене и начинал свою роль; впоследствии рвота наступала уже при одной мысли об ожидании выхода на сцену, а также при всякого рода официальных ожиданиях. К этой же категории явлений должны быть без сомнения отнесены многие случаи неудержимого краснения и самая боязнь покраснения. Физиологический механизм этих состояний будет рассмотрен ниже.

IV. Идиосинкразии. Идиосинкразия представляет собой физиологическую особенность, в силу которой некоторые субъекты совершенно исключительным, им свойственным образом, воспринимают действие агентов, способных возбуждать их органы (нервные центры). В силу такой особенности, подобные субъекты то оказываются нечувствительными к некоторым средствам, то, наоборот, отличаются чрезвычайной чувствительностью к малейшим возбуждениям известного рода (к пищевым средствам, лекарствам и т. д.). Описываемая физиологическая особенность основана на наибольшей, превышающей всякие нормы, возбудимости какого-либо нервного центра или какой-либо функции. Приведенный выше пример возбудимости общего сосудодвигательного центра потомков пьяниц представляет собой частный случай идиосинкразии, ограничивающейся одним нервным аппаратом. Но опыт показывает, что идиосинкразии многочисленны, относятся ко многим органам и нервным центрам и могут быть вызваны также многими внешними агентами (лекарствами и другими влияниями, например, ездой на санях, видом снега и т. п.).

V. Болезни речи. Некоторые болезни речи носят на себе характеристический отпечаток знака дегенерации. Сюда относятся такие болезни и недостатки речи, как заикание, шепелявость, картавость (balbuties, psellismus, rhotacismus и др.). Болезненный характер этих явлений вытекает из того факта, что недостатки эти (за исключением заикания) очень трудно поддаются излечению, они часто неустранимы, и это тем поразительнее, что некоторые из трудных для субъекта членораздельных звуков доступны для него в одних комбинациях звуков и совершенно недоступны в других. Недостатки произношения — одна из самых характеристических черт таких дегенеративных болезней, как идиотизм; так что природа и значение недостатков речи этим выясняется.

VI. Наконец, к физиологическим (функциональным) признакам вырождения можно отнести некоторые общие биологические особенности, отличающие дегенеративные фамилии и роды от здоровых семейств, а именно в дегенеративных фамилиях:

• Больше бесплодных браков, чем в здоровых, в пропорции 1:7 (1:81/2 у здоровых).

• Большая рождаемость и многочисленность ближайшего потомства.

• Большая смертность детей.

• Жизнеспособность понижается с каждым поколением.

• Число преступников, выходящих из их среды, больше, чем из среды здоровых семейств.

Означенные выводы сделаны из сравнения судеб четырехсот семейств, у которых обнаружена была болезненная невропатическая наследственность, со ста семействами здоровыми; первые (400 семейств) заключали в себе 7000 субъектов, а вторые (100 семейств) содержали в себе 2000 человек. Сравнение данных обеих категорий дало в результате ряд указанных выводов, характеризующих биологические свойства дегенеративных и здоровых поколений.

Психические знаки вырождения

I. Душевные качества в гермафродитизме, феминизме, маскулизме, инфантилизме и сенилизме.

Гермафродизм, или гермафродитизм есть соединение в одном индивидууме двух различных полов или только некоторых их свойств.

Феминизм есть остановка развития мужчины в юношеском возрасте, что придает духовному складу некоторые свойства женственности; в феминизме наблюдается и более глубокая перемена, зависящая от присутствия в организме мужчины некоторых телесных придатков (женских грудей, широкого таза, утолщенных голеней и прочее) и многих душевных свойств женщины.

Маскулизм — присутствие у женщин некоторых физических свойств (бороды, усов и пр.) и душевных качеств мужчины.

Инфантилизм — приостановка у юноши или девицы физического развития во всех отношениях, но главным образом в отношении половых особенностей (матки, яичников, грудей — у женщин и наружных половых органов и яичек — у мужчин) с замедлением роста волос на половых частях.

Сенилизм — преждевременное (ранее) умственное и физическое развитие с последовательной остановкою, появлением старческой морщинистой кожи и свойств старческой души.

Во всех поименованных состояниях душевные качества идут большей частью рука об руку с физическими. Для пояснения мы ограничимся некоторыми примерами.

Некоторые девицы-маскулянтки становились в ряды мужчин (поступали в армии, жили и спасались в мужских монастырях) и не только ничем не обнаруживали своего истинного пола, но в душевном отношении проявили даже типические свойства мужчины. В свою очередь — черты женского характера у мужчин-феминистов также не редки; таким мужчинам нравятся светлые костюмы, женские занятия (рукоделия), и в них они преуспевают. (Гоголь рисует нам губернатора, занимавшегося подобно дамам вязанием кисетов). От этих свойств, замечаемых у феминистов, необходимо отличать те явления, наблюдаемые у слабовольных молодых людей, когда эти молодые люди, побуждаемые инстинктивным стремлением быть приятными женщинам, обнаруживают рабскую подражательность; в свою очередь от маскулизма следует отделить те проявления молодых особ женского пола, когда эти особы, из побуждений подражательности, облачаются своей душой в типичный наряд мужского характера. В том и другом случае распознавание основывается на существовании или отсутствии физических признаков описываемого состояния и на непродолжительности и временном характере явлений, свойственных подражательным формам.

II. Мимика и физиогномика, как знак вырождения. Многочисленные научные свидетельства с глубокой древности — со времен Аристотеля, Полемона и Адамантия — установили с несомненностью факт, что мимика и физиогномика могут явиться частями или частными проявлениями сложных симптомов вырождения. Аристотель и Полемон не боялись риска, решаясь определять дурной характер и дурные нравственные черты у своих современников на основании мимики. Они указывали при этом на такие черты, которые являлись постоянным, а не временным симптомом. Многочисленные авторы средних веков и нового времени также указывают, рядом с физическими знаками вырождения (родимые пятна, бородавки, пигментные наросты и проч.), неправильности мимики, — о чем уже было упомянуто выше. Самый факт не оставляет в себе сомнения.

III. Половые аномалии принадлежат к самым характерным знакам вырождения. Они представляются то в форме неврастенических ощущений, то в виде бесчисленных аномалий, сведения о которых собраны в анналах судебной медицины и судебной психологии, крайним выражением которых служит некрофилия. Относительная частота этих психических аномалий у дегенератов подтверждает их патологическую природу. Наиболее частными и известными с отдаленных времен аномалиями являются: эротомания, или сатиризм у мужчин, нимфомания у женщин, а также извращения, известные под именем педерастии, содомии, некрофилии (физическая любовь к трупам). Классический случай сложных аномалий этого рода наблюдался у талантливого немецкого сценического деятеля из труппы Поссарта, психопатические замыслы которого, описанные им самим в интимных письмах, сделались предметом судебного следствия и психиатрической экспертизы.

IV. Obsessiones или фобии, т. е. навязчивые и насильственные душевные состояния (мысли, чувства и волевые акты) относятся к числу наиболее бесспорных патогномонических знаков вырождения. Состояния эти в настоящее время имеют богатую литературу и хорошо изучены.

Примером навязчивых мыслей могут служить, например, мысли о том, что проглочена известная вещь (булавка, насекомое и т. п.), хотя, в то же время, субъект ясно сознает, что этого вовсе не было; такова же мысль о заразе, о прикосновении к чему-либо нечистому, требующему мытья рук; или — мысль о том, что в приготовленном к отправке, запечатанном конверте, содержится неприличное выражение, или — контрастная мысль о чем-либо циничном при взгляде на икону, на покойника и пр. К навязчивым чувствам относятся, например, боязнь покраснеть в обществе других, непобедимое чувство стыда, конфузливости и виновности в присутствии других, в обществе. Примером насильственных и навязчивых действий может служить нескончаемое мытье рук при мысли о заразе, такая же нескончаемая проверка письма в отношении употребленных будто бы в нем неприличных выражений; или — переход с правой стороны улицы на левую и наоборот, при мысли, что путь по правой стороне угрожает отцу, путь по левой — матери и т. п.; таковы же действия судьи, описанного в романе «Воскресенье», где судья загадывал себе вопросы и искал желаемых ответов, размеряя для того шаги своей походки… Навязчивые мысли, чувства и действия составляют самый верный и типический знак вырождения, судя по многочисленным данным, собранным психиатрами.

V. «Демоническое». Демонические черты. Не только в религиозных представлениях, но и в великих творческих произведениях (Мильтон, Лермонтов) демон изображается олицетворением зла в самых утонченных формах и проявлениях, какими только оно может выражаться. Весьма вероятно поэтому, что демонические черты представляют собою не одну только отвлеченную идеализацию зла, но соответствуют действительному явлению, или многим явлениям, черты которых объединены в одном типичном образе демона. Ознакомившись с проявлениями, какими характеризуется вырождение, когда оно распространяется на высшие стороны души, мы приходим к выводу, что эти проявления носят на себе отпечаток «демонического». На основании этого, естественно допустить, что тончайшие психические проявления вырождения могли послужить тем материалом, из которого поэтическое творчество создало образ олицетворенного зла. При сопоставлении образа биологического демона с соответственным типом, созданным творчеством поэтов, выступает ясно факт совершенной близости, если не тождества, обеих картин. Психические черты вырождения появляются рано: они уже заметны в ряду первых признаков начинающегося зла. Но настоящая природа их определяется с совершенной положительностью нередко только в нисходящих поколениях, где процесс вырождения становится вполне очевидным и где можно найти созревшими и развитыми все основные психопатические черты, бывшие в зачатке в предшествующих поколениях: здесь мы встречаемся с фактом постепенного наростания семейных, или фамильных пороков, душевных аномалий и недостатков характера, словом — с процессом психического вырождения.

Высшие или сложнейшие дегенеративные черты (по нашим наблюдениям) состоят в следующем:

а. В отношении ума. Умственные силы нередко развиты нормально и составляют единственную сильную сторону души, посредством которой субъект разрешает для себя все вопросы жизни и духа и даже такие вопросы, которые мало доступны умственному анализу и обыкновенно разрешаются (у нормальных людей) при участии чувства, как более тонкого орудия {например, вопросы нравственности, долга, совести и т. п.). Основными чертами ума демонических натур являются: многоречивость, наклонность к спору, к софизмам и диалектике, сухая логика и умственный формализм, пытающийся стать выше чутья совести и намеков нравственного такта, далее — стремление вытеснить логику фактов, заменив ее логикой умственных построений.

б. В отношении чувства — на первом плане стоит всегда сильно развитое чувство гнева и органическая стихийная гневность, которая часто достигает размеров страсти (в смысле Канта) и поэтому с трудом поддается обузданию даже и у развитых в умственном отношении субъектов.

Чувство гнева становится, таким образом, неустранимой, постоянно тлеющей и всегда готовой чертой характера, которая придает роковую печать всей душе и очень легко переходит в злобу, озлобление, злопамятство, мщение, мстительность. Многие высшие чувства: доброта, любовь, ласковость, надежда на лучшее будущее, вера в людей и добро — развиты не полно и никогда не достигают высоты идеальности; оттого подобные субъекты — пессимистичны, недоверчивы, сухи, не знают счастья беззаветных чувств, не чуют великой, творческой для духа силы этих чувств. При таких основах вырождающегося духовного склада, в душе демонических субъектов существует наклонность к постепенному усилению в себе личного начала, личных интересов, борьбы и враждебности, для которой агрессивное чувство гнева и гневности является готовым исполнительным орудием. Недостаточное развитие высших чувств лишает даже очень умного дегенерата способности видеть, понимать и ценить высшие чувства и идеальные черты в других. Такой нравственный дальтонизм ведет к роковым последствиям, он усиливает в дегенерате личное чувство и родить гордость, самомнение и личную переоценку вместе с неуважением и презрением к людям. Гордость у дегенератов является такой же глубокой чертой характера, как и гнев, она воспитывает в субъекте доведенное до крайности — noli me tangere. При таких основных чертах болезненного характера, объединение с людьми в семье и в обществе является делом нелегким: всякое несогласие — обидой и оскорблением. Для дегенератов не понятно идеальное, а понятно личное.

Не понимая других, дегенераты лишены той высшей формы стыда, которая состоит в восприятии в себя совести других и совести общественной. Таким образом, они лишены общественного стыда и приличия — этих важных нравственных коррективов жизни. В своей деятельности они руководятся только личной совестью, которая легко затмевается страстями, в особенности гневом. В этом лежит глубокий источник нравственного застоя и регресса в личном развитии.

Благодаря указанным основным чертам характера, дальнейшая жизнь, уже начиная с юного возраста, направляется по такому нравственному руслу, которое приводит душу не к усовершенствованию, а к упадку и деградации. При этом наблюдаются следующие нравственные этапы. Дегенераты более или менее отделяются от людей и, попадая в нравственное одиночество, продолжают чуждаться людей и пребывают в холодном или самими созданном заточении «без упованья и любви», по выражению поэта. Такие условия жизни приводят их к мрачности и сомнениям. Сомнение есть результат возникающего, с течением времени, убеждения в неразрешимости многих вопросов жизни и духа при помощи того главнейшего орудия, которым одарен дегенерат, т. е. ума.

в. По отношению воли. Слабость высших чувств неминуемо ведет за собою и слабость воли, и такое состояние усиливается затем мрачностью, сомнениями и страстями.

Внутренняя дисгармония, в соединении со слабым развитием высших орудий нравственной жизни, делает для дегенерата невозможным как индивидуальное усовершенствование, так и достижение внешних высших целей жизни. Оттого нравственная жизнь дегенератов с течением времени движется не вперед, как бы следовало, а назад. Это естественным образом приводит к разочарованию, к утрате жизнерадости, к моральному одряхлению, и такая нравственная метаморфоза происходит тем в больших размерах, чем слабее развиты высшие чувства. Вместо нравственного прогресса, который у здоровых людей продолжает нарастать до могилы, у дегенератов уже рано устанавливается в душе раздражение, утомление, разочарование, и весь план жизни распадается, а сама жизнь обращается в нравственную случайность или в нравственное разложение. Но к такому положению дегенерат приходит неминуемо.

Нарисованная картина, или нравственный тип дегенерата отличается от типа нравственного идиотизма (insanitas moralis) не только количественно, но главным образом тем, что в явлении психической дегенерации мы имеем дело с совершенно конкретными чертами душевного склада и с их типической комбинацией.

Если намеченный сейчас психический облик дегенерата сравнить с тем образом «демона», который нарисован, например, у Лермонтова, то множество сходных черт делают оба типа весьма близкими и, как мы думаем, тождественными. Процесс частичного вырождения жизни, как и самая жизнь — явления равно старые, и потому естественно думать, что глубокие наблюдатели жизни — моралисты, мыслители, поэты и художники не могли не заметить этой типической картины наследственного упадка высшей жизни, а, заметив, не могли не запечатлеть ее орудиями своего таланта. Мы считаем, поэтому необходимым провести параллель между типом Мефистофеля, Демоном и типом Дегенерата.

Демон, в изображении, например, Лермонтова, представляется существом жадным к познанию, он царь познанья, по его собственным словам; но это единственная положительная сторона. Все остальные качества демона отрицательны: он горд, но в то же время он печален, злобен, полон сомнений, он не может верить, не может любить (Демон. Часть II, гл. 1). Но что же это за существо? Какие у него цели? Какую программу, какой план жизни это существо начертало для себя своим тонким умом? Никакого положительного плана у него не существует, никаких собственных предусмотрений, предначертаний в его уме нет. Это странный бесплодный ум! Это странная воля, не имеющая собственной инициативы. Толчком для этого ума и этой воли служат события, лежащие вне. Демон презирает людей, но живет их инициативой, он разрушает то, что люди создают, попирает то, перед чем они преклоняются, но сам ничего не может придумать, решить или создать. Очевидно, что демон — нравственно разлагающееся, вырождающееся существо; внешние события еще приводят в действие душу этого существа, но сама по себе эта душа суха, бездеятельна, безжизненна.

Фигура Мефистофеля, какой ее изображают художники, весьма типична. Это сумма такого рода черт, которые не свойственны нормальному человеку или которые, по крайней мере, встречаются весьма редко. Физиогномический образ Мефистофеля будет предметом подробного рассмотрения ниже в V Отд. 33 Здесь же ограничимся указанием на то, что образ Мефистофеля содержит в себе типичные черты дегенеративной мимики, которая стоит в прямом соотношении с психическими чертами этого типа. Образ Мефистофеля, нарисованный кистью великих художников, содержит в себе те же черты, какие представлены поэтами, что явствует из анализа мефистофелевской мимики. В ней представлены: сокращение верхней орбитальной мышцы (мышцы мысли — ум), в соединении с резким сокращением пирамидальной мышцы носа (злоба, злость, враждебность) и более или менее заметным сокращением большой скуловой мышцы (радость). Единовременное сокращение двух последних мышц выражает собою злорадство. Таким образом, холодный ум, злоба, злорадство, бессердечность одинаково присущи Мефистофелю художников, Демону поэтов и Дегенерату психиатров. Но, так как поэтическое и художественное творчество черпают свой материал из реального мира, то весьма правдоподобно, что класс дегенератов и является той моделью, которой пользовалось творчество в своих созданиях.

Объединяя все изложенное, нельзя не прийти к заключению, что «Демон», «демоническое» в изображениях поэтов и художников является сложным «образцом», для которого прототипом послужили те реальные явления, которые даются процессом вырождения и которые оказываются истинным «демоном» человеческого рода, подлинным патологическим злом, худшим, чем самая смерть, умиранием, распадением, разложением жизни и психического органа.

Так как существенной чертой «демонического» является злобность, гневность, то возникает вопрос, почему именно это, а не иное чувство стало в центре дегенеративного процесса, и каков филогенез такого факта. Можно дать следующее объяснение. Процесс жизни, выражающийся в известной систематической работе, в известной правильной затрате сил, лишен у дегенератов своих естественных путей, исходов и усложнений и должен, как в эпилептическом припадке, давать патологические взрывы при посредстве одного из наиболее старых, в филогенетическом смысле, шаблонных разрядов. Чувство гнева удовлетворяет этому условию. Гневность и злобность дегенератов подобна раздражительности эпилептиков и носит тот же стихийный, органически неисправимый характер. Жизнь и душевная энергия идет у дегенерата не в смысле прогрессивных усложнений, но путем шаблонных, элементарных взрывов и затрат; здесь энергия расходуется не на эволюцию, а на разложение, как сказал бы Спенсер.

В заключение настоящей главы обратим внимание на то, что процесс вырождения с его этапами, проявлениями, направлением и исходом может быть весьма нередко прослежен не только психологически и физиологически, но и анатомически: физическое сходство предшествующих и последующих поколений, передача каких-либо отменных физиологических особенностей (привычек, идиосинкразии, странностей и пр.) указывают, в каких нисходящих от дегенератов ветвях и поколениях процесс сказался, и какие, наоборот, пощажены и избежали его действия. Фотографические снимки и антропологические описания дадут надлежащий материал для истинного суждения. Но в этом широком вопросе, как и во всякой научной задаче, касающейся человека, необходимо руководиться всею сложностью физиологических, физических и психических данных.

С. С. Корсаков

Физические признаки психической дегенерации

У душевнобольных мы находим нередко целый ряд неправильностей физического развития, каковы, например, неправильная форма черепа, непропорциональность в развитии отдельных частей тела, неправильная форма ушей, неправильный рост зубов, расщепление твердого неба, заячья губа, сращение пальцев и т. п. Все эти особенности хотя и не составляют, собственно говоря, симптомов душевного заболевания, но имеют очень большое значение для диагностики душевных болезней. Большей частью это — так называемые физические признаки вырождения, которые бывают у субъектов, представляющих со стороны психической сферы признаки психического организма, вызывает с одной стороны неправильное развитие психической деятельности, а с другой — неправильное развитие отдельных частей тела, проявляющееся в различных пороках развития. Вследствие этого физические пороки развития служат до некоторой степени знаками, стигматами, по которым мы можем судить о недостаточности развития организма вообще и, следовательно, о недостаточности или неправильности в развитии органа психической деятельности — головного мозга; таким образом, эти пороки развития имеют значение стигматов дегенерации.

В виду того внимания, с которым современная психиатрия относится к вопросу о дегенерации, нужно довольно хорошо знать те уклонения в строении организма, которые служат физическими признаками вырождения. Это тем более необходимо, что не следует думать, что эти уклонения или пороки развития должны быть очень крупны, чтобы иметь значение стигматов. Наоборот, есть некоторые пороки развития чрезвычайно мелкие (как, например, неправильное строение неба, неправильности зубов, ушей), на которые обыкновенный врач и не обратит внимания, но которые для психиатра имеют большое значение в смысле признаков, указывающих на почву заболевания. В виду этого я считаю нужным подробнее остановиться на тех морфологических особенностях, которые следует искать и отмечать у душевнобольных.

Эти особенности могут существовать во всех отделах организма, и мы начнем перечисление их по порядку. Я должен, впрочем, отметить, что это перечисление далеко не полно. Всех могущих встретиться аномалий в строении перечислить почти невозможно, и потому я ограничусь только главнейшими уклонениями от обычного строения.

I. Со стороны головы могут быть резкие уклонения от нормы в зависимости от неправильности развития костей черепа.

Неправильности в развитии костей черепа встречаются у душевнобольных очень часто и обусловливаются разнообразными причинами. Так: 1) иногда они находятся в зависимости от неправильного развития головного мозга (напр., при остановке развития мозга или при головной водянке), 2) иногда в зависимости от неправильного процесса окостенения, 3) иногда от страданий костей (напр., сифилиса, рахитизма); 4) очень часто от раннего заращения того или другого шва или вследствие воспалительных процессов, или вследствие ранней облитерации сосудов черепных швов; 5) иногда от расстройства в кровообращении под влиянием неправильного положения головы, как, например, при torticollis, или 6) от неравномерной работы мышц, прикрепляющихся к черепным костям, или 7) от искусственного деформирования, например, стягивания черепа в раннем детстве повязками, как это бывает у некоторых народов. У нас, в России, эту искусственную деформацию можно видеть на черепах, находимых при раскопках вблизи Керчи. В зависимости от всего этого, бывают различные уклонения в строении головы, определяемые осмотром, ощупыванием и измерением при помощи особых инструментов. Наиболее частные морфологические особенности головы таковы:

• Микроцефалия — малоголовие; при этом, если все части головы пропорционально уменьшены, то это будет наноцефалия, если же уменьшены особенно кости черепного свода (лобная и теменные кости), а не основания черепа, то это — голова типа «ацтеков».

• Макроцефалия (в малых степенях — кефалония) — общее увеличение объема головы; при этом, если голова напоминает шар, суженный к низу, причем лицо сравнительно мало, то это чаще всего указывает на гидроцефалическое происхождение.

• Плагиоцефалия, или косоголовие; при этом голова несимметрична, например, так, что передняя часть на одной половине более развита, чем передняя часть на другой. Косоголовие встречается довольно часто и обусловливается в большинстве случаев заращением одной половины венечного шва (sutura coronaria). По известному закону, установленному Вирховым, преждевременное заращение шва вызывает остановку роста костей черепа в направлении, перпендикулярном зарастающему шву; следовательно, при заращении одной, например, левой половины венечного шва будет остановка роста левой половины черепа в продольном направлении; правая же половина будет расти и иногда для компенсации развивается больше, чем следует; таким образом, череп и выйдет косым.

• Скафоцефалия (лодкообразная голова), голова очень длинная, напоминающая лодку или крышу, обусловливается заращением сагиттального шва.

• Оксицефалия — голова, сдавленная сзади и очень высокая, с перпендикулярным лбом.

• Акроцефалия — голова, удлиненная в направлении темени, с очень наклоненным назад лбом.

• Платицефалия — голова очень низкая, плоская.

• Трохоцефалия — круглоголовие, голова в виде шара.

• Клиноцефалия — голова с седлообразным вдавлением на вершине.

• Сфеноцефалия — клинообразная голова, удлиненная, с выдающеюся вершиной венечного шва и приплюснутым теменем; обусловливается ранним заращением заднего родничка.

• Тригоноцефалия — голова, передняя часть которой похожа на треугольник, обращенный вершиной вперед; происходит от слишком раннего заращения лобного шва.

• Пахицефалия — голова с чрезмерно коротким затылком; некоторые, впрочем, называют этим термином черепа с очень толстыми гипертрофическими стенками.

• Натицефалия (от nates — ягодицы); при этой форме задняя часть головы представляет в середине глубокую впадину, разделяющую правую и левую половины наподобие ягодиц. Чаще всего эта форма головы бывает при врожденном сифилисе.

Кроме этих типичных форм, голова больного может представлять и другие резкие изменения. Так, иной раз она бывает слишком длинна (долихоцефалия) для человека данной расы, иногда слишком широка (брахицефалия), иногда со слишком выдающимся вперед лбом (гиперортогнатизм). Своеобразное изменение головы бывает вследствие раннего зарастания швов основания черепа (synostosis tribasilaris); это наблюдается у кретинов, о которых мы будем говорить ниже.

Кроме указанных изменений, на голове могут быть разнообразные выпуклости, впадины, экзостозы, рубцы. Все это должно отмечаться при исследовании душевнобольных, если мы желаем собрать наибольшее число отличительных особенностей. Таким образом, со стороны головы отмечается ее величина, асимметрия, признаки сдавления, слишком большое выстояние теменных бугров, затылка, слишком узкий, косой или выдающийся лоб, прямой затылок, высота или плоскость свода черепа, слишком большие углубления на месте тех или других швов, гребешки на месте стреловидного и других швов, слишком большое развитие lineae nuchae и protuberanntiae occipitalis externae, вдавливания, узуры, экзостозы, рубцы и другие особенности, которых всех перечислить нельзя.

II. Со стороны лица может быть: 1) ненормальная величина (по отношению длины и ширины) его сравнительно с черепом, 2) так наз. прогнатизм, т. е. чрезмерное выступание вперед переднего края челюстей (измеряется величиною так наз. «лицевого угла»), 3) чрезмерное выступание подбородка или очень малое развитие его, 4) несоответствие нижней челюсти с верхней, чрезмерное выстояние верхней, или нижней челюсти, 5) чрезмерное развитие скуловых костей, 6) общий неправильный вид лица (монгольский или негритянский тип у людей кавказской расы, тип ацтеков, тип кретиноидный), 7) асимметрия лица (маленькие асимметрии бывают у многих людей, но у дегенератов, идиотов, эпилептиков и др. асимметрия иногда бывает чрезвычайно велика, 8) затем, одним из значительных признаков дегенерации считается возвышение на нижнем углу нижней челюсти (отросток Альбрехта) — атавистический признак, соответствующий строению нижней челюсти у некоторых пород животных (например, лемуров).

Далее, к аномалиям строения лица будут относиться аномалии в отношении носа, глаз, рта и других частей, о которых будет сейчас сказано.

Со стороны носа могут быть различные уродства в форме, длине, выстоянии и ширины, чаше всего искривление носа в одну сторону, отсутствие носовой перегородки, слишком широкий нос, седлообразно сжатый, обращенный ноздрями кверху, облитерация носового отверстия, иногда врожденное отсутствие носа. У дегенератов иногда резко бросается в глаза ослабление чувства обоняния; бывает и полное врожденное отсутствие обоняния.

Со стороны глаз тоже существуют многочисленные признаки дегенерации. Так, очень нередко у дегенератов бывает неправильное расположение орбиты: глаза или слишком близки друг от друга или слишком удалены; надбровные дуги могут быть слишком развиты. Со стороны век может быть сужение глазной щели, неравномерность ее на обеих сторонах, так наз. монгольский тип глаза, неправильный рост ресниц, их седина. Со стороны конъюнктивы иногда замечается чрезмерное налитие ее, зачатки 3-го века, врожденный птеригион и пр. самое глазное яблоко иногда слишком выдается и не закрывается, как следует, веками; иногда глаз слишком мал, иногда существует врожденный недостаток глаза. Роговая оболочка представляет иногда врожденные помутнения, аномалии кривизны (астигматизм). Иногда старческая дуга на роговице заметна у очень молодых дегенератов и идиотов.

Со стороны радужной оболочки может быть врожденный недостаток ее, может быть в ней щелевидное отверстие, может быть неправильное положение зрачка (corestopia), может быть несколько зрачков (polycoria) отсутствие зрачка (acoria), врожденная неравномерность зрачка; утробная membrana pupillaris может существовать очень долго после рождения. Цвет радужной оболочки тоже может представлять неправильности; так, может быть альбинизм, неравномерность окраски, пятна на радужной оболочке, один глаз может быть одного цвета, другой — другого. Со стороны хрусталика могут быть врожденные катаракты, эктопия хрусталика и другие особенности. При офтальмоскопическом исследовании обнаруживается иногда retinitis pigmentosa и др. врожденные страдания сетчатки. Здесь же можно прибавить, что часто у дегенератов бывает косоглазие, нистагм и другие расстройства в движении глаз. Очень нередко у дегенератов замечается недостаточная зрительная способность, ослабление зрения, сужение поля зрения, дальтонизм, прогрессирующая близорукость, ведущая к слепоте.

V. Со стороны рта наиболее частые признаки дегенерации таковы: 1) Губы могут быть или чрезвычайно велики или слишком малы, так что не закрывают рта; они могут быть выворочены слизистой оболочкой наружу; отверстие рта может быть слишком узким; наконец, очень часто замечается заячья губа. 2) Твердое небо может быть или слишком низко или слишком высоко; оно может быть очень узко, ладьеобразно. Нередко замечается расщепление неба (faux lupina). 3) Язык может быть слишком велик или слишком мал, отклонен в сторону; иногда замечается атрофия языка, односторонняя или общая. Тут же можно отметить, что у дегенератов замечается иногда значительное ослабление вкусовой чувствительности. 4) Очень большое значение в числе физических признаков дегенерации имеют аномалии зубов. У дегенератов время развития зубов часто бывает ненормальное. Так, некоторые дети в дегенеративных семьях рождаются с зубами, у других, наоборот, зубы являются только на 3-м году. Молочные зубы могут остаться иногда слишком долго и не выпадать при появлении вторых зубов.

У каждого душевнобольного нужно старательно осматривать зубы, чтобы определить их количество, форму, взаимное расположение. Известно, что у взрослого человека всего 32 зуба — но 16 в каждой челюсти. Распределение их выражается такою «зубною формулою»:

резц. 2–2 / 2-2

клык 1–1 / 1-1

малые корен. 2–2 / 2-2

больш. корен. 3–3 / 3-3

В этом обозначении верхние цифры соответствуют верхней челюсти, нижние — нижней. Левые цифры соответствуют правой половине, правый — левой. По этой формуле обыкновенно и отмечают изменения, наблюдаемые у душевнобольных со стороны зубов.

Изменения зубов могут касаться: a) их числа: может быть, напр., отсутствие, вследствие неразвития, резцов или коренных зубов (отсутствия клыков не наблюдалось). Иногда могут быть лишние зубы. b) Может быть неправильное расположение зубов: наприм., зубы сидят не на своем нормальном месте; может быть неправильное направление зубов (наприм., зубы растут вкось, повернуты вперед краем и т. д.); иногда между зубами замечается слишком большое расстояние (особенно часто между резцом и клыком на верхней челюсти и между клыком и передним коренным зубом на нижней. Это расположение соответствует нормальному положению зубов у обезьян и у некоторых низших рас людей). с) Может быть изменение в объеме зубов (они могут быть слишком велики, или, наоборот, слишком мелки). d) Форма их может быть ненормальна. Особенно часто бывает зазубренность зубов и образование на них резких вертикальных бороздок по краю или полулунных вырезок, как бы выеденных («зубы Гетчинсона», указывающие нередко на врожденный сифилис).

Очень часто самые челюсти развиты неправильно: верхняя челюсть не соответствует нижней, вследствие чего нижние зубы выступают вперед, или обе слишком малы и пр.

Следует прибавить, что у дегенератов нередко даже передние зубы поражаются кариозным процессом в самой ранней молодости.

VI. Очень большое значение в психиатрии имеет развитие ушной раковины. Вообще изменения органа слуха встречаются у дегенератов и идиотов очень часто. Здесь мы остановимся главным образом на изменениях в строении ушной раковины. Так как мелкие неправильности в форме ушной раковины должны особенно интересовать психиатров, то я и представляю рисунок нормальной ушной раковины, с обозначением названий отдельных частей ее.

Как известно, в ушной раковине различают выпуклые части и углубления. Выпуклые следующие: завиток (helicis) с его корнем (radix helicis); от последнего кзади иногда продолжается в горизонтальном направлении гребешок завитка — crista helicis; затем — противузавиток (antihelicis), который по направлению к верху разделяется на 2 ножки, — crura anthelicis (superius et inferius); наконец, 2 бугорка — tragus и antitragus. Углубления ушной раковины следующие: fossa conchae, fossa scaphoidea и fossa intercruralis. Нижняя мягкая часть уха называется мочкой, или сережкой, уха — lobula. Выемка между tragus и antitragus называется incisura intertragica.

Изменения со стороны строения ушей бывают чрезвычайно разнообразны. Они касаются: 1) длины и ширины его; ухо может быть слишком длинно или коротко, слишком широко; одно ухо может быть длиннее другого: 2) посадки и отстояния уха — оно может быть слишком оттопырено, стоять почти под прямым углом к голове или слишком прижато, 3) изменения могут касаться развития отдельных частей уха: а) может быть изменен завиток (helix), иногда он бывает развит очень мало, или одни части его более развиты, другие менее; на нем могут быть складки, его корень может быть развит слабо или сильно (так что делит ушную впадину пополам). Задний отдел завитка неправильно развит (выворочен, приращен, направлен в сторону); его верхушка может быть остроконечная (верхушка сатира), на границе верхней и средней его части может быть возвышение (Дарвинов бугорок); б) противозавиток может быть вдавлен в уровень с ухом или выступать больше, чем завиток; его ножки могут быть плохо развиты; может быть третья или даже еще несколько прибавочных ножек противозавитка; в) козелок (tragus) может быть очень мало развит, или на нем может быть лишний бугорок; г) противокозелок (antitragus) может быть очень мал, может чрезмерно выдаваться, иметь неправильную форму, д) ушная сережка, или мочка (lobula), может быть очень мала или чрезмерно длинна; она может быть приращена своею внутренней поверхностью, может быть неправильно изогнута; на ней могут быть борозды; она, наконец, может быть раздвоена; е) наконец, иной раз бывают врожденные пробадения уха, какие-нибудь прибавочные части; иногда уши покрыты волосами.

Сочетания разнообразных изменений, находимых в ухе, дают ему своеобразные формы, которые и носят особые наименования (Морелевское ухо, ухо Вильдермута, ухо Дарвина); таких разновидностей можно насчитать десятки. Часто вообще неправильно развитые уши называются «Морелевскими» по имени Мореля, впервые обратившего на них большое внимание.

Значение неправильностей в форме ушей по отношению к вопросу о дегенерации заключается главным образом в том, что неправильности ушей у дегенератов часто напоминают по форме уши некоторых пород обезьян и низших рас и составляют, таким образом, то, что называется проявлением атавизма. Особое внимание в этом отношении имеет так называемый Дарвинов бугорок, встречающийся у некоторых дегенератов. Он помещается на свободном крае завитка, на границе верхней и задней его части. По большинству авторов, он имеет значение атавистического признака и соответствует угловатости ушей у многих млекопитающих. Это мнение, впрочем, многими оспаривается и не может быть признано достоверным. Не мешает прибавить, что, по-видимому, ненормальности ушной раковины встречаются чаще на левой стороне, чем на правой.

Очень нередко у дегенератов замечается недостаточное развитие слуха, иногда полная глухота.

VII. Что касается до строения туловища, то с этой стороны могут быть различные аномалии роста. Так, между дегенератами попадаются великаны (гигантизм), карлики (нанизм) и люди с непропорциональными росту конечностями. Со стороны туловища бывают заметны также искривления позвоночника (кифоз, лордоз, сколиоз), неправильности в строении грудной клетки (куриная грудь), недостаток ребер, spina bifida. Иногда может быть чрезмерное развитие хвостцовых позвонков (хвостатые люди), излишнее отверстие над задним проходом. Тут же нужно отметить изменения в щитовидной железе (отсутствие или чрезмерное развитие — зобатость).

К изменениям в туловище нужно причислить и аномалии развития грудных желез. Так, иногда бывает неразвитие грудных желез у женщин или развитие многих желез (полимастия) или чрезмерное развитие грудных желез у мужчин (гинекомастия). Иногда у женщин грудные железы располагаются слишком низко и неправильно.

VIII. Со стороны конечностей может быть: а) отсутствие той или другой конечности или отсутствие того или другого сегмента конечности, сращение пальцев между собою; б) полидактилия, или излишнее развитие пальцев, синдактилия, или сращение пальцев, брахидактилия — слишком короткие пальцы, гигантские пальцы, недостаток одного или нескольких пальцев, барабанные пальцы, неравномерное развитие их, например, слишком короткий мизинец у идиотов, неправильная форма стопы, плоская стопа. Кроме того, следует отмечать при осмотре душевнобольных на костях конечностей следы рахитизма, сифилиса и следы детского паралича в виде мышечных атрофии, контрактур, атетоза, различного рода искривлений стопы.

IX. Большое значение у дегенератов и идиотов имеет развитие половых органов. У мужчин может быть слишком большой или слишком малый половой член, он может быть повернут неправильно, может быть phymosis, epispadia, hypospadia в разных видах; часто бывает отсутствие яичек в мошонке, крипторхизм и монорхизм. Очень часто половые органы у мужчин развиваются слишком рано или слишком поздно; нередко форма члена у мальчика (в виде языка колокола) свидетельствует об онанизме. У женщин может быть атрезия вагины, ненормальность места полового отверстия, отсутствие матки, увеличение больших и малых губ, увеличение клитора, отсутствие отверстия в девственной плеве. Между дегенератами попадаются и гермафродиты. Как чрезмерно ранее развитие половых признаков у мальчиков и девочек (иногда в раннем детстве — появление грудей, волос на лобке, менструации в младенческом возрасте), так и слишком позднее — составляют также проявление дегенерации. Недоразвитие половых органов в возмужалом возрасте составляет главную особенность того изменения в общем строении тела, которое называется инфантилизмом.

Нужно прибавить, что различные аномалии половых влечений встречаются особенно часто именно у дегенератов.

X. Со стороны кожных покровов у дегенератов и идиотов встречается тоже немало аномалий. Так, очень часто бывает обильное количество родимых пятен, иногда микседема, иногда рыбья кожа или старческая кожа у молодых субъектов, кожа, чрезвычайно легко поднимающаяся в складки. Кроме того, у лиц невропатических, принадлежащих к дегенеративным семьям, очень заметна неустойчивость сосудодвигательной системы, вследствие чего является то резкое покраснение кожи, то побледнение, наклонность к дермографизму. Не мешает отметить, что у дегенератов часто находят на коже следы татуировки и рубцы, следы ранений, как проявление странностей в их привычках и образе жизни. Говоря о ненормальностях со стороны кожи у дегенератов, следует упомянуть о том, что нередко у них приходится отмечать различные аномалии кожной чувствительности, чаще всего ослабление ее.

Волосы у дегенератов часто тоже представляют аномалии. У некоторых бывает слишком мало волос, у других слишком много, и они растут там, где не следует; так, есть мохнатые люди, у которых все тело покрыто густыми длинными волосами, есть женщины с бородами и усами. Иногда бывает разный цвет волос на голове; иногда наступает слишком рано седина. Ногти у дегенератов часто растут неправильно, испорчены бороздами, слишком ломки.

XI. К физическим признакам дегенерации нужно прибавить еще некоторые изменения в голосе и речи. Часто голос у дегенератов ненормален, например, у мужчин сохраняется детский голос до старости; иногда бывает отсутствие голоса. Со стороны речи — часто у идиотов и дегенератов замечается немота (большей частью глухонемота) или неправильности речи в форме заикания, картавости, невозможности произносить некоторые звуки. Очень часто у дегенератов речь развивается очень поздно.

XII. Общий вид (habitus) также бывает изменен у дегенератов. Часто поражает непропорциональность в размерах головы и туловища, туловища и конечностей, чрезмерная сутуловатость и пр. Кроме гигантизма и нанизма, о которых мы говорили, нужно здесь иметь в виду так называемую микросоматию. Я называю этим термином такой недостаток общего развития тела, при котором у человека очень малого, карличьего роста, размеры головы находятся в таком же отношении к размерам других частей тела, как у людей высокого роста. Дело в том, что у обычных карликов голова чрезмерно велика по отношению к их росту (так же, как у детей), и мы привыкли у человека малого роста видеть большую голову; а при микросоматии размеры головы в отношении к телу сохраняют приблизительно то же отношение, что у нормальных взрослых людей, но так как тело очень мало, то и голова поражает своею малою величиною, что придает субъекту птичий вид; таков показывавшийся в музеях человек-птица Добос Янос.

К аномалия